Виктория Побединская

(Меня зовут Лис)

48 минут, чтобы забыть

Книга I. ОСКОЛКИ

Спасибо Tanehka3212 за то, что не дала этой истории исчезнуть, за поддержку и то, что всегда готова слушать мои мысли!

Осколок первый

Вниманию владельцев электронных библиотек: ЗАПРЕЩЕНО КОПИРОВАНИЕ В ЛЮБОМ ВИДЕ!

Яркий свет и нестерпимая головная боль, а вокруг странный монотонный гул.

Где я?

Пол подо мной мерно раскачивается, и я, пытаясь подняться, упираюсь ладонями в ледяной металл. Белая краска вытоптана так, что сквозь нее просвечивают серые проплешины.

Почему я лежу на полу?

Осторожно перевожу взгляд, осматривая место, где нахожусь, но не узнаю его. Два ряда кресел справа и слева. За широкими овальными окнами проносится незнакомая, укрытая снегом местность. Поезд. Как я оказалась здесь?

Мимо проталкиваются подростки с дорожными сумками и массивными рюкзаками на плечах. В руках у них гитары, а сами ребята непрестанно болтают и громко смеются. Я хватаюсь за голову, крепко зажмуривая глаза.

Кто я? И почему не помню, как сюда попала?

Сердце сейчас вырвется из груди. Паника накатывает словно лавина, от которой не сбежать, и я прерывисто вдыхаю, пытаясь успокоиться.

— С вами все в порядке, мисс?

Я резко поворачиваю и вскидываю голову. Чуть наклонившись вперед, пожилой мужчина в длинном бежевом плаще и такого же цвета шляпе встревоженно протягивает руку.

— Все в порядке, — испуганно повторяю я следом за незнакомцем, вздрагивая и удивлённо понимая, что не знаю, как звучит собственный голос. Выходит тихий хрип, будто кто-то расцарапал связки. Я откашливаюсь и пробую ответить снова: — Всё в порядке, я просто… я не знаю…

— Вам плохо? Может, позвать кого-то на помощь? Вы едете одна?

Слишком много вопросов! Я сжимаю руками голову. Боль пульсирует, посылая заряды раскаленного электричества сквозь каждую клеточку тела, и я снова зажмуриваюсь. Почему я не помню даже собственного имени? Разве можно такое объяснить? Никто не поверит, что я не сошла с ума!

— Мисс… Мисс? Может, нужен врач?

Я отрицательно мотаю головой. Воздуха не хватает. Стены давят. Опираясь на руки, я пытаюсь подняться, несмотря на покалывающую в ногах слабость.

— Виола! — кричит кто-то с другого конца вагона. — Виола, подожди!

Я инстинктивно поворачиваюсь в сторону шума. Невысокая полноватая женщина с туго закрученными кудрями темно-серого цвета подбегает ко мне, подхватывая под руку.

— Ты упала? — Она поднимает меня за локоть. И тут же, не дожидаясь ответа, начинает говорить сама: — Это все давление. Я ведь предупреждала. Зачем ты убежала одна, девочка? Мы же собирались прогуляться вместе, но только я отвернулась, а тебя уже и след простыл. — Она продолжает без умолку тараторить, и по тому, как она коверкает согласные, я отчётливо различаю северо-восточный диалект, очень редко встречающийся в нынешнее время. На секунду задаюсь вопросом, почему я могу перечислить все виды английских диалектов, но не знаю, кто я и где. Из всей бесполезной болтовни умудряюсь уловить лишь одну полезную вещь: меня зовут Виола. — От этой погоды у меня опять разгулялась ужаснейшая мигрень, — продолжает женщина, крепко держа меня под руку, пока мы идём из вагона в вагон, — поэтому поможет только крепкий чай.

Я рассматриваю пассажиров поезда, пытаясь зацепиться хоть за одну знакомую деталь, но ни один из проходящих мимо людей мне не известен. Блондины, брюнеты, высокие, полные и худые, кто-то из них может знать меня?

— Ты уронила, — произносит ласково женщина, вручая мне черную сумку на тонком ремешке. Я забираю ее, надеясь, что внутри окажутся документы, кошелек или водительские права. Она продолжает цепляться за мою руку, словно мы знакомы давным-давно. Сначала я решаю, что, может, она моя родственница, но с её слов понимаю, мы всего лишь попутчики. Только кто «мы»?

Окидываю себя взглядом с ног до пояса и отмечаю, что на мне дорогая одежда. На запястье часы, которые совсем не выглядят дешёвыми. Кожаные ботинки, как и темно-синие джинсы, явно куплены не на распродаже в сетевом универмаге. И тут я понимаю, что даже не знаю, как выгляжу.

Мне срочно нужно найти зеркало. Туалет. В туалете обязано быть зеркало.

Я вытираю потные руки о ткань брюк, оглядываясь по сторонам и все ещё надеясь, что вдруг увижу знакомое лицо.

Мы проходим через раздвигающиеся двери вагона, и в самом конце длинного коридора я замечаю табличку со значком уборной.

— Мне нужно в туалет, — прочистив горло, выдавливаю я, освобождаясь от цепкой хватки попутчицы, и иду вперед.

— Хорошо, милая, я подожду тебя здесь.

Я киваю.

Женщина присаживается на диванчик, занимая одно из свободных сидений неподалёку. По громкой связи объявляют, что через двадцать минут поезд прибывает на станцию.

Я подхожу к кабинке туалета и дергаю дверь. Запрета! Черт!

Здесь негде сесть, потому я опираюсь спиной на окно и судорожно открываю сумку. Какие-то чеки на лекарства, список покупок из супермаркета. Между блокнотом в кожаном переплете и косметичкой зажат кошелёк из мягкой, слегка шершавой кожи. Я обыскиваю содержимое: пара мелких купюр, пластиковые карты, университетский пропуск и, наконец, абонемент в библиотеку. Стандартный набор любой студентки.

Кто-то толкает меня и я, едва не роняю все это из рук. Мимо проносится мальчишка, голося на весь вагон, убегая от кого-то, следом за ним гонится девочка помладше. Я бросаю в их сторону гневный взгляд и, хотя не против детей, сейчас их пронзительный визг усиливает не прекращающуюся ни на минуту мигрень.

Запихав все обратно, я закрываю кошелек и на дне сумки нашариваю паспорт. Любопытство, сражаясь со страхом и смятением, все же пересиливает, и я открываю первую страницу.

— Виола Элизабет Максфилд, — читаю я свое имя. Впервые.

Мне двадцать один год. Мой день рождения пятого ноября.

Я изучаю фотографию, запечатанную государственным штампом. Моё ли оно? Скорее всего, да, но понимание того, что я не знаю, как выгляжу и мои ли это документы, врывается в голову вихрем вопросов, принося новую порцию боли. Я закрываю глаза, пытаясь справиться с подступающей паникой. Опираюсь рукой на туалетную створку и делаю несколько глубоких вдохов.

Внезапно дверь уборной открывается, и я вваливаюсь внутрь, потеряв равновесие, но чьи-то руки ловят меня прежде, чем я успеваю растянуться на мокром грязном полу. Внутри отвратительно пахнет, и я, поморщившись, тут же отворачиваюсь, но цепкие пальцы продолжают удерживать меня под локти.

— Неужели нельзя смотреть под ноги? — цедит незнакомец сквозь зубы. Он явно не в настроении.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с парой серо-голубых глаз, сурово глядящих из-под прямых насупленных бровей. Даже в тусклом свете туалетной лампы я могу разглядеть, как резко светлые радужки контрастируют с тёмными, практически чёрными волосами, неравномерными прядями спадающими на лицо.

Я встаю, пытаясь сделать шаг внутрь комнатки, но дверь в уборную настолько узкая, что двоим взрослым людям не удастся никак развернуться. Я не могу войти, а он не может выйти.

— Может, выпустишь сначала? — небрежно бросает парень, и в этот момент я замечаю, что в его нижней губе, слева и справа, поблескивают серебряные кольца. Весь он такой нескладный, высокий, словно спица, да еще и с неприятными неприветливыми глазами. Поджав губы, я останавливаю взгляд на стоптанных ботинках с небрежно обмотанными вокруг щиколоток шнурками и потертых джинсах.

Незнакомец сжимает мои предплечья, пытаясь переставить меня, чтобы выйти, но я сбрасываю его ладони и проговариваю по слогам:

— Не прикасайся, — а потом отпихиваю от себя, желая поскорее отделаться.

Кажется, он мечтает о том же самом. Разглядывает пару секунд, а затем проталкивается через дверь, повернувшись боком и намеренно задев по пути.

— Эй, смотри, куда идешь! — вырывается невольно, но парень не оборачивается, а только бросает: «Таким, как ты, следует летать самолётом».

Обида заполняет до самого горла, щеки краснеют. Наивно было полагать, что такой тип промолчит, но выяснять отношения у меня нет времени, да и находиться рядом с ним еще хоть на секунду дольше я бы хотела в последнюю очередь.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, медленно вдыхаю ещё раз, поморщившись от царящего внутри запаха, и разворачиваюсь, вглядываясь в собственное отражение.

Моё отражение. Виолы Максфилд.

Рыжая! Ещё и с кучей веснушек по всему лицу! Их так много, как звезд в галактике. Я пялюсь на незнакомую пару глаз, подведенных чёрным карандашом и растерянно глядящих из-под накрашенных ресниц. Дотрагиваюсь до своих волос, пропуская их сквозь пальцы, словно тонкие медные нити. Девушка в отражении делает тоже самое.

— Вот же мы с тобой попали, — шепчу я.

Чем дольше я смотрю на себя, тем сильнее поднимается внутри липкий, скользкий страх. Я не знаю, что делать дальше. Где искать помощь, и кто мне вообще поверит? Лихорадочно перебираю в уме варианты, что могло произойти, но ничего действительно разумного в голову не приходит.

Я упала и ударилась головой? Но ни на волосах, ни на лице нет ссадин или следов крови. Вдруг приняла какой-то серьезный наркотик? А могла ли? Сомневаюсь. Не знаю, какой была та Виола, что широко распахнув глаза, испуганно глядит на меня из зеркала, но я бы никогда не стала глотать запрещённые препараты!

Я пялюсь на свое отражение несколько минут и внезапно подскакиваю от гулких ударов, разносящихся металлическим дребезжанием по комнате. Кто-то требовательно барабанит кулаком по двери, и я открываю металлическую защелку.

— Виола, — снова появляется моя новая знакомая, — я уже боялась, что с тобой что-то случилось. Вдруг опять стало плохо. — Женщина приобнимает меня за плечи, и я не сопротивляюсь. Удивляюсь своей покорности, но рядом с ней чувствую себя спокойнее.

Она ведёт меня куда-то, рассказывая о том, как в поездах её обычно укачивает. Я чувствую аромат лекарств — травяной и немного горький, зато прекрасно перебивает запах общественной уборной. Уже за это, он мне нравится.

Моя знакомая — а ведь я до сих пор не знаю её имени — уверенно шагает вперед, не глядя по сторонам.

— Пришли, — вдруг говорит она и, подняв с кресла сумку, принимается запихивать ее наверх. Я осматриваюсь. Свободных мест три. На столе между сиденьями — пара стаканчиков из Старбакс. У стенки сидит парень с русыми, коротко стриженными волосами и, о чем-то глубоко задумавшись, глядит в окно. Я сажусь напротив, но только успеваю поднять глаза, как натыкаюсь на недоуменный взгляд.

— Милая, это ведь мое место, — лепечет попутчица. — Твое рядом с женихом.

Мы «с женихом» одновременно вскидываем головы, а затем оба переводим взгляд на женщину, словно синхронистки в бассейне. Как можно незаметнее я пытаюсь рассмотреть свой безымянный палец и едва не подпрыгиваю на месте, потому что на нем блестит золотое кольцо, но ещё больший страх меня охватывает, когда я вижу точно такое же на руке сидящего напротив. Как я не заметила сразу?

Я помолвлена?

— Неужели поссорились? — склонив голову на бок, спрашивает женщина, улыбаясь так, будто умиляется двум младенцам.

Парень неловко улыбается и берет меня за руку. Ладони у него широкие, теплые, а ещё влажные. Похоже, стеснительный.

— Конечно, нет. Когда бы мы успели? — медленно произносит он низким, слегка глуховатым голосом, несколько нервно сжимая мои пальцы. Я автоматически напрягаюсь, но молчу, оставаясь безучастным наблюдателем. Парень отпускает, и я тут же прячу трясущиеся руки, чтобы не выдать себя.

— Ну вот и славно, — Мария — так, судя по бирке на саквояже, что она прячет наверх, зовут мою надоедливую соседку — с энтузиазмом начинает восхищаться идеей свадьбы в пригороде Парижа, и тут до меня доходит, что она говорит о нас.

Я чувствую, как горю до кончиков ушей. Надеюсь, на фоне рыжих волос и таких же веснушек, это выглядит незаметно. Чтобы скрыть смущение, я медленно пересаживаюсь, по ходу пытаясь незаметно рассмотреть парня, все еще не в состоянии поверить, что я и он вместе. Я даже слово «мы» произнести не в силах.

Судя по всему, парень предпочитает совсем не разговаривать с окружающими. Наверное, интроверт. Вжался в угол, пытаясь как хамелеон слиться с белой стеной вагона, и это даже кгмично, потому что не заметить такого слишком сложно. Чего уж говорить, парень с таким лицом и телом заставит любую девушку нервничать, захлёбываясь в слюнях и восторгах, — слишком уж ладно выглядит. Даже подозрительно.

Широкие плечи обтянуты тонким джемпером, сквозь который просвечивает рельефная линия мускулатуры, русые волосы аккуратно уложены на бок. Да он словно сошел с рекламного плаката! И хоть и сидит, все равно заметно, что высокий, не меньше шести с лишним футов.

Мысленно я даю себе «пять» за то, что мой парень такой красавчик. Под ребрами приятно покалывает. Он определённо подходит под тот тип парней, который мне нравится, но все равно продолжаю искать в его взгляде хоть что-то, за что смогу зацепиться: морщинку между бровей, шрам, любую ужимку или эмоцию, которая всколыхнет внутри что-то и докажет, что я не схожу с ума. Воспоминание или ощущение: мягкое и согревающее, как чашка горячего шоколада в зимний вечер, или наоборот пламенное и возбуждающее, как прикосновение холодного щелка к раскаленной коже. Но бесполезно.

Мой «жених» несколько лениво поддерживает разговор, больше слушая, чем говоря. Мария-с-багажной-бирки называет его Шон. Я пробую это имя на вкус, беззвучно проговаривая по буквам в надежде, что оно вызовет внутри хоть какие-то ассоциации. Будто встречу старого знакомого, которого не видела много лет, но ждала как никого другого.

Тоже ничего.

Я чувствую, что упускаю какую-то важную деталь, мелочь, которая составит все части мозаики вместе. И тут меня осеняет. Ослепляющая догадка вспыхивает внутри так, что дыхание перехватывает. Это предположение нужно срочно проверить, потому если то, что случилось со мной не случайно, значит эта кара небесная, психологический эксперимент или наказание за грехи может работать в обе стороны.

Обхватывая двумя руками теплую, широкую ладонь Шона, я наклоняюсь ближе и настолько ласково, насколько позволяет актерский талант, произношу:

— Милый, ты не проводишь меня в уборную, а то голова снова кружится.

Я глажу пальцами мозолистую ладонь. Мышцы под моими пальцами тут же напрягаются.

— Не отпускай ее больше одну, — наставляет Мария.

Распахнув карие, словно шоколад, глаза, Шон поднимается и, подает руку, помогая мне встать. Что ж, парень научен манерам.

Он ведёт меня вдоль вагона, дальше и дальше вглубь поезда. Мы так близко, что я могу почувствовать запах его кожи. Но это не ожидаемый аромат дорогого одеколона или средства для бритья.

Бензин.

И немного машинное масло.

За красивой оберткой сплошные сюрпризы.

Мне хочется спросить так много. Например, почему он работает в мастерской, ведь это странно. Он мог бы быть моделью или актером, но я запихиваю эти мысли в самый дальний и пыльный угол своего разума, решая, что выясню этот момент позже.

Когда мы оказываемся достаточно далеко от нашей попутчицы, я тяну его за рукав, прося остановиться:

— Постой! — Какой же он все-таки высокий по сравнению со мной! Приходится задрать подбородок и немного отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я хотела поговорить.

Я мысленно стараюсь сопоставить все факты, что уже узнала. Мой разум выглядит как стена, на которой иголками прикреплены десяток мелких листочков с написанными на них открытиями, только проблема в том, что ни одно из них ни на грамм не приблизило меня к пониманию причин случившегося.

— С тобой точно все в порядке? — интересуется Шон, и между его бровей появляется крошечная, не больше рисового зернышка, морщинка.

— Да, просто закружилась голова, — мило улыбаюсь я. «Не считая того, что я гуляю по черт знает куда направляющемуся поезду под руку с парнем, от которого пахнет сексом и бензином, и не помню ни капли из собственной жизни. Даже того, что ела на завтрак». — Мы же с тобой помолвлены и едем во Францию… — Заглядываю я в глаза, словно отбившийся от стада олененок. Шон неуверенно кивает.

Кто-то в вагоне хлопает дверью, и нас обдает холодный воздух вперемешку с едва уловимым запахом дыма.

— Ведь мы давно вместе, — осторожно предполагаю я, хотя руки аж дрожат от нетерпенья. Видимо, выдержка не была моей сильной стороной.

— Да, давно.

— И, естественно, ты знаешь обо мне все.

— Ну, не все конечно… — медленно произносит парень и замирает, неотрывно вглядываясь в ответ.

Я слишком долго позволяла этому спектаклю длиться, но теперь в этом больше нет необходимости. Плевать, что он подумает. Выдержав нарочитую паузу, я произношу:

— Когда у меня день рождения, Шон?

— Что? — он недоуменно смотрит на меня. — Милая, что за странные вопросы?

— Какого числа мой день рождения? — повторяю я почти с вызовом, но Шон отвечает таким невинным взглядом, будто нет ни единой причины, почему я злюсь. И тут меня снова выручает Мария, наша прекрасная, говорливая попутчица, потому что я понимаю, что при Шоне она ни разу не назвала меня по имени. И я сбрасываю эту бомбу.

— Милый, как меня зовут?

Шон нервно сглатывает, пытаясь неловко приобнять меня одной рукой, но я отстраняюсь, внимательно наблюдая за его лицом. На нем написана лишь одна эмоция — растерянность. Мои ладони с каждой следующей секундой его молчания потеют всё сильнее и сильнее.

— Ты не помнишь, верно? — Я и сама не знаю, спрашиваю ли или декларирую это как факт, вот только теперь ситуация выглядит ещё хуже.

— Черт, нет. Я… я не имею ни малейшего понятия. — Потирая переносицу, как будто у него раскалывается голова, он присаживается на свободное сиденье, и я устраиваюсь рядом. — Прости.

— Виола Максфилд, приятно познакомиться, — выдавливаю я из себя. — Что ты еще не помнишь?

— Не знаю, я как будто в вакууме. Очнулся после долго сна здесь, в вагоне, примерно полчаса назад.

Мое сердце начинает так стучать, словно выпрыгнет сейчас из горла. С это же момента и в моей жизни все пошло кувырком.

— Это первое, что и я помню.

Шон резко поднимается и произносит:

— Идем. — Он хватает меня за руку и тащит за собой, словно воздушного змея на веревочке. Странно, хотя мы знакомы всего полчаса, рядом с ним я чувствую себя в безопасности, как за стеной, и кем бы не являлся этот парень для меня раньше, но у нас уже есть кое-что общее. Общий груз тайны на плечах, что роднит сильнее, чем любые узы.

— Куда ты меня тащишь?

— Туда, где очнулся, может, в том месте остались наши личные вещи.

Мы протискиваемся мимо идущих навстречу ребят, за спинами которых висят кофры с музыкальными инструментами, и Шон наконец останавливается. Я решительно сжимаю кулаки и осматриваю купе. Под аккомпанемент недоуменных взглядов мы обшариваем все свободные места возле скамеек, но ничего, кроме его куртки и моего пальто, не находим.

— Что у тебя с собой? — спрашивает он, залезая в свои карманы и выгружая оттуда свернутые купюры и небольшое портмоне.

— Только сумка. — Я тянусь к молнии, чтобы высыпать содержимое на столик, но меня останавливает бодрый голос контролёра:

— Приготовьте билеты! — Я перевожу взгляд на Шона, на что он молча поднимает плечи. Я начинаю судорожно рыться в сумке, и содержимое моей косметички рассыпается по полу.

— Давай же, может, они у тебя в одном из карманов? — тормошу я парня, а сама опускаюсь на колени, принимаясь запихивать вещи обратно.

Шон трясёт свои вещи, шарит по карманам, но внутри пусто, как и в наших головах.

— Мисс?

Я поднимаю испуганный взгляд на тучного мужчину в ярко-синей униформе, в его руках зажат компостер, и он ждёт.

Шон делает шаг вперёд. Я прячусь за собственным парнем, как трусиха.

— Послушайте, мы потеряли билеты… может, мы сможем договориться, заплатить сейчас?

Меня окатывает волной стыда, раскаленной и красной — какой позор! — но я отталкиваю её, убеждая себя, что сейчас это не самая главная из наших проблем.

Шон сможет уладить эту ситуацию. Определённо. Потому что так и излучает уверенность.

Тишина в вагоне словно весит тонну, но взгляд проверяющего говорит громче любых слов, когда нас, публично обругав, выгоняют, выбив на тонкой бумажке штраф.

— Аккуратнее! — Контролер поезда практически выталкивает меня на промозглый, залитый светом перрон. Уже знакомые руки ловко подхватывают меня, не дав пропахать носом серую ленту бетона, тянущуюся вдоль путей, и где-то на уровне подсознания вспыхивает уверенность, что он меня обязательно поймает.

— Спасибо, — выдавливаю я улыбку, и теплый пар вырывается следом за ней. Шон сдержанно кивает в ответ.

Люди на этой станции практически не выходят, лишь пара человек садится в поезд. Состав испускает облако пара из-под колёс и издаёт протяжный гудок. Я отчётливо вижу, как на платформу из соседнего вагона другой проверяющий выталкивает двух парней, так же как и нас минуту назад.

И один из них мне уже знаком. Тот странный тип, с которым я столкнулась в туалете. Он складывает руки на груди, рассматривая практически пустой перрон, и его взгляд останавливается на мне. Чёрные пряди падают на глаза, выглядывая из-под серой шапки.

Его друг, стоящий рядом, что-то рассказывает, активно жестикулируя, и мне вдруг приходит в голову мысль, что его светлые волосы можно сравнить со снежным сугробом или горкой взбитых сливок.

На перроне к этому моменту остаёмся лишь мы четверо.

— Надо решить, что делать дальше, — вырывает меня из раздумий низкий голос Шона. — Пойду спрошу у тех парней, может, они знают, как добраться до ближайшего города.

Я остаюсь на месте, ожидая. Вдалеке мягким золотом мерцают огни; судя по табличке, мы на станции Эмблсайд. Ветер приносит запах печеных яблок и корицы из пекарни, притаившейся на другом конце вокзала. На секунду меня пронзает приступ острой тоски. Ведь где-то находится мой дом, где наверняка ждут родители.

В сгущающихся сумерках отрывисто свистит гудок. Я рассматриваю все ещё стоящий на перроне поезд, словно жду, когда он рванет с места, как ракета, наверное потому, что поезда в кино всегда так делают. Странно, что я помню такие вещи как кино, но не помню, что ела на завтрак. Но этот поезд трогается с места настолько лениво, как будто ему просто наскучило стоять на месте и он решил сменить обстановку.

Поезд, покидая перрон, свистит снова, на этот раз громче и четче. Я провожаю его и разворачиваюсь. Из здания вокзала поспешно выходят трое мужчин. Один из них поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Меня словно окатывает холодной водой. Не знаю откуда, но точно знаю, чувствую, что эта встреча не сулит ничего хорошего.

— Шон, — тихо зову я, но парень успел уйти достаточно далеко, чтобы не слышать меня.

— Девчонку брать первой! — кричит один из мужчин в чёрном, и я кидаюсь в сторону, где приютились несколько магазинчиков, торгующих сувенирами.

Что за черт? Пульс бьется у меня в горле, пока я несусь, поворачивая то влево, то вправо, петляя между сиденьями и стойками с цветами.

Мои ноги немеют, я и бегу лишь на сплошном адреналине. Кидаюсь к одному из магазинов в надежде найти телефон и вызвать полицию, по пути зацепляя стойку с вещами и опрокидывая ее. По полу разлетаются белые футболки и разноцветные магниты. Я падаю на колено, заскользив на гладкой плитке. Тут же вскакиваю, но, дернувшись, застываю, потому что незнакомый мужчина направляет на меня пистолет. Сжав губы, он взводит курок.

— Она здесь! — кричит он остальным. Я делаю шаг назад и поднимаю руки вверх. Крепко зажмуриваю глаза, когда внезапно потолок надо мной обрушивается. Навес из брезента падает, сбивая меня и мужчину с ног, засыпая с головой рюкзаками, зонтами и прочими товарами. Раздается несколько выстрелов, я точно знаю, что снаружи происходит драка.

— Шон!

Паника превращается в колючий ком и застревает у меня в горле. Нет, нет, нет.

— Хоть бы его не убили, — бьется мысль в моей голове. Больше всего на свете я боюсь остаться одна.

Откуда-то изнутри магазина слышен крик продавца. Я опускаюсь на четвереньки и пытаюсь выползти из-под упавшего тента, переступая через разбросанные товары. Меня тошнит от звуков глухих ударов, доносящихся с площади, собственной слабости и беспомощности, я не могу разобраться в том, что происходит, и почему я оказалась втянута в какую-то жуткую историю.

Брезент подымается, и сердце у меня сжимается. Я в ловушке.

Напрягаюсь, хватаю рукой валяющуюся рядом стеклянную сувенирную бутылку и готовлюсь драться или броситься бежать.

— Виола, с тобой всё в порядке?

Напарник протягивает мне руку, помогая подняться на ноги, и я с облегчением выдыхаю. Я вижу беспокойство в его глазах. Я дрожу и, крепко обхватив себя руками, начинаю медленно дышать, пытаясь унять панику.

Те трое, что пришли за мной, лежат на земле без сознания. А Шон и двое парней, которых, как и нас, сняли с поезда, стоят над ними, костяшки их пальцев покрыты пятнами крови. Я с опаской оглядываюсь по сторонам.

— Что это было? — спрашиваю я. — Кто вы?

— Так, значит, вот кто такая Виола. — Брюнет пристально на меня смотрит синими, как штормовое море, глазами.

— Очуметь! Как же круто! — аж подскакивает на месте второй, проводя рукой по торчащим вверх светлым волосам. — Я даже подумать не мог, что так умею! Нет, ты видел, видел? — обращается он уже к другу, но тот не отвечает.

Блондин протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь назад и врезаюсь спиной в грудь Шона.

— Артур Кавано, приятно познакомиться. — Он широко улыбается, обнажая два ряда зубов, не слишком ровных, берет мою руку в свои ладони и энергично её пожимает. На его скуле наливается синяк, но его самого это, кажется, совершенно не беспокоит. — Можно просто Арт, а этот угрюмый тип — Ник. Я рад, что мы наконец тебя нашли.

— В каком смысле «нашли»? — выдергивая руку из его тонких ладоней, практически шиплю я, прижимаясь ближе к своему парню. Я знаю, что он, как и я, совершенно ничего в этот момент не понимает. — Я хочу знать, почему вы двое меня ищите и кто вас послал.

— Вряд ли кто-то сможет дать тебе ответ на эти вопросы, потому что ни один ни черта не помнит, — Ник достает из кармана клочок бумаги и протягивает мне. — Это было у меня в руках, когда я очнулся в поезде.

На помятом листке в клетку неровным, дрожащим почерком написана лишь одна фраза: «Первым делом найди Виолу и Ш…». После текст прерывается, оставляя на бумаге лишь след от росчерка чернил. Слова написаны коряво, едва читабельно, словно у пишущего заканчивалось время.

— А вот моя, — протягивает мне другой клочок его напарник.

«Этот странный фрик с тёмными волосами — твой друг!»

— Что за бред! — раздражаюсь я, с силой отбрасывая оба листочка в сторону и запуская пальцы в волосы, крепко сжимаю виски.

Я не помню, кто я.

Не знаю, где нахожусь.

Только что неизвестные люди хотели меня убить.

Снова начинаю нервничать: эти парни что-то недоговаривают, наверняка что-то плохое. Совпадение ли, что они тоже потеряли память?

На несколько секунд между нами повисает тяжелая пауза. Ник обращается к Шону, возвращая меня из мира переживаний на землю:

— Значит, ты и есть Шон?

— По крайней мере, так было последний раз, когда я проверял, — строго говорит он. — Шон Рид. — Он бросает на брюнета осторожный взгляд. — Не расслышал твоё имя.

— Николас Лавант, — коротко отвечает тот, протягивая руку.

— Так что дальше? — спрашивает его друг.

— Ясно, что пришли они за всеми нами, но Виола почему-то важна для них больше, — говорит Шон. Он опускается на корточки и достает оружие подосланного агента.

— Надо отсюда валить, пока полиция не приехала. — Взяв пример с Шона, Ник тоже забирает пистолет у другого мужчины и засовывает за пояс. Отросшие темные волосы падают на его лицо, практически скрывая глаза. — Труднее выследить нас поодиночке, чем всех вместе.

— Нет, нужно держаться вместе, — отрезает Шон. — Самое главное сейчас найти машину. А дальше по пути разберёмся.

Трое парней как по команде переходят на лёгкий бег, и я следую за ними. Мое дыхание превращается в облачка белого пара. Сейчас зима, и хотя снега нет, но холодный воздух с каждым вдохом обжигает легкие. То и дело я вляпываюсь в лужи и островки снега, благодаря себя за то, что на мне обувь без каблука.

Шон движется чуть впереди, словно он здесь главный. Вероятно, в той жизни он был парнем, в которого могла без памяти влюбиться любая девчонка и даже я. Могу ли я довериться ему сейчас? В любом случае, у меня нет выбора.

Мы бежим около двадцати минут, пока не оказываемся на небольшой улице. Парни осматриваются и кивают в сторону маленького дворика, огражденного невысоким забором. Ник с Артом легко перемахивают через него. Мне это сделать оказывается сложнее, и Шон поднимает меня сзади, передавая в руки парней. В доме не горит ни одна лампочка, и когда Артур начинает ковырять замок на двери автомобиля, до меня наконец доходит вся серьёзность ситуации.

— Вы что, хотите украсть машину? — спрашиваю, переводя испуганный взгляд от парня к парню. — Серьёзно? Это же уголовное преступление!

— Если у тебя есть идея получше, мы можем вынести её на коллективное рассмотрение нашего маленького заседания присяжных, — бурчит Арт, зажав в зубах тонкую металлическую спицу.

Я думаю, что прежняя Виола никогда так не осознавала свою уязвимость, как я в этот момент, потому что оказалась черт знает где, в компании трех совершенно незнакомых мужчин, каждый из которых может убить меня при желании одной рукой, ещё и совершенно без памяти. Но уже через десять минут я сажусь на пассажирское сидение чёрного угнанного внедорожника, даже не задаваясь вопросом, есть ли вообще у кого-то из ребят права. «Прежнюю меня наверняка бы волновал этот вопрос», — думаю я, крепче прижимая к груди маленькую сумку с единственными вещами, связывающими меня с прошлой жизнью.

До шоссе мы добираемся относительно спокойно, потому что движения на дороге практически нет.

Как, в общем, и пути назад.

Осколок второй. Знакомство

Окрестности, проносящиеся за окном, сливаются в красочный туман, поднимающийся сероватым облаком к малиновому небу. Если мы все ещё в Англии, в чем я уже на самом деле не уверена, то, судя по погоде, сейчас зима. Бесконечные поля, устремляясь прямо к небу, мягким ковром раскинулись на многие километры, монотонно повторяя свой однообразный узор уже в течение целого часа.

«Может, я часть эксперимента?» — думаю я. Странного психологического эксперимента, проводимого государством, и завтра, как ни в чем не бывало, проснусь в своей постели, ничего не вспомнив.

— Итак, — произносит Арт, сворачивая с центрального шоссе на более узкую дорогу, — есть идеи, что за хрень произошла на вокзале?

Парни в это время рассматривают содержимое их карманов и бумажников. Я вижу, как Ник на переднем сидении, сняв с шеи серебряную цепочку, разглядывает металлический жетон.

— У вас тоже такие же? — поворачиваясь, спрашивает он. — На моем личный номер и надпись «Второй экспериментальный Бета».

Шон запускает пальцы за воротник рубашки, вытягивая тонкую цепочку с висящей на ней металлической пластинкой.

— Аналогично.

— Как и у меня, — раздается голос Арта с места водителя. — Я свой ещё в поезде заметил.

— Если мы солдаты, то это значит, что нас будут искать, — надевая цепочку обратно, говорит Ник. — Но самый главный вопрос: кто тогда она?

Он указывает на меня, и я вжимаюсь глубже в сидение.

— Она моя девушка, — отвечает вместо меня Шон, — или невеста, черт знает, мы это пока не выяснили. — Он поднимает руку, показывая на тонкое кольцо.

— Прекрасно, — закатывает глаза Ник. — Но вы слышали, что те агенты искали ее. Что ты помнишь? — обращается он снова ко мне, и мне кажется, что он едва сдерживает нетерпение.

— Ничего. Я ничего не помню и понятия не имею, кто эти люди и почему они меня ищут.

— Мне это ужасно не нравится, — отвечает Ник, запихивая раскиданные у него на коленях карточки обратно в портмоне. — Чувствую я, что из-за девчонки все это дерьмо происходит.

— Хочешь уйти? — Шон слегка приоткрывает окно, и салон наполняется бодрящим воздухом. — Можем остановить машину, и ты свободен.

Он говорит негромко, но уверенно. Мне нравится его способность справляться с ситуацией, не повышая голос.

— Давайте сперва перекусим, — предлагает Арт, улыбаясь, словно пытается разрядить обстановку. — А дружелюбие проявите потом.

Ник сердито сверлит взглядом дырку в лобовом стекле, а я придвигаюсь к окну, прислонившись к холодной поверхности лбом. Земля, покрытая мягкой растительностью, бугристая, словно зелёное море, пролетает мимо. За спиной остаётся дорожный знак въезда в город, и Артур сбавляет скорость.

Я открываю боковой карман сумки и, вытащив оттуда несколько смятых чеков, обнаруживаю на дне телефон. Любопытство так и вопит во мне, и я, ликуя в душе столь важной находке, захожу на вкладку с сообщениями. Первое имя, которое бросается в глаза — «Отец». Я открываю сообщения, которыми мы обменивались с ним, но не нахожу ничего важного, кроме стандартных фраз вроде тех, что я в порядке. Более того, я начинаю гадать, какие между нами вообще были отношения. Ладили ли мы? Были ли близки? Судя по тому, что мы пишем друг другу лишь пару раз в год — не похоже.

Я пытаюсь найти контакт мамы, но в записной книжке такого имени не существует. Значит, у меня есть лишь отец. Где он сейчас? Беспокоится ли обо мне? Может, стоит ему позвонить? А если я выдам себя?

Пока я обдумываю, что лучше предпринять, взгляд останавливается на строке с надписью «Любимый», и я медленно касаюсь пальцем вкладки. Просматриваю пару сообщений, начиная читать сверху вниз. Большинство из них ничего не значат, мы договариваемся о встрече или просто желаем друг другу спокойной ночи. Но одно сразу же привлекает моё внимание.

«Нас опять заперли в лаборатории, я должен писать дневник, но сижу и мечтаю о тебе. Черт, я мечтаю о тебе почти все время».

Лаборатория?

Может, мои мысли не были такой уж дикостью?

Я прокручиваю ленту текста дальше, не желая пока делиться с попутчиками найденной информацией.

«Я так соскучился по тебе, что хочу поцеловать каждую твою веснушку. Не сердись на солнце, потому что я обожаю каждую из них».

Я читаю одно сообщение за другим, захлебываясь словами и пытаясь сдержать неуместную в эту минуту улыбку. Но уголки моих губ тянутся вверх, словно кто-то привязал к ним тонкие ниточки, натягивая их.

Я поворачиваю голову, исподтишка разглядывая Шона. Мы сидим так близко, что наши колени соприкасаются, но он не отодвигается и, похоже, не возражает против этого. Жаль, что я не могу вспомнить наш первый поцелуй. Интересно, было ли между нами что-то большее? Опускаю глаза в телефон и решаю отмотать его сообщения к самому началу, находя первое.

«Ви, ты не отвечаешь на мои звонки. Неужели я все испортил? Но знаешь, на этот раз я не буду извиняться за то, что поцеловал тебя прошлым вечером. Да, я разрушил нашу возможную дружбу, но не жалею об этом. Уже давно, вместо того, чтобы смотреть на тебя, как на друга, я мечтал тебя поцеловать.

Пожалуйста, открой дверь, потому что я прямо за ней».

Я прокручиваю ещё чуть-чуть вверх.

«Возвращаясь в комнату, я едва не попался на глаза коменданту, и парни в очередной раз прикрыли меня, засунув пару подушек под одеяло и создав видимость моего присутствия. Мне невообразимо понравилось покидать твою комнату через окно. Я почувствовал себя героем того самого романа, о котором ты рассказывала пару дней назад. Люблю тебя, веснушка! Уже скучаю!»

В моих чувствах по отношению к Шону пока пусто, но прочитанные слова касаются моей души, разжигая внутри нежное пламя симпатии. Я не знаю его, но почему-то верю каждой строчке, и на душе становится теплее.

«Сегодня Джесс наорал на весь отряд и заставил оттирать сортир. Он в очередной раз угрожает снять меня с позиции командира (это уже забавно, правда?). Встретимся на нашем месте в десять?»

Значит, Шон является командиром отряда? Это звучит логично. Такой строгий и суровый снаружи, тонко чувствующий внутри. Мне нравится, как он делится со мной своими мыслями каждый вечер. Это как писать друг другу письма. С одной стороны старомодно, но при этом так романтично.

«Засыпаю, сидя на совещании. Поговори со мной, веснушка, иначе наказания мне не избежать. Несмотря на то, что я не спал всю ночь, в чем, между прочим, ты виновата, я все равно заявлюсь сегодня снова, так что не закрывай окно. И да, то чёрное белье просто восхитительно!»

Значит, мы…

Я покрываюсь румянцем и кошусь на Шона. У меня такое ощущение, будто я подглядываю за чужой жизнью, заполняя словами, сказанными другой девушке, гулкую пустоту. Заполняя себя чужой историей любви.

Шон поднимает на меня взгляд и… улыбается?

— Всё нормально? — спрашивает он. — А то у тебя выражение лица… взволнованное, что ли?

— Да, в порядке, просто читала сообщения, — тараторю я в ответ. К лицу приливает жар, и я опускаю глаза, разглаживая несуществующие складки на своём пальто. — А то я ведь совсем тебя не знаю.

Шон протягивает мне руку, и я подаю свою в ответ. Этот жест такой простой, но мне он кажется настолько интимным, как первый поцелуй. Моё сердце бьется с бешеной силой, и когда я решаюсь поднять взгляд на парня, меня перебивает уже хорошо знакомый раздраженный голос. Либо у меня паранойя, либо единственная причина его дурного настроения — я.

— Так и знал, что от тебя будут неприятности. — Ник, сидящий на переднем сиденье, оборачивается, выхватывает из моих рук телефон и, опустив стекло, тут же выкидывает его в окно.

— Эй! — обиженно восклицаю я, от неожиданности и распирающей меня злости надувая щёки. — Что ты сделал?! — Растерянность сменяется гневом, наслаиваясь на нее, потому что я только что потеряла хоть тонкую, но все же связь со своей прошлой жизнью. — Там же могла быть важная информация, которая поможет понять, кто я.

— Когда тебе прострелят твою глупую голову, поверь мне, эти знания тебе не понадобятся, — даже не повернувшись в мою сторону, отвечает Ник. — Откуда иначе взялись те люди в чёрном на вокзале? Они как будто знали, что мы там.

Я вскидываю руки и отворачиваюсь к окну. Это просто невозможно!

— Как можно понять, что делать дальше, если даже не знаешь, кто ты и почему за тобой гонятся?

Ник упирается в приборную панель ногой и окидывает меня с ног до головы стальным взглядом.

— Могу ручаться, что в моем прошлом, в отличие от твоего, было гораздо больше дерьма, — снисходительно произносит он. — И ничего, как видишь, без этой информации вполне можно прожить.

— Почему ты так говоришь? — удивлённо спрашиваю я его. — Ты ведь не можешь знать наверняка, если не помнишь. Либо ты врешь, либо что-то недоговариваешь.

— А может, есть вещи, которые не стоят того, чтобы помнить?

Он отворачивается, слегка поморщившись, оставляя меня в полнейшем замешательстве. А если он прав? Вдруг наша прошлая жизнь была настолько ужасна, что помнить хуже, чем забыть? Вдруг мы все приняли осознанное решение что-то стереть из памяти?

— Насчёт телефона Ник прав, — доносится голос Арта с места водителя. — С помощью этой штуки нас легко выследить.

Он включает поворотник и меняет полосу, промчавшись мимо какого-то туристического автобуса.

— Надеюсь, ни у кого больше телефоны в карманах не припрятаны? — произносит Ник и тут же добавляет: — Нам бы остановиться где-нибудь на ночь, как думаете?

— И поесть, — вклинивается Арт.

— Снимем номер в гостинице.

— А как насчёт еды? — не унимается блондин.

Я наклоняюсь между сиденьями, чтобы посмотреть на него.

— Как ты в данной ситуации можешь ещё думать о еде? Мне даже крохотный кусок в горло не полезет.

Он пожимает плечами:

— Борьба требует много сил!

— Какая, к черту, борьба? — откликается его друг.

— Что значит «какая»? Во имя добра, мира и справедливости! Не зря же за нами объявили погоню, чувствую себя героем блокбастера.

Я улыбаюсь и откидываюсь обратно на спинку сидения. Следующие часа три мы по большей части молчим. Солнце уже давно село, так что мы едем в темноте и тишине.

Артур переключает станции, пока не останавливается на старой попсовой песне и тут же начинает её напевать. Часы на моей руке показывают почти полночь.

— Только я помню тексты песен? — спрашивает он и начинает старательно насвистывать мелодию, повторяя за радио приёмником.

— Нет, я тоже, — подаю голос. — Что ты ещё помнишь из мирового устройства?

Парень чешет затылок, ероша свои светлые волосы.

— Таблицу умножения. Но это не точно. Фильмы помню, как зовут королеву Англии, ну и вот, — указывает он рукой на руль, — помню, как вести машину.

— Я помню фрагменты из своего детства, — добавляет Ник.

— Серьёзно? — удивлённо переспрашиваю я. Почему только у него одного есть воспоминания из собственной жизни? — А у меня пустота.

— Не знаю почему, но некоторые сцены я вижу очень чётко, — говорит он.

Мне кажется, сейчас и Шон вступит в разговор, но он молчит. Я смотрю в его сторону и вижу, что парень прислонил голову к окну, закрыв глаза. Наверное, спит.

— Мы тебя еще не испугали окончательно? — интересуется Арт. — Уверен, в твоих планах не было записи «тусить», — он изображает в воздухе кавычки, — с кучкой незнакомцев на угнанной машине.

— Уверена, что с удовольствием бы прочитала то, что находится в моем расписании на ближайшую неделю, но, к сожалению, кое-кто выкинул мой смартфон в окно. — Я смотрю на Ника испепеляющим взглядом, но он не поворачивается.

— Не обращай на него внимания, — говорит Арт и тут же, подмигивая, добавляет: — Пусть это будет нашим маленьким секретом: он просто не умеет им пользоваться.

Ник цокает, и я на этот раз не сдерживаю улыбку.

Мы проезжаем знак, на котором светоотражающей краской вспыхивает горит надпись, что до Воркингтона две мили пути, и останавливаемся у первой гостиницы, расположившейся в некотором удалении от трассы. Небольшие двухэтажные домики, раскиданные среди старых многовековых деревьев больше напоминают летний лагерь, чем отель, и мужчины, оценив это место как безопасное и удобное в случае внезапного отступления, остаются довольны выбором.

Шон просыпается, только когда машина останавливается, Арт выходит на улицу узнать о свободных номерах.

Я нервно ерзаю, прежде чем тянусь к «своему парню» и шепчу:

— Шон?

Он, потирая глаза, наклоняется ближе:

— Да?

— Я не могу сложиться за гостиницу. У меня при себе нет наличных. Только карточки, но ими же нельзя нигде расплачиваться, верно? Давай я потом отдам тебе деньги.

— Что? Ох, не переживай. Мы же вроде как вместе, — смущенно отвечает он.

Арт с Шоном регистрируются, называя вымышленные имена. Мы с Ником ждём у входа в гостиницу.

— Номера 12 и 14, — говорит Шон, поднимая затертые и поцарапанные карточки, на которых висят металлические ключи.

— Наш Двенадцатый, это же самое лучшее число! — вырывая из рук Шона один из брелков, радостно восклицает Артур, и в ответ на наши удивлённые взгляды, добавляет: — Вы что, не знали, только в НБА под этим номером играло 327 спортсменов! А ещё в НХЛ считается…

— Идём, Виола, — перебивает Шон, и я, пожав плечами, мол, рада была бы дослушать, да не судьба, послушно шагаю следом.

Шон открывает дверь, пропуская меня внутрь первой. Я на ощупь нахожу выключатель прямо у входа, и небольшой пыльный номер заливает тусклый жёлтый свет. Прямо напротив меня стоят две односпальные кровати, застеленные полинявшими покрывалами, и я с облегчением выдыхаю. Спать в одной постели с парнем я пока не готова. Кресло приютилось в углу возле широкого окна в пол, а прямо напротив кроватей — узкая тумба с телевизором.

— Ну, какие у тебя есть мысли на счёт происходящего? — произносит Шон, закрывая дверь. Он проходит внутрь комнаты, снимает куртку и аккуратно складывает ее на одной из кроватей.

Я бросаю на него беглый взгляд и тут же, застуканная на месте преступления, опускаю голову, отгораживаясь от парня стеной собственных волос. С его невероятно идеальной осанкой и широкими плечами он даже в простой рубашке и джинсах выглядит как модель. Стоит мне взглянуть на этого парня, как в моем животе словно скручивается клубок ниток, и я не уверена — от голода ли, адреналина, бушующего до сих пор в крови, или того впечатления, которое он на меня производит. Но я отмечаю, что это даже… приятно.

— Я прочитала в сообщениях, которые ты присылал, что вы все служили вместе. Ещё ты упоминал какую-то лабораторию. И что Джес угрожает снять тебя с позиции командира. Возможно, те агенты, что ищут нас, как-то связаны с этим.

— Возможно. Это немного, но… спасибо. — Он подходит к окну, отодвигает плотную коричневую штору и осматривает парковку перед отелем.

Я не рассказываю ему то, что между нами было исходя из его писем. Я разбита, мне грустно и страшно. И так хочу, чтобы он понял меня сейчас без слов. Чтобы он прочитал все на моем лице, развеял все страхи. Только он этого не делает. Я падаю на одну из кроватей, закрывая руками глаза.

— Всё нормально? — интересуется Шон. И я уверена, случись с нами такое вчера, он бы вне всяких сомнений постарался бы меня успокоить, крепко прижать к себе, обнимая. Но все произошедшее случилось сегодня, а теперь мы — незнакомцы.

Раздается стук в дверь, заставляя меня прекратить жалеть саму себя, и я подскакиваю.

— Кто? — рявкает Шон, доставая пистолет, и медленно подходит к двери.

— Это мы, у Ника тут проблема, — раздается из-за двери приглушенный голос Артура. Шон распахивает дверь и, когда парни входят внутрь, тут же закрывает замок, задвинув цепочку.

— Что случилось?

Ник садится на кровать, стаскивает с себя черную кожаную куртку, стиснув от боли зубы, и я вижу, как большое красное пятно расплывается по его левому боку.

— Почему молчал? — безэмоционально спрашивает Шон, словно видеть ранение для него не впервые.

— Не думал, что серьёзно. — Ник, поморщившись, поднимает тонкую ткань футболки, и я вижу болезненный красный порез, вокруг которого все запачкано кровью. Видимо, во время драки его задели.

— Нам нужен алкоголь, для обеззараживания. — Шон указывает рукой на Арта. — Идём, заодно проверим местность. Дверь никому не открывать! — командует он, и парни вместе покидают номер. Я подхожу к двери и запираю её на замок.

— Вот черт! Могу поспорить, это была моя самая любимая футболка! — полностью стаскивая с себя окрашенную красными пятнами вещь, произносит Ник.

— Очень смешно. На твоём месте я бы больше беспокоилась о зияющей ране между твоих ребер.

Я поворачиваюсь и застываю, разглядывая сидящего вполоборота ко мне парня. Он не такой крупный и накачанный, как Шон, но видно, что тоже регулярно тренируется. Но моё внимание привлекает то, что весь его правый бок занимает чёрная татуировка. Дерево с тонкими, гибкими ветвями оплетает его ребра, поднимаясь вверх и опутывая плечо. Я не знаю, что это за дерево, но каждая его деталь прорисована так чётко, словно приглашая заглянуть в другой мир. Ветер треплет листву, а на широкой ветке привязан ловец снов, перья которого тянутся вдаль, вероятно, гонимые ветром. Зачем солдату набивать себе татуировку на половину торса? Этот факт мне кажется более, чем странным.

— Судя по количеству шрамов на моем теле, скорее всего, меня ранили не впервые, — произносит Ник и, будто почувствовав шелест моих мыслей, резко поворачивается, встречаясь со мной взглядом. Его бледность в данный момент только усиливает блестящую синеву глаз.

— Хочешь воды? — нахожусь я, чтобы не выдать свои подозрения, подхожу к столу и беру прозрачный стеклянный стакан.

— Хочу морфин или хотя бы хороший косяк.

— Ты всегда увиливаешь от ответов, пряча правду за колкостями? — закатывая глаза, пока Ник не видит, спрашиваю я.

— Нет, просто есть особая категория людей, с которыми я не желаю делиться той самой правдой, — парирует он.

Я с резким стуком ставлю стакан на место и, сложив руки на груди, оборачиваюсь, опираясь на тяжёлую деревянную тумбу бедрами.

— Я слышала то, что ты сказал про меня в поезде. Может, объяснишь, почему я так тебя раздражаю?

Ник молчит. Он внимательно и сурово разглядывает меня, ни на секунду не отводя свой тяжёлый взгляд, и медленно произносит:

— Просто не люблю людей, которые видят только то, что на поверхности, хотя вроде как сами же болтают, что главное то, что внутри.

Я замираю.

— Ты сейчас на меня, что ли, намекаешь? — спрашиваю я, пытаясь понять, что на уме у этого парня. — Да как ты смеешь вообще в чем-то меня обвинять, когда сам ничего обо мне не знаешь?

Ник бросает короткий совершенно мрачный смешок:

— Я ничего не знаю о тебе. Ты ни фига не знаешь обо мне. Мы все четверо вообще ни черта не знаем друг о друге, но я готов поспорить, Виола, что мы с тобой абсолютно одинаковые. Вот почему я тебя вижу насквозь. Никто из нас не показывает свою истинную сущность. Так что мы оба притворяемся. — Ник в этот момент выглядит иначе. Несмотря на ранение, его поза полностью расслаблена. Глаза прищурены, а на губах играет хитрая, едва заметная улыбка.

— А таким людям лучше держаться подальше друг от друга. Они как магнитные шарики, ну, знаешь, такие, что врезаясь друг в друга, отталкиваются ещё больше.

Его голос приглушенный и вкрадчивый. Он не злится, между нами скорее просто взаимная неприязнь. На генетическом уровне. Возможно, в этом Ник прав. Этого парня вообще понять сложно, слишком уж он скрытный. И раздражительный. Либо я настолько раздражающая?

— Великолепно, — бросаю я, одними губами добавляя «придурок», и усаживаюсь на другую кровать спиной к развернувшейся в той части комнаты кровавой картине, потому что слишком устала, чтобы пытаться переубедить его или переиграть в остроумии. Я просто хочу отдохнуть, свернуться калачиком на выцветшем покрывале и забыться.

Часы на стене медленно перемалывают время, и я рада, что ни один из нас больше не нарушает негласный уговор молчания. Парни возвращаются спустя пятнадцать минут, что-то тихо между собой обсуждая. Шон говорит об оружии, но я едва его понимаю. Зайдя внутрь, он достает из-под пиджака бутылку виски, а может, это водка, все равно я не пью. А я не пью?

— Ну, — поднимая бутылку вверх, спрашивает он, — кто будет исполнять роль полевого хирурга? — его взгляд перепрыгивает с меня на Арта, и когда добровольцев не находится, Шон произносит: — Кавано, давай ты.

— И чем я его должен шить, по-твоему? — вскидывается тот. — Я же тебе не сраный врач, и у меня никаких условий — ни ниток, ни игл, ни как его… зажима какого-нибудь хирургического… Не буду я.

Шон открывает ящик тумбочки возле одной из кроватей, достает оттуда маленький дорожный швейный набор и бросает на кровать рядом с Ником.

— Обычной ниткой зашей.

— А можно, я на улице подожду? — выдавливаю из себя, в этот момент очень порадовавшись, что до сих пор ничего не ела. Потому что в горле встает такой ком, что будь внутри меня хоть какая-то пища, она, определённо, попросилась бы обратно.

— Нет, тебе нельзя выходить одной, — отрезает Рид.

Я присаживаюсь в кресло, гнездящееся в углу комнаты, подобрав ноги и прижав их к себе, и кладу сверху подбородок. Шон вытаскивает длинную иголку, отрезает кусочек нитки и запихивает все в стакан со спиртным. Я вижу, как, стиснув зубы, Ник отворачивается в другую сторону. Шон выглядит бледным, но действует чётко и размеренно. У меня возникает ощущение, что ему явно уже доводилось этим заниматься.

Я кривлюсь, не в силах больше смотреть, и зажмуриваю глаза. Стараюсь глубоко вдыхать через нос, чтобы побороть приступ тошноты. Мне кажется, что даже находясь в противоположной части комнаты, я чувствую, как Нику больно. И это странно, потому что мои чувства почти осязаемы. Это очень, очень странно. Он громко дышит и периодически выругивается на Шона.

— Ты как? — раздается голос Арта. И я не уверена, кого из нас он спрашивает.

— В порядке, — отвечает Ник, и добавляет, обращаясь, видимо, к Шону: — А ты не можешь делать это дерьмо быстрее?

Внезапно перед глазами возникает белая вспышка, и тут же все вокруг погружается во тьму, в ушах металлически звенит, а голова начинает раскалываться от боли. Сжав ладонями виски, я закрываю глаза. Она словно трещит напополам, и я крепче вцепляюсь в волосы, но это не помогает. Я медленно сползаю по спинке кресла и сворачиваюсь в клубок, как угасающая звезда.

Я слышу крик у себя в голове. Кричу я…

Что со мной происходит?

Осколок третий. Фотография

Время остановилось! Я кричу изо всех сил, но с губ не срывается ни звука. Провода и толстые иглы. Я отчаянно пытаюсь вырваться, но не могу.

Секунды, минуты, часы — время затягивает меня в глубокие топи, и я тону, погружаясь все ниже под воду. Она смыкается над моей головой, смертельной отравой проникая в разум. Глубже и глубже.

Чьи-то руки трясут меня за плечи.

— Виола, с тобой все в порядке?

Словно металлический дождь, что-то с резким звоном падает на пол. Стекло разбивается, разлетаясь на сотни острых осколков. Шум оглушает на секунду, ударяя по ушам, врываясь под кожу, проникая в кости и разрывая сознание на тонкие ленты.

Чувствую, как замирает за ребрами колотящееся сердце.

Звук глухих ударов отражается от стен, покрытых белой керамической плиткой.

Ремни.

На запястьях широкие кожаные ремни.

Перед глазами вспыхивает образ: седеющий мужчина в военной форме. Внутри поднимается паника. Он собирается причинить мне боль. Он уже причинял мне боль раньше. Не могу объяснить, но я это точно знаю…

Дождь.

Стук разбивающихся о бетон капель.

Звук хлыста.

Все внутри меня сжимается.

А потом я куда-то падаю, падаю, падаю…

Чьи-то руки. Тонкие, длинные пальцы обхватывают мои запястья. Я касаюсь подушки щекой, проваливаясь в белые воздушные облака. Мягкая постель, нежные губы на моей коже, кто-то шепчет мое имя…

Боль рикошетом отдает в голове.

— Дыши, просто дыши, — чей-то низкий голос, — сейчас тебе станет легче.

— Уводи ее, быстро! Арт, помоги мне!

Сознание трескается, расходится по швам, превращаясь во вспышки белоснежного света и боль. Как же больно! Комок раскаленной стали взрывается у меня в висках, и сотни металлических игл вонзается в голову.

— Хватит! Хватит! Хватит! — умоляю я. Хочу, чтобы это прекратилось!

Я бегу по коридору, не оборачиваясь, на потолке отчаянно мигают лампочки, своим мерным треском создавая монотонный белый шум, и мне хочется разодрать кожу, чтобы только избавиться от этого звука. Толкаю со всех сил тяжелую металлическую дверь, она со скрипом открывается, и мир заливает солнечный свет…

— Виола, посмотри на меня!

Я с трудом разлепляю глаза. Надо мной нависает Шон, удерживая за плечи.

— Ты меня слышишь?

Его сильные руки трясут меня, словно шёлковый платок на ветру, и я пытаюсь произнести сухими потрескавшимися губами, чтобы он прекратил, потому что мне хочется только одного — чтобы меня не трогали! Чтобы никто не прикасался ко мне!

Свет от висящей на потолке люстры совсем тусклый, но даже он ослепляет, и я крепко зажмуриваюсь, спасаясь от жжения в глазах. С губ слетает тихий, почти не слышный стон, и Шон, опускаясь рядом со мной на колени, аккуратно кладёт руку мне на голову, прижимая к своей груди. Его сердце бьется так громко, что я чувствую стук своей щекой.

— Как ты, говорить можешь?

Я киваю, не в состоянии произнести ни слова. Пытаюсь самостоятельно встать, но ноги будто набиты ватой и, потеряв равновесие, я ускользаю из его рук, спотыкаюсь и падаю. Шон успевает меня подхватить и усаживает в кресло.

— Ты точно в порядке? — обеспокоенно интересуется он. — Потому что по виду не скажешь.

Фрагменты воспоминаний вновь врезаются в меня мучительным каскадом образов так, что тело сотрясает дрожь. Я вытираю рукавом пот со лба, заодно убирая с лица спутанные пряди, и осматриваюсь вокруг, стараясь успокоиться. Я вижу выглядывающие из-за спины Шона широко распахнутые глаза Ника, сидящего на кровати и прижимающего к боку полотенце. Арт, вытянувшись в струну, стоит, опираясь рукой на тумбу, словно ожидая моей реакции или нового приступа. Головокружение проходит быстро, и я уверяю парней, что со мной все в порядке. Но в порядке ли?

* * *

Плюхнувшись на кровать и откинув голову на её твёрдое основание, я крепко обнимаю подушку. Слышу, как щёлкает замок на двери в ванную, и Шон выходит оттуда в облаке пара, в одних лишь штанах, вытирая посеревшим потоленцем волосы. Арт с Ником вернулись в свой номер и наверняка уже спят.

В комнате царит полумрак, если не считать тусклого света ночника на прикроватном столике, но я все равно отчетливо могу разглядеть крупную фигуру Шона. Он присаживается на свой матрас и аккуратно складывает полотенце у самого края.

— Как ты? — спрашивает он. — Голова не болит?

Я дотрагиваюсь до висков, массируя их, и провожу пальцами по волосам, пытаясь придать им некое подобие причёски. Сегодня днем Шон был просто незнакомцем, а теперь он стал парнем, которому я хочу понравиться! Хоть в нынешней ситуации внешний вид должен интересовать меня меньше всего, я чувствую желание выглядеть если не привлекательно, то хотя бы прилично.

— Вроде нормально, — отвечаю я и сажусь по-турецки, поправляя потрепанное покрывало. — Это было похоже на вспышку. Как будто фрагмент из прошлого, но не совсем чёткий.

— Наверное, это хорошо, да? — нерешительно поднимает он на меня глаза. — Значит, воспоминания возвращаются.

Я пожимаю плечами:

— Мне кажется, мы никогда по-настоящему ничего не забываем. Моя жизнь все еще там, — дотрагиваюсь я пальцем до виска, — но погребена под ментальными развалинами. Кто-то специально разрушил все внутри моей головы, я в этом уверена. Вопрос только кто? И зачем?

Шон откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит на меня. В желтом свете лампы я замечаю несколько широких шрамов на его груди. Ник тоже говорил, что его ранили не впервые. Что это — настоящие боевые отметки или следы военных экспериментов, о которых парни ничего не помнят?

— Знаешь, с одной стороны, я мечтаю, чтобы тебе больше не было мучительно больно вспоминать, но с другой — хочу, чтобы ты меня помнила. Я, наверное, эгоист? — Шон смотрит на меня, и я замечаю, как небольшое смущение пробегает по его лицу, но он моментально его прячет.

— Ты не эгоист, — улыбнувшись уголками губ, отвечаю я. — Я постараюсь вспомнить. Обещаю.

«А если не вспомнить, то узнать заново», — добавляю мысленно.

Шон укладывается на кровать и, сложив руки за голову, глядит на растрескавшийся потолок.

— Артур не звонил? Как там Ник? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я и подтягиваю свою сумку к ногам, высыпая её содержимое на кровать. — Кстати, я хотела поговорить с тобой про Ника…

— А что с Ником?

— Тебе не кажется странным, что он один из вас? — спрашиваю я, повернувшись к Шону. — Разве солдат может выглядеть таким образом? Пирсинг, татуировки, его прическа. Ты же понимаешь, о чем я? Ни в одном военном подразделении не станут такого терпеть.

— Да, я уже об этом подумал, — взъерошив свои коротко стриженные волосы, отвечает он. — Но у Лаванта такой же жетон, как и у нас. Да и он тоже ничего не помнит.

— Или притворяется, что не помнит, — бурчу я, перебирая содержимое сумочки и рассматривая каждый предмет, потому что хочу узнать, кто она — я. Вряд ли состав косметички может много сказать о хозяине, но нужно хоть чем-то занять руки. — Мне кажется, не стоит ему доверять.

— Что ты предлагаешь? Выгнать его?

— Не знаю, но надо быть осторожными.

— Он один из нас, Ви, а солдаты своих не предают, — бровь Шона дергается вверх, словно осуждая.

Я демонстративно закатываю глаза. Господи, до чего же Рид правильный! И наивный!

— Шон, не все такие, как ты.

Я открываю кошелёк и вытряхиваю оттуда все содержимое. Внутри одного из отделов лежит небольшая фотография, и я подношу её ближе к лицу, внимательно разглядывая.

На фото я стою возле старого каменного фонтана; часть его бортов уже разрушена, а основание затянуто коркой зелёной плесени. Рядом со мной четверо мальчишек. Ребятам на фото не больше двенадцати лет. Они одеты в одинаковую военную форму и коротко подстрижены. Пасмурное небо, затянутое низкими грозовыми тучами, создает гнетущее впечатление, но все пятеро, несмотря на погоду, весело улыбаются в камеру. Я узнаю как минимум трех из них! Приблизив карточку к лицу, рассматриваю мальчишек, пытаясь отыскать черты сходства с их взрослыми версиями.

Шон, как и сейчас, выше остальных, он смотрит прямо в камеру, улыбаясь своей фирменной широкой улыбкой. Ник, в отличие от себя нынешнего, выглядит почти нормально. Одна его рука перекинута на плечи Арта, а кисти замотаны белыми бинтами. Кавано же, помимо светлых волос, выдают светящиеся круглые глаза с расходящимися от них лучиками и фирменные ямочки на щеках, придающие парню вид шкодливого младенца. Но мой взгляд останавливается на четвёртом мальчике. У него темно-русые волосы и широкие густые брови. Он стоит ближе всех ко мне, и я с удивлением обнаруживаю, что держу его за руку, переплетя пальцы.

Странно, что из всех фотографий, которые я могла бы хранить в бумажнике, я выбрала эту. Бессмыслица какая-то! Я со стоном падаю назад на подушку, закрывая лицо ладонями.

— Ты в порядке?

Я чувствую осторожное прикосновение к моей руке, будто Шон хочет успокоить, но опасается моей реакции. «Клянусь, если он ещё хоть раз спросит меня об этом, я его ударю», — думаю я, но, убирая руки от лица, мило улыбаюсь и киваю. Тут же, словно в ответ на моё лицемерие, в голове раздается голос: «Мы с тобой абсолютно одинаковые. Вот почему я вижу тебя насквозь. Никто из нас не показывает свою истинную сущность. Так что мы оба притворяемся». Чёртов Ник! Я отмахиваюсь от его слов, как от назойливой мухи.

Шон наклоняется вперед, опасаясь нового приступа, не сводя с меня глаз.

— Взгляни, — протягиваю ему фотографию. Я жду его реакцию, покусывая палец. Он пару минут молча рассматривает карточку, не произнося ни слова. Его губы поджаты в раздумьях.

Я пришла к выводу, что все, что он делает, имеет смысл и необходимость. Каждый его дальнейший шаг спланирован заранее. Каждое слово тщательно продумано. Словно цель всей его жизни — ни минуты не потратить на лишние действия или пустые рассуждения. А я не такая. Но не зря ведь говорят, что противоположности притягиваются.

— Зато мы теперь знаем, что Николас действительно один из нас, — возвращая мне фото, Шон откидывается обратно на подушку. — По крайней мере, в том возрасте он выглядел нормально.

Я фыркаю и несколько секунд снова смотрю на снимок.

— Прекрасно! Но когда я окажусь права, не говори, что я тебя не предупреждала!

Я поворачиваюсь на бок, подкладывая руку под голову, и разглядываю лежащего на соседней кровати парня.

— Ты что-нибудь помнишь из своего детства? Родителей, друзей, может, свою любимую собаку?

— Нет. — Шон протягивает руку к ночнику, выключая его, и комната погружается в темноту. — Такое чувство, будто я только родился. Сразу взрослым. Звучит глупо, но это так.

— А вот Ник помнит, — намеренно делая ударение на имени, говорю я.

— Снова ты за свое, — усталость явственно проступает в его голосе.

Ну почему так? Миллион вопросов, как пчелиный рой, атакует мой разум, Рид же, как остров невозмутимости, молча продолжает пялиться в потолок.

— Шон, — тормошу я его, тыкая пальцем в плечо, отмечая про себя, какие у парня накачанные руки, — подумай сам, ведь это странно, что у меня в кошельке лежит ваше фото. Ни отца, ни матери. А фотография многолетней давности. Что-то важное случилось тогда… в детстве.

— Я не знаю, Ви, — кажется, его терпению приходит конец. — Спроси Ника, раз ты сама говоришь, что он помнит.

— Пф-ф, несмотря на то, что сейчас я не доверяю своей памяти, словам Ника я не доверяю ещё больше!

— Давай спать, — произносит Шон, зевая. — Уже через пару часов рассвет, а утром надо решить, что делать дальше.

Он прав. Он, как всегда, прав! Мой разум так устал, что вряд ли я смогу заставить его сейчас разобраться во всем случившемся. Может, в предложении Шона поговорить с Ником есть разумное зерно. Вдруг тот и правда что-нибудь расскажет. «Конечно, если повезёт нарваться на его хорошее настроение, — думаю я, покусывая подушечку большого пальца. — А если уж совсем повезет, то, может, он даже врать не будет».

«Ладно. Выясню завтра», — решаю я, перекладывая содержимое сумки на тумбу и ставя окончательную точку на своих размышлениях. Откидываюсь на подушку, отмечая, что наполнитель внутри свалялся и его давно следует заменить, и пытаюсь заснуть.

Я ворочаюсь с боку на бок, считая ребрами впивающиеся пружины, но всё бесполезно, сон так и не идёт, потому что я снова прокручиваю в голове события уходящего дня. После увиденной очевидной связи между мной и ребятами я еще больше задумываюсь о четвёртом парне. «Где он сейчас? Все ли с ним в порядке? А вдруг он тоже был в поезде, и мы просто разминулись?»

Я натягиваю одеяло повыше и закрываю глаза, мечтая о том, что утром проснусь в своей постели (где бы она ни была), а все произошедшее окажется лишь дурацким сном. Перед глазами ещё несколько мгновений мелькают мутные образы, пока разум полностью не погружается в расслабляющую негу.

Вокруг совершенная темнота, пахнет затхлостью и моющими средствами. Я оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь контуры предметов, так как в помещении совершенно отсутствуют окна. Вокруг меня огромными горами возвышаются баки и металлические стойки со сложенными на них вещами. Я делаю пару шагов и, спотыкаясь о швабру, тихо выругиваюсь себе под нос. Пустое ведро, упав, с гулким стуком откатывается к стене.

Услышав громкий хохот, я поворачиваю голову и вижу очертания парня. Да, судя по низкому смеху, это определённо должен быть парень. Он сидит на полу, прижавшись спиной к двери и согнув ноги в коленях.

— Ты не злишься на меня?

— За что? — Я пихаю подошву его ботинка носком своего. — За то, что мы заперты тут, возможно, на всю ночь, потому что кое-кто внезапно захотел пообжиматься в прачечной? И весь персонал лаборатории уже наверняка отправился домой, так что в лучшем случае нас выпустят только утром? Действительно, с чего бы мне злиться? — наиграно спокойно говорю я и тут же добавляю: — Надеюсь, хоть мальчикам, в отличие от нас, сейчас весело.

— О, им определённо весело, — ухмыляется он. — В компании девчонок из института искусств тем более. Они наверняка уже в кинотеатре.

— Где должны были быть и мы, — поправляю я. — Если бы не твоя вечно ищущая приключений задница.

— Прекрасная задница, должен отметить.

— Спорно.

Медленно подхожу ближе, и парень опускает ноги, вытягивая их перед собой. Я сажусь сверху и чувствую, как он проводит руками по моей спине, задирая свободную футболку вверх и касаясь кончиками пальцев ребер.

— Слишком поздно извиняться, уже слишком поздно[1], — откинув голову назад, начинает петь парень, совершенно безуспешно пытаясь подстроиться под ритм. Он так фальшивит, что, поморщившись, я закрываю ему рот рукой и начинаю смеяться.

— Хватит, прошу, — умоляю я, крепче прижимая пальцы к его рту, отчего последние слова становится невозможно разобрать. — Я, конечно, люблю тебя, но прекрати. — Он хватает мою руку и слегка прикусывает зубами ладошку. — Я готова на все, даже простить тебя, только умоляю, не пой.

— Скажи еще раз. Я люблю слушать, как ты произносишь это.

— Я. Люблю. Тебя, — снова шепчу я, с придыханием проговаривая каждое слово.

— Я тоже тебя люблю. С ума схожу. — Мягкие губы касаются моих, осторожно прикусывая нежную кожу, и сильные руки притягивают меня ближе. Пальцами правой руки он начинает шагать вверх по моему бедру, по пути задирая юбку. — Кажется, ты сказала, что готова на все? — Его губы перемещаются на скулы, затем на подбородок и, оставляя цепочку почти невесомых поцелуев, возвращаются к уголкам моего рта. Он целует намеренно медленно, дразня и растягивая каждое мгновение. Кожа тут же покрывается мурашками, и я, наслаждаясь ласковыми прикосновениями, улыбаюсь.

Чувствую, как второй рукой он касается ладонью моей щеки, поглаживая её. Я слегка прикусываю его палец, решив немного поиграть.

— Я бы с гораздо большим удовольствием посмотрела сегодня вечером обещанный фильм.

Он смеется, затем склоняется ко мне и прижимает губы к уху.

— Лгунья, — шепчет он, обдавая кожу волной горячего воздуха. — Признайся уже, что тебя ужасно тянет ко мне.

Его губы пробегают по моей шее, осыпая ее легкими поцелуями как раз под ухом, и кажется, что комната вращается подобно карусели в парке развлечений.

Я нахожу подол его рубашки и начинаю стягивать ее через голову.

— Сегодня я командую, — тоном, не терпящим возражений, заявляю я.

— Есть, мэм, — парень шутливо отдаёт мне честь.

Он стягивает с меня футболку, бросая её в сторону, и скользит пальцами под бретельки бюстгальтера. Тянет их вниз по моим рукам, полностью снимая его. Мы одновременно тяжело вздыхаем.

«Жарко».

Это первое слово, которое приходит мне на ум, когда мужские руки касаются моей голой кожи, кружа, лаская и рисуя на ней огненные узоры. Кончики его пальцев словно связаны невидимым нитями со струнами моего тела, и я со стоном зажмуриваюсь.

«Жадно».

Это было бы второе слово, о котором я подумала, когда его язык пробегает по моей губе, и я, пропуская между пальцев мягкие волосы, притягиваю парня за шею к себе, сталкиваясь ртами. Он мой, и я знаю это.

Его дыхание раскаленной волной опаляет кожу. Опустив левую ладонь на мою грудь, он стонет, а правая рука тут же проскальзывает под юбку.

— Пожалуй, это мы снимать не будем, — шепчет парень, отодвигая тонкое кружево в сторону. Он проникает в меня двумя пальцами, а его большой палец остаётся снаружи, дразня и распаляя ещё больше. Наверное, третье слово — «слабость».

Простонав, я выгибаюсь ему навстречу и прикрываю глаза. Хотя какой в этом смысл? Темнота полная.

— Тише, — выдыхает он. — Твой отец убьёт меня в самом прямом смысле этого слова, если узнает, чем мы здесь занимаемся.

Я слышу, как расстегивается ремень, шуршат брюки и разрывается обертка презерватива. Металлическая пряжка звонко ударяется о каменный пол, эхом отражаясь от стен.

— Скажи это себе, потому что в прошлый раз из нас двоих ты стонал громче.

Я чувствую его ухмылку, сильные руки впиваются в мои бедра, привлекая ближе.

— Не может быть, — говорит парень, качая головой и вплотную прижимает к себе, чтобы я отчетливо почувствовала его возбуждение. — Уверен, ты первая проиграешь. Спорим? — с вызовом шепчет он.

— Продуешь, — специально раззадориваю я, требовательно прикусывая шею парня, и, почувствовав его совсем близко, от неожиданности рвано вдыхаю.

Мне нравится, как отчаянно мы цепляемся друг за друга. Нравится эта сумасшедшая химия между нами. Вызов друг другу. Азарт.

Обхватываю широкие плечи руками и медленно опускаюсь.

Вдох. Выдох.

Слышу приглушенный вздох, ищу в темноте желанные губы своими. Дышу с ним. Нуждаюсь в том, чтобы быть ещё ближе.

Он подается вперед, направляя мое тело, и входит до упора, отчего я ахаю. Сминает мои бедра своими ладонями, поднимается вверх по пояснице и снова позволяет опуститься вниз. Мои движения ускоряются, и я хватаю воздух широко открытым ртом. Слабые, прерывистые звуки слетают с губ неосознанно. Толчки становятся требовательнее, заставляют сильнее выгибаться парню навстречу.

Я закрываю глаза, откидываю голову назад, чувствуя, как волосы рассыпается по спине тяжёлыми волнами, и остаемся только он и я. Я и этот парень. Он шепчет, как скучал, наматывает волосы на пальцы. Целует меня, дышит мной, любит меня. Так же, как и я его.

В тишине слышны лишь наши тяжёлые вздохи, сталкивающиеся в немом противостоянии и растворяющиеся в темноте маленькой тесной комнатки. Я стараюсь сдерживать себя, но это оказывается труднее, чем казалось на первый взгляд.

— Настало время играть по-крупному, — разносится низкий шепот, и широкая ладонь скользит вниз по моему животу.

— Это нечестно, — буквально стону я, когда его пальцы проникают под тонкую ткань, достигая заветной цели.

— Правила обсуждают на суше, Веснушка. — Он надавливает сильнее, и в тот же самый момент его язык встречается с моим, властно заявляя свои права.

Плевать, что я потеряла контроль. Тело напряжено, как струна. Одно движение — и лопнет.

Ещё чуть-чуть. Ох.

Один лишь вздох, который растворяется в моем протяжном стоне.

Я начинаю дрожать над ним, и хотя проиграла, «сломавшись» первой, но мне плевать. Мы целуемся также жестко и глубоко, как он толкается внутри меня, и как только парень понимает, что победил, стонет, двигается вперед еще пару раз, и где-то в самый разгар бури наслаждения выдыхает мое имя.

— Господи! Что ты со мной творишь! — задыхаясь, произносит он и прижимается щекой к моей груди, слушая ритм успокаивающегося сердца.

Несколько минут никто из нас не нарушает тишины, мы просто ровно дышим в объятиях друг друга. Я пропускаю его волосы сквозь пальцы и целую парня в макушку.

— Ты негодяй, — с упреком произношу я, но из объятий не выпускаю. — В честном поединке я бы тебя обыграла.

Он ухмыляется, очерчивая большим пальцем на моей груди круги.

— Значит, честно играть явно нет резона.

Я наклоняюсь к его уху и с вызовом шепчу:

— Может, тогда реванш?

Болезненный импульс в висках заставляет распахнуть глаза. Я кручусь, запутавшись в простынях, не сразу понимая, где вообще нахожусь.

Мне жарко, а постель липнет к потному телу. Я поворачиваю голову и, глядя на мирно спящего на соседней кровати Шона, понимаю, что вчерашний день был правдой. Крепко зажмурившись, замираю без малейшего движения, надеясь вновь погрузиться в сон, чтобы узнать, что будет дальше.

Воспоминания по-прежнему окружают меня, но словно туманная дымка, они начинают рассеиваться, и я хочу собрать их, словно утреннюю росу в ладонь, закрыть и запечатать в разуме.

Я хочу знать, выберемся ли мы из тёмной подсобки. Узнает ли отец о том, что его дочь провела ночь, занимаясь любовью в лаборатории.

Я видела все так четко, так правдоподобно. Что, если это был не сон? Вдруг это действительно случилось?

Со мной. С нами.

Я подношу руки к лицу. Он так любил меня. Я до сих пор чувствую, как от его прикосновений к моему телу все внутри трепещет. Поворачиваюсь и, разглядывая спящего друга, улыбаюсь широко, как никогда. Неужели мне действительно так повезло?

Я натягиваю одеяло повыше и прячу глупую улыбку.

Осколок четвертый. Ветка омелы

Меня будит негромкий шепот. Требуется пара секунд, чтобы понять, где я. Тело ломит как при начинающейся простуде или гриппе. Совершенно неохота подниматься, но надо, потому что новый день уже наступил. Причём, видимо, прямо на меня.

В комнате горит ночник, а шторы задвинуты, не позволяя ни капле солнечного света проникнуть внутрь. Парни о чём-то тихо беседуют, и на миг мне становится обидно, что они не стали меня будить, чтобы поделиться дальнейшими планами. Я лежу не двигаясь и практически не шевелясь, вслушиваясь в их шепот.

— Я голосую за то, чтобы вернуться в тот город, откуда мы бежали, — произносит Шон так, словно его слова не подлежат возражениям. — Ключи к пониманию того, что произошло, находятся там.

— Зная себя, я бы не стал так отчаянно убегать, если бы на то не было необходимости, — перебивает его Ник. — И почти уверен, что забрал бы все ключи с собой. Чем мы дальше, тем безопаснее, — продолжает настаивать он.

— Я бы мог вернуться туда один, если кто-то из вас согласится остаться здесь с Виолой, — предлагает Шон.

Ник его игнорирует, проходит мимо моей постели и, вытянув длинные ноги в потертых синих джинсах, устраивается в том самом кресле, где я сидела вчера, пока его зашивали.

— Вставай, принцесса, всем и так понятно, что ты уже не спишь, — произносит он.

— Не называй меня так, — стиснув зубы, отвечаю я и, съёжившись под пристальным взглядом, хватаю одеяло, натягивая его до подбородка, потому что сплю в одной лишь футболке Шона.

— Так не веди себя соответственно, — перекидывая ногу на ногу, отвечает Ник.

— Почему бы тебе не отвалить? — бурчу я ему в ответ. Арт, с любопытством наблюдая за нашей перепалкой, посмеивается.

— Может, хватит? — не выдерживает Шон. — Лучше скажи, что ты обо всем этом думаешь? — спрашивает он меня. — Стоит ли возвращаться назад?

— Я пропустила большую часть разговора, ведь вы не разбудили меня. Как я могу в этом случае хоть что-то предложить? — Схватив свои брюки, я натягиваю их под одеялом.

— Ты не пропустила ничего важного, — лениво отвечает Ник, и я замечаю в его руках фотографию, которую вчера оставила на тумбочке.

— Я бы мог остаться с Виолой, пока вы вдвоём вернётесь в город. — Вклиниваясь в разговор, Арт проходит между мной и Ником, забирает у него из рук фото и плюхается на свободную кровать, отчего ее каркас противно скрипит. — Думаю, мы поладим. Как считаешь? — Он поворачивается в мою сторону и заговорщически подмигивает.

— Кто-нибудь что-то вспомнил? — спрашивает Шон.

Я опускаю глаза, потому что не собираюсь обсуждать сцену, которую видела ночью, к тому же я до сих пор не уверена, что она не явилась плодом моего воображения.

— Только незначительные детали, — бурчит Ник, опираясь на колени локтями. — Ничего важного.

— Ха! Вот этот красавчик, определённо, я, — широко улыбаясь, Артур тычет в фото пальцем. — А насчёт тебя не уверен, с короткими волосами сложно понять, — указывает он на Ника. — А это кто? Вот этот, четвёртый?

Он подносит фотографию совсем близко к лицу, будто пытаясь угадать в маленьком мальчике кого-то хорошо знакомого.

— Да какая разница, может, случайно в кадр попал, — Ник отворачивается в другую сторону. — Факт в том, что мы там все вместе. Значит, знакомы много лет.

«Интересно, он пытается убедить в этом нас?»

Я замечаю, что привычное безразличие на его лице сменяется неловкостью или опасением, а может, и тем, и другим, и мне становится интересно, что именно он вспомнил. Можно назвать это паранойей или интуицией, но я уверена, у него есть секрет, с которым он пока не готов расстаться. И я намерена выяснить, что это за тайна.

— Чувак, а ты видел, что Ви здесь выше тебя? — ухмыляется Артур, проворачивая карточку к Нику.

Я тоже вчера заметила этот забавный факт. На фото я даже выгляжу гордой, что на несколько сантиметров по росту опережаю парней. Всех, кроме Шона, разумеется. Зато сейчас Ник и Арт почти на голову выше меня, а Рид на все полторы.

— Как и тебя, впрочем, — отмахиваясь от друга, бурчит Ник. — Думаю, первое, что мы должны сделать, — это избавиться от машины и найти новую. А потом отправиться в противоположную сторону и на время залечь на дно. Среди твоих вещей было что-то ещё важное? — обращается он ко мне.

— Больше ничего, — я пожимаю плечами и, не зная, как еще помочь в расследовании обстоятельств нашего побега, принимаюсь нервно крутить кольцо вокруг пальца.

— А ещё нам не помешают патроны, — закинув руку на спинку кресла, добавляет Ник. — Надо бы сориентироваться, где их раздобыть.

— Сколько у нас денег? — спрашивает Шон, прислонившись к комоду, засунув руки в карманы.

— Несколько сотен и карточки, — Арт начинает попеременно заглядывать во все ящики стоящей рядом с кроватью тумбочки, словно планируя там что-то найти.

— У меня примерно столько же, — отвечает Ник. — Карточки отпадают сразу.

— А у меня ничего нет, только серьги и это золотое кольцо. — Я снимаю круглый ободок и зажимаю между двумя пальцами. Если что, его можно будет сдать перекупщику. И тут я замечаю, что на внутренней стороне выгравирована крошечная надпись.

«…in love 2909».

— Шон, дай мне свое кольцо, быстро. — Я встаю и подбегаю к парню. — Вдруг на нем тоже что-то написано.

Он достает из кармана руку и пытается снять золотой обруч, который застревает, проходя через сустав. С некоторым усилием кольцо все же слезает с пальца, и я, разворачивая его к свету, читаю вслух:

«We all fall…»

«Мы все падаем…»

Что это значит? Бессмыслица какая-то.

— Мы все влюбляемся! — восклицает Арт, хлопнув ладонью о колено, и в ответ на наши удивленные взгляды, поясняет: — Если соединить две фразы вместе, то получится «Мы все влюбляемся». Что ж, миленькая надпись для обручальных колец.

— Это не обручальные кольца, — произносим мы с Шоном одновременно.

— У нас разные фамилии, — добавляет он, хотя, по сути, кому из парней до этого есть дело?

— Двадцать девятое сентября? — нервно постукивая костяшками пальцев по тумбе, интересуется Арт. — Дата помолвки? Знакомства?

— Не знаю, — разочаровано качаю я головой.

— Это день моего рождения, — поясняет Артур. Шон же в этот момент напряженно ходит из одного угла в другой. Его брови нахмурены, а рот превратился в тонкую линию. — Может, вы познакомились у меня на вечеринке?

Я плюхаюсь обратно на кровать, зажав в кулаке оба золотых ободка. Есть ли в выгравированных словах скрытый смысл? Мой мир будто сошел с оси, и кажется, что все, что меня окружает — это подсказки в какой-то неведомой игре, правил которой я не знаю. Либо я просто медленно теряю рассудок.

Шон проходит мимо меня, и на секунду кажется, что этот разговор начинает его напрягать.

— Ладно, не будем терять время. Сначала разберёмся с машиной, дальше посмотрим по обстоятельствам! Идём! — Ник, перекидывая куртку через руку, поднимается следом.

— Куда мы? — спрашиваю я.

— Ты остаешься с Артуром, — отвечает он громко и четко.

— Но может, я смогу быть полезной? — все же пытаюсь поспорить.

— Для тебя так будет безопаснее, — Шон смотрит прямо на меня, и по его взгляду ясно, что этот вопрос больше не обсуждается.

И, закрыв дверь, они выходят из комнаты.

* * *

Камбрию захлестнули непрекращающиеся дожди, иногда мелкие и колкие, словно крошечные ледяные ножи, падающие с небес, иногда практически проливные, норовящие затопить каменные улицы, где напрочь отсутствуют хоть какие-то канализационные сливы, превращая тротуары в бурные реки. Западная часть Великобритании всегда отличалась повышенным количеством осадков, но эти дни, будто десятикратная норма, отмеренная чьей-то щедрой рукой, изливается на головы местных жителей уже второй день, поэтому разглядеть просвет в тёмной завесе туч — сродни подарку на Рождество.

Но увидеть все это я могу лишь по маленькому старому телевизору, потому что Шон строго настрого запретил мне покидать номер. Два дня подряд они с Ником уходили ранним утром и возвращались за полночь. Парни сменили машину, отогнав наш «первый» автомобиль подальше от места, где мы остановились, и «позаимствовали» новый. Я не знаю точно, чем именно они занимались потом, мы же с Артуром были предоставлены сами себе.

В первый день он выпросил у хозяев гостиницы все настольные игры, которые только смог унести, и за двое суток я пятнадцать раз обыграла его в шашки, трижды в шахматы и девять раз Монополию. В Скрэббл он играть отказался сразу, несмотря на то, что я очень настаивала. Видимо, побоялся, что его разгромный счет станет еще более разгромным. Со словарным запасом у него, я скажу, большие проблемы. Но зато в Дженге ему не было равных. Как и во всем, что касается ловкости рук.

К вечеру он показал мне, как вскрывать замочные скважины спицей или разогнутой скрепкой, и когда я спросила, где он этому научился, парень лишь потупил взгляд и пожал плечами. Это был риторический вопрос, мысли вслух, но я заметила, что он его задел. К концу второго дня в наших двух номерах не осталось такого замка, который я не смогла бы открыть.

Артур Кавано оказался одним из самых легких и бесконфликтных людей, которых я когда-либо встречала (хотя в нынешней ситуации это звучит несколько странно, знаю). Он не пытается строить из себя того, кем не является, не старается перетянуть одеяло на себя, как это делают Шон и Ник, постоянно бодаясь из-за дальнейших планов. Мне нравится, как мы забавно подтруниваем друг над другом в течение дня. С ним действительно просто.

Солнце, не подававшее до этого признаков своего присутствия, наконец засияло на небосводе, и я, прочерчивая на окне полукругом радугу, решаю во что бы то ни стало наконец выбраться из своего заточения.

— Арти, ну пожалуйста, — взмаливаюсь я, в очередной раз пытаясь уговорить его пойти прогуляться.

— Не зови меня так. Звучит, как собачья кличка, — он заваливается на кровать, театрально раскинув руки, а я принимаюсь вытаскивать из-под его спины карточки от Монополии, пока он их все не перемял. — Мы с тобой это сто раз обсуждали. Ты видела его, своего «бойфренда»? — уточняет он, изображая пальцами в воздухе кавычки. — Если с тобой что-то случится, он кишки из меня выпустит и на фонарный столб их намотает. А я хочу еще пожить.

Арт открывает тонкий журнал, который вчера подобрал в холле мотеля, всем видом показывая, что обсуждать он эту тему больше не намерен.

Я грустно вздыхаю, ложусь рядом с ним на кровать и обнимаю декоративную подушку, утыкаясь лицом в надпись «Сделано в Китае».

— Тебе не кажется, что Шон меня игнорирует? Я не могу с ним поговорить уже который день. Может, конечно, для него является шоком, что он помолвлен в столь молодом возрасте. Учитывая, что мы даже не знаем, есть ли у нас дом и работа. Да и вообще хоть образование какое-то. Арти, для парней помолвка — это шок? — Он, нахмурившись, продолжает листать журнал, и я в сотый раз за последние пару дней чуть не выкладываю ему копошащиеся в голове мысли о своем сне. — Арт, — тыкаю я его пальцем в бок, — ты меня слушаешь?

— Что? — поворачивает голову парень.

— О чем думаешь? — спрашиваю я, глядя на не свойственное ему серьезное выражение лица.

— Да так, ни о чем. Просто мысли. Серьёзные мужские мысли.

— Что, правда? Они реально существуют? — Арт, ухмыльнувшись, выхватывает из моих рук подушку и бьет ею меня по голове. Рассмеявшись, я укладываюсь на бок, опираясь на локоть и внимательно на него смотрю. — Ну, а правда, о чем?

— Просто подумал, что у тебя есть хотя бы сообщения в телефоне и фотография. У Ника детские воспоминания. У Шона часы от отца («Надо же, а я до сих пор об этом не знаю»). У меня же вообще ничего, — устало вздыхает он, опускаясь на подушку. — Почему я не помню своих родителей, но точно знаю, в какой последовательности взламывать сейфовый замок и какие провода нужно использовать, чтобы завести машину? Я не уверен, есть ли у меня братья или сестры, но зато с закрытыми глазами могу отличить Браунинг от Беретты. Что у меня была за жизнь такая, а, Ви?

— Может, у тебя есть семья и прямо сейчас родственники ищут тебя? — Я касаюсь рукой его плеча в попытке подбодрить.

— А может, и нет. Может, я им не был никогда нужен, — эти слова даются ему особо тяжело.

Я смотрю на его грустное лицо и оттого, как щемит сердце, понимаю, что за эти несколько дней он настолько естественно стал частью моей жизни, словно был ею всегда.

— Не вешай нос, Арти. Не все так плохо. — Хотя я сама в это не верю, но очень стараюсь. — Или ты что-то вспомнил?

— Нет, — качает он головой, — но я говорил с Ником. Он уверяет, что мы дружим уже больше десяти лет. Помнит, как мы познакомились на улице. Уже тогда я промышлял мелкими карманными кражами. — В его голосе столько неподдельной грусти. — Звучит не сильно радужно, верно?

— Ох, — я прикусываю губу, — мне очень жаль. Но это лучше, чем полная пустота, правда же? Как много он тебе рассказал?

— Только некоторые фрагменты детства. И в его воспоминаниях нет моих близких. Вообще никого.

— Но ничего не мешает тебе надеяться. Вдруг Ник просто их не запомнил или ошибся?

Повисает пауза, и я протягиваю ему свою руку.

— Давай-ка выбрось это пессимистичное дерьмо из своей головы, я приготовлю нам по кружке чая, и мы прикончим ту упаковку круассанов, которые Шон вчера притащил.

— Ни грамма не оставив тем двоим! — Он протягивает руку, чтобы скрепить наш уговор рукопожатием.

— Да с тобой опасно иметь дело, Кавано.

Он лукаво улыбается в ответ:

— Я знаю.

Только я встаю, чтобы включить чайник, раздается стук в дверь, и я, развернувшись на сто восемьдесят градусов, не спеша шагаю в противоположную сторону. На пороге стоит Ник, спрятав руки в карманы джинсов, и я с недовольством отвожу взгляд в сторону.

— Плохое настроение, Ви? Прямо с самого утра? — произносит он и, не дожидаясь приглашения, переступает порог номера и проходит внутрь.

— Нет, что ты. Добро пожаловать в нашу милую домашнюю тюрьму.

На его лице появляется уже знакомая тень улыбки.

— Как приятно, что ты ценишь усилия по твоей защите, — он обращает свой взгляд на меня и переводит на Арта. — Собирайтесь. Мы с Ридом подумали и решили, что пора нам сменить обстановку. По дороге заедем в супермаркет за продуктами. Мы подобрали неплохой дом.

* * *

— Толпа — самое лучшее место для нас, чтобы остаться незамеченными, — что-то подобное произнёс Шон, выбирая на карте огромный магазин, состоящий минимум из пяти этажей, каждый размером с футбольное поле.

Убирая прилипшую прядь со лба, я встаю на носочки, выглядывая из-за плеча парня, чтобы осмотреть торговый зал целиком, и следом за Шоном прохожу сквозь стеклянные двери.

Стоит только войти внутрь, как я оказываюсь в самой гуще людского муравейника. Магазин, уже щедро украшенный к приближающимся праздникам, шумит и кипит, встречая и провожая покупателей. Календарь скинул большую часть своих листков, неумолимо приближая Рождество, и горящие вывески, призванные напомнить горожанам о том, что они ещё не купили подарки, ярким месивом вспыхивают перед глазами.

Договорившись встретиться у выхода, Ник уходит в противоположную сторону, а мы с ребятами отправляемся в огромный супермаркет, чтобы купить необходимые на первое время продукты, так как теперь нам придется готовить самим. Хотя предполагаю, мне придётся!

Изучая стеклянные витрины с мясной нарезкой, я двигаюсь следом за Шоном, катящим металлическую тележку вдоль прилавков. Арт на противоположной стороне торгового зала выбирает… да черт его знает, что он там выбирает. Это же Арт.

— Боже, неужели мы, наконец, одни? — ляпаю я первое пришедшее в голову, и Шон поворачивается, вопросительно глядя на меня. За те два дня, что мы с Артом провели в отеле, я виделась со своим парнем буквально пару раз по полчаса. Дошло до того, что он даже переехал в номер к Нику, чтобы, как выразился сам, не будить нас поздним возвращением и ранним подъемом.

— Повтори, пожалуйста, я тебя не расслышал.

И тут мне в голову приходит одна мысль.

— Шон, а ты любишь музыку? — Воспользовавшись ситуацией, я резко меняю тему, ведь давно хотела убедиться, был ли сон воспоминанием или все же вымыслом, порожденным разбушевавшимся воображением.

Он пожимает плечами, принимая из моих рук банку с тушеной говядиной.

— А петь? — Любопытство буквально сжирает меня изнутри. — Может, ты помнишь пару строк какой-нибудь песни…

— Я! Я обожаю петь! — раздается позади голос Арта, он проскальзывает мимо, швыряя к продуктам в корзине пять пачек макарон. Я бросаю в его сторону взгляд, означающий, что расправляюсь с ним дома, если он продолжит в том же духе. — Ладно, ладно, — демонстративно втягивая голову в плечи, он резко понижает голос до шепота и снова скрывается в соседнем ряду, жестом показывая, что его рот на замке.

— Так что? — снова задаю я вопрос.

Шон потирает рукой подбородок, на секунду задумавшись, а потом, качая головой, уверено произносит:

— Нет, я не умею петь.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — улыбается он. — Не знаю, откуда эта уверенность, но ни чувством ритма, ни голосом я не обладаю.

Мысли лихорадочно струятся по коридорам памяти, пытаясь воспроизвести момент из моего сна. «Все сходится!» — добавляю я еще одно совпадение в копилку подтверждений нашей любви.

Еще минут пятнадцать мы набиваем корзину различной едой и, убедившись, что все необходимое куплено, медленно двигаемся в сторону касс.

— Ви, не отставай! — Оторвавшись от разглядывания огромного метрового лосося, я поднимаю взгляд и вижу, как Артур, стоя в соседнем ряду, указывает на что-то Шону. Тот хмурится и отрицательно качает головой. Я пытаюсь понять, что именно он пытается сказать другу, и перевожу взгляд вверх, именно туда, куда указывает блондин. Зелёная ветка омелы с острыми краями и белыми круглыми зернами висит у нас с Шоном прямо над головой. Моё сердце начинает биться чаще, ладони потеют, и я прячу руки в карманы куртки, вытирая их о подкладку.

— Виола, — тянет Арт, его глаза лукаво блестят, а уголки губ ползут вверх, словно никакая сила не сможет их удержать. Судя по всему, ему доставляет особое удовольствие наблюдать за нашей реакцией на его подначивания.

— Артур, прекрати, — предупреждает Шон.

— Прямо сейчас вы двое стоите под веткой поцелуев, — продолжает Арт как ни в чем не бывало. — Считается, если поцеловаться под омелой со своим возлюбленным, то это будет поцелуй длиною в жизнь. Ну же, это старинная английская традиция, а их нельзя нарушать!

— Не обращай на него внимания, — с серьезным лицом произносит Шон.

Честно говоря, никогда еще не чувствовала себя более глупо. Я считала, что мне придется даже немного «побегать» от своего внезапно появившегося жениха. Все же кольцо на пальце дает ему некоторые «права», но, похоже, он даже не собирается меня «догонять».

— Ребята, вы чего, Рождество же! — продолжает свою игру Арт. — Не заставляйте брать вас «на слабо».

При мысли о поцелуе моё сердце начинает бешено колотиться, а в голове сразу всплывают фрагменты сна. Я пытаюсь изобразить спокойствие и, повернувшись к Шону, бросаю взгляд на кольцо на пальце и легко ему улыбаюсь.

— Он прав, традиции нарушать нельзя.

— Да глупости все это, — чересчур резко отвечает Шон, снова принимаясь разглядывать разложенную на огромных осколках льда свежую рыбу.

— Да. Конечно, — отмахнувшись рукой, мямлю я. — Мы не обязаны. Тем более, раз ты не хочешь.

— Нет, — пытается оправдаться он. — Просто это как-то неправильно, тебе не кажется? Тем более на людях.

— А ты всегда все делаешь исключительно правильно?

— Думаю, да.

— Видимо, за это я тебя и полюбила! — Удивительно, как щёки Шона вспыхивает. У меня получилось смутить взрослого парня, и должна признать, это мне даже понравилось.

— Я просто не хочу, чтобы ты впервые целовала меня по принуждению! — Он сжимает рот в тонкую линию, своим видом словно говоря: «Неужели это и так не понятно?»

Я улыбаюсь из-за заботы, которую он пытается проявлять. Мы вместе, но при этом нам все приходится начинать с начала. Признаюсь, это даже интригующе необычно. Бывает, посмотришь какой-то фильм или прочитаешь книгу, и мечтаешь забыть все, чтобы заново насладиться оставившим в душе след сюжетом. С нами сейчас происходит что-то похожее.

— А вдруг, как в сказке, поцелуй снимет заклятие, и мы все вспомним? — выдаю я самую бредовую мысль, которая только может прийти в голову.

— Ты сейчас серьёзно? — Шон ухмыляется, потирая рукой шею.

— Давай в щеку, чтобы угомонить Арта, — поворачиваюсь я боком.

— Ладно, — тянет он и улыбается ободряющей улыбкой, снимая с моих плеч часть волнения.

Понятия не имею, что находит на меня. Возможно, я просто хочу его немного подтолкнуть, но когда тот наклоняется ко мне, вместо того, чтобы подставить щеку, я резко оборачиваюсь и целую его. Сама.

Первая мысль, которая приходит в голову, что у меня должна остаться мышечная память о его губах. Но судя по тому, какими обычно бывают первые поцелуи, этот точно не попадёт в число лучших. Шон отскакивает от меня так, как будто я могу его чем-то заразить.

— Прости, — извиняется он, словно это по его вине мы столкнулись ртами, а не по моей. — Случайно вышло.

Он неловко приобнимает меня рукой за плечи, но потом, осознав абсурдность ситуации, тут же отпускает. Я улыбаюсь, стараясь «держать лицо», хотя внутри меня разливается горькое разочарование. Я надеялась, что поцелуй развеет напряжение между нами, но увы.

— Всё нормально, ты повел себя как джентльмен, решив не смущать меня на людях, — говорю я и тут же, оборачиваясь, одариваю Артура многозначительным взглядом: «В отличие от некоторых».

Он в три прыжка догоняет нас, пристраиваясь между мной и Шоном, и мы плетемся на кассу следом за «боссом». Пока мы ждем в очереди, чтобы оплатить покупки, он толкает меня в плечо и дотрагиваясь пальцем до своей щеки, продолжает:

— За воссоединение влюбленных! Рождество ведь почти настало. Я был образцовым мальчиком весь этот год!

— Перестань, — смеюсь я, толкая его в плечо. — Я не куплюсь на твою детскую улыбочку! Тем более Шону это явно не понравится.

Оставив парней вдвоем ждать своей очереди в кассу, я выхожу из бакалеи. Люди, пихаясь локтями и расталкивая друг друга тяжелыми сумками, спешат покинуть магазин. Вальяжно прислонившись к стене, с небольшим пакетом в руках Ник уже ждет у выхода. Его ноги, обутые в потрепанные высокие ботинки, отстукивают размеренный ритм по полу, руки спрятаны в карманы, а на голову накинут капюшон. Услышав мое приближение, он бросает взгляд из-под длинной черной челки и отходит в сторону, освобождая клочок свободного места.

Вставая рядом и опираясь спиной на стеклянную стену, я прикрываю глаза, стараясь избавиться от стыда за ужасный позор года поцелуй и делаю глубокий вдох.

— Бедный Шон, он просто обречён, — медленно произносит Ник. — С таким-то напором в один прекрасный день, стоя перед кучкой незнакомых людей, он просто вынужден будет сказать «да» и надеть тебе на палец кольцо, даже не понимая, как он до такого докатился. — На его лице мелькает до ужаса довольная улыбка, которую так и подмывает стереть как можно быстрее. — Забавно наблюдать за вами со стороны. И часто ты приводишь мужчин в смятение, Ви?

— Можешь быть спокоен, по крайней мере, в отношении себя, — огрызаюсь в ответ, скрестив руки на груди. — Такой, как ты, вряд ли заинтересует хоть одну приличную девушку.

Он, улыбаясь шире, откидывает прядь волос со лба, но она тут же возвращается обратно.

— Огорчу тебя, но рыжие — не мой типаж.

Я не могу не рассмеяться в голос.

— Слышишь этот звук? — наклоняюсь я ближе к парню. — Это коллективный вздох облегчения, который издали все рыжие девушки планеты, что судьба их так уберегла!

Я удивляюсь сама себе, что обсуждаю темы любви с таким, как Ник. Кажется, невозможно родиться более язвительным, противным и склочным типом. Я с трудом могу представить, что найдётся девушка, способная его хотя бы терпеть, не то, что любить или спать с ним в одной постели. От этой мысли меня невольно передиргивает.

— И долго этот образец сарказма ждал своего часа? — смеется он, пощипывая перегородку носа, как будто у него болит голова. — Ты, наверное, ночь не спала, готовилась? Потеря памяти определенно сделала тебя более креативной!

— Что?

— Что? — поднимая бровь, передразнивает парень.

Какого черта?

Пока я пытаюсь понять, был ли в словах Ника скрытый смысл, перед нами появляется Арт с зажатым в руке собственным паспортом.

— Я хочу поискать в интернете информацию о нас. Может, страницы в социальных сетях, адреса, родственников, — произносит он. — Если вы дадите мне свои документы, это не займет много времени. Я заметил на втором этаже небольшое интернет-кафе.

Мы с Ником отдаем ему свои паспорта, Арт уходит, и мой взгляд останавливается на Шоне, который возле кассы помогает пожилой паре, забирает из их рук сумки, провожая к выходу. Я вижу, как он в расстегнутой куртке и без шапки помогает им сесть, ставит пакеты с продуктами в автомобиль и поворачивается в нашу сторону. Увидев его улыбку сквозь прозрачное стекло магазина, я отворачиваюсь, потому что становится ясно, что Виола не такая.

Она не добрая. И не благородная, потому что думает лишь о себе.

И не заботливая, как Шон.

И, наверное, за это и полюбила его.

Часть меня чувствует вину, часть меня чувствует гордость. За то, что такой, как он — рядом.

Улыбаясь, Шон взъерошивает русые волосы, которые успел припорошить снег, и, провожая взглядом отъезжающую машину, шагает назад.

— Эгоистка… — К гадалке не ходи, ясно, кому принадлежит произнесенное слово.

— Что ты опять несешь? — стискиваю я зубы, хотя чувство стыда не заставляет себя долго ждать. Как бы не было неприятно это осознавать, но Нику действительно удается бить словом точно в цель.

— Это то, что ты подумала в эту секунду, — поясняет он. — Ты не одинока. Посмотри на них, — он указывает рукой на толпящихся у выхода и спешащих из магазина людей. — Таких, как Шон, не больше одного процента, у него это врожденное. Большинство же просто не замечают никого вокруг себя.

Я не хочу говорить на эту тему. Меня бесит, что он так обо мне думает, но еще больше раздражает то, что он прав.

Отвернувшись вновь к стеклу, я размышляю над тем, чего больше в моем чувстве к Шону: возникшей неловкости из-за надетых на палец колец, благодарности за то, что он рядом, или простого сексуального влечения? Наверное, всего поровну.

— Ты достал телефоны? — спрашиваю я Ника, желая сменить тему.

Не поворачиваясь в мою сторону, он протягивает мне пакет с четырьмя коробками внутри. Самые простые кнопочные аппараты, такими пользовались люди, наверное, лет пятнадцать назад.

— Господи, где ты их откопал? — удивленно спрашиваю я и, посмотрев, засовываю одну из коробочек обратно в пакет. — Да в них же даже камеры нет, не то, что интернета.

— Чем проще устройство, тем сложнее его вычислить, тем более нам они нужны только, чтобы друг с другом связываться, — раздается голос Шона сбоку. Он подходит и встает рядом со мной. Его волосы припорошены снегом, а щеки слегка раскраснелись.

— Прекрасно, значит, надежда, что я смогу хоть как-то поддерживать связь с внешним миром, похоронена окончательно.

— Однозначно, — легкая улыбка касается губ моего парня.

Мои размышления прерывает голос вернувшегося Артура:

— Кажется, у меня паршивые новости, — произносит он с нечитаемым выражением лица.

Арт тяжело сглатывает и, встречаясь со мной взглядом, протягивает листок бумаги. Я опускаю глаза и замираю.

Рядом с фамилиями ребят в столбик написаны три даты смерти.

Семь лет назад.

Осколок пятый. Поцелуй: версия 2.0

— Чувак, давай ты поведешь. — Арт перекидывает ключи Нику и садится, хотя вернее сказать, падает, рядом со мной на заднее сиденье автомобиля. — Скверно себя чувствую.

— И выглядишь так же, — заводя машину, отвечает тот.

Я глубоко вдыхаю, присаживаясь рядом с ним, изо всех сил стараясь подавить позыв тошноты. Может, я подхватила инфекцию? Только этого не хватает. Голова кружится, от запахов тошнит, но ни насморка, ни кашля нет, что кажется мне странным.

— Все в порядке? — спрашивает Арт.

— Кажется, меня вот-вот вырвет.

— Может, у тебя токсикоз? — осторожно интересуется он, наблюдая за тем, как я судорожно обмахиваю лицо подобранным в магазине рекламным журналом. Шон поворачивается ко мне с переднего сиденья, и в глазах его плещется ужас.

— Нет, точно не токсикоз, — отвечаю я уверенно, даже не зная, кого больше успокаиваю — себя или своего парня. — Наверное, что-то не то съела, — поворачиваю я голову, но при взгляде на позеленевшего Арта мне становится еще хуже.

— Не стоило покупать те жареные крылышки, я сразу понял, что-то с ним не так, — стонет Артур, когда машина, набирая скорость, оказывается в стройном потоке автобана.

Шон открывает окно, жадно вдыхая холодный воздух. Кажется, ему становится так же плохо, как и нам. Ник же с совершенно невозмутимым видом бросает взгляд через плечо и тут же возвращается обратно к дороге.

— Почему опять ты один чувствуешь себя нормально? — буквально стону я, изнемогая от несправедливости, ведь он ел то же самое, что и все мы. Возможно, я параноик, но никак не могу отделаться от ощущения, что это неспроста. — Шон, — цепляюсь я за локоть парня, — он нас отравил! Надо что-то срочно принять, чтобы замедлить распространение яда в крови!

Ник на месте водителя едва сдерживается от смеха.

— Ты серьезно? По-твоему, я так непроходимо туп, чтобы отравить всех и сесть в ту же машину? Ты меня в очередной раз удивила, Ви!

— Прекратите! — раздражается Шон, явно устав от наших постоянных препирательств, но Ник его в очередной раз игнорирует.

— Просто мой организм не настолько изнежен, как твой, принцесса, а желудок, уверен, способен переварить даже железные крючья.

— Видимо, поэтому ты решил нацепить пару из них себе на лицо?

Ник перестраивается, и не сбавляя скорость, резко входит в поворот, отчего мое сознание начинает терять равновесие с еще большей силой, а к горлу подступает очередной комок, просящийся наружу.

— Прекрати! Ты можешь вести машину аккуратнее?

Мне так душно и плохо на заднем сидении, что хочется уткнуться головой в чье-нибудь плечо и хорошенько разрыдаться.

— Я не расслышал извинений в свой адрес.

— Останови, — тихо просит Шон, и когда Ник прижимается к обочине, быстро выскакивает за дверь, согнувшись пополам.

— Мне тоже надо подышать! — Я открываю дверь и глубоко через нос вдыхаю свежий аромат поля, мимо которого мы держим путь. Снег, внезапно начавшийся после обеда, крупными хлопьями опускается на лицо, застревая в ресницах и превращаясь в холодные капли на коже, приносит желанное облегчение.

Артур разваливается на заднем сидении подобно медузе, раскинувшей щупальца в разные стороны. Откинув его ногу, я занимаю свое место, Шон возвращается, изрядно потрепанный и бледный и, опустив стекло, кладет лицо на локоть. В опущенные окна дико врывается ветер, хоть на каплю успокаивая пульсирующую боль в висках и головокружение.

Остаток пути похож на мутный туман из злости и тошноты, которые я одновременно испытываю. Когда мы наконец добираемся до места назначения, снег переходит в буран.

Дом встречает нас занесенными дорожками, темными занавешенными окнами и повявшими цветами в горшках перед дверью. Он словно спит под белым пушистым одеялом, оставленный хозяевами зимовать в одиночестве.

Я делаю шаг вперед, но Шон хватает меня за локоть, указывая на заднюю дверь. «Не оставлять следов на свежем снегу! Точно!»

Он распахивает передо мной дверь, и я шагаю внутрь, изучая дом, не по собственной воле согласившийся приютить нас. Просторная гостиная, совмещенная с кухней, достаточного размера, чтобы вместить четырех взрослых людей за одним столом. В самом ее центре располагается камин, но сейчас он не затоплен и вряд ли будет, чтобы не привлекать излишнее внимание, поэтому я поеживаюсь, проводя ладонями по предплечьям.

— Не мешало бы включить отопление. — Я рассматриваю коричневые стены с висящими на них охотничьими трофеями. Слой пыли на мебели наталкивает на мысль, что домик используется только летом.

Я отмечаю, что массивные балки на потолке, деревянные рамы и кованые люстры придают ему образ старинного поместья. Что ж, не плохо. В голове, наконец, проясняется, и даже дышать и жить становится легче. Ребята тоже почти оклемались, а может, просто держатся лучше, чем я.

Ник остался парковать машину, Шон сразу же удалился в подвал, чтобы разобраться с тем, как в доме устроено отопление, а нам с Арти было велено перетащить все вещи и продукты в дом. Заполнив полки крупами и консервными банками, разложив все портящиеся продукты в холодильник, я поднимаюсь наверх, попеременно заглядывая во все комнаты, пока не останавливаю выбор на самой дальней. Внутри холодно и пахнет сыростью, но это лучше, чем ночевать на улице. Краска на дверях по краям облезла, а обои в мелкий цветочек были наклеены, по-видимому, много лет назад, так как стыки начали расходиться.

— Вы видели, тут целый мешок картошки, — доносится радостный возглас Арта снизу, и я спускаюсь обратно.

В кухне уютно, хоть и пусто. На полу плитка цвета сурьмы, кое-где уже растрескавшаяся от времени, деревянные шкафы раскрашены терракотовыми узорами, похожими на кельтский орнамент. На полках рядами выставлены пустые банки, возможно, раньше они были заполнены чаем и специями.

Уже через пару минут Артур выныривает из кладовки с полной чашкой картофеля в руках. Он ставит блюдо на стол и достает из ящика несколько ножей. Ник входит в комнату и стягивает серую свободную шапку, отряхивая ее от снега.

— Присоединяйся, — Артур толкает ногой в его сторону табурет.

— Если это позволит нам поскорее поесть, то даже с удовольствием, — потирает он ладони друг о друга, выдыхая на них тёплый воздух.

Ник бросает куртку на свободный стул и присаживается рядом с другом. Парни хватают по картофелине. Артур чистит широкими короткими стружками, Ник, поворачивая овощ, снимает кожуру по кругу, закручивая ее в спираль, словно каждый раз соревнуясь сам с собой, насколько длинной она может получиться.

— Тебе необходимо особое приглашение? — подбросив вверх и поймав за лезвие небольшой нож, он протягивает его мне.

Я присаживаюсь напротив, беру небольшой продолговатый овощ, пару секунд кручу его в руках… и понимаю, что не знаю, что делать. Я не умею чистить картошку. Великолепно! Со вздохом разочарования опускаю руки.

— Все нормально? — Ник облокачивается на прихрамывающий от старости дубовый стол, который тут же накреняется влево. — Ох, черт! — он ныряет вниз. — Надо или подложить что-то, или остальные ножки подпилить.

Я провожу ножом по картофелине, пытаясь отрезать небольшой кусочек кожуры. Получается откровенно паршивенько, но я продолжаю, стараясь не обращать внимания на удивленные взгляды парней, и изображаю из себя если не профессионала, то хотя бы не криворукую растяпу.

— Кажется, нож затупился, — мямлю еле слышно, потупив взгляд.

— Давай поменяемся, — Ник протягивает мне свой, лукаво улыбаясь на одну сторону, и мне ничего не остаётся, кроме как поджать губы и согласиться. Артур наблюдает с любопытством. Ник теперь тоже ждет, когда я возьмусь за дело.

— Ну ладно, не умею я, — развожу руками и со злостью бросаю нож на стол. — Понятия не имею, почему. И не обязательно на меня так пялиться.

— Ви, тебя никто не осуждает, — ободряюще улыбнувшись, говорит Артур. — Давай я научу тебя.

Он подсаживается рядом, показывая, как это делается. Кусочки кожуры летят в ведро перед моими ногами. Спустя пару штук у меня начинает неплохо получаться.

— Как видишь, это не так сложно, — похлопывая меня по плечу, Арт встает и скрывается в кладовке. — Поищу кастрюлю побольше.

Старательно снимая шершавую шкуру, которая все время рвется, я наблюдаю, как длинные тонкие ленты, закручиваясь серпантином, опускаются к ботинкам Ника.

— Как у тебя так получается?

— Что именно? — уточняет он.

— Так аккуратно срезать кожуру, не порвав ни разу?

Он пожимает плечами.

— Моя стихия.

— Что, картошка — твоя стихия? — посмеиваясь, отправляю ещё пару очистков в ведро.

— Ножи, — уточняет он.

Широко распахнув глаза, я пристально смотрю на него. Ник указывает взглядом на его куртку, лежащую рядом, и я вижу, что внутри закреплен кожаный карман, в котором гнездятся небольшие серебристые лезвия.

— Ого, — вырывается у меня. — Где ты их достал?

— Там же, где и запасные патроны. У парня своего можешь спросить, он тебе расскажет.

— Да уж, расскажет он мне, — хмыкаю я. — Вероятность, что Шон выложит мне, чем вы два дня занимались, пропорционально равна тому, что он поделится впечатлениями о наших прошлых совместных выходных.

Улыбка касается глаз Ника:

— Он просто хочет тебя защитить.

— Иногда у меня такое чувство, что я разговариваю со стеной. Он такой строгий и серьезный. Причем постоянно, не расслабляясь ни на минуту. — И зачем я только это Нику рассказываю? При первом удобном случае он обернет эту информацию против меня. — А вообще это не твоё дело. — Нож падает из моей руки, когда я посылаю парню забудь-все-что-я-сказала взгляд, но он, вместо того, чтобы ответить, замерев, смотрит на что-то позади моей спины. Или кого-то…

— Если из меня постоянно не бьет фонтан эмоций, это не означает, что их нет.

Я оборачиваюсь. Шон стоит в паре метров от нас. Кажется, я краснею до кончиков пальцев.

— Генератор работает на последнем издыхании, но я запустил систему газового отопления, — он бросает грязную тряпку на столешницу. Арт с кастрюлей в руках скачет мимо, поджигая конфорку.

— Черт, я так голоден!

«Черт! Просто Черт!» — проносится в моей голове, но когда я хочу сказать хоть что-то в свое оправдание, но Шон уходит быстрее.

Я решаю, стоит ли идти за ним или просто на время исчезнуть, и, быстро сообразив, что на кухне от меня будет столько же пользы, как и от чистки овощей, ускользаю наверх, решив порыться в шкафах хозяев. Знаю, что чужое брать нельзя, но моя одежда требует стирки, и было бы здорово найти хотя бы пару подходящих по размеру вещей на смену. Я откапываю в глубине гардеробной пару пригодных джинсов и несколько свитеров. Спустя полчаса мне удается привести себя в порядок, быстро приняв ледяной душ и закрутив в пучок волосы.

Я спускаюсь вниз. Судя по запаху, Арт приготовил картофель с консервированной говядиной. Я наблюдаю, как он вываливает в большую кастрюлю баночку томатов, и, хотя выглядит блюдо ужасно неаппетитно, на самом деле получается довольно съедобно.

Едим мы в тишине, и как только последние ложки жаркого исчезают с тарелок парней, Ник с Шоном встают и уходят. Я тяжело вздыхаю. Кажется, я его обидела.

Я поднимаюсь и аккуратно ставлю свою тарелку в уже полную раковину. Так как готовил Артур, за мной остается уборка кухни. Сначала я с воодушевлением соглашаюсь, пока не обнаруживаю, что он, словно специально, использовал почти каждую чашку и кастрюлю в доме.

Я пытаюсь придумать, каким образом вывести Шона на разговор, но он так и не возвращается, поэтому, закончив с посудой, иду в гостиную и падаю на диван, включая телевизор. На экране идет старая рождественская комедия, только звук отключён, и когда я тянусь за пультом, на мой старенький телефон приходит смс от Арта: «Он на заднем дворе. Просто будь помягче, Ви».

Легко сказать…

Я осторожно спускаюсь по ступенькам, выходящим на веранду, и, накинув на плечи пальто, ступаю на расчищенную кем-то из ребят мощеную дорожку. Ник и Шон сидят на поваленном стволе огромного дерева, что-то между собой тихо обсуждая. Если я правильно понимаю, то они чистят оружие. Я подхожу ближе; не отрываясь от дела, Шон спрашивает:

— Что-то случилось?

— Нет, просто решила посмотреть, чем вы заняты.

Я ищу в его лице хоть какой-нибудь признак обиды, но не нахожу ни капли. Может, я опять сама все придумала? Или он просто хорошо ее прячет.

Словно почувствовав свою неуместность, Ник встает и, засунув пистолет за пояс, уходит в дом. Я подхожу к Шону и, присаживаясь рядом, произношу:

— Прости, я не хотела тебя обидеть. — Я украдкой бросаю на него взгляд. — Просто пойми и меня тоже. Ты единственный близкий мне человек, который сейчас рядом, но не разделяешь свои проблемы со мной.

— Просто для меня есть вещи, которые я не могу игнорировать, — произносит он. — Например, твою безопасность. А ты считаешь меня скучным занудой.

Я опускаю подбородок.

— Нет, это не так. Я считаю, что мне с тобой очень повезло, — чувствую, как лицо заливает краской, и тут же меняю тему. — Что это за оружие? Это то, которое ты забрал у тех, кто напал на нас?

— Да, Беретта 92, девятый калибр, — произносит Шон, протягивая мне пистолет, предусмотрительно извлекая из него магазин.

— Круто, — ощущая тяжесть металла, я вытягиваю руку, делая вид, что целюсь в забор.

— Так ты даже с расстояния в пять метров в цель не попадешь, — смеясь, Шон, кладет голову на ладонь, локтем упираясь в собственное колено. — Никогда даже в руках не держала?

— Я в этом не уверена, но, скорее всего, нет, — отдаю я оружие обратно.

— Хочешь научиться? — его глаза загораются восторгом.

— А можно?

— Думаю, это вполне здравая идея, — пожимает плечами, — вдруг никого из нас не окажется рядом, так ты хоть сможешь себя защитить. — Он поднимается на ноги и, подняв с пола жестяную банку, устанавливает ее на дальней стенке забора. Позади только пустырь и пролесок, плавно переходящий в густой ельник, так что вряд ли я смогу кого-то нечаянно застрелить.

— Вставай! — возвращаясь, говорит он. — Постараюсь обучить тебя основам.

Шон улыбается так, словно попал с родную стихию. Видимо, ему приятно, что я разделяю его увлечения. Он встает напротив, показывая, как правильно выполнить стойку.

— Так как у тебя совсем нет навыка, то думаю, лучше держать оружие двумя руками. Вот так, — показывает Шон.

Он подходит ближе, разворачивая мой корпус левым боком вперед.

— В магазин входит пятнадцать патронов, — лекторским тоном начинает он, и мне кажется это очень забавным. — Дальность выстрела примерно двадцать пять метров. Вставляешь до упора, пока не раздастся щелчок. Дальше снимаешь с предохранителя, и тянешь затвор на себя.

Шон встает позади меня, поправляя широкими ладонями мои плечи, и от него веет надежностью. Я вдыхаю сдержанный аромат лосьона после бритья.

— Одна рука обхватывает снизу другую. Локти полусогнуты, плечи опущены, — он слегка наклоняется, обдавая мое ухо жарким воздухом, — указательный палец на спусковой крючок. От правильности хвата зависит результат выстрела.

Мы соприкасаемся телами от груди до бедер. Шон кладет свою руку поверх моей, ласково захватывая меня в плен. Я сглатываю, изо всех сил стараясь дышать тише. Через несколько секунд он отпускает мои руки, перемещая пальцы на талию. Мой пульс учащается.

Собравшись с духом, я поворачиваю голову, потянувшись вверх, Шон, заметив это, в ответ наклоняется.

— Так правильно? — невинно спрашиваю я, широко распахнув глаза. Краем глаза замечаю, как он вздернул уголок рта.

Его лицо так близко, что хочется дотронуться до него кончиками пальцев, почувствовать его губы на своих.

— А теперь смести оружие чуть влево и слегка наклони голову вправо, чтобы мушка ровно встала в прорези. — Он слегка сгибает мой корпус вперед, не убирая рук с талии и надавливая на спину большими пальцами.

— Задержи дыхание. — Я и так уже минимум пару минут не дышу. Шон наклоняется еще ближе, щекотнув мою щеку своей. — Между ударами сердца выдохни и стреляй!

Я поворачиваюсь к нему, так, что наши лица разделяют считанные сантиметры. Кажется, мы оба наконец думаем об одном и том же, потому что Шон облизывает губы. Мое сердце бьется быстрее… его лицо все ближе…

Три, два, один… и в момент, когда мое сердце пропускает удар, раздается выстрел, отчего металлическая банка слетает с забора, а я вздрагиваю.

Только я не спускала курок.

— Это могла быть твоя голова!

Твою же мать!

Клянусь, я когда-нибудь его убью!

— Девчонка делает тебя слабым, Рид. Рядом с ней ты теряешь бдительность.

Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, но мои щеки пылают от бушующих внутри эмоций.

— Идея высадить его по дороге уже не кажется мне столь глупой, — так и не поднимая лица от моей щеки, тихо произносит Шон. Он действительно злится.

— А я предупреждала тебя.

Ник, облокотившись плечом на заднюю дверь, убирает пистолет за пояс и произносит:

— Я, конечно, дико извиняюсь, что помешал столь «важному» процессу обучения, но Арт нашел кое-что интересное. Если вам вообще до этого есть дело.

— Ник, на пару слов, — останавливает его Шон, не давая зайти внутрь, и я намеренно замедляю шаг, желая послушать. — Виола, иди, — показывает он мне рукой двигаться дальше.

Я вхожу в гостиную, оставляя дверь слегка приоткрытой. Из веранды до меня долетают обрывки брани.

«… Какого черта ты лезешь…»

«… вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что за дерьмо здесь творится…»

— Ты что-то нашёл? — Я обнаруживаю Артура в гостиной с пультом в руках.

— Сейчас покажут! — Он переворачивает стул спинкой вперёд и садится ближе к телевизору. — В анонсе объявили о взрыве на вокзале, где нас высадили с поезда.

«… Раз назвался чёртовым командиром, так веди себя соответственно!» — доносится из коридора крик.

Хлопая дверью, Ник входит в комнату. Шон заходит следом. Оба выглядят озлобленными.

Старый экран пару раз рябит, и на мониторе возникает портрет ведущей со словами: «Вечерние новости». Все замолкают.

«Продолжается разбор завалов на вокзале Эмблсайд. Стало известно, что причиной взрыва послужил незаконно используемый в одном из магазинов газовый баллон. Владелец лавки погиб на месте».

Все ошеломленно застывают, требуется время, чтобы осознать услышанное.

Кто-то намерено уничтожает все следы.

* * *

Шон умывается, пока я расстилаю постель. Так как комнат на втором этаже всего две, то нам пришлось занять хозяйскую. Мы, не раздеваясь, забираемся в кровать, впервые оказываясь так близко друг к другу.

— Шон, я плохой человек? — спрашиваю я.

— С чего ты взяла?

— Они нас найдут и убьют, — шепчу я, прижавшись щекой к подушке. — Или в тюрьму посадят. А может, это мы убили кого? Или украли что-то?

— Я так не думаю. Иначе наши портреты были бы уже повсюду. Что-то тут не сходится.

— Мне страшно.

— Мы со всем разберёмся, обещаю. — Кончиками пальцев Шон рисует на моей ладони круги, и от этого безобидного жеста становится спокойнее. Он приподнимается на локте, подпирая ладонью голову.

— Знаешь, мне кажется, нам стоит начать все с начала, — говорит он, слегка улыбаясь, и протягивает руку. — Шон Рид. Безработный, скорее всего бездомный, определённо мертвый, возможно, в уголовном розыске, но… судя по тому, что в возрасте двадцати двух лет имеющий исключительно серьезные намерения, неисправимый романтик. Как тебя зовут, красавица?

Я смеюсь. Он пристально смотрит в мои глаза и, неожиданно я чувствую, как меня бросает в жар.

— У меня есть парень, — поднимаю я ладонь, показывая ему кольцо, сверкающее на безымянном пальце. — И он очень ревнивый.

— Серьёзно? Но попытаться, определённо, стоило.

Он мягко улыбается, и остатки моего наигранного сопротивления тают. Я привлекаю его ближе к себе, касаясь руками широкой линии плеч, не в силах ждать ни секунды дольше. Поцелуй уверенный, но нежный. В этот раз он не отскакивает от меня. Наоборот. Притягивает меня к себе и углубляет поцелуй. Мои пальцы путаются в его волосах, его язык проскальзывает между моими губами, и я позволяю ему изучать меня, пока внизу не раздается хлопок двери.

— Чьё сейчас дежурство? — отрываясь от Шона, спрашиваю я.

Он поднимает руку, смотря на часы.

— Через пять минут моё. Я, наверное, пойду.

Я одариваю его на прощание целомудренным поцелуем в щеку и, отворачиваясь на другой бок, засыпаю.

Осколок шестой. Жетон

— Овсянка с изюмом или смесь из трех злаков?

— Без разницы.

— А хлеб белый или цельнозерновой?

— Наплевать.

— С тобой невероятно захватывающе, жгуче интересно вести беседу, — иронизирую я, огибая очередной прилавок.

После пары дней в новом доме оказалось, что троим взрослым парням нужно не просто много еды, а катастрофически много еды. Мы опустошили запасы кладовой хозяев (Шон заверил меня, что, уезжая, обязательно все вернем), уничтожили почти всё, что купили в прошлый раз, по ходу выяснив, что готовить я тоже не умею, и выяснили, что забыли купить такие важные продукты, как, например, соль, так что новый список составлял Артур.

Закидывая в тележку продукты, ловлю себя на мысли, что все происходящее кажется… нормальным. Удивительно, как быстро человек ко всему приспосабливается. Еще пару дней назад я считала, что мое положение хуже некуда, сегодня же, как обыкновенная девушка, хожу по магазину и даже улыбаюсь.

Супермаркет в преддверии праздников похож на огромный муравейник, до упора набитый снующими туда-сюда людьми, катящими тяжелые корзины, которые на поворотах скрипят колесами и плохо маневрируют между узкими рядами. Мужчины, сверяясь с длинными списками, пытаются поскорее разделаться с «рухнувшей» на них обязанностью. Женщины же, с присущей им врожденной способностью отыскать что угодно в этом, словно созданном для них, месте, практически не глядя кидают товары в тележки. Вокруг царит суета и беготня. И лишь один человек шагает вдоль прилавков с видом абсолютного равнодушия, и, кажется, только его отвратительно широких плеч до сих пор не коснулась праздничная возня.

Накинув на голову капюшон, из-под которого торчит чёрная длинная прядь, и засунув руки в карманы, Ник следует за мной, словно личный телохранитель. Или надзиратель. Пока я еще не решила.

Шон рассудил, что лучше выбираться в город небольшими группами, все время меняя друг друга в парах, чтобы нас не могли запомнить. И так как в прошлый раз мы делали покупки с ним и Артом, то сегодня пришлось ехать Нику. Рид же остался дома разбираться со сломавшимся генератором.

За прошедшие пару дней мы с ним неплохо сблизились. У меня не появились мгновенные чувства к этому парню, но они, определённо, когда-нибудь появятся, ведь привязанность и страсть не возникает на пустом месте. Просто обстоятельства складываются не в нашу пользу.

Арт остался ждать в машине, а Нику пришлось помогать мне. Я предложила ему разделиться, чтобы закончить быстрее, но он категорически отклонил эту идею. И я не удивляюсь почему.

Прожив пару дней бок о бок с парнями, я поняла, что все, за что они не берутся, делают с практически хирургической точностью. Каждый из них работает, как часть единого слаженного механизма, не допускающего малейших огрехов или необдуманных шагов.

Проникнуть внутрь здания, раздобыть денег, вскрыть машину или дверной замок? Проще простого. Артур может справиться с этим, не успев дочитать и до пятидесяти.

Запустить неработающий прибор, починить или усовершенствовать оружие? Легко. Теперь мне ясно, почему при первом знакомстве с Шоном его руки пахли машинным маслом. Если он с техникой «на ты», то она явно обращается к нему «сэр», кланяясь низко в ноги.

Ну и напоследок Ник… Его единственный талант — действовать всем на нервы. По крайней мере, ни в чем другом выдающемся он замечен не был.

Сохраняя темп, мы лавируем между заставленными рядами. Ник постоянно велит мне двигаться быстрее, не отвлекаться ни на что несущественное и вообще побольше молчать. Последнюю просьбу я старательно нарушаю, не в силах отказать себе в том, чтобы повыводить его из себя.

— Судя по длине списка в твоих руках, покупки мы не завершим и к Рождеству. — Окончательно смирившись со своей участью, Ник берет из моих рук пачку заварки и кидает её в корзину.

— Осталось всего пять пунктов, — оптимистично отвечаю я, и когда слышу вздох облегчения, переворачиваю листок, уточняя: — На этой стороне.

Ник на этот раз молчит, но могу поклясться, когда я отворачиваюсь, он бурчит себе под нос что-то не очень лестное. Возможно, своим поведением я делаю отношения между нами напряженнее, но иногда надо позволять себе хоть немного развлечений.

Лабиринт полок, заполненный хозяйственными товарами, крупами и мясом оставлен позади, и когда я сверяюсь со списком, мысленно вычеркивая найденные позиции, телефон в моем кармане начинает вибрировать. На экране мигает слово «Шон», и я отвечаю на звонок.

— Как дела? — Голос Шона звучит ровно и спокойно. — Все в порядке?

— Да, — бодро отвечаю я. — Арти ждет в машине. Мы с Ником почти закончили.

— Он нормально себя ведет? — спрашивает Шон, и я улыбаюсь, потому что все заметили: начинать день с утренней грызни стало нашей негласной традицией.

— Ник ведёт себя… как Ник, — отвечаю я, наблюдая, как он подходит к полке, на которой расставлены коробки с какими-то фильтрами, присаживается на корточки, пытаясь что-то оттуда достать. — Уж он никогда себе не изменяет.

Шон смеётся.

— Будьте осторожны, ладно.

— Будем! — обещаю я. — Надеюсь, к нашему приезду в доме появится свет. Целую, — добавляю неожиданно для самой себя и, отключая вызов, отправляю телефон в задний карман брюк.

— Ви, помоги мне. Придержи те упаковки сверху, чтобы они не свалились, — просит он. Я опираюсь локтями на тележку и пожимаю плечами, не двигаясь с места. — Ты просто собираешься стоять и глазеть?

— Да, — отвечаю я, потирая большим пальцем подбородок. — Именно это я и собираюсь делать. Обойдись как-нибудь без моей помощи, тем более ты сам с утра назвал меня бесполезной.

— Я не называл тебя бесполезной. — Одной рукой придерживая пирамиду коробок, второй он тянет что-то из-под самого низа. — Я не говорил конкретно про тебя.

— Ты намекнул, а это почти то же самое, — пытаюсь показать ему, что не сдвинусь с места, пока он не извинится. — Как и про то, что в одиночку вы бы уже пересекали границу. И про то, что рыжие много болтают.

— Хорошо, возможно, я слегка перегнул. Я раскаиваюсь.

— В таком случае, скажи, что официально просишь прощения.

Пару секунд он молчит — может, раздумывает, как лучше извиниться?

— Я не настолько раскаиваюсь, — в конце концов произносит он.

Ник встает и закидывает картонную коробку в корзину. Я открываю рот, но он не дает мне сказать.

— Да брось, Ви, нечего строить из себя обиженную. Все и так уже поняли, что ты не из тех невинных девочек-одуванчиков, что дунь и застенчивыми парашютами разлетятся по ветру, — посмеивается он. — «Срази всех своей наглостью, прежде чем сразишь своей задницей» — вот это больше похоже на твой девиз по жизни.

— Очень смешно, — отталкивая его, я ухожу вперед, а Ник следом забирает тележку.

— Просто попытался сделать комплимент…

— Не стоит. Ты в этом полный отстой, — я поднимаю руку, прерывая его оправдания.

Его губы изгибаются в подобии улыбки, и я замечаю, что левый боковой резец искривлен, но этот недостаток даже придает его ухмылке особенность. Я провожу языком по ряду своих ровных зубов и предполагаю, что в отличие от меня, он явно не носил скобки в детстве.

— А, ну тогда отлично, — пожимает он плечами. — Мне же проще.

Мы оплачиваем покупки и следуем к выходу из магазина, петляя мимо потных людей и брошенных где попало тележек. Из динамиков льется праздничная музыка. Обыкновенный день из жизни обыкновенного города.

Я иду за семьей с двумя детьми, которые увлеченно обсуждают новый эпизод какого-то сериала. Ник шагает за мной. И тут мое внимание привлекает постер на стене у выхода из магазина.

«Семейный пансионат „Хелдшир рокс“ приглашает вас влюбиться в это Рождество!»

Плакат будто нарисован масляными красками. Прямо на меня смотрит заснеженный домик в окружении округлых склонов, пушистых сугробов и многометровых сосен с шапками белого снега, словно растаявший зефир. Прекрасный вид. Даже волшебный. Действительно, хочется оказаться там на все праздники. Кружиться среди сверкающей мишуры и веток омелы под бесконечным конфетти из крохотных снежинок, летящих с небес, прямо как на картинке. И когда я представляю, как здорово было бы провести там выходные, тут до меня доходит.

Внизу в строке с адресом я четко могу прочитать:

2909 Брук фоллс стрит, Хелдшир

2909… Это не день рождения Арта! Это адрес! От удивления я разеваю рот, резко останавливаюсь и замираю прямо перед плакатом, не в силах унять поднимающиеся внутри меня чувства восторга и паники одновременно. Ник врезается в меня, ударяясь зубами о мой затылок.

— Ай… — ругается он, выплевывая изо рта прядь волос. — Что, мать твою, случилось?

— Смотри, — указываю я рукой на строчку в самом низу. — Думаешь, это совпадение?

Я снимаю кольцо с пальца и в сотый раз пробегаюсь глазами по фразе «…влюбиться 2909». Всего лишь один, размером с крошечную песчинку, намёк, но он разжигает внутри высоченное пламя любопытства. К тому же обескураженное лицо Ника напоминает мне о еще одной маленькой победе. Я не настолько бесполезна, как он утверждал! Очевидно, что сегодняшнее сражение за мной!

— Не может быть… — удивленно говорит он, поднимая брови. — У тебя есть ручка? Надо адрес записать.

Я наклоняюсь к стойке, беру уменьшенную копию листовки и забрасываю в пакет в его руках.

— Возможно в этом есть смысл, — наконец произносит он.

— Возможно? — выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

Я разрываюсь между порывом наподдать ему ногой, за то, что он продолжает делать вид, будто моя находка ничего не стоит, и желанием смеяться в голос от радости, которую не сможет уничтожить даже его скептическое замечание. Хватаю еще одну листовку и тычу прямо в адрес перед его лицом.

— Не это ли доказательство? Достоверный неопровержимый факт того, что кольца — это подсказки.

Ник оглядывается, словно проверяя, не подслушивают ли нас.

— Я его нашла! Я нашла решение!

И хотя его глаза все еще недоверчиво прищурены, один уголок рта подергивается вверх. Не в силах сдержаться, я подпрыгиваю на месте, оборачиваясь вокруг собственной оси, и когда снова поднимаю на него взгляд, он уже открыто улыбается. — Значит, я не настолько уж бесполезна! Признай!

— О`кей, о`кей, — поднимает он руки, сдаваясь.

— Скажи это теперь! Скажи вслух! — тыкаю я его пальцем в грудь. Он пытается перехватить мою руку, отбиваясь от неё, как от назойливого насекомого. — Я была права!

— Ты права, права! — Рассмеявшись, он откидывает челку со лба, но она через секунду все равно возвращается на место, слегка прикрывая один глаз.

— Ох, мои звезды! — восклицаю я, изображая, как театрально обмахиваю лицо листком. — Невыносимый и невозможный собственной персоной признал свое поражение!

Ник открывает рот, и впервые ничего язвительного из него не выходит. Он просто улыбается.

— Иди, давай, — он подталкивает меня в спину, — пока Арт нас не потерял!

И я вприпрыжку, словно мне снова тринадцать, несусь к припаркованному на стоянке автомобилю.

— Арти, ты не поверишь! — Я слету запрыгиваю на переднее сиденье, протягивая ему зажатую в руке рекламку. — Гляди, что я нашла, — указываю пальцем прямо на адрес в самом низу.

Лицо Арта с его огромными щенячьими глазами в этот момент в пять раз выразительнее, нежели было у Ника. Его рот открывается и зависает, словно приоткрытая дверь багажника, в который к этому моменту Ник уже погрузил покупки.

— Да что б меня… — наконец, произносит он. А затем начинает смеяться.

Я приподнимаюсь и обнимаю его. Парень издает писк, словно кот, которого усердно душат.

— Слушайте, это может простое совпадение, а вы радуетесь, как будто миллион выиграли. — Ник усаживается на заднее сидение, обтряхивая ботинки друг об друга. — Поехали уже.

— А могу я воспользоваться туалетом? — спрашиваю я, внезапно осознав, что вряд ли дотерплю до дома: путь занимает больше часа. Парни решили, чем дальше мы будем появляться, тем безопаснее.

— Почему нельзя было сделать это, пока мы были в магазине? — недовольно бурчит Ник.

— Не надо за мной идти, — я пытаюсь остановить его, хотя уже и так знаю: попытки отвязаться совершенно бесполезны. Он одновременно со мной открывает дверь и выходит на улицу.

Я забегаю в дамскую комнату, стараясь управиться поскорее. В кабинке на полу разлита вода или что похуже, унитаз заляпан и, прежде чем выйти, я похлопываю его по бачку в знак сочувствия. Двумя пальцами закрываю за собой перегородку, мою руки, рассматривая свое отражение в зеркале. Впервые за последние несколько дней мои глаза блестят. Сегодня, определённо, удачный день!

Я бросаю салфетку, которой вытирала руки в мусорную корзину и широко распахиваю дверь, как вдруг меня кто-то хватает, закрывая рот. Я инстинктивно выгибаюсь, словно лопнувшая гитарная струна, стараюсь вырваться из захвата, но меня продолжают тащить в темноту служебных помещений.

— Успокойся, это лишь я, — тихо произносит Ник, не отпуская меня, и приближается ртом к моему уху. — Прямо возле входа трое, один прочесывает зал.

Его голос превращается в тихий шепот, и дыхание, касаясь шеи, посылает колючие мурашки вниз по позвоночнику.

— Уходим, быстро! — Ник отпускает меня, надавливая рукой на спину, заставляя пригнуться. Он выглядывает из-за угла и качает головой. В сторону торговых рядов двигаться нельзя. — Через запасной выход.

И тут я, наконец, замечаю мужчину в черном костюме. Стоя через два ряда от нас, он показывает фотографии одному из работников магазина, и тот ему что-то говорит. Но ведь агент только что подошел сюда, еще несколько секунд назад Ник не смог бы его увидеть, даже имей он втрое улучшенное зрение.

— Как ты их заметил? — удивленно спрашиваю я, пока мы бежим вглубь склада вдоль рядов с садовыми удобрениями и сложенными на паллетах мешками.

— Почувствовал, — произносит он.

Я открываю рот, но медлю.

Это что, такая шутка?

Я спотыкаюсь о груду сваленных на полу палаток для кемпинга, зацепившись за одну из них ногой, и тут же на четвереньках отползаю за стопку пустых ящиков.

— Стой!

Ник хватает меня за руку и тянет в свою сторону. «Тише», — показывает он мне, поднося палец к губам. Не понимая, откуда ожидать опасность, я послушно жмусь к его спине. «Двое», — говорит он беззвучно и кивает головой в сторону, откуда мы пришли.

Совсем близко скрипит ботинок, эхом отдаваясь в тишине. Я задерживаю дыхание. Кто-то из солдат наступает на что-то шуршащее, возможно обрывок упаковки. Я дотягиваюсь до руки Ника, моя собственная дрожит. Хватаюсь за его локоть, словно он спасательный круг. Шлюпка в море. Парашют в открытом небе.

Я не переставая вглядываюсь в его лицо, и то, что вижу там, мне совершенно не нравится. «Еще два», — показывает он, поднимая вверх пальцы и кивая в противоположную сторону. Сквозь щели в паллетах я вижу людей в черных костюмах, на плече которых нанесен белый логотип в виде знака «Бета». Они похожи на тренированных солдат. И пришли явно за нами.

Желудок подпрыгивает к горлу, а в голове бьется мысль: «Все кончено! Нас убьют!» Я знаю, как бы Ник не был подготовлен, вероятность, что он справится со всеми в одиночку, практически нулевая. Я замираю, стараясь не то, чтобы не шевелиться, даже не дышать. Пытаюсь осторожно разогнуть ногу, которую безжалостно сводит судорогой от сидения в неправильной позе, но Ник тут же кладет на нее ладонь, приказывая не шуметь.

В соседнем ряду раздаются шаги, негромким эхом отражаясь от стен. Я вижу, как тень одного из мужчин медленно движется в нашу сторону. Ник извлекает из ботинка нож. Закрываю рот рукой, чувствуя, как нехорошо вдруг стало в животе, и упираюсь руками в бетонный пол, готовая сорваться с места в любую секунду. «Дыши», — приказываю я своему телу, словно оно может забыть.

— Остальные пойдут по восточной стороне, — шепчет Ник, и я не могу понять, откуда ему это известно. — Ви, слушай внимательно. — Ник наклоняется ко мне так близко, что кажется, он не говорит мне на ухо, а просто дышит, вкладывая слова прямо в разум. — Когда я скажу, ты со всех сил побежишь к служебному выходу на крышу. Не останавливайся и не оглядывайся.

— Я не смогу… — на самом деле сейчас мое тело почти полностью парализовано страхом, так, что я даже эти слова выдавливаю с трудом.

— Сможешь, — подталкивает он меня к проходу.

— А ты? — взволнованно произношу я одними губами.

— Я за тобой, только не оглядывайся.

Ник поднимает глаза. На его лице в этот момент не шевелится ни один мускул.

— Давай, — толкает он меня в сторону, и в этот же миг из-за поворота появляется один из солдат. Я поднимаюсь на ноги и бегу. Мое сердце стучит так громко, что, кажется, сейчас разобьет ребра. Все вокруг превращается в хаос.

Оглядываясь назад, я вижу, как Ник, приставив к его горлу нож, на секунду оглядывается на меня. Его темные глаза пылают самым холодным огнем, который я когда-либо видела. Страх острыми когтями разрывает мое сердце, разум твердит, что мы все равно не сможем удрать, но надежда, отталкивая отчаянье, заставляет работать ногами быстрее. Влетая на лестницу, я бегу, перепрыгивая через две ступеньки, как вдруг спотыкаюсь о разбросанный на полу хлам. Моя нога чиркает коленом по бетону, разрывая ткань и опаляя кожу огнем.

Вдруг перед глазами ярко вспыхивает. На моих руках кровь… я чувствую её даже у себя под ногтями. В моей ладони зажат нож! Я вскрикиваю, судорожно пытаясь вытереть руки о джинсы, но понимаю, что они чисты!

Встряхиваю головой и бросаюсь прочь. На лестнице слышны шаги, и я надеюсь, что это Ник.

— Давай, давай! — его голос будто придает мне сил.

Второй этаж, третий.

Я перескакиваю через две ступеньки, и тут меня снова, словно волной, накрывает с головой еще один образ, даже более четкий, чем предыдущий: я вижу себя со стороны, вернее, развевающиеся за спиной рыжие волосы. Мои?

— Быстрее! — Сильная рука буквально выталкивает меня на крышу. Превозмогая пожар в легких, я скольжу ботинками по бетону и едва не падаю на покрытый тонким слоем снега пол. Холодный воздух тут же ударяет в лицо, заставляя легкие пульсировать от боли. Слишком много кислорода. Ник захлопывает дверь и блокирует ее прутом, валяющимся неподалеку.

Вдали вырисовываются силуэты домов, за которые опускается холодный полукруг солнца, похожий на замороженную дольку апельсина. Прямо перед нами — цепочка торговых кварталов, тянущихся на несколько километров вперед, а за ними — крохотный городок, окруженный лесом. Там наш дом!

— Они все связаны! — кричит он.

— В каком смысле связаны? — готовится сорваться с языка вопрос, но Ник уже проносится мимо.

— Туда, через соседнее здание, — кричит он, отталкивается от края и приземляется на треугольную крышу магазина, торгующего хозяйственными и садовыми товарами. Он легко скользит вниз по красной черепице до края кровли, зацепляется за водосток и, повиснув на руках, спрыгивает, приземляясь на ноги.

— Давай же, — оглядываясь по сторонам, кричит он мне, подняв взгляд вверх и протягивая руки. А я застываю на краю, словно перед пропастью. Это только со стороны здорово наблюдать, как в фильме герои перепрыгивают с крыши на крышу, при этом цепляясь за скользкую поверхность, как кошки за ствол дерева, и одновременно отстреливаясь от полчища врагов. В реальности же я не могу даже шага ступить, чтобы перепрыгнуть небольшое пространство, разделяющее два соседних здания.

Слышен треск металла, пули пытаются пробить стальные петли двери. Еще один выстрел и еще один. Металл дрожит.

— Ви, давай, — умоляет он, — я тебя поймаю, обещаю!

Внезапно мои виски начинают пульсировать, а кончики пальцев болезненно колоть. Я зажмуриваюсь и потираю глаза, которые застилает белая дымка.

— Виола!

Ник что-то кричит, но я его уже не слышу. Даже касание ветра причиняет боль, и перед глазами вспыхивают один за другим образы.

Золотые колосья простираются до самого горизонта, трепещут штормовыми волнами, наклоняясь под рукой ветра, принесшего запах мокрой земли и садовых яблок. Пахнет дождем.

Тяжёлые тучи висят так низко, что, кажется, будто протяни руку — и сможешь пропустить сквозь пальцы серую грозовую вату.

В отдалении слышен звук шагов. Пол скрипит под тяжелыми сапогами…

Кто-то передергивает затвор ружья, сердце начинает биться быстрее, когда я вижу удаляющиеся все дальше в поле спины ребят.

Они убежали.

Я осталась одна, совсем одна!

— Ну же, прыгай.

Темноволосый, коротко стриженный мальчишка протягивает кверху руки. Ник?

Его глаза широко распахнуты, он судорожно оглядывается через плечо, переминаясь с ноги на ногу, готовясь чуть что тут же припустить, что есть сил.

— Беги, как они! Чего стоишь? — бросаю я в него слова-камни. — После того, что ты сделал, я даже видеть тебя не хочу. Мне не нужна твоя помощь.

Я стою на самом краю деревянного настила, рассохшегося и растрескавшегося от времени, не в силах пошевелиться. Слезть обратно тем же путем уже не получится, а лететь с высоты второго этажа, пусть и на кучу сена, переломав себе ноги, страшно до жути.

— Глупая девчонка, ты представляешь, что будет, если нас здесь увидят?! — шипит он и, глядя на то, как я закатываю глаза, беспомощно опускает руки и начинает практически умолять: — Ну давай же, Ви. Прыгай. Клянусь, я разрешу ударить меня снова, если тебе станет легче.

Я никогда не признаюсь, что чего-то боюсь, хотя внутри в этот момент просто разрываюсь от страха. Ник нервничает, поглядывая в широкую дыру в стене амбара. Звук шагов становится чётче.

— Я смогу тебя поймать!

Небо рассекает серебристая вспышка молнии, словно делая надрез в тяжелой бархатной завесе, я отталкиваюсь и лечу.

— Виола! Посмотри на меня!

Сознание возвращается, и я, чуть пошатываясь, опускаю взгляд. Лицо Ника совсем бледное.

Стараясь отключить разум, пока он не остановил мои безумные действия, я глотаю холодный воздух и отталкиваюсь. Дверь позади меня распахивается с громким хлопком. Всего секунда полета, и тут же волна боли обжигает правую лодыжку, в которую, подобно острому жалу, впивается дротик. Приземляюсь я неудачно, нога моментально немеет, при ударе подворачиваясь под неправильным углом и, раздирая ладони о красную черепицу, уже разбитую ботинками Ника, я скольжу к самому краю.

Внутренности падают с громким «Ух», и, царапая пальцы об острые обломки, я пытаюсь зацепиться за водосток, но мои руки соскальзывают, и я лечу вниз. Крепко зажмурив глаза, готовлюсь к удару с землей, но Ник успевает меня поймать.

Дрожащими руками я обхватываю его шею, закрываю глаза и прижимаюсь к кожаной куртке. Все мое тело трясется, словно оторванный от ветки лист на ветру. Кажется, что не проходит и пары секунд, как позади нас визжат тормоза, и на парковку перед черным ходом, сжигая резину об асфальт, влетает черная машина.

Артур. Милый Артур…

Ник падает на пассажирское сиденье, не выпуская меня из рук, захлопывает дверь, и джип срывается с места. Глаза начинают слипаться, а по телу разливается приятное успокаивающее тепло. Я изо всех сил пытаюсь распахнуть веки, но к ним словно привязаны тяжелые камни. Боль и страх медленно уплывают, и я вместе с ними, словно покачиваюсь на волнах.

Я дышу все медленней и, кажется, улыбаюсь. Руки Ника такие теплые, да и он сам уже кажется не столь раздражающим и хочется спать, спать и спать…

Я провожу рукой по его шее, ощущая холод серебристый цепочки, и вдруг замечаю, что рядом с его именным жетоном висит второй. Они идеально соединяются, словно братья-близнецы, накладываясь друг на друга. Я касаюсь пальцами выбитых на металле букв.

«Тайлер Ламм»

Это имя кажется таким знакомым, словно из него льется свет. Оно обволакивает меня, вздымается волной, растекаясь внутри растопленным пузырящимся сиропом.

Тайлер… Тай…

Мои веки тяжелеют. Совершенно невозможно держать глаза открытыми. Тепло, покалывая, разносится по всему телу, и боль в лодыжке стихает.

Я слышу, как дождь начинает барабанить по крыше внедорожника, отстукивая размеренную мелодию. Как и тогда…

— Я найду тебя, ты слышишь? Обещаю! — ладонь мальчишки касается холодного стекла машины, и я повторяю жест с другой стороны. От взгляда его янтарных глаз у меня перехватывает дыхание, словно он смотрит мне прямо в душу.

— Я буду скучать, Тай!

Но он не отвечает, потому что автомобиль увозит меня все дальше. Дальше от него…

— Ви, не спи! Ви! — трясёт меня Ник, пытаясь привести в сознание. Но я не хочу возвращаться. Сквозь наркотическую дымку я прижимаюсь щекой к его кожаной куртке и шепчу:

— Спокойной ночи, Ник.

Я вижу огни… пролетающие золотые огни, которые закручиваются в длинные блестящие гирлянды. Они движутся. Они парят, сливаясь в хороводы соцветий. Взрываются, словно фейерверки, оставляя за собой клубы розового дыма… А затем я проваливаюсь в пустоту.

Осколок седьмой. Библиотека

Я медленно открываю глаза, просыпаясь под завывания ветра. Вылезать из теплой постели совершенно не хочется, и я, стараясь продлить момент пробуждения подольше, снова кутаюсь в мягкое одеяло, натягивая его до самого носа. Повернувшись на бок, готова заново погрузиться в сладкий сон, как слышу внизу звуки перебранки. Медленно в голове всплывают образы, выстраиваясь в ряд: ухмыляющееся лицо Ника, радость от найденной подсказки, нож, который Ник вытаскивает из сапога, кровавые пятна на моих руках, укутанная снегом крыша и Тайлер…

В моей памяти все еще остается огромный пробел, но я точно знаю этого парня. Вот только откуда? И что нас связывало? Думаю, эти вопросы лучше задать Нику, а заодно и почему жетон Тая находится у него.

Опираясь руками на матрас, аккуратно поднимаюсь, стараясь не наступать на поврежденную ногу, хотя должна признать, боль не настолько сильная, как я опасалась. Утренний холод не протопленного дома приводит в чувства не хуже контрастного душа. Убираю спутанные за время сна пряди с лица и перекидываю волосы на одну сторону. Пылинки поднимаются вверх от моих шагов и кружатся в воздухе. «Неплохо было бы сделать влажную уборку», — мелькает где-то на уровне подсознания, пока я тихо крадусь по ступенькам на первый этаж.

— О чем ты вообще толкуешь? — огрызается Шон, и я хорошо могу расслышать, как он меряет тяжелыми шагами комнату.

— Арт, объясни ему, ты же видел сам, да? Ты ведь приехал, потому что тоже видел «это»? — пытается объяснить Ник.

— На самом деле я просто заметил агентов, которые вошли в здание следом за вами, а потом твой силуэт, прыгающий с крыши на крышу, чувак, — доносится голос Кавано. — И сложить одно с другим не составило труда.

Я застываю на середине лестницы, на достаточном расстоянии, чтобы видеть и слышать парней.

— Ты должен был почувствовать.

— Слушай, Николас, просто признай, что провалился. Хватит сочинять бред про третий глаз и прочее.

— Да пошел ты, я узнаю у Виолы сам. — Он пытается обойти Шона, но тот преграждает путь, упираясь рукой в его грудь.

— Из-за тебя она пострадала. Если бы не ты…

— …они бы меня забрали. — Все трое одновременно поворачиваются на звук моего голоса. В комнате становится тихо. Я вхожу в гостиную. Шон все также сердито глядит на Ника.

— Зачем ты встала? — жестким голосом спрашивает мой парень.

— У меня повреждена лодыжка, Шон, но это не означает, что я и разумом повредилась. — Я аккуратно переступаю через порог и, опираясь рукой на спинку дивана, перевожу взгляд с одного парня на другого. — О чем вы говорили?

Ник подходит ближе и, указывая пальцем мне на грудь, произносит:

— Ты почувствовала вспышку здесь, верно? А потом ощущения обрели образ.

— Слушай, убери от нее руки!

Я смотрю на Шона, его взгляд сулит Нику если не смерть, то хотя бы хорошую взбучку.

— Дотронешься до неё ещё хоть раз, и я надеру тебе задницу.

Ник испускает короткий смешок:

— Валяй.

В моей груди поднимается паника, когда парни целенаправленно шагают навстречу друг другу.

— Прекратите! — прошу я, но ни один из них не слушает.

— Отвали, Рид, — отталкивает его от себя Ник. У Шона на щеках играют желваки, а в глазах, подобно огню, вспыхивает ярость. Артур возле меня напрягается.

Внезапно Ник замирает, смотря невидящим взглядом мимо лица Шона.

— Адреналин… — практически беззвучно произносит он. — Точно, как же я сразу не догадался?

— Да что ты, мать твою, несешь? — Шон бросает на него презрительный взгляд.

Дальше все происходит настолько быстро, что я успеваю только отпрыгнуть назад, ударяясь спиной о стену, потому что Ник со всей силы бьет Шона в челюсть. Я вскрикиваю и, инстинктивно закрывая лицо руками, сползаю по стене вниз, чтобы меня не задели.

Ох, черт, нет! Только драки по моей вине не хватало.

Шон бьёт в ответ, но Ник успевает пригнуться. Артур кидается их разнимать, и когда Шон замахивается для нового удара, все трое внезапно застывают. Ярость на лице Рида гаснет так быстро, словно на горящий костёр опрокинули ведро воды.

— Что за?.. — отступает Арт, хватаясь за голову. В приглушенном свете его распахнутые глаза кажутся ошеломленными и растерянными, словно что-то его напугало. Все трое переглядываются, сохраняя полное молчание.

— В чем дело?

Никто не отвечает, но ясно: что-то не в порядке. Тишина сгущается, как воздух перед ударом грома. Виснет, расстилаясь тяжёлой пеленой.

— Я будто вижу всю комнату с разных ракурсов. — Взгляд Артура поочередно перескакивает с Шона на Ника. — Я могу видеть то, что видят они.

И тут три пары глаз устремляются на меня. Я открываю и закрываю рот.

— Я ничего подобного не чувствую, — мотая головой из стороны в сторону, обнимаю себя руками, чтобы успокоить, потому что не знаю, хорошо это или плохо.

Арт шокировано делает пару шагов назад. Он смотрит вниз на свои руки, нервно перебирая пальцами, и я вспоминаю кровавые следы у себя под ногтями и нож, зажатый в руке. Неужели со мной случилось то же самое? Нет, не может быть. Ужас когтями впивается в моё тело, когда я вспоминаю вчерашний побег, растерянно пытаясь собрать все кусочки в единое целое в голове.

— Это бессмыслица. — Арт запускает пальцы в собственные волосы, приводя их в полнейший беспорядок.

Я киваю. Шон молчит. Ник некоторое время смотрит на меня, его пристальный взгляд становится более решительным, более твердым и лишь слегка изумленным.

— Это оружие, — произносит он, и все одновременно поворачиваются в его сторону. — Своего рода передача данных. Что бы один из нас не увидел, он распространяет это на всех членов группы.

— Идеально созданный боевой отряд, — подхватывает мысль Шон. — Это и есть то, о чем ты говорил? — обращается он к Нику. Тот кивает.

Я стараюсь не двигаться и даже не дышать, пытаясь успокоить колотящееся сердце, потому что это уже слишком. Слишком много для того, чтобы понять и осознать.

— Извини за… — прикладывая кулак к своей челюсти, Ник поднимает одну бровь вверх.

— Забыли! — Шон принимается снова расхаживать туда-сюда.

— А что делать с тем пансионатом с плаката? — Арт плюхается на диван, мотая головой и пытаясь стряхнуть с себя образы, как собаки стряхивают блох. Он достает из кармана сложенную вчетверо брошюру и бросает на стол. — Я проверил по карте, до него около двух часов пути.

Ник, полностью погруженный в собственные мысли, стоит опустив голову вниз и засунув руки в карманы.

— Я думаю, стоит проверить, — отвечает за всех Шон.

— Согласна, — без единого сомнения произношу я. В конце концов, это разгадка, которую я нашла, а что происходит с парнями, мы сможем выяснить по ходу дела.

— Тогда стоит запастись бутербродами. — Арт подскакивает с места и исчезает в кухне. — Ви, идем, поможешь мне, — кричит он, и я послушно хромаю следом.

* * *

— Вы не помните меня? Мы с моим другом останавливались здесь некоторое время назад.

Шон поддерживает меня рукой за плечи, улыбаясь вымученной улыбкой. Ложь — не его сильная сторона. Пока это единственное, что мы выяснили. Уже десять минут я пытаюсь заставить пожилого мужчину за стойкой вспомнить кого-то из нас, но, кажется, тщетно.

Владелец дома отдыха, который таковым можно назвать с очень большой натяжкой, совершенно безобидного вида старичок с аккуратно зачесанными назад тонкими седыми волосами, в третий раз качает головой.

— Ну может, кто-то из нас приезжал в одиночку?

— Нет. — Шаркая тяжелыми ботинками, он медленно шагает к некому подобию бара, сооружённому в этом же помещении, подхватывает грязное серое полотенце и принимается натирать стакан.

Я запихиваю листовку с рекламой пансионата поглубже в карман, пытаясь придумать, что еще можно спросить. Место это, должна признаться, совсем не напоминает заявленный курорт, хотя, может, оно и было таковым лет эдак двадцать назад, но сейчас больше походит на старый покосившийся сарай.

Шон делает шаг вперед, протягивая хозяину несколько купюр. Ему приходится наклониться, чтобы не задеть макушкой деревянную балку на потолке.

— Ладно, можно нам тогда два парных номера на одну ночь? — Он кладет еще двадцатку сверху. — И мы забыли документы дома, этого, я думаю, хватит, чтобы вы закрыли глаза на столь досадное обстоятельство?

— Разумеется, ребятки, — гремя ключами, хозяин также медленно плетется обратно. — Можешь забрать лишние деньги. Я еще не настолько мелочен, чтобы не суметь помочь молодым и влюбленным.

Возле входа парни что-то активно обсуждают. Арт обнимает Ника одной рукой, тот же отбивается, стараясь скинуть руку со своих плеч, и я понимаю, что впервые слышу, как смеется Ник. В отличие от Артура, чей раскатистый и задорный хохот слышно на всю округу, его смешки больше похожи на скрипящий собачий лай. Хозяин гостиницы, посмотрев на них, останавливает взгляд на кольцах в губе Ника и качает головой, бормоча что-то типа «эти современные нравы», отчего я не могу не рассмеяться.

Слегка повернувшись в мою сторону, он подмигивает. Выходит кривовато. Вспоминая, что нас ищут, натягиваю капюшон пониже, хотя, судя по тому, что ни на одном телеканале ничего не говорилось, вряд ли кто-то делает это открыто.

— Держите, ребятки. — Старик протягивает ключи, и мы поднимаемся по старой деревянной лестнице наверх.

Номер — если каморку, гордо носящую это имя, можно назвать таковым — совсем крошечный. Закинув вещи в комнату, я иду в ванную, умываю лицо и заплетаю косичку. Шон уже ждет меня, опираясь плечом на дверную раму и сложив руки на груди. На нем черные штаны и зеленая фланелевая рубашка, которую он нашел в шкафу летнего домика. Его хозяин, очевидно, является поклонником стиля кантри, потому что точно в такой же, клетчатой, только красной, я с утра видела Ника.

Я смотрю в зеркало, встречаясь в отражении взглядами. Улыбаясь, я рассматриваю мириады веснушек, раскиданных по лицу, и, проводя по щекам пальцами, жалуюсь сама себе:

— Почему мне так не повезло? Все люди, как люди, а я — рыжая?

На самом деле я их люблю, эти дурацкие веснушки, наверное, потому что они делают меня мной. Пусть я не такая привлекательная, как девушки с обложек журналов, но я выделяюсь. И, признаться, мне это нравится.

— Отбели их, — безразличным тоном произносит Шон.

— Что?

— Ты же сама сказала, что веснушки тебе мешают. Сейчас наверняка существует масса кремов, которые помогут избавиться от них.

Шон встает рядом, смотря на себя в зеркало. На его левой щеке красуется фиолетовый синяк от утренней перепалки, но этот факт, кажется, его не волнует. Он скользит взглядом по мне, и его глаза блестят. А я чувствую разочарование.

— Как твоя нога? — спрашивает он.

Я опускаю взгляд на лодыжку и пожимаю плечами.

— Я волновался, — произносит он неуверенно. Я медленно поворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. Совсем близко. — Когда Ник принес тебя без сознания, я готов был его убить. Ничего не мог с собой поделать. Рад, что ты сейчас в порядке.

— Да, все отлично, — произношу я голосом, который говорит обратное. Но Шон не замечает.

Он обнимает меня. Я тянусь и целую его, а он целует меня в ответ. Страстно. Но что-то не так.

Что-то всегда не так. Я не чувствую его.

Губы — это просто губы. И ничего больше.

Я пытаюсь вложить слово «счастье» в этот поцелуй, даже не знаю, получается ли. Все, что я ощущаю — отчаянье. И зависть.

Я, наверное, первая девушка, которая завидует сама себе, потому что понимаю: Шон не тот парень, который был со мной в лаборатории.

Рид — не он. И никогда им не будет.

Мне хочется плакать, поэтому я целую сильнее и глубже. Проводя ладонями по плечам, я обнимаю его за шею, прижимаясь к груди. Шон улыбается. Мне кажется, я его выбрала, потому что он — самый правильный вариант. А еще осознанный. «Надежный». Именно это слово характеризует его лучше всего. Разве не это важно? — пытаюсь убедить я сама себя, но почему-то не верю…

* * *

Мы с Артом сидим на крыльце. Он жует свой любимый злаковый батончик, а я изучаю справочник местных достопримечательностей. Церкви, один старинный замок на окраине города, библиотека, рыбный рынок — ничего из перечисленного не наталкивает на какие-то подсказки, что мы должны тут найти.

Поднимаю взгляд, когда на улицу выезжает старый автомобиль цвета полинявшего асфальта и останавливается напротив. Я прищуриваюсь. Шон сидит на переднем сидении, Ник за рулем.

— Вы едете или нет? — выглядывает он из окна.

— Что за хлам, старик? — скривив рот и окинув взглядом машину, произносит Артур.

— Зато не ворованный, — шепотом отвечает Ник. — Поднимай свой зад и залазь внутрь!

— Откуда? — плюхаясь на заднее сидение, спрашивает Арт. Из-под обивки тут же поднимаются клубы пыли.

— Хозяин гостиницы одолжил, — поворачивая на центральную улицу, отвечает Ник. — Премилый старичок. Зовут Айк. Мне показалось правильным, если мы не будем светиться здесь.

— Логично, — соглашаются все.

Ник паркуется неподалеку от центральной площади города. Я выхожу из машины и тут же переплетаю наши с Шоном пальцы.

— Куда отправимся сперва? — спрашиваю я.

— Посмотрим основные достопримечательности в центре. Вдруг кто-то из нас вспомнит, — отвечает он и сразу, отпуская мою ладонь, уходит. — Мне надо с Ником кое-что обсудить. Побудь пока с Артуром.

— Конечно, — послушно киваю я, едва не вляпываясь ботинком в липкую жижу, растекшуюся по серым камням.

— Осторожно, — придерживает меня за локоть Арт, не давая споткнуться о рассыпанный на тротуаре мусор из перевернутого контейнера.

— Боже, ну и грязь, — обхожу я пованивающие отходы, удивляясь, почему их до сих пор не убрали. Центральная улица все же.

Арт театрально морщит нос и хмурится, передразнивая меня, дескать «фу, какая гадость», и я, вымученно улыбнувшись в ответ, подхватываю его под локоть. Шон с Ником идут на небольшом расстоянии позади, тихо беседуя.

— Что за повод для грусти? — спрашивает Артур.

Я собираюсь это отрицать, но вижу, что он тоже почувствовал сгустившееся между мной и Шоном напряжение, и на языке у него уже вертится что-то забавное. Арти всегда старается свести ситуацию к шутке, когда чувствует рядом раздражение, гнев или начинавшуюся ссору, поэтому я выдыхаю и говорю:

— Как-то все не так…

— Если у тебя плохой день — не отчаивайся!

— Почему?

— Возможно, у кого-то он еще хуже.

— Звучит ободряюще.

— Обращайся, — подмигивает он и, достав из кармана куртки леденец, протягивает мне.

— Спасибо, — улыбаясь уголками губ, благодарю я. — Арти, а ты помнишь что-нибудь про парня по имени Тайлер?

— Нет, а должен? — засовывая конфету в рот, спрашивает он. — Кто это вообще?

Я рисую перед собой его лицо. Есть в нем что-то такое… притягательное. Я чётко помню обещание, что, возможно, в один прекрасный день он найдёт меня. В слух же я говорю:

— Четвёртый мальчик с фотографии.

— Не припоминаю.

Мы медленно шагаем по мощёному тротуару. Выпавший недавно снег растаял, превратившись в грязные лужицы. Я осматриваю крохотный городок, судя по брошюре в моих руках, знаменитый «своей нетронутой временем красотой и славной историей». Но судя по царящему запустению, тут нечасто бывают туристы, хотя полюбоваться есть чем.

Мощеные улочки, старомодно украшенные площади. Ты словно попадаешь на пару десятков лет назад. Здешние здания в большинстве своём сохранились в первозданном виде на радость любителям деревенского средневекового стиля, словно вынырнули прямиком из сказок.

Высокие фронтоны на главном фасаде, огромные каминные трубы рядом со входом, арочные двери и крохотные слуховые окна. Разве это место не создано для того, что написать здесь пару-тройку историй? Я в восхищении перевожу взгляд от одного дома к другому, пока не замечаю небольшую библиотеку. Деревянный фасад с полукруглыми эркерами совершенно не попортил ни дождь, ни время. В голове мелькает мысль, что если я и была когда-то в этом городе, то точно не смогла бы пройти мимо.

— Давайте зайдём туда, — указываю я рукой парням и шагаю внутрь.

Большое по местным меркам помещение, залитое светом из окон на крыше, встречает запахом ванили и сухой древесины, краски и пыльных страниц, кожаного переплета и палочек корицы. Все внутри сделано из дерева, от массивных балок, поддерживающих своды крыши, до мельчайших деталей вроде стремянок или подставок под книги.

По левую и правую стороны расположились стеллажи с книгами, в центре же стоят столы, но кроме нас внутри никого.

— Ух ты, гляди-ка! Здесь есть пазл, который может пособирать любой желающий.

Именно это и гласит небольшая табличка, и Артур немедленно находит себе занятие за столом, на котором рассыпаны несколько сотен мелких деталей.

Я даже не знаю, нужен ли читательский билет, чтобы находиться здесь, потому что библиотекаря не видно. Медленно обхожу за рядом ряд, касаясь кончиками пальцев твёрдых переплетов, как будто они смогут наполнить меня внутренней силой, заполнят недостающие фрагменты памяти.

Я поочередно достаю заинтересовавшие меня книги и вдыхаю их аромат, надеясь на подсознательную память. Одни издания горчат, как полевая полынь, от других веет степными гвоздиками, а третьи источают легкий запах ладана, словно им не одно столетие, и издание хранилось в доме, где пользовались курильницей. Но ничего не будоражит воспоминания внутри.

— Что-то нашел? — Устроившись у окна, где побольше света, Шон изучает карту города. Не уверена, что именно на ней он пытается отыскать, но выглядит весьма серьезным.

— Пока нет, но умение сориентироваться на местности не будет лишним. Что у тебя?

— Ничего, — честно отвечаю я. — Наверное, займусь достопримечательностями, может, среди них что-то натолкнет на мысли.

— Хорошо, Ник уже набрал у входа брошюры, можешь присоединиться к нему.

Я киваю и заворачиваю за высокий стеллаж, нахожу Ника за одним из столов, большая часть которого завалена путеводителями, картами и рекламой.

— Не понимаю, что мы здесь ищем? — откидывая от себя очередной буклет, бурчит он. — Почему именно библиотека?

— Это было мое предположение — искать здесь, — присаживаясь напротив, придвигаю к себе стопку буклетов. — Я люблю книги больше, чем людей, поэтому подумала, что если я была в этом городе, то не смогла бы пройти мимо.

— И чем же тебе люди не угодили?

— Они разочаровывают.

— А книги, по-твоему, нет? — посмеивается он. — Куда занятнее читать не книги, а людей, не считаешь?

— Может быть, — абсолютно серьезно отвечаю я, не настроенная сегодня шутить. Я давно хотела с ним поговорить, и, кажется, лучшего шанса не представится. — Ник, я кое-что вспомнила.

— И что же? — не поднимая взгляда, он принимается собирать разложенные брошюры в стопку.

— Я помню Тайлера, — бормочу я, откладывая отдельно брошюры, которые кажутся полезными. — В детстве. В моем воспоминании ему лет двенадцать-тринадцать, и, мне кажется, мы были близки.

Ник молчит, а я ожидаю ответа, уставившись на бумажную листовку, рекламирующую это место, но почему-то на французском. На обложке каллиграфическим шрифтом выведены непонятные мне слова. Вглядываюсь, пытаясь понять смысл, и делаю вывод, что французский не учила.

— Интересно, изменился ли он. Смогла бы я его узнать, если бы вдруг увидела? — возвращаюсь я обратно к разговору про Тая.

— Любить человека за его внешность все равно, что любить книгу за переплет, — говорит Ник совершенно невпопад.

— В каком смысле?

— Это написано на листке, который ты держишь в руках, — отвечает он, продолжая методично перекладывать одну за другой бумажки.

— Откуда ты знаешь?

— Очевидно, я говорю по-французски. Ну, в чем дело? — растягивая слова, спрашивает он. — Дай угадаю. Ты пришла, чтобы узнать, что я помню про этого парня?

Он такой самодовольный. Нет, не хочу радовать его согласием. Но Ник начинает говорить сам.

— Я помню, как он частенько говорил о тебе, — Ник запускает пальцы в волосы, словно пытаясь отыскать где-то в голове то самое воспоминание. — Да, определённо. Он считал тебя самой красивой девушкой из всех, что когда-либо видел.

Мне кажется, я даже дышать перестаю, потому что его слова так сходятся с деталями моих воспоминаний. Хотя, может быть, я слишком много фантазирую.

— Ты правда это помнишь?

Ник едва сдерживается от смеха.

— Боже, какая же ты наивная!

Гнев моментально захлестывает меня:

— Это было низко, Лавант!

— Я бы извинился, но это не в моем стиле, — посмеивается он, откидываясь назад и вытягивает руку, положив на спинку свободного места рядом с ним. — Просто ты с таким воодушевлением о нем говорила, что я не смог удержаться. Я не помню, Ви. Скажи, зачем ты его ищешь? Тебе Шона мало? Ты обручена, или мне показалось?

— Тебе не понять.

— Куда уж мне, — встает он, исчезая за одним из стеллажей. Я иду за ним следом.

— У тебя его жетон, почему, Ник?

Он продолжает игнорировать мой вопрос, и я хочу уже начать ругаться, как вижу, что он остановился напротив одного из стеллажей, касаясь пальцами небольшой вмятины на висящей на стене доске. На таких обычно пишут, на какие товары скидки. Как будто в нее что-то врезалось. Или кто-то. Словно здесь была драка.

Я замечаю, как крохотные остатки его безразличия растворяются, уступая дорогу шоку, а затем его лицо снова превращается в каменную маску. Вокруг витает какая-то странная атмосфера. И я наконец понимаю, что ее породило.

Он что-то вспомнил.

Я шагаю к нему:

— Воспоминание?

— Нет. Ничего. Я буду в машине, если понадоблюсь, — говорит он и сбегает, прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще.

* * *

Я выхожу из машины, закрывая за собой дверь. Ник вылезает следом. После случая в библиотеке он странно притих. Никаких возражений, никакого сарказма. И это более, чем настораживает.

Мы не нашли ничего на центральной площади, на вокзале, на кладбище (Арт особо настаивал, ведь «именно там в кино прячутся все секреты»). К вечеру моя нога разнылась так, что пройти еще хоть несколько метров я уже была не в состоянии. Шон с Артом решили еще проверить церковь, аргументируя тем, что кольца могут быть связаны с брачной церемонией, а меня высадили у гостиницы. С Ником, естественно.

Я в сотый раз за день беру в руки справочник мест, рекомендованных к посещению в Хелдшире, снова и снова пролистывая его от конца к началу. Не знаю, что еще я пытаюсь там найти. А ведь идея с кольцами выглядела такой реалистичной.

Ник сидит за столом, вертя в руках бокал с какой-то ягодной наливкой, и периодически кивает головой, когда пожилой хозяин гостиницы, кажется, в третий раз, рассказывает ему о том, как все здесь было устроено в шестидесятых.

Верхний свет выключен, так что помещение освещает лишь теплое сияние огня в камине и мерцающие гирлянды. В тусклом свете бар напоминает старинные таверны, которые были распространены тут повсеместно лет сто назад. Разве что без гирлянд.

— Присоединяйся, — предлагает Ник, поднимая бокал с бордово-красной густой жидкостью.

Вообще-то я предупреждала его не пить сомнительного вида и состава алкогольные напитки, но он решил, что раз угощают, то отказывать нельзя. А может, просто хочет надраться. Я несколько раз пыталась вытянуть из него подробности его внезапного воспоминания, но он начал игнорировать меня.

— Может, лучше присоединишься к поискам? — спрашиваю я, помахав перед лицом журналом.

— Внутреннее чутье подсказывает мне, что все это бесполезно, ничего здесь нет.

Старый хозяин ставит еще один небольшой стакан и так по-доброму улыбается, приглашая меня рукой, что стыдно отказать. Ник отодвигает деревянный барный стул. Я удивлена, что тот еще не рассохся от времени. Собираю журналы в стопку и сажусь.

— Ладно, только один стаканчик, и то исключительно из благодарности за вашу доброту, — говорю я, улыбнувшись бармену. — А потом я вернусь к поискам.

Вкус напитка приятный и пряный, а эффект почти незаметный. Тепло медленно проникает внутрь, и тело так чудесно расслабляется. Один стаканчик вскоре превращается в два, потом в три, и я уже теряю счет времени, медленно потягивая домашнюю наливку под бесконечные истории хозяина дома.

Протирая тряпкой стаканы, он рассказывает о жене, что ушла от него пять лет назад, о двух старших братьях, с которыми рыбачил в детстве. О том, как по семейной традиции сделал предложение супруге под старым буком, в который ударила молния, и теперь тот является одной из особенностей городка.

Я киваю, подперев ладонью щеку. Алкоголь уже добрался до каждого кончика пальца, и это приятно. После всего, что произошло за последние несколько дней, мне хочется забыться хотя бы на пару часов, чтобы не думать о том, что жизнь моя, по сути, ушла под откос.

— И вот, стоя на одном колене, я протягиваю ей кольцо, когда в дерево попадает молния. — Ник зевает. Кажется, эту историю мы уже слышали минут пятнадцать назад. Словно застрявшая пластинка, хозяин гостиницы слово в слово повторяет рассказ, вместе с нами опрокидывая стопку бордово-красной наливки. Я закрываю рот рукой, сдерживая смех, Ник поворачивается и криво улыбается, тоже поняв, что старика «заело». — И дерево начинает гореть. Моя Мадлена как закричит! Какое уж там предложение. Так оно до сих пор и стоит, половина продолжает себе расти, а вторая — выгорела до основания, пугая всех голыми ветками.

Стоп!

Почему это кажется таким знакомым?

— Не могли бы вы повторить? — прошу я, и Ник хмыкает, подумав, что я решила подколоть старика.

— Говорю, что вторая половина так с того дня и не цвела. Выгорела вся.

Не может быть!

— Ник, на пару слов, — встаю я и кивком головы показываю ему идти за мной.

— Что-то случилось? — Он неохотно поднимается, шагая следом. И когда я подвожу его к туалету, в нерешительности застывает. — Что, и тут без меня не справишься?

— Давай, залезай, дурень. — Я тяну его за локоть в крохотную уборную в задней части комнаты и, с трудом развернувшись, закрываю дверь.

— Какого черта ты делаешь? — опираясь бедром на каменную столешницу, спрашивает он.

— Раздевайся, — командую я.

В кои-то веки он молчит, застыв с приоткрытым ртом. Мне до ужаса не охота начинать препираться снова, поэтому я сама стягиваю с него свитер через голову.

— Воу, воу, воу, — удивленно воскликнув, он выставляет руки вперед. — Я немного не так это себе представлял. Я, конечно, могу сыграть роль «плохого парня», но давай хотя бы наверх поднимемся.

— Закрой уже рот, и дай посмотрю. — Закатив глаза, я резко разворачиваю его лицом к зеркалу, отчего он даже теряет равновесие.

— Ох, мать твою, помедленнее, принцесса. — В отражении я вижу, как в удивлении поднимаются его брови. — Я, конечно, догадывался, что ты не просто так ко мне цепляешься, но чтоб до такой степени…

— Поверь, ты не можешь казаться мне менее привлекательным, чем сейчас.

Я ахаю, касаюсь пальцами черных линий на его спине. Все сходится. Голые засохшие прутья занимают всю правую сторону. На левой же раскидистые ветви с тонкими листьями. Мышцы напрягаются под моими ладонями. Может, мне кажется, но как-то Ник слишком шумно выдыхает.

— Да, я так и знала. Это тот самый бук, под которым он хотел сделать ей предложение!

— Что? — Ник резко поворачивается и через плечо смотрит на отражение собственной спины в зеркало. — Не может быть!

— Еще как может! — Я провожу пальцами по рисунку, как раз в том месте, где молния разделила ствол надвое. Его кожа покрывается мурашками. И тут до меня доходит, что я совершенно неприлично глажу его голую спину. Наши взгляды встречаются в отражении, и мои щеки моментально краснеют.

— Одевайся! — чеканю я. — Подожду тебя снаружи.

«Вот уж глупая ситуация, не надо было пить», — ругаю я сама себя.

Ник выходит и прежде, чем я успеваю раскрыть рот, произносит:

— Давай договоримся. Я не говорю твоему парню, что ты накинулась на меня в общественном туалете, предварительно раздев, а ты забываешь весь тот пьяный бред, что я нес. — Он протягивает мне ладонь.

— Да, пожалуй, я согласна, — потупив взгляд, протягиваю я свою руку.

— Вот и заметано, — отвечает Ник, достав из кармана телефон, набирает номер и произносит: — Рид, кажется, мы нашли ответ.

Осколок восьмой. Письмо

Колокола небольшой часовни прозвонили полночь, и я, захлопнув за собой дверь автомобиля, включаю фонарик. От прохладного ветра пробирает озноб, поэтому поднимаю воротник пальто, заматывая шею длинным шарфом.

— Так что именно мы ищем? — спрашивает Арт у меня за спиной.

Полную луну заслоняет тяжёлое облако, погрузив пейзаж во тьму, густую черноту которой разрывают только жёлтые лучи фонарей в наших руках. Согнанная с места резким порывом ветра туча недовольно сдвигается, и тусклый свет снова освещает путь. И старый бук, что растет прямо в центре парка, разбитого еще при основании города.

Бук окружен невысоким частоколом, внутри которого, скорее всего, находились клумбы с цветами, но сейчас все укрыто тонким слоем снега. Со слов старика, молния попала в самую вершину, разделив ствол пополам до самых корней. Одна половина выгорела, вторая же спаслась, постепенно восстанавливаясь, словно феникс из пепла. Возможно, летом это действительно выглядит впечатляющие, но сейчас, полностью сбросив листья, дерево ничем не отличается от остальных.

— Все чисто, — раздается низкий голос Шона. Он подходит к нам с Артом и встает рядом. — Охраны или камер здесь нет. Да и кому понадобиться посягать на кусок древесины?

— Арт, лопаты, — указывая на небольшую хозяйственную постройку справа, просит Ник. И Артур скрывается в темноте.

Ник перешагивает через изгородь, подходит к широкому, испещренному белыми полосами стволу и проводит по нему рукой, касаясь пальцами вырезанного изображения ловца снов на темной коре.

— Наверное, надо копать прямо под ним, как считаете?

Где-то вдалеке во мраке ухает сова, и ее глухие вздохи эхом разносятся в ночи. Я поеживаюсь, вставая ближе к Шону. С наступлением темноты все вокруг меняется, кажется более жутким, чем есть на самом деле.

— Нашёл только две.

Появившись словно из ниоткуда, Арт пытается воткнуть штык в застывшую землю, но она твердая, словно камень.

— Да уж, придется повозиться, — бурчит он.

— Здесь были клумбы, значит, земля должна быть мягче. — Ник протягивает руку, забирая одну из лопат. — Я начну отсюда.

— Главное, чтоб докопавшись до истины, не захотелось закопать ее обратно, — перепрыгивает через декоративный частокол Арт.

— Главное, чтоб после этого никому не захотелось закопать нас, — бурчу я, поеживаясь.

— Пусть попробуют, — смеётся Артур. — Любая вырытая яма для нас окоп!

Он демонстративно втыкает штык лопаты поглубже в землю, словно флаг в открытую территорию, и, подмигнув, принимается копать с противоположной стороны от Ника.

Я засовываю руки в карманы и поднимаю плечи, защищаясь от холодного влажного воздуха. Ветер дует в спину, отчего волосы летят прямо в глаза и рот, и я обхожу дерево с другой стороны, разворачиваясь к холодному потоку лицом. Над головой скрипят голые ветки, качаясь и создавая на земле жуткие тени. На секунду мне кажется: кто-то за нами наблюдает, чья-то тень мелькает, растворяясь в ночи, но, проморгавшись, я снова ничего не вижу.

Парни уже вырыли небольшую траншею вокруг дерева, а мне остается только гадать, насколько глубоко спрятан предмет, который мы ищем.

— Ну что? — спрашивает Шон спустя полчаса. Он уже дважды обошел территорию по периметру, проверяя.

— Ничего. По-моему, не тут собака зарыта, — отзывается Артур, опираясь на лопату локтем. — Я надеюсь, мы хоть не тело выкапываем, а, Ник?

Но Ник не отвечает.

Когда я уже хочу попросить продолжить завтра, потому что из-за холода почти не чувствую пальцев, раздается резкий противный скрежет. Арт присаживается на корочки, направляя свет от фонарика в глубь ямы. Мое сердце взмывает, а внутри зарождаются искорки волнительного азарта. Значит, все было не зря!

Спустя ещё пару минут усердных раскопок Ник опускается на колени, вытаскивает небольшую металлическую коробку и очищает находку пальцами. Я подхожу ближе, переступая через низкое ограждение. Ник открывает крышку, поддев ее ножом, и та с резким скрипом падает на землю.

— Ну, что там? — спрашивает Арт. Они с Шоном уже засыпали яму, притоптав землю ногами.

Ник протягивает ему устройство размером чуть больше, чем сигаретная пачка.

— Это жесткий диск?

— Похоже на то, — отвечает он, следом доставая сверток из серой почтовой бумаги, и не церемонясь разрывает пакет, оставляя на нем грязные отпечатки пальцев.

Внутри аккуратной стопкой лежат паспорта. Я беру тот, что сверху.

«Ник Фишер. США, Ньюпорт, Вирджиния».

Я поднимаю на него взгляд, ища какой-нибудь признак понимания происходящего, но вижу только холодное безразличие.

— Давайте, надо убираться отсюда, — сухо произносит он и встает.

— Артур Штольц? — морщится Арт, заглядывая в документ из-за моего плеча. — Вот уж величайшая подлость — приписать мне немецкую фамилию! Дай я ваши посмотрю.

Он выхватывает паспорта из моих рук и светит фонариком прямо на фото.

— Анна Смит. Сколько в мире девушек с таким именем? Вероятно, сотни тысяч. Ты не оригинальна, — подытоживает он. Я закатываю глаза.

— Дай сюда, — протягивает руку Шон.

— Подожди, последний остался, — отталкивает его руку Арт и через секунду уже чуть ли не трясется от смеха. — Кристофер Оупенгеймер. Вот прикол! В жизни шесть букв в имени и фамилии вместе взятых, а тут целый локомотив с тремя вагонами.

— Идем уже, — раздраженно командует Шон, — хватит идиотничать!

И мы также быстро, как появились, исчезаем в ночи.

Покидая город, я бросаю прощальный взгляд на скромные дома, где в эту минуту спят люди, живущие нормальной жизнью, и отчаянно хочу быть одной из них. Парни сохраняют тишину, обдумывая наедине с собой происходящее. А я, мысленно благодаря их за молчание, откидываюсь на сидение и закрываю глаза, в тайне надеясь, что, может, в этот раз мне приснится Тай.

* * *

Прошла неделя с тех пор, как мы вернулись обратно. Все это время парни тестировали себя, пытаясь понять, при каких условиях между ними возникает эта странная связь, и довольно быстро научились активизировать ее просто усилием мысли. Расходясь на максимальное расстояние, они обнаружили, что диапазон передачи образов составляет примерно пятьсот метров. Через пару тренировок эти трое уже чувствовали друг друга так, словно стали единым целым, а я осталась в стороне, просто наблюдая. Признаться, иногда с завистью. Один взгляд, кивок или движение пальцев позволял им координировать действия с фантастической точностью.

Шон, вернувшись с Хелдшира, включил «командирский» режим, пытаясь как-то организовать и упорядочить поиски. Наши отношения не заходили пока дальше поцелуев: просто некогда было, да и парни всегда рядом, а если не рядом, то из-за их странной связи теперь как-то не тянет на подобные нежности.

Я больше не строю иллюзий насчет своей жизни, сменив глупый романтический настрой на сухую практичность. Теперь каждый мой день начинается с пробежки сквозь лес, дорожки в котором едва протоптаны. Парням наплевать, я же еле дышу, отбиваясь от веток, которые так и норовят впиться в лицо, выколов глаз. «В случае нападения выбирать не придется», — так говорит Шон, когда я начинаю ныть о том, почему нам нельзя бегать по дороге. Ненавижу лес!

Вообще-то это не совсем лес, а просто заросший ельником пустырь. С дороги нашего укромного места никому не видно: деревья стоят плотными рядами и все загораживают. Чтобы найти наш дом, надо целенаправленно двигаться в глубь зарослей либо объехать на машине с другого края, но никто в здравом уме не станет этого делать, потому что живем мы у черта на куличках.

Хуже бега могут быть только тренировки боя, потому что там я совершенно безнадёжна. У меня постоянно ноют мышцы от непривычных нагрузок, а число синяков я даже боюсь озвучивать. Зато остаток дня я провожу с Артом за готовкой или попытками открыть жесткий диск, доступ к которому оказался заблокирован паролем. Мы пробовали имена, даты рождения, все слова, кажущиеся важными, но так и не смогли подобрать нужную комбинацию.

Я предполагала, что раз первые подсказки-кольца хранятся у нас с Шоном, вторая — на теле Ника, значит, третья должна быть у Артура, и когда эта гениальная мысль пришла мне в голову, я аж подскочила с криком: «Надо осмотреть Арта», на что Ник громко кашлянул в кулак, поумерив мой пыл. В общем-то, на нем все равно ничего не оказалось.

После случая в библиотеке Ник изменился. Я знаю это наверняка, потому что он больше не обращает внимание на мои кухонные провалы, прекратил спорить и отпускать ехидные комментарии по каждому поводу. Просто перестал меня замечать.

Он ходит по дому, как тень, выполняет свою часть работы, так же, как и раньше, тренируется по утрам, но что-то в нем угасло. Предполагалось, я буду счастлива, избавившись от необходимости слушать его бред каждое утро, ведь, выходит, я победила? Но внутри странно пусто.

Нечего замышлять. Нечего придумывать, растягиваясь в ухмылке, представляя его реакцию на мои слова. Только звенящая пустота в том месте, где раньше была война. И почему-то она причиняет боль сильнее, чем должна.

Зашнуровывая ботинки, я поглядываю на ожидающих меня на улице парней. Натягиваю красную вязаную шапку и, выскакивая на улицу, застегиваю куртку. Она мне велика, примерно на полтора размера, но другой в доме не нашлось, а бегать в пальто оказалось невозможно.

Арт с Ником, закончив тренироваться, усаживаются на поваленный ствол, наблюдая.

Я уже готова сдаться и признать, что все бесполезно, ведь с каждым днем это становится очевиднее, но Шон по-прежнему настроен решительно. Моих сил не хватает даже на то, чтобы отразить удар, что уж говорить про нападение. Словно стена, Шон стоит передо мной и, кажется, я никогда не смогу его даже на сантиметр сдвинуть.

В очередной раз падая лицом в снег, молюсь, чтоб у меня не треснули ребра. В общем, как-то так можно описать наши ежедневные занятия.

Я медленно, очень медленно приподнимаюсь на руках — любое движение отзывается внутри резкой болью — и гляжу на парней. Взгляд Артура выражает сочувствие. Ник же, закатывая глаза, качает головой. Надоело, видимо, в третий раз лицезреть, как, сбитая с ног, я пропахиваю землю, словно снегоочиститель.

— Она же гораздо меньше, Рид, бесполезно учить ее биться на равных, — не выдержав, произносит он. — Все ее противники всегда будут выше и крупнее.

Ник встает и подходит ближе. Он выглядит измученным, его глаза мерцают за длинной черной челкой.

В последние дни я часто слышу, как он слоняется ночью по первому этажу. На самом деле, мы все теперь плохо спим. Появляющиеся образы стали нечеткими и бессвязными, их стало больше, и они преследуют каждого из нас даже в собственной постели. Кроме Арта, разве что, который мог бы дрыхнуть даже во время баллистической атаки.

— Возможно, ты прав, — соглашается Шон, — просто я хотел для начала научить ее базовым приемам.

— Конечно, я прав, — говорит Ник. — Потому что уже в детстве ты стоял впереди строя, а я… — на секунду он заминается. — Неважно.

Он подходит ко мне, поднимает с земли, словно мешок с мукой, и, схватив за плечи, переставляет на два шага назад.

— Вот расстояние, ближе которого тебе к нему приближаться нельзя, — строго говорит он. — Глупо пытаться блокировать его атаку напрямую, он всегда будет сильнее. Твоя задача — убежать, а если не получается, надо постоянно двигаться, уклоняясь от ударов.

Ник встает сбоку от Шона, кивком головы говоря ему нападать. Шон делает хук слева, и Ник достаточно легко уворачивается, шагнув в бок.

— Самое главное — не допустить контакта, — объясняет он и, специально приблизившись к Шону, наносит ему один, второй, третий удары, который тот легко блокирует. Он хватает Ника за оба запястья и перекидывает через спину. Когда тот с глухим стуком приземляется, с его губ слетает короткий смешок. Он переворачивается на четвереньки и тряхнув головой, продолжает: — Вот пример, когда преимущество не на твоей стороне. Держись всегда на расстоянии, чтобы противник не мог тебя схватить. А в нужный момент бей или беги.

Он подскакивает и опять пригибается, уклоняясь от кулака Рида. Я улыбаюсь, потому что выглядит это забавно.

— И последнее. Он выше и толще, а это означает только то, что я быстрее его. Скорость всегда побеждает мускулы, — говорит Ник, повернувшись ко мне, но я замечаю, как Шон закатывает глаза. Ник замечает тоже. — Не то, чтобы каждый так думает, — добавляет он и, окинув меня взглядом, произносит, словно констатируя очевидное: — Тебя спасет только хорошая реакция и отсутствие морали.

Он резко разворачивается. Сделав подсечку, сбивает Шона с ног, и когда тот оказывается на земле, заносит ботинок прямо над его пахом, но вовремя останавливается.

— В самое больное место — самое то для тебя.

Ник подает Шону руку, помогая ему подняться с земли, и они оба отряхивают куртки от снега. Шон выглядит раздраженным, но умело это прячет.

— Спасибо, — неуверенно улыбнувшись, благодарю я.

Ник пожимает плечами, его лицо вновь становится безучастным, он просто разворачивается и уходит.

— Пожалуйста.

Пожалуйста? Я с замиранием сердца смотрю ему вслед.

Нет. Это не Ник. Это оболочка того раздражающего засранца, которым он был раньше.

* * *

— Виола, идем, где ключи? — Шон завязывает ботинки, а я все еще копаюсь у выхода. Сегодня наша с ним очередь ехать за продуктами.

— Я не знаю, спроси у Арта, он брал машину в тот раз.

— Арт, где ключи? — приоткрыв дверь, кричит он в кухню.

— У Ника, — отвечает тот.

— Я наверх, забыла свой телефон. — Шон обреченно вздыхает.

— Ключи там заодно глянь, — просит он.

Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице. Попадая в комнату парней, осматриваю помещение, но ни на столе, ни на тумбочке их нет. Видимо, Ник засунул в карман. Я разворачиваюсь и, схватившись за ручку, собираюсь закрыть дверь, как вдруг замечаю лежащую на кровати куртку, из внутреннего кармана которой торчит конверт. Письмо?

Мне так сильно хочется узнать, что в нем, что, кажется, даже кожа начинает зудеть от предвкушения. Я делаю шаг вперед, борясь с собственной совестью.

Знаю, что не должна… И Ник меня убьет… Но он и не узнает.

Осторожно вытаскиваю конверт, и мое сердце замирает, потому что на нем написано мое имя. Получатель — Тайлер Ламм.

Что мое письмо к Тайлеру делает у Ника?

Я приглядываюсь к потертому почтовому штампу: краска уже выгорела, но дату еще возможно рассмотреть. Январь этого года. Одиннадцать месяцев назад.

Дрожащими руками я разворачиваю сложенный вчетверо лист бумаги и начинаю читать…

Письмо номер Восемь.

(напомни мне в другой раз, кто вообще придумал их нумеровать)

Дорогой Тай!

Все-таки ты раскололся! Я знала, что не может все быть так просто! Где-то же ты должен был его достать, мой адрес. Я до сих пор улыбаюсь, когда вспоминаю, что вы выкрали его из кабинета отца. Ну ладно, пусть не совсем выкрали… вечно я приукрашиваю ситуацию. Пусть это был всего лишь Ник, увидевший конверт на папином столе. Но я рада, что ты меня все-таки нашел. Ты чувствуешь, как я улыбаюсь, Тай?

Хорошо, что с парнями все в порядке. Я скучала по ним. Не по всем, естественно. Больше всего, конечно, по тебе.

Ты опять спрашивал, вернусь ли я… но, честно говоря, я до конца сама не знаю ответа на этот вопрос. То лето повлияло на меня слишком сильно. Когда вспоминаю, меня до сих пор трясёт. Наверное, я слишком долго держала все в себе. Но сейчас я хочу рассказать.

Первое воспоминание об Эдмундской школе у меня связано с тобой, Тай. Помнишь тот день, когда мы встретились на лавке возле твоего приюта? За год до этого моя жизнь превратилась в один сплошной ночной кошмар, который не прекращался ни на минуту, потому что мама заболела. Я отчетливо помню тот самый день. День, когда мой мир рухнул.

В палате было почти темно, мы зашли туда вместе с отцом. Я понимала, что он приехал не просто так. Я знала, что мама уже не поправится. Знала почти с самого начала.

Она лежала с закрытыми глазами, практически не дыша. Можно было подумать, что она спит, и я подошла и взяла ее за руку. Я крепко зажала ее ладонь, повторяя про себя только одну фразу: «Я не смогу тебя отпустить, мам».

— Виола? — услышала я ее шепот. Это был мамин голос, но не такой, каким я его помнила. Он стал слабым и тихим, что слова было почти невозможно разобрать.

— Мам? — сказала я. — Папа приехал, как ты и просила.

— Здравствуй, Фрэнк, — тяжело вздохнула она. Отец подошел ближе, опустив взгляд.

— Прости, Лин, — тихо сказал он и взял ее тонкую ладонь в свою. Не знаю, за что конкретно он извинялся, но в моих воспоминаниях не было картин, где они когда-либо держались за руки.

Мама на мгновение открыла глаза и посмотрела на нас. А потом снова закрыла. И я знала: все разрешится в эти последние часы, вне зависимости от моей боли, моих желаний и возможной истерики.

И я вынесу. Выживу. Выдержу ради нее.

Я склонилась к маме и обняла ее. В последний раз почувствовав, как обнимают тонкие, худые руки, которые раньше были такими мягкими и теплыми. Она ничего больше не говорила, просто прижимала меня к себе.

— Береги ее, ладно? — тихо обратилась она к отцу. Он кивнул, а я продолжала смотреть в окно, где привычный серый дождь царапал стекла. И тогда я поняла, что ненавижу дождь.

Воспоминания прорываются, словно подснежники из-под корки льда.

Возвращается ее лицо, усыпанное такими же, как и у меня, веснушками. Она грустно смотрит на меня с порога. В ее руках медицинские снимки.

Я не могу спасти маму! Я не могу спасти маму!

Во мне поднимается паника, глаза наполняются слезами. Они текут по щекам, и я не в силах их остановить. Даже вытереть не могу, все еще дрожащими руками сжимая письмо, потому что щупальца страха облепляют меня со всех сторон, обездвиживая. В горле рождается низкий стон, переходящий в беззвучный плач, а потом в один долгий бессловесный вопль.

Но я продолжаю читать…

Я не знаю, сколько прошло минут, часов, дней. Все дальнейшие события слились в один общий поток. Людей, документов, соболезнований. Отец мелькал туда-сюда, решая накопившиеся дела: занимаясь похоронами, продавая дом, забирая мои документы из школы. Я думала, буду жить с ним, но отец покачал головой.

— В Эдмундсе учатся только мальчишки, — произнес он, закидывая мои вещи в багажник машины. — Это военная школа, Ви. Я устрою тебя в лучший женский пансионат страны. Лето можешь провести со мной, если захочешь.

Мне было все равно.

— Да, и когда приедем, то лучше, если ты будешь называть меня как все: «сэр».

Я опустила взгляд на подлокотник, принявшись ковырять расходящийся шов на ткани.

— Хорошо, сэр.

Он отклонился на кресло, тяжело вздохнув и потирая подбородок. Я готова была убить ради единой правдивой эмоции на его лице, ради доли искренности в словах, но он промолчал. А потом просто завел машину.

А дальше была дорога. Долгий путь, проходивший в молчании. О чем нам было говорить? Я не жила с ним с пяти лет. Если он и спрашивал что-то, то все его фразы были формальными, и мне не доставалось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей.

Мы остановились перед одноэтажным старым зданием. Я вышла из машины, так как внутри была жуткая духота, и села на лавку, откинувшись назад, в тень.

— Виола? — позвал отец. Но я не обернулась. — Мне надо забрать бумаги на одного мальчишку. Я скоро. Это займет максимум час.

Я едва слышала, как он закрыл машину и ушел прочь. Не обратила внимание, что кто-то сел рядом, пока ты не заговорил.

— Тайлер, — сказал ты, снял рюкзак и закинул его на колени.

— Виола.

— Ну и куда мы двигаем теперь? — твои слова прозвучали, как вызов.

— Понятия не имею, — ответила я.

— Они считают, что другая школа сможет меня удержать, — хмыкнул ты. — Ну-ну. Жалкие идиоты.

— Удержать? — переспросила я.

— Моя мама погибла. Младшая сестра тоже. — Твой тон был как лед. — Только из-за этого все они относятся к моим выходкам снисходительно. И это бесит еще больше!

На секунду я ощутила, будто от тебя вот-вот полетят раскаленные молнии, словно ты решил схватить сам воздух и от злости разорвать его на части.

— Нет таких стен, которые меня сдержат. Пусть хоть в третий детский дом отправляют, я все равно сбегу.

— Моя мама тоже умерла. Пару недель назад.

Не знаю, зачем я сказала это. Может, хотела поделиться с тем, кто понимает, а может, просто с языка слетело. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, освященные высоким дневным солнцем. Никто не хотел первым отводить взгляд.

— У тебя есть хотя бы… — Но тебе не дали договорить.

— Ламм, поднимайся, — скомандовал отец, и я с трудом узнала его голос. Тон был другим. Он больше не был Фрэнком или папой, теперь перед нами стоял полковник Максфилд. — Виола, и ты тоже, чего сидишь?

— У меня никого нет, — прошептала я и зашагала следом.

Я не винила тебя за злость на весь мир. Сама чувствовала себя растерянной. И, кажется, мы друг друга поняли. Сидя на заднем сидении папиной машины, в какой-то момент этого странного путешествия ты коснулся моей руки и накрыл ее своей. Я посмотрела на тебя, а ты, улыбнувшись, кивнул. Тогда я поняла, что теперь не одна.

Я до сих пор ношу в кошельке нашу общую фотографию. Она напоминает мне о доме. И о том лете.

Знаешь, ведь в моей школе учились только девушки. Помню, как впервые одна из соседок спросила о моих друзьях, и я показала ей наше фото. Девчонки тут же принялись расспрашивать меня о каждом, выуживая интересные подробности. Не скрою, я несколько приукрасила некоторые события, ведь что интересует девчонок? Естественно, романтика.

Пришлось наврать про мой первый поцелуй. Ну правда, Тай, кто в четырнадцать не врал об этом?

Обычно в компании из пяти девушек только одну целовали по-настоящему. У остальных же обязательно случался тот самый идеальный роман, с идеальным воображаемым парнем и первым идеальным поцелуем где-нибудь в летнем лагере, за городом у бабушки, ну или, на худой конец, во время концерта местной рок-группы. Главное, парень тот обязан жить как можно дальше. Желательно в другой стране. Вот и у меня был такой. Не рассказывать же им ту мерзкую историю! Господи, как я хотела задушить этого идиота! Как же я его ненавидела.

Когда мы, наконец, добрались до Эдмундса, отец увел тебя оформляться, а мне велел подождать в холле. Я решила осмотреться, но не успев пройти и пары шагов, услышала крики. Сначала подумала, обычная ругань, но, подойдя ближе, увидела, что один из мальчишек в прямом смысле избивал другого. А все просто смотрели. Я такого беспредела не видела ни разу в жизни.

— Оставь его в покое, — крикнула я. Честно, лучше бы дальше шла. Что меня дернуло ввязаться?

Обидчик обернулся и на мгновение застыл. Наверное, удивился, увидев девочку в столь неподходящем месте. Это был Ник.

— Я сказала, слезь с него.

Но он лишь рассмеялся.

— Ты нанял к себе в охранники юбку, Штольц? — толкнул он бедолагу, вставая.

Он подошел ближе, окинул меня взглядом с головы до ног, скривившись, словно один мой вид его разочаровал, и практически выплюнул:

— Ты жалкая.

Так я впервые ударила Ника по лицу.

Не знаю, откуда во мне взялось столько смелости, но я сделала это с таким удовольствием, что когда мой кулак встретился с его дурацкой скулой, он аж отшатнулся назад, совершенно ошарашенный. В его ледяных глазах гремела назревающая буря, а под глазом уже начал наливаться синяк.

Общий шум и гомон стих. Происходящее было похоже на волну, разносящую безмолвие все дальше и дальше от эпицентра, в котором находилось двое. Тишина, словно блоха, перепрыгивала от одного к другому и стала такой пронзительной, что можно было услышать, как ветки бьются в окно. Вся школа задержала дыхание в ожидании, что же ответит Ник.

Ладони его были сжаты в кулаки. Он наклонился вперед, сверкая глазами, схватил мое лицо двумя руками и поцеловал. Я была настолько ошарашена, что просто застыла на месте. А потом поняла, этот идиот украл мой первый поцелуй перед всей дурацкой мальчишеской школой.

Мой первый поцелуй!

Я столько раз представляла себе этот момент. А он просто взял и разрушил его!

Никто и никогда так меня не унижал.

Толпа взорвалась смехом, свистом и аплодисментами. Людской круг сомкнулся, запирая меня в клетку. Расталкивая людей, я протиснулась через гудящий рой и, сдерживая слезы, побежала так, словно от этого зависела моя жизнь, хотя уже знала: как бы быстро ты не бежал, боль всегда догонит…

И только находясь в самом конце коридора, я услышала твои слова:

— Ты считаешь, это смешно?

Я остановилась, боясь подойти ближе.

Кольцо из ребят опять сомкнулось, так что я ничего не видела. До меня доносились лишь звуки перебранки и последующей за ней драки, которую остановил крик учителя.

Ты единственный защитил меня тогда. И в первый же день вас с Ником привели в директорский кабинет. Я была там, за перегородкой. Представляю сейчас твоё лицо. Но я правда все слышала.

— Нет, сэр, объяснять понятнее не нужно. Да, сэр, я знаю, что такое дегенерат. И нет, сэр, мы не дрались. — Ник словно издевался над отцом, а я была так зла, что еле держала себя в руках, чтобы не выйти и не двинуть ему во второй глаз, чтобы он гармонировал по цвету с синевой первого.

Когда он с невозмутимым видом заявил, что упал с лестницы, я почти выдала себя, едва не выскочив из укрытия, чтобы рассказать всю правду.

— Тогда почему у Ламма разбита губа и синяки на лице? — строго спросил отец.

— Я тоже упал с лестницы, — ответил ты. — Мы упали вместе.

Уж не знаю, о чем вы договорились, но в тот момент я и тебя хотела убить за то, что подыграл ему. И тогда я поняла, что наконец что-то чувствую. Пусть это был гнев… но после многих дней, когда мне было все равно, я освободилась от черной бездны отчаянья, в которую все глубже падала. Терапия оказалась шоковой, но она помогла.

Никогда не думала, что попаду в место, подобное Эдмундсу. Вспоминая историю с Ником, я поначалу старалась держаться сама по себе, но, познакомившись с Артуром, постоянно общаясь с тобой, потихоньку втянулась в мальчишеский круг. И даже начала смеяться. Снова.

Ты больше не делал попыток сбежать. Отец говорил, что тебя наконец приструнили, но когда я задала этот вопрос тебе, ты ответил, что просто нашел смысл остаться. И, кажется, я знаю какой.

Я скучала по нашему лету. Оно было особенным. Почти каждый день мы сбегали, чтобы открыть для себя безграничные просторы Эдмундса. Помню, как была потрясена, узнав, что эта школа для вас — единственный дом. Я считала своего отца спасителем, ведь благодаря ему вы не оказались на улице, но моё мнение очень скоро изменилось.

У тебя в тот день было дежурство по кухне, а мы с Артом бесцельно слонялись, не зная чем себя занять. Мне так хотелось доказать всем, что я не хуже других, и я предложила перелезть через каменный забор, который мы проезжали, добираясь сюда, помнишь? Никто из ребят не знал, что за ним располагались фермы. Об этом рассказал по дороге отец. С нами увязалось еще несколько человек, в том числе и Ник.

Помню, как мы забрались под крышу амбара, и ребята прыгали оттуда в огромные стога сена, испускающие клубы пыли и мелких травинок от каждого приземления. Никто не услышал, как вернулся охранник; у него было ружье. Мы кинулись врассыпную и попрятались в высокой, ещё не скошенной траве.

Никогда моё сердце не билось так быстро. Я лежала, прижавшись к горячей сухой почве, перед глазами колыхалась жёлтое море колосьев, а сердце отбивало так, что, казалось, прижмись я ниже, и охранник услышит его стук через вибрацию под своими тяжёлыми подошвами. Он шёл прямиком ко мне, дуло его ружья было направлено в мою сторону.

Ещё шаг, несколько отрезков охристой земли под его сапогами, и меня заметят. Я закрыла глаза и зажмурилась, когда за спиной мужчины раздался голос: «Это был я!»

Ник встал в полный рост, трава доходила ему почти до середины бедра. Ругаясь словами, которые я в жизни ни разу не слышала, охранник грубо схватил его за шкирку и увел, а мы впятером, не проронив ни слова, вернулись обратно в казармы.

Как только я вошла в свою комнату, начался дождь. Он шёл уже несколько часов, ударяясь тяжелыми каплями об окна школы, разлетаясь на мелкую мокрую пыль. А я ждала. Чего? Не знаю, но когда выглянула на улицу, то увидела, что на плацу в окружении каменных стен, покрытых паутиной и вечнозеленым мхом, выстроились двумя ровными колоннами ученики, и лишь один из них стоял в центре, без рубашки. Это был Ник.

Командир долго зачитывал что-то, но на лице Ника не отражалась ни одной эмоции. А может, их просто смывало дождем. И только когда его подвели к высокому деревянному столбу и раздался свист удара плетью, я поняла что натворила.

Дорога до кабинета отца, который находился в восточном крыле здания, была длинной и занимала не меньше десяти минут спокойным шагом, но коридоры были пусты, и я неслась по ним так, что сердце колотилось. Думаю, будь я побольше, силой моего удара можно было бы вынести дверь, вместе с косяком и навесами, но она лишь распахнулась, громко звякнув металлической ручкой о обитую деревянными панелями стену.

Отец стоял у окна, по которому тонкими струйками стекали ручейки, и наблюдал молча. Я знала, что окна его кабинета выходят на «позорную площадь», подбежала к нему и, потянув за рукав, чуть не плача выпалила: «Это моя вина. Моя идея. Я уговорила их пойти туда. Пожалуйста, отец, ты должен дать приказ прекратить это».

Дальше я плохо помню, а может, просто мне тяжело передать словами. Отец смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, что-то кричал об ответственности, но я слышала лишь то, что Ник из-за моей глупости пострадает еще больше.

Помню, как сквозь слезы я просила меня простить. Дальше все подернуто расплывчатой дымкой.

Стук дождя, в несколько раз увеличенный эхом от камерной площади, звуки хлыста, раздававшиеся из приоткрытого окна, и мои собственные рыдания. Помню, как дотронулась до его руки, а в следующую секунду эту рука уже хлестанула меня по лицу, отчего я упала, ударившись головой о массивный письменный стол.

Я пытаюсь переварить все, что узнала. В груди кто-то словно развел костер, и каждое новое прочитанное слово подкидывает в него очередную горсть сухих веток. Слова причиняют боль. Раскаленную и жгучую, будто кто-то дал мне пощечину. Но я не могу остановиться.

Когда он вел меня, крепко схватив за локоть, по каменному широкому коридору в медпункт, то сказал лишь одну фразу: «Если тебя спросят, что произошло, скажи, упала с лестницы». Так я и сделала. Но в душе у меня в тот момент что-то умерло.

Я решилась прийти к Нику в палату лишь спустя два часа. Резкий и пряный запах лекарств и дезинфицирующих средств ударил в нос, так что я перестала дышать, спасаясь от приступов подкатывающей тошноты.

Он сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, ведь лежать не мог. На его спину я даже смотреть боялась, но видно было, что она вся измазана и замотана белыми стерильными бинтами. При виде меня он отвернулся и уставился в стену.

— Думаю, теперь мы в расчёте, — не поворачиваясь, произнёс он. В его голосе послышался укор. — Прости, но ты не оставила мне выбора. Как я ещё мог отреагировать тогда? Не бить же девчонку в ответ… И я не думал, что ты обидишься, что типа я украл твой первый поцелуй. Но если тебе станет легче, то это был и мой первый поцелуй тоже. — Наконец он повернулся, решившись посмотреть на меня. В его глазах была какая-то сила и серьезность, словно он на десятилетие старше, чем кажется. — Обещаю, никогда больше так не поступлю. Мир?

Он ожидал моего ответа, а я не могла произнести ни звука. Я села рядом и хрипло ответила: «Мир». Но пожать руку не смогла, потому что обе его кисти тоже были перемотаны, и я не знала почему.

Он посмотрел мне в глаза и, скользнув взглядом по синяку на скуле, спросил:

— А что случилось с тобой-то?

Я с трудом сдерживала слезы, хотя осознание произошедшего накрыло меня гораздо позже. Но тогда я выдавила из себя заученную фразу, повторенную уже десяток раз медсёстрам в блоке: «Я упала. С лестницы».

Мне кажется, что на секунду в его глазах проскользнуло разочарование. Он не поверил, я могла прочитать это предельно ясно. А потом отвернулся и, укладываясь животом на тонкий матрас, обтянутый серой выстиранной простыней, произнес: «Я тоже часто падал. С лестниц». И больше не сказал ни слова.

Теперь ты понимаешь, Тай, почему я не хочу возвращаться? После того лета я ни разу не приезжала на каникулы к отцу. А нужно ли? Я до сих пор не уверена, что простила его за тот случай.

Я пыталась. Честно пыталась. Пару месяцев назад я позвонила ему. Сама. Хотела поделиться новостью, что мой рассказ опубликовали в местном журнале. Но отец сказал, что пора заканчивать заниматься ерундой. Когда я уже собиралась бросить трубку, с той стороны раздался звук открываемой двери (я до сих пор помню, как громко она бьется о стену). Забавно, но это оказался Ник. Отец, тут же забыв про меня, принялся отчитывать его. Видимо, это было важнее, и я с облегчением выдохнула, избавившись от необходимости выслушивать очередную нотацию.

Именно тогда я поняла, что как бы мы не ругались, он всегда меня спасает. Даже когда не хочет, даже когда сам не знает об этом, словно карма у него такая, понимаешь?

Поэтому я не обещаю, Тай. Может, что-то изменится, и я когда-нибудь приеду, но не сейчас.

Я надеюсь, с вами все нормально и письмо дойдёт без опозданий, а то в последнее время бесконечные забастовки сказались на скорости почты.

Надеюсь услышать тебя снова, пиши.

Обнимаю вас всех,

Виола.

Не могу поверить! У меня дрожат руки, а тело трясется, словно окатили ледяной водой.

— Виола! Ты готова? — раздается голос Шона снизу. Я вздрагиваю. Быстро складываю письмо, засовываю его в карман и выскакиваю из комнаты.

Я несусь на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и «случайно» пинком открываю дверь кухни.

Ник сидит рядом с Артом, перед ними на столе разобранное оружие. Я хватаю пластиковую перечницу — первое, что попадается мне под руку, — и кидаю в его голову, попадая точно в цель! Спасибо за уроки меткости, Шон! Она с силой врезается в его макушку, отскакивая, отчего Арт инстинктивно пригибается. Глаза Ника вспыхивают от шока и замешательства.

— Какое ты имел право скрывать это?! — кричу я. — Ты трусливый лицемер! Мерзкая ханжеская дрянь!

— Какая-какая дрянь? — осторожно уточняет Арт.

— Не перебивай! — кричу я, на ходу придумывая, чем бы еще запустить. Замахиваюсь кухонным полотенцем, но Ник хватается за второй край и резко дергает на себя, так что я падаю на стол. Пули рассыпаются на пол, словно металлический град.

— С ума сошла?

Он смотрит на меня; ледяные глаза пылают самым черным пламенем, и я замечаю, как его бровь нервно дергается. Он пытается сдержать гнев. Я отпускаю полотенце и, достав из кармана письмо, бросаю его перед собой (хотя мечтаю швырнуть Нику в лицо, но все же не решаюсь).

— Откуда оно у тебя, ведь я писала ему?

— Ты копалась в моих вещах? — сердито смотрит он на меня.

— По крайней мере, я ничего не прячу, как некоторые!

— Да какое ты имела право лезть в мою жизнь? — голос Ника повышается.

— Я бы не стала, но ты сам объявил мне войну!

— Ты возненавидела меня в ту же секунду, как только увидела. Обвиняешь меня в грязной игре, а сама ведешь себя не лучше!

— Заткнись! — рычу я.

— Правда в лицо светит?

Арт с интересом смотрит, как мы огрызаемся друг на друга, его голова двигается туда-сюда, словно наблюдая за игрой в пинг-понг. Я поднимаюсь на ноги, вскакивая со стола. Ник встает тоже, так что теперь нас разделяет деревянная столешница.

— Хватит увиливать! Ты обязан рассказать все, что помнишь.

В груди разрастается острая боль, и я, превращая ее в гнев, взглядом бросаю в него ножи, мечи, топоры.

— Все, что помню… — внезапно усмехается он и ставит ладони на стол.

— Почему ты молчал?

— Потому что я понятия не имею, откуда у меня это письмо, — срывается он. — Потому что также, как и все вы, ни хрена не помню. Потому что ты истеричка, в конце концов.

— У тебя не было права скрывать его от меня, — шиплю я. — Я так долго пыталась выяснить о нем хоть что-то, а ты, ты…

Ник поднимает на меня глаза, в них что-то тяжелое и непостижимое.

— Почему ты так настойчиво его ищешь? — спрашивает он.

«Потому что я помню, как любила его», — готовится сорваться с языка признание, но в комнату входит Шон, и я закрываю рот, так и не произнеся ни слова.

— Что за крик? — улыбнувшись, спрашивает он.

— Мама с папой снова ссорятся. — Арт запихивает в рот печенье целиком.

Я делаю рывок назад, и стул с громким шумом опрокидывается. Слезы наворачиваются на глаза.

— Как же я ненавижу вас всех! — кричу я и убегаю, скрываясь в спальне, громко хлопнув дверью.

Я падаю на кровать, закрывая лицо руками. Оно влажное и холодное. Я чувствую себя как никогда потерянной. В моем сердце нет ничего, кроме холодного горя. Горя и гнева.

Минут через десять в комнате открывается дверь, и Арт укладывается рядом, поправив подушку под головой. Несмотря на то, что кровать двуспальная, я придвигаюсь на его половину, устраивая голову на твердой груди. Он укрывает нас двоих одеялом и тихо вздыхает.

— Арти? — всхлипываю я.

— Что?

— Почему ты всегда помогаешь мне?

Он пожимает плечами:

— Потому что одиночество — сука коварная, и я терпеть ее не могу, а у нас и так никого нет. А еще, может, я втайне надеюсь на взаимность, — Артур улыбается, стирая слезы с моих щек. Я знаю, он шутит.

Из моего рта вырывается единственный смешок, но быстро исчезает, задавленный хныканьем.

— Одиночество не может быть женщиной, Арт, потому что оно среднего рода, — шепчу я, вытирая нос рукавом.

— Да и плевать. Главное, что я могу помочь тебе.

— Арти.

— М-м-м?

— А почему ты можешь помочь мне, а Шон не может? — всхлипываю я.

На минуту он замолкает.

— Потому что он главный, наверное, на нем большая ответственность, а я кто? Никто. Всего лишь простой солдат. Ничего не значащий.

— Ты мой друг. Самый лучший друг.

— Ник тоже так считает.

— Обойдется, — говорю я, закрывая глаза, и прижимаюсь к нему крепче.

Осколок девятый. Уговор

— Ви, ты спишь? — осторожно спрашивает Шон. С другой стороны кровати матрас проминается, пружины стонут, а затем затихают. Поправив одеяло, я осторожно поворачиваюсь в сторону парня.

— Я не очень-то хорош в утешениях, — тихо говорит он и протягивает мне письмо. — Надеюсь, ты не против, что я прочитал.

— Нет.

Какие могут быть секреты? С тех пор, как я очнулась в том проклятом поезде, в моей жизни больше нет собственного пространства. После того, как Арт ушел к себе, не знаю сколько времени я пролежала, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь бороться с сжимающей сердце болью. Кто бы подсказал, сколько успокоительного надо выпить, чтобы не тронуться.

— Я подумал, может, сходим куда-нибудь, — говорит Шон, продолжая гладить мое лицо рукой. — Отвлечёшься немного.

— Да, конечно.

Он легко целует меня в лоб и обнимает так, как делает обычно, крепко подминая под себя. Я смотрю на него и внутри распускается новое чувство. Трепещущее, бессильное, едва-едва родившееся, что слабо бьется в глубине грудной клетки. И оно не о Шоне.

Есть вещи, которые не забываются, как бы старательно их не уничтожали, не вытравляли из памяти. Они оставляют отпечатки настолько глубокие, что их невозможно стереть. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем и остается.

Я беру Шона за руку, осознавая, что жизнь с ним, наверняка, выбрала сама. Я могу представить наш дом, с садом, поросшим вьющимся кустарником забором и крепкими стенами. По вечерам мы бы болтали за ужином с бокалом вина, делились планами на будущее, планировали отпуск. У нас наверняка родилась бы пара прекрасных детей.

Он поворачивается на бок и пристраивает свою голову рядом с моей. Разглядывая его лицо в лунном свете, я касаюсь его волос, подбородка, плеча и понимаю, что на этот раз мне не нужен спокойный очаг, я хочу живой костер… Я должна вернуться туда, где все началось, и разобраться в прошлом Виолы Максфилд, а потом вернуться сюда и рассказать Шону всю правду о себе и парне, что никак не покидает мое сердце, и если его планы на мой безымянный палец после этого изменятся — я верну ему кольцо.

Ворочаясь без сна с боку на бок, я прислушиваюсь к шагам и шорохам из гостиной. Свесив ноги, осторожно выскальзываю из постели. Шон уже спит, шумно выдыхая, его лоб нахмурен, отчего он кажется еще более серьезным, чем есть на самом деле. Спокойный и невозмутимый, как горный ледник, чья мощь не поколеблется, даже если вокруг бушуют разрушающие ветра.

В темноте на цыпочках я подхожу к самодельному стеллажу, рассматривая коллекцию книг, уместившуюся всего на одной полке. Беру роман в тонкой обложке, порядком поистершейся по краям, а значит, зачитанный до дыр и бесшумно выскальзываю в коридор. Закрыв за собой дверь в спальню, открываю первую страницу. «Любовь и предательство». Подойдет, скоротать пару часов и отвлечься от мыслей, которые вертятся в голове и будоражат нервы.

Сквозь окно прорывается уличный мрак, и я, устроившись на подоконнике прямо под светильником, погружаюсь в книжку, но спустя пару минут понимаю, что читаю один и тот же абзац уже в третий раз. Длинные предложения никак не желают укладываться в голове, а мысли бумерангом возвращаются к Таю, заставляя снова и снова задаваться вопросом, почему я вернулась. Ведь писала, что никогда не приеду обратно. Записанная в письме история вошла в меня, как стрела, и теперь, поселившись внутри, растила на моей спине крылья.

Окончательно убедившись в бесполезности затеи с чтением, закрываю книгу и собираюсь вернуться обратно, но останавливаюсь возле лестницы, заметив Ника в гостиной. Он сидит, закинув ноги в кресло, на коленях у него большая книга, которой он полностью поглощен.

— Что читаешь? — вырывается у меня до того, как я успеваю себя остановить, ведь мы теперь не разговариваем. Я спускаюсь на пару ступеней ниже.

Ник стягивает капюшон и бросает на меня взгляд исподлобья. Его лицо непроницаемо, словно гладь темного озера, что таит в своей глубине не один десяток персональных демонов. Как мне хочется разбить ее, вытащив наружу парочку этих тварей, но Ник никогда не позволит, снова воздвигая вокруг себя бастион.

— Опять ты, — ворчит он.

— Опять я.

Темные брови изгибаются дугой, когда он видит, как я присаживаюсь на диван неподалеку, и тут замечаю, что он не читает, а рисует, используя энциклопедию просто как подставку под блокнот. Определенно, это не то, что я ожидала увидеть. Ник отодвигается, поправляя книгу, чтобы я не смогла разглядеть, чем он занимается. Но я уже все видела. Он явно не хочет ни с кем разговаривать, и не то чтобы я его обвиняла.

Я беспокойно выкручиваю пальцы, прежде чем продолжить, потому что в голове словно из ниоткуда, из сжатого между нами напряжения и дрожащего натянутой струной воздуха, рождается безумная, граничащая с сумасшествием идея. Но я цепляюсь за нее, как за канат, заброшенный в глубокую яму.

Есть лишь один человек, которому я могу рассказать все сейчас. И он поймет. И даст Бог, чтобы моей смелости и способности убеждать оказалось достаточно.

— Ты рисуешь? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Ник, пристально сосредоточив взгляд на книге, даже не поворачиваясь в мою сторону.

Что ж… Исчерпывающе.

Он снова уходит в себя, куда мне точно нет дороги.

— Не знала, что ты умеешь.

Ник кривится. Я действую ему на нервы, и это ясно как божий день. Он отодвигается, явно не желая, чтобы его беспокоили. Я опускаю глаза и смотрю на остывший кофе на столике и лежащий рядом бумажный пакет с логотипом пекарни через пару улиц отсюда.

— Это у тебя круассан?

— Да.

— Мои любимые, — медленно веду я свою игру.

— Мои тоже.

Очевидно, Ник не хочет продолжать беседу. Но я не намерена отступать.

— Круассан называют королем английской выпечки!

— Это французская выпечка, вообще-то.

«Да! Ответ более чем из двух слов! — думаю я, про себя ухмыляясь. — Не только ты умеешь читать других, Ник!»

— Они еще в восемнадцатом веке появились, в Париже. А вы, англичане, только и можете похвастаться разве что склизким пудингом, — сердито цедит Ник, будто не мы виноваты в наших бедах, а европейские пекари.

— А как же Баноффи, Трайфл, булочки Челси? — предлагаю я.

— Вряд ли за пределами Британии кто-то знает, что означают эти слова. А Бриошь, Макарон, да в конце концов французский багет — их знают в любой точке мира.

Я пытаюсь сдержать смешок, всеми силами сохраняя серьезное выражение на лице. Снова открываю книгу и, изобразив поражение, делаю вид, что собираюсь читать. Теперь мы оба молчим.

— Можешь взять половину, — спустя пару минут внезапно говорит Ник, толкая пакет через стол. — В качестве извинения.

Мой рот открывается и замирает. Я поднимаю глаза, надеясь поймать его взгляд, но он сосредоточенно что-то царапает карандашом на бумаге.

— Извинения? — не поверив собственным ушам, уточняю я. — Это что-то новенькое. Если честно, Ник, последнее время ты заставляешь меня волноваться, а это говорит о многом, потому что я вроде как уже привыкла к твоим закидонам. Если ты сейчас еще и в сожалениях порохом рассыплешься, я решу, что мир совсем сошел с ума.

Он поднимает руку, негласно затыкая мне рот.

— Успокойся. Я не собираюсь душу тебе изливать. Просто хочу сказать, мне жаль, что я был таким засранцем в детстве.

— Ну, сейчас ты не сильно изменился.

— А ты не умеешь принимать извинения. — Судя по всему, это не вопрос.

— А ты не умеешь как следует извиняться. — Я беру круассан и откусываю огромный кусок. Ник поднимает темную бровь. Кажется, пытается сдержать улыбку, потому что его губа дергается в уголке. — Вообще-то я по делу пришла, — говорю я, даже не пережевав.

Ник поднимает на меня глаза. Под ними залегли глубокие тени то ли от недосыпа, то ли от постоянного самокопания. Он откладывает блокнот в сторону, явно заинтересованный моими словами.

— На конверте есть адрес, — торопливо выкладываю я. — Тай снимал почтовую ячейку в городе, где расположен тот самый Эдмундс. И я подумала, может, стоит съездить туда и проверить?

Ник вырывает из блокнота лист и, скомкав его, бросает в камин. Огонь тотчас принимается поедать свежую добычу, а я с сожалением понимаю, что так и не узнала, что именно он рисовал.

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — я произношу это так быстро, словно одно длинное слово.

— Зачем?

— Ты мне должен.

Я впиваюсь в него взглядом, рассчитывая на то, что мне перепадет хоть капля раскаяния или сожаления, но тщетно.

— Я не могу объяснить, — добавляю я неуверенно. — Это чувство рождается внутри, словно я просто знаю, что должна так поступить, без причин и мотивов. Как птицы чувствуют, что с приходом холодов нужно лететь на юг. Кажется, он хочет, чтобы мы поехали туда…

— Кто хочет? — перебивает Ник.

— Тай.

— Тай?

Потрясение и замешательство проносятся на его лице.

— Дай я подумаю. — Он заправляет карандаш за ухо, так что из-под волос остаётся торчать только ярко-зеленый ластик и, словно прикинув в голове варианты, твердо произносит: — Нет.

— Что? Почему нет?

— Попроси Шона.

— Он не поймет. — Бумажный кулек от булки в моей руке превращается в смятый шар.

— На его месте я бы тоже не понял, — соглашается Ник. — Поэтому ты пришла ко мне?

— Поэтому я прошу твоей помощи.

— Видимо, таким образом ты решила от меня избавиться, — произносит он, бросая на пол пухлую книгу вместе с блокнотом. — Потому что, когда Рид узнает, он меня точно пристрелит.

— Ник, он доверял тебе. У тебя не только его жетон, но и его письмо. А вдруг… вдруг его убивают прямо в эту минуту, а мы сидим здесь, ничего не делая.

— В таком случае мы уже никак не сможем ему помочь.

— Ник!

— Нет, — качает он головой, и мне становится ясно, что никакого другого ответа на мой вопрос не последует. Мои уговоры имеют не больше веса, чем жужжание мотылька, застрявшего в паутине!

— Ну пожалуйста, — практически умоляю я, готовая разрыдаться от бессилия, отчаяния и необъяснимой тоски по человеку, которого не видела ни разу в жизни, но которого помню каждой клеткой своего тела.

— Ты в своем уме? — раздражается Ник, взъерошивая черные, как перья, волосы. — Мы кое-как сбежали оттуда, и теперь ты просишь отвезти тебя обратно?

Я поднимаю взгляд, в котором стоят слезы, но Ник на меня не смотрит. Он сидит, отвернувшись к окну, и я понимаю, что если не скажу этого сейчас, другого шанса у меня не будет. И сбрасываю последнее, самое мощное оружие.

— Он бы никогда тебя не бросил!

Лицо Ника остается спокойным, но на долю секунды его глаза напряженно вспыхивают, в их глубине отражается что-то болезненное. Я вижу, он борется. Борется сам с собой. И, кажется, наконец сдаётся. Ник вздыхает и убирает волосы со лба, поднимая на меня взгляд.

Я тяжело сглатываю. Тишина между нами весит тонны.

— А что мы Риду скажем?

Я чувствую, решение далось ему нелегко: он уступил вопреки своим принципам и внутренним правилам. Я набираю воздуха в легкие и, изо всех сил стараясь выглядеть уверенной, отвечаю:

— Я возьму это на себя.

— Боже, — стонет он. Еще секунду Ник пристально смотрит на меня, а потом встает, стягивая с шеи серебряную цепочку. Открыв замок, он снимает жетон и кладет на мою ладонь. — Держи. Наверное, он тебе нужнее.

Я разглядываю выбитые на металле буквы, в которых отражаются огненные блики, и провожу по ним пальцами, точно зная: их хозяин дорог мне. Или был дорог когда-то.

Сквозь пропахший дымом воздух и запах древесины где-то далеко на задворках памяти пробивается слабая, отдающая переливом колокольчика мысль. Намек. Вспышка. Кого-то знакомого. Близкого и родного. Да, именно родного.

Я закрываю глаза и вдруг вижу старый настил. Его доски рассохлись от времени и сырости, зелёная плесень покрывает массивные колонны — опоры, уходящие прямиком в воду, над которой роем вьются мошки. Мне тепло. Я сижу на поваленном стволе перед крошечным озером, залитым вечерним солнцем. Пытаясь собрать в раскрытые ладони ускользающие образы, я хватаюсь за воспоминания, словно пытаюсь поймать разлетающиеся семена одуванчика. Делаю рваный судорожный вдох. Образ проступает четче.

Разбитые костяшки пальцев крепко сжаты в кулаки, и я опускаю на них свою ладонь. Чувствую призрачный, совсем невесомый аромат. Запах мокрой древесной коры, горячей тёмной земли и опавших листьев. Запах парня.

Я поворачиваюсь, перед глазами висит жетон, тот самый. Пуговицы на зеленой рубашке оторваны вместе с клочками ткани, а на щеке застыли кровь и грязь.

— Тай, ну зачем ты полез в драку? — касаясь ладонью его плеча, спрашиваю я, достаю из кармана белый платок и начинаю оттирать кровь с его лица.

— Не знаю, — понуро произносит он, все еще упорно отказываясь на меня смотреть. — Тут по-другому нельзя, понимаешь?

— Что он сказал на этот раз? — произношу я тихо — интуиция подсказывает, что опять меня защищал. Кому придется по нраву, что дочь начальника академии все время отирается рядом? Они думают, я докладываю отцу все, что вижу, но это не так! Только после случая с Ником никто мне не верит.

— Нас же не поймали, значит, беспокоиться не о чем.

— Тай, — серьезно смотрю я на него.

— Ну что «Тай»? — разводит он руками. — Я всегда буду тебя защищать.

Я тяжело вздыхаю и, убирая руки от его лица, сжимаю платок в кулак.

— В этом больше нет необходимости, потому что завтра меня тут уже не будет. Я уезжаю.

На его лбу залегает морщинка, кажется, он берет меня за руку, но я не чувствую прикосновения, потому что воспоминания тают, возвращая меня в реальность.

Я слабо улыбаюсь, проводя по выбитым буквам пальцами. Развернувшись в кресле, я хочу сказать «спасибо», но Ник уже скрывается наверху.

* * *

Несколько минут я смотрю на свое отражение. Точнее, просто стою напротив зеркала, вглядываясь куда-то вглубь, словно надеясь увидеть там проблеск здравого смысла. Поправляю волосы, перекинув их на одно плечо, и спускаюсь вниз. На шее теперь висит серебристый медальон. Не хочу, чтобы Шон видел, поэтому снимаю и бережно кладу в карман.

Арт на кухне гремит так, будто планирует разбудить не только нас, но и жителей пары ближайших городов.

— Шон! — кричу я, оглядываясь по сторонам в поисках парня.

— В кладовке, — раздается глухой голос, и я осторожно переступаю кухонный порог.

— Привет, — здороваюсь я с парнями, кивая головой и слегка помахав рукой. Получается по-дурацки, нервно. Но, кажется, этого никто, кроме меня, не замечает. — Мне нужно в город, — говорю я, заглядывая в чулан. Голова парня скрывается под нижней полкой.

— Зачем? — спрашивает он и, подняв глаза, смотрит на меня снизу вверх. На лице Шона распускается добрая улыбка, и мне становится стыдно за то, что я собираюсь его обмануть. Мои пальцы вцепляются в косяк так крепко, что аж подушечки белеют.

— Мне нужны женские… приспособления, — смущенно говорю я и, отцепившись наконец от деревяшки, разворачиваюсь, опираясь на стену.

Ник напротив закатывает глаза.

— Оу, да, хорошо, — на секунду растерявшись, отвечает Шон. — Сейчас, только руки помою и съездим в город. Мы взяли по новому паспорту Арта машину в прокате, заодно проверим, сколько выжимает эта крошка.

— Нет, — торопливо перебиваю я. В его глазах недоумение. — Мы с тобой были там совсем недавно. Ты же сам говорил, нужно меняться, чтобы нас сложнее было запомнить, иначе это не безопасно.

Шон запускает руку в волосы, оставляя на них несколько паутинок, и, кивнув, все-таки соглашается. Я обнимаю его, рукой убирая пыль с головы, а он целует меня в висок.

— Ты права. Ну возьми тогда кого-то из парней, — пожимает он плечами.

Я бросаю на Ника полный скрытого смысла взгляд. Но он, вместо того, чтобы помогать, неспешно откидывается на стуле, словно в его маленьком театре наконец состоялась премьера, и молчит.

«Ну же! Скажи что-нибудь!» — мысленно прошу я. Его спокойствие начинает действовать мне на нервы. Не дождавшись поддержки, набираю воздуха в легкие и делаю выпад:

— Я даю тебе последний шанс искупить свою вину за выходку с письмом! — рычу я, не без удовольствия глядя на стоящую на столе перечницу, треснувшую пополам после вчерашнего столкновения с его головой. Сидящий рядом Арт на всякий случай отодвигается.

— Только если будешь всю дорогу молчать, — язвит он в ответ.

Шон с Артом возвращаются к своим делам, словно удостоверившись, что между нами все как прежде. А я мысленно аплодирую себе за находчивость.

— Быстрее только! Не собираюсь тебя вечность ждать!

Ник подхватывает с подоконника ключи от машины. Последние слова он выкрикивает мне в спину, потому что я уже бегу по коридору наверх, за сумкой. Закрыв за собой дверь спальни, я прижимаюсь к ней спиной. Все это неправильно, но я не могу иначе. Прости, Шон.

Прохладный влажный ветер треплет мои волосы, и я прячу их под шарфом. Ник стоит напротив машины угрюмый и мрачный. Его плечи подняты, руки засунуты в карманы куртки, а из-под тонкой серой шапки торчит черная прядь.

Увидев меня, он недовольно произносит:

— Женские штучки? Ты серьёзно? Могла бы найти причину повесомее!

Вообще-то я ожидала, что он как обычно будет недоволен, но раз уж такой умный, мог бы и помочь.

— А что тебя не устраивает? — складывая руки на груди, спрашиваю я, стараясь казаться невозмутимой.

— А то, что до Эдмундса три с половиной часа пути, — отвечает он и, словно смирившись со своей долей, жестом показывает, чтобы я садилась в машину.

Черт. Тут я действительно просчиталась.

Мы выезжаем с парковки, я прижимаюсь щекой к окну и смотрю в боковое зеркало, наблюдая, как дом постепенно растворяется в белой дымке. Чистое безумие — разъезжать по стране, когда тебя ищут все силы ее безопасности. А возвращаться в город, из которого ты еле ноги унес — и того хуже. Кажется, Ник это тоже осознает. Он молча ведёт машину, а я смотрю на него, пытаясь понять, что заставило его согласиться. Черные волосы спутались, завиваясь на концах у ушей и воротника куртки.

Снежные хлопья постепенно превращаются в дождь, стекая дорожками по стеклам. Обогнув лесной массив, мы выезжаем с проселочной дороги на трассу. Одно дело задумать побег, другое — его осуществить. В желудке поселяется паника, и я начинаю барабанить ногтями по окну. Лак совсем слез, оставив после себя матовый белесый след. Теперь эти мелочи кажутся такими глупыми и несущественными.

— Чего ты так дергаешься? — не выдерживает Ник.

Мои ногти резко царапают стекло, по спине проносятся мурашки.

— Можешь прекратить? — поворачивая на перекрестке, раздражённо цедит он, косясь на мои пальцы, вновь отбивающие мерный ритм.

Я разворачиваюсь на сиденье к Нику лицом, стараясь утихомирить бурю внутри.

— Мы не обсудили самое важное.

— И что же? — он смотрит на меня таким взглядом, словно говорит: «Ну же, удиви меня».

— Что именно мы скажем Шону, когда вернемся.

— Правду, — пожимает плечами Ник. — Что ты попросила меня найти парня, на которого собралась променять Рида, несмотря на кольцо на пальце и статус «вроде как» помолвленной. — Довольный произведенным впечатлением, он ухмыляется и, покосившись в мою сторону, добавляет: — Шон переживет.

Я фыркаю:

— Он-то переживет, а вот переживешь ли этот разговор ты?

Ник бросает на меня взгляд с раздражающей усмешкой.

— Если тебе станет легче, то меня трижды пытались пристрелить, но, как видишь, не вышло, — произносит он и снова утыкается в дорогу. — Именно столько пулевых отверстий я насчитал на своем теле. Три, кажется, счастливое число, нет? — хмыкает он, и сквозь его обычную сосредоточенность внезапно прорываются легкая непринуждённость и какое-то мальчишеское разгильдяйство. Все в нем вроде совершенно обычное, кроме выражения глаз. Несмешливого и одновременного серьезного, как будто он знает все лучше всех, и ты ничего не сможешь с этим поделать, только смириться. И как же это меня раздражает!

Я отстегиваю ремень, потому что кажется, он вот-вот меня задушит, и, отворачиваясь обратно к окну, произношу:

— Историю сочинить не сложно. Нужно просто представить, как могло бы сложиться на самом деле, и добавить побольше подробностей. Мы скажем, что на выходе из магазина мне внезапно стало плохо. Прямо возле отдела с садовыми гномами, заборчиками и мешками с удобрениями, меня накрыло воспоминание, как Тай просит о помощи, и увидела я его именно в Эдмундсе. После этого мы не могли туда не поехать.

— Как романтично! — язвит Ник. — И место подходящее — потерять сознание, упав на кучи из компоста! Рид никогда не поверит в этот бред.

— Ты подтвердишь мои слова, — так грозно заявляю я, что Ник чуть не заходится хохотом.

— Обязательно, Морковка, и в конце добавлю, что вытаскивать тебя из навозной кучи — лучшее из переживаний в моей никчемной жизни.

«Морковка?»

— Твое чувство юмора еще отвратительней, чем характер, — бурчу я, стискивая зубы и складывая руки на груди. Ник резко выворачивает руль, так что я отлетаю к двери, ударяясь о нее плечом. Вот же гад! С мыслью «зря мы это затеяли» я пристегиваю ремень обратно, с ужасом осознавая: именно эта фраза станет лейтмотивом всей нашей поездки.

Осколок десятый. Газеты

— Приехали, — тихо говорит Ник, и я отстегиваю ремень безопасности. Внутри, смешиваясь и накладываясь друг на друга, бурлят противоречивые чувства относительно этого места. Волнение и страх, интерес и странная воодушевленность, как будто я повстречала старого знакомого, которого не видела много лет, и пытаюсь вспомнить, кто это, но никак не могу.

После мрачного письма я ожидаю увидеть, как минимум, каменную крепость с решетками на окнах и колючей проволокой по периметру, но, на удивление, Эдмундс выглядит совершенно безобидно. Для полноты картины я даже представляла, что, как только мы приедем, польет ливень, а над площадью, громко крича, будут кружить вороны, но и тут мимо. За забором из вечнозеленого кустарника раскинулся пруд, напротив — старинное трехэтажное здание, прямо перед которым возвышается остроконечный шпиль с развевающимся флагом.

Ник паркует машину на небольшом расстоянии, в тени хозяйственных построек, и мы подходим ближе. Я плотнее затягиваю шарф, прячась от холода, и осматриваюсь, выискивая доказательства присутствия здесь того, кого так усердно пытаюсь вспомнить.

— Не очень-то похоже на место, где в данную минуту убивают Тая.

— Да уж, — соглашаюсь я, рассматривая запорошенный свежим снегом пустырь.

Высокие металлические ворота распахиваются, пропуская высокого мужчину с подёрнутыми сединой короткими волосами. Идеально выглаженная форма. На плечах погоны. Он поворачивается, и внезапно я узнаю этот взгляд. Не знающий сочувствия и компромисса. Отец.

— Ник, это он, — задыхаясь, шепчу я, высовываясь из-за колонны, поросшей кустарником, чтобы получше рассмотреть, но парень задвигает меня одной рукой обратно. Мои пальцы яростно вцепляются в толстую ветку, от чего она тоскливо скрипит, словно моля о помощи.

— Пожалуйста, тише, — шепотом просит Ник, продолжая удерживать меня, по-видимому, опасаясь, что я могу выкинуть что-то отчаянное.

Черный тонированный джип останавливается перед входом, и оттуда выходит молодой мужчина. Высокий, как минимум, сто девяносто сантиметров. Широкие плечи, узкая талия, темные короткие волосы. Отец медленно переводит взгляд с него на блок-пост, что-то говорит и открывает дверь автомобиля.

— Идем, надо проследить за ними, — шепчу я и кошусь на Ника, который в этот момент напоминает статую — то ли своей неподвижностью, то ли бледностью. Мыслями он находится где угодно, только не здесь.

— Ник, — тяну я его. — Чего застыл?

Но он не реагирует. Глазея вслед черному мерседесу, взметнувшему брызги грязи на дороге, я вытягиваю руку и неожиданно для себя самой сжимаю его ладонь, слегка тормоша, и Ник наконец поворачивается ко мне. Дневное солнце ложится позолотой на его бледную кожу, так что глаза больше не кажутся тёмными, как ночь, какими я привыкла их видеть, — больше серо-голубыми, как лондонское небо. Он не выглядит ни взволнованным, как я, ни сердитым. Скорее задумчивым.

— Мы не поедем следом за ними, — безоговорочно произносит он и, развернувшись, шагает обратно к автомобилю. — Проверим почтовое отделение и вернемся домой. На этом все.

— Но почему? — бегу я следом.

— Потому что, — резко перебивает он. — Садись обратно в машину.

Его решение мне совсем не нравится. Более того, оно нелогично, но я не в том положении, чтобы спорить, поэтому забираюсь в салон, поворачиваюсь к Нику и задаю вопрос, что вертится на языке:

— Ты узнал того парня?

Вместо ответа Ник ведет плечом.

— Узнал? — повторяю я.

— Нет, почему ты так считаешь? — управляя машиной одной рукой, Ник достает телефон из кармана. — Вот черт, разрядился, — произносит он, глядя на темный экран.

— Потому что ты словно призрака увидел, такое было у тебя лицо.

На этот раз Ник делает вид, что вообще не услышал.

— Хочешь знать мое мнение?

— Вряд ли, — наконец отвечает он.

— Но тебе все же придется послушать! Не верю я, что твой побег никак не связан с тем, что мы увидели. Так что потрудись придумать отмазку получше!

Но Ник, словно решив «выключить» меня, щелкает по кнопкам радио, и салон заполняет громкая музыка. Прекрасно. Он может сколько угодно делать вид, что ничего не случилось, но я все равно не успокоюсь, пока не выясню.

Вскоре Эдмундс, и без того надежно спрятанный среди деревьев, совсем исчезает из виду. За стеклом проносятся щедрой рукой рассыпанные по местности озера, укрытые свежим снегом хвойные рощи — туманный, загадочный Карлайл. Город, который с очень большой натяжкой можно назвать мегаполисом. Скорее, уютным городком. Зима уже полностью раздела улицы, оставив голые ветви мерзнуть на ветру, но несмотря на прохладную погоду, тротуары заполнены людьми, скорее всего, туристами, приехавшими на Рождество. Жаль только, что обстоятельства не позволяют в полной мере насладится пейзажем, потому что все, о чем я думаю — зачем я вернулась сюда.

Признаться честно, пару дней назад я бы скорее поверила в конец света, чем в то, что добровольно сбегу искать правды Бог знает куда, да еще и с Ником, потому как всех людей уже привыкла сортировать по понятным категориям: этому можно доверять, а этому нет, этого можно подпустить близко, открыв душу, а этого никогда. Удивительно, но Ник умудряется не попадать ни в одну из них. И одновременно во все. Я до сих пор не могу понять, какой он на самом деле. Меня раздражает его глупое высокомерие, которое проявляется в каждом слове, его вздорный и своенравный характер. Его тупое упрямство. Но при этом с ним я чувствую себя в безопасности. И пока это главное.

Ник останавливает машину на парковке, мощеной серыми камнями, и я выхожу, робко оглядываясь по сторонам и вдыхая наполненный влагой холодный воздух. Вдоль дорожки, ведущей к зданию почты, словно солдаты на посту, выстроились сбросившие листья платаны, через тонкую кору которых проглядывают округлые бугры растущих веток.

— Не отставай, — говорит он, и, не успев даже кивнуть в ответ, я перепрыгиваю через лужу и иду следом. Вернее, Ник идет, а я то и дело срываюсь на бег, чтобы поспеть за его широкими шагами. Он накидывает капюшон, полностью скрывая лицо, и мы вместе входим в просторный зал.

Внутри почтового отделения немноголюдно. За стойкой обслуживания работают несколько операторов, но мы проходим мимо них, направляясь прямиком к стене, полностью состоящей из абонентских ящиков. Нужный нам семнадцатый номер оказывается прямо в углу комнаты.

— Сможешь покараулить? — спрашивает Ник, кивая в сторону работающих за стойкой женщин.

— Да, конечно, — без колебаний отвечаю я, слабо представляя, что мне нужно делать.

— Просто стой здесь. — Ник подхватывает меня под локоть и, крутанув, ставит прямо перед собой, как щит от посторонних глаз.

— У тебя есть ключ? — спрашиваю я, глянув через плечо назад.

Ник достаёт из манжеты тонкий нож. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто не смотрит, засовывает лезвие в замочную скважину и проворачивает его. Крохотный замок трещит и тут же поддается.

«Ну конечно, как я сразу не догадалась», — закатываю я глаза.

Он открывает ящик и достает оттуда стопку газетных вырезок. Все. Больше ничего нет. Мое сердце, лелеявшее слабую надежду, что, может, внутри окажется еще одно письмо, начинает разочарованно ныть. Прикрыв дверцу, мы возвращаемся обратно в машину.

— Не могу поверить, что потратили пять часов на дорогу ради этого, — возмущается Ник.

Захлопывая за собой дверь автомобиля, я пробегаю по заголовкам глазами. «Крупный нефтяной магнат найден мертвым в собственной квартире в Лондоне», «Власти Хелдшира прокомментировали, что причиной взрыва в здании корпорации TFF послужил используемый для отопления газ», «Открытие современного исследовательского центра в Ливерпуле». Я перебираю заметки, как игральные карты в пасьянсе, — пять, десять, пятнадцать штук. Зачем они все?

Ник откидывается на сиденье, устроив голову на подголовник, и закрывает глаза. Прочитав вслух еще пару заголовков, я внимательно наблюдаю за его реакцией. Несмотря на внешнее спокойствие, его рука намертво вцепляется в руль, неосознанно выдавая напряжение.

— Я проголодался. Не хочешь перекусить? — внезапно спрашивает Ник, делая вид, что все происходящее совершенно его не заботит.

Что-то не так. С ним определённо что-то не так, и эта уверенность крепнет с каждой секундой.

— Ты в порядке? — уточняю я.

— В полном, — воодушевленно отвечает он. — Придорожная забегаловка и крепкий горячий кофе, что думаешь?

Я удивленно пожимаю плечами, негласно соглашаясь и надеясь, что, может, в кофе есть что-то, что сделает его более разговорчивым. Ник торопливо отводит взгляд и, забрав из моих рук газетные вырезки, засовывает их в под куртку, свернув трубочкой, а потом заводит машину, словно желая поскорее убраться из этого места.

Припарковавшись возле маленького кафе, уютно спрятавшегося в невысоком здании из красного кирпича, мы заходим внутрь. Звенят колокольчики, и бариста поднимает голову. Мой желудок принимается урчать, учуяв запах еды и свежесваренного кофе. Мы покупаем по порции рыбы с картошкой, и когда я хочу шагнуть за столик, Ник хватает меня за локоть и тянет к выходу.

— В машине поедим, нечего тут лишний раз светиться.

Завернувшись в шарф и стараясь не растерять картошку, я шагаю следом.

— Если поедем сейчас, то к полуночи будем дома, — говорит он, садясь за руль.

Я усаживаюсь рядом, раскладывая еду на приборной панели. Из кармана раздается нервное жужжание. Я достаю телефон, который приветливо моргает черно-белым экраном и квадратными буквами сообщает о двенадцати пропущенных вызовах от Шона.

Ох…

— Ты что, до сих пор не позвонила ему?

Ник заглядывает в экран через мое плечо.

— По дороге связь плохо ловила, — оправдываюсь я. — А потом не до этого было.

Хотя это не совсем правда, я просто боялась разговора с Шоном.

— Ты в своем уме? Давай позвоним сейчас.

Ник забирает у меня телефон.

— Нет! — я пытаюсь выхватить его, но он отводит руку в сторону, так, что я не могу дотянуться.

— Чего ты так боишься? Если не предупредить его, будет только хуже.

Он ждет несколько гудков и отдаёт трубку обратно.

— Привет, — говорю я, стараясь, чтоб мой голос звучал непринужденно.

— Где вы? — сразу переходит к делу Шон.

Я смотрю на Ника. Он поднимает бровь и утаскивает мой картофель фри.

— Кое-что случилось, пришлось сделать небольшой крюк, но все нормально.

— Это Ник подбил тебя на что-то? — раздается из трубки сердитый голос.

— Нет.

Ник кивает, будто соглашаясь, и делает глоток кофе.

«Если уж на то пошло, то это я его подбила».

— Мы будем к вечеру, обещаю. — Ерзаю я в кресле. Слышно, как на том конце провода Шон раздраженно выдыхает. Я чувствую себя обманщицей, но не могу рассказать ему обо всем, усугубляя и так напряженные отношения между нами. Но ответ парня я услышать не успеваю, потому как Ник протягивает руку, забирая телефон.

— Рид. — Он тут же отводит трубку от уха, из динамика раздается громкая брань. — Тебя забыл спросить.

Я втягиваю голову поглубже в плечи.

— Я поступаю так, как сам считаю нужным! — ругается Ник в ответ. — Приеду, поговорим.

Судя по тону, Шон в ярости от того, что я натворила, но со мной он предпочёл это не обсуждать. Хотя, кто знает, какой разговор ждет меня дома.

— Да заткнись ты на минуту, — раздражается Ник. — Лучше скажи, у тебя есть еще какие-то воспоминания о Хелдшире? — внезапно спрашивает он. Я не могу понять, при чем здесь Хелдшир. Ник опасливо оглядывает стоянку, слушая ответ Шона. — Спроси еще у Арта. Если что-то всплывет, позвони.

Еще пару секунд он молчит, выслушивая наставления Шона, а потом заводит машину и выдавливает ворчливое:

— Да, буду, буду, твою мать.

Мы ждем, пока по узкой улице со скоростью улитки проползет снегоочиститель, и как только тот дает место для маневра, Ник разворачивает автомобиль, выжимая педаль газа. Город сменяется трассой, вдоль которой изредка попадаются одинокие заправки и широкие баннеры. Чем дальше мы едем обратно на юг, тем шире становится дорога. Ник гонит машину, кажется, нарушая правила и скоростные режимы, но ведет уверенно, поэтому я расслабляюсь.

Мягкий гул мотора работает не хуже колыбельной, и мои глаза постепенно закрываются. За окном в сгущающихся сумерках проносятся рекламные щиты и размашистые сосны, взмахивающие кроной, словно лисьими хвостами, как вдруг он резко перестраивается и сворачивает с автобана по кольцу на дорогу, идущую в обратную сторону.

— Что случилось? — растеряв уже так сладко устроившийся на моих плечах сон, спрашиваю я.

— Впереди блок пост, останавливают машины для проверки, — отвечает он.

— Не факт, что нас бы остановили. — Я наклоняюсь вперед, натянув ремень безопасности, так что он впивается в мое плечо, и поворачиваюсь назад, пытаясь разглядеть патрульные машины.

— Не факт, — подтверждает Ник. — Но если это случится, то вряд ли закончится хорошо.

— И что ты собираешься делать?

— Переждем пару часов и ночью попробуем выехать снова.

— Мы будем спать в машине? — спрашиваю я, глядя на садящееся солнце.

— Нет, иначе привлечем к себе еще больше внимания. Остановимся там. — Указывая на баннер придорожной гостиницы, он выворачивает руль, направляя автомобиль к съезду с трассы, и спустя пару минут паркуется у двухэтажного здания.

На тротуарах перед мотелем и забегаловкой, расположившейся неподалеку, горят старомодные фонари, освещая улицу золотистыми лучами. Температура упала, из холодной став очень холодной. Ключи от машины позвякивают в его руке. Ветер, не на шутку разыгравшись, продолжает развевать мои длинные волосы, от чего они так и норовят забраться прямо в рот.

Не ожидая от номера ровным счетом ничего, я вхожу внутрь и осматриваюсь. Ник заходит следом и закрывает дверь. Комната маленькая и узкая, так что удивительно даже, как в нее влезла кровать. Сбоку втиснут пластиковый стул и узкий комод с плазменным телевизором сверху.

— Мы пробудем здесь всего несколько часов, но лучше использовать их с умом и выспаться. Можешь занять кровать, — говорит Ник, стягивает куртку, бросает ее на спинку стула и исчезает в ванной. Пока льется вода, я снимаю вещи, оставаясь в футболке и джинсах, и сажусь на матрас, ожидая своей очереди в уборную. Ник выходит оттуда спустя десять минут, отодвигает штору, чтобы видеть улицу, достает из комода запасное одеяло и расстилает его на полу рядом с кроватью.

— Брось мне одну подушку, — просит он. — Сделаю себе собачью постель.

Я выключаю свет, укрываюсь одеялом и спускаю вниз плед, чтоб ему было, чем укрыться.

Ник поправляет одеяло, его силуэт освещается светом из окна. В темноте я еще раз могу разглядеть темные линии татуировки, очерчивающие весь его правый бок. Я переворачиваюсь на спину, чтобы он не подумал, что я подглядываю, но мне почему-то не по себе. Сердце начинает биться так быстро, что, кажется, я даже слышу его стук. Волноваться глупо. Я доверяю Нику. Он ничего со мной не сделает.

Некоторое время мы молчим. Усталость, которая все это время неловко топталась на пороге, теперь упрямо ломится в дверь. Сквозь занавески пробиваются тонкие серебристые лучи, падая на лицо и плечи растянувшегося на полу парня.

— Ник, — тихо говорю я, — спасибо, что поехал со мной.

Он молча закидывает руки за голову, взглядом утыкаясь в потолок, словно изучая разбросанные по нему тени.

— Знаешь, а эти не наврали, — после небольшой паузы произносит он.

— Кто? — не понимаю я.

— Рекламная афиша, — отвечает Ник. — После случая с Хелдширом и дырой, оказавшейся на месте заявленного отеля, я уже не жду ничего хорошего.

Я улыбаюсь:

— Но старик там был классный.

— Да, — растягивая буквы, соглашается он.

Этот простой разговор кажется таким правильным, таким приятным, словно мы не ругались нещадно на протяжении стольких дней до этого. Будто не было всех погонь, драк и вечного выяснения отношений. Никакой мистики, потери памяти и фальшивых документов. Кто знает, будь все именно так в нашей жизни, о чем бы мы говорили сейчас? Хотя вряд ли говорили бы вообще. Глупые мысли, но они рисуют улыбку на моем лице, и в память о войне, что была между нами, я не сдерживаюсь, чтобы его не подколоть:

— Слушай, как это у тебя получается?

— Что именно?

— Прикидываться нормальным, — клянусь, что чувствую его ответную кривую ухмылку.

— У меня много талантов, — отвечает Ник.

Я хмыкаю, потому что у него их действительно внушительное количество: раздражать меня, выводить из себя, а еще в нужный момент оказываться рядом. Но последнее я никогда ему не скажу, исключительно с целью спасти его и без этого раздутое самолюбие. Между мной и Ником существует какое-то особенное равновесие, когда хорошее настроение одного обязательно компенсируется дурным другого, но столкнувшись, они словно гасят друг друга. Достойные соперники.

Я поворачиваюсь на бок, опираясь локтем на постель.

— Знаешь, если бы мы постоянно не ссорились, то могли бы наверняка стать друзьями.

Я чувствую, как слова повисают в воздухе, а затем медленно опускаются вниз, укладываясь у меня на коленях. Ник молчит. И когда я решаю, что мой вопрос останется без ответа, он поворачивается ко мне спиной, запихивает пистолет под подушку и произносит:

— Этого никогда не будет.

Что?

Отвернувшись, я обиженно дёргаю одеяло на себя, от чего оно резко взмывает в воздух и так же резко падает обратно. Зачем было вообще с ним разговаривать? Чтобы избавиться от злости, хочется швырнуть в него чем-нибудь. Может, ботинком? Я оглядываюсь по сторонам, но под рукой нет ничего, что может причинить хоть какой-то ущерб, поэтому вместо этого я говорю:

— Знаешь, что? Ты говнюк!

— Знаю.

И я уверена, он больше не скажет ни слова.

* * *

От серых бетонных стен веет холодом, окна вокруг затянуты пылью, а столы собраны в кучу в центре комнаты.

— Уверен, что это все? — Я поворачиваюсь на звук голоса.

Он стоит напротив, очень близко, и в тот момент я вижу его впервые в жизни. Вижу повзрослевшего. Глаза — колкие, карие, с темным ободком. Широкие брови сдвинуты, а на щеке свежий сочащийся порез. Его лицо гармоничное, словно нарисованная художником картина. Я не могу отвести глаз, словно боясь, что он снова исчезнет.

— Земля-один, где вы? — раздается низкий шипящий голос, словно у меня в ухе находится наушник.

— Земля-один. Уходим, все чисто, — произношу я, поворачиваясь к Таю, но голос не принадлежит мне. Он принадлежит Нику. Я что, оказалась втянутой в его воспоминания?

И в эту секунду сбоку раздается взрыв, снося дверь и часть бетонного перекрытия. Грохот заглушает все звуки вокруг. Тай падает, отброшенный ударной волной на спину. Из образовавшейся на месте двери дыры раздаются выстрелы.

Помещение моментально заполняет черный дым, едкий и густой, так что в миг становится ничего не видно. Я, пошатнувшись, прислоняюсь спиной к стене и бросаю быстрый взгляд на Тая, прижимающего руку к груди.

— Жилет не пробит? — спрашиваю я и тут же, докладываю: — Это Земля-один, нас атаковали.

Внутри соседней комнаты раздается еще один взрыв, дождём из стекла осыпая серый пол.

— Выдержал, но ребро, кажется, сломано, — отвечает Тайлер и, поднявшись, становится с другой стороны.

За стеной слышится звук приближающихся шагов. В каждой руке у меня по пистолету. Большими пальцами я провожу по их рукояткам, снимаю с предохранителя и бросаю последний беглый взгляд на напарника. Два ствола против штурмовой винтовки, которая всаживает пули очередями. Расклад более чем дерьмовый…

Мы с Таем смотрим друг на друга. Что-то негласное повисает в воздухе между нами. Он легко кивает.

«Двести девяносто девять секунд», — пищит коммуникатор на моей руке.

Тай, подавляя ответный огонь, делает несколько выстрелов, отвлекая его на себя. Не давая противникам опомнится, я выдыхаю и врываюсь внутрь к ближайшему опрокинутому столу. За спиной в разные стороны разлетается сухая штукатурка, а в том месте, где я был секунду назад, в стене появляется дыра. Тай, прикрывая меня, продолжает стрелять. Сколько осталось у него патронов? Неизвестно, а времени гадать нет.

Поднявшись с колен, я бегу между рядов поваленной мебели, когда-то здесь располагался офис. Эти пули, как чертов град! Запах пороха проникает в само подсознание. Секунды тают, словно издеваясь, но стоит мне распрямиться, как я сразу превращусь в отличную мишень. Скорость. Ее всегда мало, когда доходит до вопроса жизни или смерти.

«Резче! Ты должен двигаться резче!» — раздается командный голос где-то из глубин подсознания. Мы должны выбраться отсюда. У меня один шанс — единственный! Еще пару метров… Как вдруг плечо прошивает пуля. По разрываемым нервам скользит доказательство моего провала. Все выше и выше — прыгает с лопатки на плечо, с плеча на шею. На секунду все тело заливает горячей болью, но она тут же исчезает под действием сыворотки.

Я отталкиваюсь, но вместо каменного пола, усыпанного осколками разлетевшихся стекол, приземляюсь на ковер с высоким густым ворсом…

Что происходит?

Я испуганно озираюсь по сторонам. Вечерний свет проникает сквозь щели в занавесках. Часы на тумбочке показывают девять.

— Мам, — зову я, но теперь мой голос гораздо выше.

В считанные минуты все оказывается в едком дыму. Я начинаю кашлять.

— Ма!

Голос превращается в хриплый стон. Преграда, разделяющая память Ника и мой собственный разум, начинает с треском разваливаться на куски: все его страхи, мысли, чувства бьют внутри меня безудержной рекой.

«Ты остаёшься за старшего. Береги маму!» — звучит в голове строгий голос. И вдруг я вижу перед собой огонь. Пламя обволакивает тяжелые шторы, в секунды превращая часть комнаты в пылающую стену. Стену, которая движется. Движется прямо на меня.

Я падаю на пол, пятясь назад, стараюсь вдохнуть хоть глоток чистого воздуха.

Огонь ползёт дальше… Он липнет к дереву, стенам, покрытым обоями в мелкий цветочек, и к мои рукам. Кожа пылает и плавится, вздуваясь пузырями, разъедая легкие горячим воздухом.

И я начинаю истошно кричать, пытаясь сбить с себя поглощающее все вокруг пламя. Внезапно дым рассеивается, раздается глухой хлопок, словно из меня вытолкнули весь воздух. Кто-то хватает меня за запястье, резко выворачивая его, так что я оказываюсь опрокинутой на спину и прижатой к одеялу на полу.

Щелкает предохранитель, и холодный металл оказывается у моего виска. Ник сидит сверху на мне, пригвоздив мои руки к полу и сжав ногами мои бедра. Его глаза черные, как ночь. Мы оба застываем. Я от ужаса, он от замешательства.

На секунду воцаряется тишина. Кажется, будто сам воздух между нами насыщен электричеством, так что того и гляди искры полетят. Внезапно он, словно придя в себя, ослабляет хватку и встает, убирая пистолет за пояс.

— Какого черта ты творишь? — спрашивает он и, крепко зажмуривая глаза, трет их.

Я испуганно озираюсь по сторонам, понимая, что лежу на постели Ника.

— Я просто… упала с кровати.

Возвращаясь обратно, забираюсь под одеяло, понимая, что до сих пор дрожу. Это был сон. Но не мой. Его.

Способность транслировать то, что Ник видит, без его ведома сорвала все замки, за которыми он так усердно прятался, позволяя узнать ту его часть, которую он никому не показывал. Слабую и разрушенную. Ник отворачивается к окну. Я не вижу его лица, только плечи и руку, сжавшую в кулаке край одеяла. Больше мне так и не удается сомкнуть глаза. Чужие воспоминания словно парализуют. Перед глазами мелькают обрывки сна, как старая кинопленка, и это кино было бы даже интригующим, не будь оно столь пугающим. Не знаю, сколько я лежу, уткнувшись взглядом в стену и боясь пошевелиться, потому что мало мне собственных путаных сновидений, быть еще и участником в кошмарах Ника — сомнительное удовольствие.

С его стороны раздается шорох, и я настороженно замираю. Скрипит пол, видимо, Ник встает. Даже сквозь закрытые веки я чувствую его пристальный взгляд. В голову тут же лезут дурные мысли, но, убедившись, что я сплю, он практически беззвучно выскальзывает наружу, подхватив ботинки и куртку.

Я вскакиваю с постели и отодвигаю занавеску, наблюдая за тем, как Ник выходит к парковке перед гостиницей. Я не могу рассмотреть его лица во мраке, но вижу, как он подносит к уху телефон. Но ведь его сотовый разрядился… Я набрасываю на плечи пальто, натягиваю ботинки и кидаюсь следом, чтобы не потерять его из виду.

Примерно полчаса он просто сидит на лавке возле центрального входа, потом резко встает и уходит в сторону закусочной, расположившейся в соседнем одноэтажном здании. Стараясь быть как можно незаметнее, я тихо крадусь следом. Наконец, завернув за угол закусочной, я вижу его силуэт: Ник стоит рядом со служебным входом, прислонившись спиной к кирпичной стене, кладка на которой уже начала крошиться, и нервно поглядывает по сторонам. Я отхожу на шаг назад, в тень.

Вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что он здесь забыл. Взгляд у него странный, взволнованный. Ник смотрит в окна кафе, и я могу точно сказать, почему он выбрал это место: весь зал у него как на ладони, как и заправка, и стоянка справа. Он отворачивается от светящейся витрины и смотрит куда-то в ночь, словно выискивая среди проезжающих мимо машин ту самую.

Чего же ты ждешь, Ник? Или кого?

Спустя пару минут на стоянку заворачивает черный мотоцикл. Парень за рулем снимает шлем, и я узнаю его. Тот, кто был сегодня с отцом.

Мои колени трясутся, когда я вижу, что Ник пожимает его руку. На плече незнакомца знак — изображение ворона, как и на машине, в которую садился отец, и я отступаю, медленно осознавая всю дерьмовость ситуации.

Я бегу обратно, как никогда не бежала. Адреналин превращает мой собственный страх в высокооктановое топливо, заставляя ноги работать быстрее. Мозг не хочет осознавать правду, что накрывает словно тысячетонная лавина. Он отталкивает эту информацию, отказываясь принимать, что…

Ник один из них.

Я отчаянно пытаюсь найти его действиям какое-нибудь объяснение, но не получается. Все странные совпадения и недомолвки: отключенный телефон, отказ следовать за машиной в Эдмундсе и его ответ «Этого никогда не будет» вдруг сходятся воедино — Ник с самого начала был с ними заодно. Под тяжестью предательства в груди горит так, словно туда залили раскаленное расплавленное зло. Я захлопываю дверь номера, прижимаясь к ней спиной.

Дрожащими руками достаю из кармана телефон и печатаю сообщение Шону: «Прости меня. Я полная дура. Ник — предатель!»

Осколок одиннадцатый. Предатель

Мы движемся в потоке машин навстречу рассвету. Ник засовывает один из лежащих в бардачке дисков в проигрыватель и нажимает на кнопку. Я сижу молча, даже не двигаясь, несмотря на то, что спина уже одеревенела от напряжения. Мой кофе остыл — руки слишком дрожат, чтобы держать стаканчик.

Ник полностью сосредоточен на дороге, а я стараюсь даже не смотреть в его сторону, потому что меня тут же начинают душить обида и гнев. Но я их сдерживаю, ведь сижу бок о бок с тем, кто ведет свою, одному ему известную игру. Только на этот раз победа останется за мной. Он убедил меня довериться ему, шаг за шагом располагая к себе; жаль, все это время я не замечала, что аккомпанементом к его словам были звуки затачиваемого ножа. Впрочем, мои глаза всегда не видели ничего дальше моего же носа.

Получив мое сообщение, Шон сразу же перезвонил. Закрыв глаза и сдерживая слезы, я ждала того момента, когда океан его терпения переполнится, и он сорвется, но этого не произошло. Даже капли не расплескалось. «Пожалуйста, не наделай глупостей, — попросил он. — Сделай вид, будто ничего не случилось. Усыпи его бдительность, а дальше мы разберемся с предателем сами». На этот раз я послушно сыграла свою роль.

Весь обратный путь проходит в гнетущей тишине. Ни Ник, ни я сама даже не делаем попыток разговаривать. Стараясь не думать о том, что случится дальше, я смотрю в окно. Вскоре с широкой трассы машина съезжает на проселочную дорогу, впереди показывается знакомый ельник, и за поворотом выступает силуэт дома.

Мы заезжаем на подъездную дорожку и еще какое-то время сидим в машине. Ник словно дает мне время собраться с мыслями, по-видимому, расценивая мое молчание как беспокойство за реакцию Шона, а я прокручиваю в голове варианты развития событий, с ужасом понимая, что каждая новая версия выходит мрачнее предыдущей.

— Идем? — не знаю зачем спрашиваю я, и мы выходим из машины.

Я открываю дверь, натыкаюсь взглядом на Шона, и вся подготовка летит к черту. Руки снова начинают предательски трястись. Ник заходит следом, поворачивается, чтобы запереть дверь, и тут раздается щелчок предохранителя.

Шон стоит у основания лестницы, направляя на Ника пистолет. Я замираю, словно это не ему, а мне угрожают оружием.

— Вот теперь поговорим, — произносит он.

— Какого хрена тут происходит? Рид, ты в своем уме? — спрашивает Ник и, к моему удивлению, ведет себя на редкость сдержанно. Но это обманчивая безмятежность. Он умеет быть убедительным, когда это ему необходимо, и от мысли, что парни могут ему поверить, у меня вдруг скручивает желудок.

Вниз по лестнице спускается Арт, также доставая из-за пояса оружие.

— Ты в порядке, Ви? — спрашивает он.

— Пистолет и нож на пол, — произносит Шон. — А потом ты все расскажешь.

Я прекрасно понимаю: Ник не будет выполнять его приказ. Ровно пара секунд требуется ему, чтобы понять причины и отреагировать. Отреагировать быстрее, чем я успею даже вздохнуть, убежать или оказать сопротивление. Ник хватает меня за руку и, выкрутив, заламывает ее за спину. В следующий миг я уже чувствую холод металла, приставленный к моей голове.

— Только дернись, Рид, и я спущу курок, — тихо произносит он, глядя на Шона, и обхватывает меня рукой под горлом.

— Ублюдок, — рычу я, вцепляясь пальцами в его локоть.

— Я ничего тебе не сделаю, — говорит он так тихо, что я не уверена, что его голос не плод моего воображения.

Ситуация раскаляется добела, и Шон решается заговорить первым.

— Главное правило любой военной операции — иметь своего человека в тылу врага, так ты, кажется, говорил?

— Ты ошибаешься, Рид, — отвечает Ник. Я вырываюсь, выискивая слабое место в захвате, собираясь пнуть его или что-то в этом роде, но Ник только крепче сжимает меня. — Я вас не предавал.

— Ты врешь, — шиплю я. — Я видела, как ты встречался с парнем, которого мы видели с отцом. На нем была чёрная форма с логотипом ворона. Точно такая же, как на тех, кто преследовал нас в магазине.

— Либо ты выкладываешь все, что случилось, при этом тебе придется постараться придумать достойные оправдания… — добавляет Шон.

— Либо? — перебивает его Ник. — Пристрелите меня?

— Почему бы и нет?

— Шутишь? — бросает Ник.

— Похоже на то, что я умею шутить?

Минуту они свирепо смотрят друг на друга. Я судорожно выдыхаю, не осознавая, что все это время задерживала дыхание.

— Я не буду перед тобой отчитываться, Рид. Я сказал, что не предавал вас, если ты не веришь, катись к черту.

— Тогда отпусти ее и проваливай! — отрезает Шон. Арт на лестнице замирает. — Можешь идти, куда захочешь. Один. Даю слово, что позволю тебе спокойно уйти. Но только попробуй выкинуть какое-нибудь дерьмо в своем стиле, и я тебя пристрелю.

Я ожидаю чего угодно, но не этого. Ник отпускает меня, легко подталкивая в сторону Арта, который тут же притягивает меня к себе.

— Ключи, — протягивает руку Шон, и Ник бросает ему брелок от машины.

Я оглядываюсь назад. В этот момент Ник тоже поворачивает голову, и две прямо противоположные эмоции в его взгляде приводят меня в полное замешательство. Он смотрит на меня в упор. Так, будто вокруг больше никого не существует, но при этом в его глазах глубочайшее разочарование. А потом дверь закрывается, и он уходит.

Я обвиваю руками Арта, прижимаясь крепче.

— Все в порядке? — спрашивает он, убирая пистолет обратно за пояс.

— Кажется, да. Просто Ник… — но Шон не дает мне договорить.

— Уходим, здесь оставаться уже не безопасно. Не известно, может, этот ублюдок уже с потрохами нас сдал, — говорит он, хватая с кресла дорожную сумку и бросая ее Арту. Пока Шон в спешке закидывает в машину вещи, мы с Артом напоследок проверяем шкафы в поисках нечаянно забытых мелочей.

— Все чисто! — как полицейский из сериала, констатирует Арт, и мы сбегаем, словно нас никогда здесь и не было. Свет от фар отражается от окон дома, а мы уезжаем все дальше, растворяясь в потоке безымянных машин.

* * *

Прошел день, поистрепав вчерашние события и превратив их в свежие воспоминания. Все еще болезненные, надо признаться. Отперев тяжелую деревянную дверь, я выхожу на улицу. Еще один дом. Сколько их будет, прежде чем нам не придется больше прятаться?

В лицо ударяет мокрый свежий воздух. Тьма медленно сменяет день. Шон сидит на деревянной скамейке, вглядываясь в раскинувшийся напротив дома ельник. Сквозь кроны деревьев проникают лишь одинокие вечерние лучи, разбрасывая длинные серые тени по земле, которые угрожающе колышутся каждый раз, когда ветер шевелит ветки. Выглядит, признаться, жутковато. Я непроизвольно вздрагиваю, когда что-то мелькает вдалеке. Шон смеется.

— Расслабься, это просто белки, — говорит он, указывая рукой прямо перед собой.

Я поеживаюсь, поднимая воротник выше. Английские зимы и так не сахар — дождь, ветер, снег и снова дождь. Но эта по степени подлости превзошла все возможные ожидания. Эмоциональное истощение от недавних открытий, предательство Ника, и так и не выясненная судьба Тая здорово проехались по моей психике, добавляя коктейлю нервозности новых оттенков.

Я сажусь на деревянную лавку на веранде, придвигаясь вплотную к Шону. От него исходит тепло и спокойствие, так необходимое мне в данный момент.

— Каков теперь наш план? — спрашиваю я.

Шон подтягивает колено к груди, упираясь ботинком в скамью, и чертит пальцем на ноге невидимую галочку.

— Спасти Виолу Максфилд — сделано, — хмыкнув, улыбается он. Но улыбка вымученная, ненастоящая. — Найти новый безопасный дом — сделано. Постараться как-то жить дальше. — Он рисует в воздухе вопросительный знак. — Пока под вопросом.

Я чувствую себя виноватой, ведь все, что я делала, было только ради себя самой, а разгребать последствия пришлось Шону. Я не хотела доставлять ему еще больше проблем, а получилось наоборот.

— Шон, прости за эту глупую выходку. У тебя есть полное право злиться на меня, все основания. Я заслужила. Просто… я не могла пойти за помощью ни к кому из вас. Ни к Арту, ни к тебе. Потому что это сложно объяснить… Я ездила в Эдмундс не просто так. Я хотела найти кое-кого.

Все это время я боялась, что он начнет ругаться на меня, скажет: «Как ты могла так сглупить, Виола! О чем ты только думала?», но Шон тихо спрашивает:

— Тайлера?

Я киваю и опускаю глаза. Отчаянный был план, но не сработал.

— Ты вправе накричать на меня. Я понимаю, что ты испытываешь сейчас по моей вине.

— И что же я испытываю? — спрашивает он.

— Злость… Раздражение… Ревность… Я не знаю, — шепчу я. — Скажи, что я полная дура.

— Нет, ты молодец, — повернувшись ко мне, вдруг говорит Шон. — За то, что важно для тебя, надо бороться. Ты попробовала. Это уже немало.

— Это было глупо, — вздыхаю я. — Стоило предупредить тебя и Арта.

— Ты права, немного глупо.

Несмотря на то, что я так и не решаюсь поднять глаза, я чувствую в его голосе улыбку. Тяжело выдыхаю теплый воздух, которой тут же превращается в облачко пара, и обхватываю себя руками. Не хочу откладывать этот разговор на завтра. Пора прояснить все, потому что невыносимо изображать отношения, которых на самом деле не существует.

— Понимаешь, у меня есть воспоминания. И они не о тебе, — наконец признаюсь я.

— Ты вспомнила его? — тихо спрашивает Шон.

— Не до конца, потому что воспоминания нечеткие. Чаще всего это просто образы, чувства, ощущения, которые я испытывала рядом с ним. Понимаю, это сложно понять… а объяснить еще сложнее, но я просто знаю, что ты — не он… Прости.

Мы сидим бок о бок в тишине, как две жертвы кораблекрушения, случайно выжившие и выброшенные беспощадными волнами на берег. Плечом к плечу. Бедром к бедру. Близко, но в то же самое время словно на разных континентах.

— Если честно, то я даже рад, — наконец, произносит Шон, приводя меня в полное замешательство.

— В каком смысле?

— Брюнетки, — ухмыльнувшись, отвечает он. — Мне всегда нравились темноволосые девушки. И… — Немного замявшись, добавляет: — Я тоже кое-что вспомнил. Вернее, кое-кого. Представь, как я все это время чувствовал себя, зная, что ношу кольцо на пальце, а сплю с другой девушкой.

Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь, успокоившись, что в кои-то веки приняла правильное решение. Никогда бы не подумала, что простой разговор по душам способен подарить такое облегчение.

— Вряд ли наш союз оказался бы успешным, — хмыкает он.

— Просто ужасным, — подыгрываю я.

— Эй! — Шон толкает меня локтем. — Ты уж совсем-то меня со счетов не списывай. Все же я надеюсь, что не настолько плох.

Он накидывает на наши плечи одеяло, обнимая меня одной рукой. Но теперь эти объятья ощущаются совершенно иначе. Я снимаю кольцо с пальца и, положив на ладонь, протягиваю парню.

— Будет правильно, если я верну его тебе.

Шон забирает золотой обруч и прячет в карман. Я вытаскиваю цепочку, на которой висит жетон Тая.

— Вот все, что у меня осталось, — говорю я, касаясь металлической планки.

— Откуда он у тебя?

— Ник отдал.

Где-то неподалеку ухает сова, но я не могу разглядеть ее, сколько не вглядываюсь темное и беззвездное небо. Шон молчит. В эту минуту тишина между нами заключает в себе больше смысла, чем любые слова.

— Ты скучаешь по нему, да? — тихо спрашивает он.

— Еще чего! — вскидываюсь я, понимая, о ком он говорит. Трудно не догадаться, ведь даже после того, как он ушел, все равно маячит перед нашими лицами, словно гигантский дорожный знак. Выгнать его из дома оказалось гораздо проще, чем из собственной головы. Как песня, которую и вроде не хочешь слушать, а она, как заевшая пластинка, все играет и играет.

— Вообще-то я имел ввиду Тая, — смеется Шон.

— Ох. Тая… — Я бью себя по лбу, краснея. Мой лимит унижений на сегодня уже явно исчерпался. — Как я могу скучать по нему, если толком его не помню? Знаешь, иногда мне кажется, что он просто взял и бросил меня.

Шон одаривает меня острым осуждающим взглядом.

— Среди военных существует такое суеверие, что потерять свой жетон — самая большая удача. Значит, смерть окончательно вычеркнула тебя из списка, — говорит он. — Так что я уверен, с ним все в порядке. Может, он в эту самую минуту пытается тебя найти.

Позади раздаются тихие шаги, и мы одновременно оборачиваемся.

— Кому кофе?

Арт не спеша подходит к скамейке и садится рядом. В его руках две дымящиеся кружки, от которых исходит аромат корицы.

— Прости, кэп, но себе нальешь сам, — пожимает Арт плечами, обращаясь к Шону, и протягивает мне кружку. — Как ты сегодня?

Я пожимаю плечами:

— Лучше, чем вчера.

Шон хмурится, я опускаю глаза. В глубине души каждый из нас понимает, что теперь никогда до конца не расслабится. Ведь Нику мы тоже доверяли.

* * *

Этот сумасшедший, безумный декабрь, едва не снесший мне рассудок ураганом событий, выродился в холодный и унылый выстиранный январь. Парни успокоились, снова налаживая привычный быт, и жизнь вернулась в свое русло.

Поселившись в новом доме, мы сразу нашли тропинку для тренировок, что проходит сквозь густой ельник и дальше вдоль отвесного берега океана. На удивление, я полюбила бег и даже начала получать от него удовольствие. Теперь я мчалась по лесу, словно призрак, практически не отставая от Шона с Артом.

Но сегодня я бегу одна. Мне нужно пространство. Я не захотела тренироваться с парнями, потому как единственное, что может помочь мне прочистить голову — протоптанная дорожка и влажный соленый ветер.

Когда мне было пять лет, папа ушел от нас. Я вспомнила это вчера. Не четко, нет. Отдельными фрагментами, которые внезапно сложились, как картинка в калейдоскопе. На улице было ясно и солнечно, возможно, поэтому этот день так запомнился. В воздухе витал аромат цветущих каштанов, на мне был сарафан из малинового вельвета. Стоя у окна, я смотрела, как отец укладывает сумки в машину, а потом уезжает прочь. Я выскочила на улицу и зачем-то побежала за ним следом. Только машины ездят быстрее, чем бегают маленькие девочки.

Я останавливаюсь, когда носы моих ботинок практически касаются края утеса.

Подо мной океан. Он всюду.

Завораживающий, бесконечный.

Вода обрушивается на камни под моими ногами и отступает. Нападает и отступает снова, словно смирившись с тем, что эту преграду ей не одолеть.

Почему люди поступают также? Уходят, когда становится слишком сложно? Убегают, уезжают, прощаются навсегда. Почему не хотят больше пытаться? Почему предают?

Меня предали практически все, кто мог предать. Даже собственная память. А отец вообще трижды. Что уж в таком случае говорить про Ника…

Прошло три недели с тех пор, как он ушел, и все это время я не могла выкинуть из головы то, что случилось в Эдмундсе. Ведь он мог оставить меня там, вернув отцу, или сдать тем, кто за нами гонится. Мог давным-давно избавиться от каждого из нас, если бы захотел. Но не сделал этого… Как обезумевшая, я пыталась найти хоть какие-то доказательства того, что Ник на самом деле виновен. И чем дольше искала, тем крепче во мне зарождались сомнения: вдруг я ошиблась? Насколько высока окажется цена промаха? Я не могу представить, каково это — остаться в одиночестве, лишившись не только какой-либо поддержки, но и памяти.

«Чтобы избавиться от дурных мыслей, каждый день следует слушать хоть одну песню, смотреть на хорошую картину и читать хоть какое-нибудь мудрое изречение», — что-то подобное я услышала недавно по радио и схватилась за эту идею, как за соломинку. В доме не осталось непрочитанных книг, музыка тихо играла на кухне каждый день, когда мы с Артом готовили ужин, а картины мне заменил пейзаж за окном. Мой день был расписан по минутам: Артур согласился тренироваться со мной по несколько часов в день, ещё минимум час мы ломали голову над паролем от диска, но как я ни старалась довести себя до полного изнеможения и отключки мозгов, мне не удавалось выбросить Ника из головы.

Он просто бросил напоследок: «С Рождеством!», вышел на улицу и отправился в пустоту, так ни разу не оглянувшись. Шутка ли, но он действительно ушел в канун главного праздника в году.

Куда он отправился? Ни малейшего понятия. Не то чтобы я сильно переживала по этому поводу, ведь он заслужил то, что получил в итоге. Но если бы я знала, где он сейчас, мне было бы куда спокойней…

Я застегиваю воротник куртки и, попрощавшись на сегодня с океаном, шепчу:

— Надеюсь, ты в порядке, идиот.

* * *

«Какие мысли — такие и сны», — гласит известная пословица. Как же её автор оказался прав. Проснувшись из-за очередного кошмара, я выскальзываю из постели. Все равно не смогу больше сомкнуть глаз. Одевшись, я медленно спускаюсь вниз. На кухне горит свет и пахнет какао. Значит, дежурит Арт.

— Арти, ты должен меня спасти! — кричу я ему из коридора.

Он сидит на диване в гостиной, расположив на коленях ноутбук, и что-то увлечённо читает.

— Кавано, сегодня ты назначен моим личным… — Но я не успеваю закончить предложение, потому что он перебивает меня.

— Я его открыл.

Мы молча меряем друг друга взглядом. Арт достает из кармана цепочку с медальоном Тая, который я оставила утром на столе. В голове тут же всплывают слова Шона: «На жетоны наносят личный номер; обычно он служит паролем к твоему делу». Неужели мы так долго бились, когда ответ был прямо перед носом?

— Пароль — это номер жетона Тая, — подтверждая мои мысли, говорит Арт.

— И что там?

— Сотни папок и тысячи файлов со странными названиями. Определенно, тот, кто собирал эту информацию, делал это не один год.

Он разворачивает ноутбук экраном в мою сторону. С фотографии на меня смотрит коротко стриженный светловолосый парень, стоящий перед белой кирпичной стеной. Я подхожу и сажусь рядом.

— Это твое личное дело?

— Да, но не только оно, — кивает Арт головой. — Здесь наши с парнями дневники. Все, что мы записали, чтобы восстановить потерянные воспоминания. Правда, в моем совсем немного. Сама знаешь, у меня с этим не особо клеится. — Судя по всему, под «этим» Арт подразумевает «словесность». — Но одно я могу сказать точно: вряд ли я теперь смогу уснуть.

— Почему? — моргаю я, уставившись на парня.

— А ты прочитай, — устало отвечает он, — и тоже не сможешь больше спать.

— В каком смысле?

Но Арт не отвечает, а молча щелкает по сенсору, открывает какой-то документ и протягивает ноутбук мне. Он встает и уходит на кухню, оставив за собой море вопросов, пустую кружку из-под какао и кучу крошек на ковре.

Я устраиваюсь поудобнее, поместив ноутбук на коленях. На часах глубоко за полночь. Бросаю взгляд на светящийся в темноте экран и медленно начинаю читать.

«Лавант Н.» — гласит заголовок. И хотя я понимаю, что никто не должен изливать свою душу другому человеку, не подозревая об этом, но в нашем положении приходиться поступиться моралью.

Я смотрю на фото. Здесь он совсем молодой, лет шестнадцать-семнадцать. Тот, кого я привыкла видеть в черной кожаной куртке и драных джинсах, стоит у белой стены в застегнутой на все пуговицы армейской рубашке. Короткая стрижка, никакого пирсинга. Такой серьезный, такой сосредоточенный, такой… другой.

Существуют ли вещи, которые могут быть хуже смерти? Раньше я считал, что это жизнь. Конечно, не жизнь каждого, но моя уж точно. Что может быть страшнее остаться в одиночестве, когда ты потерял тех, кого любил? Теперь я могу добавить — потерять память.

Меня зовут Николас Лавант.

Я командир группы Бета.

Время замирает. Остается только светящийся ледяным светом экран ноутбука и я. Перед глазами проносятся строчки из сообщений с моего старого телефона.

«На этот раз я не буду извиняться за то, что поцеловал тебя прошлым вечером».

«Джесс в очередной раз угрожает снять меня с позиции командира (это уже забавно, правда?)».

Очень забавно, Ник…

Примечания

1

Песня группы One Republic «Apologize». Строчка из припева.

Content

Виктория Побединская
(Меня зовут Лис)
48 минут, чтобы забыть
Книга I. ОСКОЛКИ

Осколок первый

Осколок второй. Знакомство

Осколок третий. Фотография

Осколок четвертый. Ветка омелы

Осколок пятый. Поцелуй: версия 2.0

Осколок шестой. Жетон

Осколок седьмой. Библиотека

Осколок восьмой. Письмо

Осколок девятый. Уговор

Осколок десятый. Газеты

Осколок одиннадцатый. Предатель

Примечания