Ярослав Зарин

(RavenTores)

Увидеть свет

Посвящение: TimeLord

1

Почему вид обнажённых человеческих внутренностей считается таким уж ужасным? Почему, увидев изнанку нашего тела, мы в ужасе закрываем глаза? Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы с глянцевой юной кожей? Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри?

Представляете, если бы люди могли вывернуть свои души и тела наизнанку — грациозно, словно переворачивая лепесток розы, — и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка…

«Золотой храм» Мисима Юкио

Телевизор для него всегда был попыткой наладить хоть какие-то отношения с внешним миром. Быть в курсе того, о чём говорят знакомые. Но день за днём Доминик эту попытку проваливал, хоть и исправно включал новостной канал во время раннего завтрака. Всего лишь устоявшаяся привычка надавливать на нужную кнопку на пульте, да и только.

Его жизнь вообще состояла из маленьких ритуалов. Например, подъём в семь утра — неизменно, с самого детства, или прогулка в два часа дня, или обязательное посещение ближайшего к дому кафе в пятницу, около восьми вечера. Он опирался на эти небольшие традиции, любил их с той же силой, как свои кисти и краски, как собственные картины, полные безумных идей и образов.

На полотнах смешивались абстракция и сюрреализм. Это был настоящий тупик для консервативных критиков и масса возможностей для начинающих. Классифицировать работы Доминика Вэйла никто так и не удосужился. Пока искусствоведы подбирали ключ к его воображаемому миру, и простые обыватели, и люди, искусству близкие, взирали на всё новые творения со смесью ужаса и благоговения.

Вот и сегодня Доминик тоже включил телевизор и даже смотрел на экран, пока в микроволновке прогревался очередной готовый обед. Картинки сменяли одна другую, диктор без умолку болтала, выражая чужие взгляды, а лицо её, такое пустое, было навеки законсервировано вежливостью. Эта неискренняя полуулыбка, чуть открывавшая ровный ряд белых зубов, казалась Вэйлу восхитительным примером бездушия.

Постепенно смысл слов всё более ускользал от него. Доминик вдруг ясно увидел картину, где изображённая фарфоровая маска трескается, выпуская наружу истину, обнажая её во всей непристойности, во всей черноте. Но какая истина могла скрываться за маской, натянутой на душу этой ведущей?..

Вдруг фарфоровое лицо исказилось. На какую-то долю мгновения, пока профессионализм не взял верх, было заметно отвращение и даже страх. Он с удивлением увеличил громкость, потому что никогда раньше не видел ничего подобного.

— Срочное сообщение, — заговорила диктор, снова спрятавшись в привычный кокон, но всё же больше не улыбаясь. — На перекрёстке…

Доминик выхватил салфетку, поймал карандаш, всегда лежавший здесь же, и принялся зарисовывать образы, что внезапно пришли на ум.

— …найдено обезображенное тело…

Он взглянул на экран, подметив едва слышное изменение интонации.

— …вскрыто…

Карандаш замер, так и не вычертив ещё несколько линий.

— Возможно, речь идёт о маньяке.

Что-то в этой новости настолько зацепило его, настолько потрясло, что Доминик некоторое время не мог даже пошевелиться. То было неожиданное предощущение, а может, нечто близкое, похожее. Так, наверное, чувствует себя человек, стоящий на пороге больших изменений. Однако было самое время для завтрака: микроволновка как раз звякнула. А после следовало подняться в студию и вылить на холст пару фантастических миров: крупный заказ на ряд миниатюр для одного чрезвычайно дорогого ресторана не мог ждать.

* * *

— Ты ведь это видел? — звонок Рика, хорошо изучившего его повадки за те пять лет, что они были знакомы, ничуть его не отвлёк: Доминик как раз собирался выпить чашку чая.

— Что именно? — спросил он, оставляя кисть и спускаясь на кухню, чтобы поставить чайник.

— О, ну что ты за человек! — судя по всему, сегодня Рик был чрезвычайно возбуждён. — Включи-ка ноут, я выслал тебе мейл. Ты должен оценить это, хотя бы как художник.

Доминик послушался и, бросив чайник согреваться в одиночестве, подошёл к ноутбуку, стоявшему на журнальном столике в гостиной. Рик занимался художественной фотографией, но так уж вышло, что он довольно часто подрабатывал ещё и фотографом-криминалистом. Ему нравилось прибывать на место преступления и тщательно запечатлевать каждый клочок. Порой кадры получались настолько нестандартными, что их не использовали специалисты, зато был опубликован уже третий фотоальбом «Scene of the crime», имеющий особый спрос в узких кругах.

Фотографии, приложенные к электронному письму, завораживали своей чудовищностью. Вскрытое, а точнее — широко раскрытое — тело и внутренние органы в некоем подобии системы разложенные вокруг. Связи с телом, их породившим, они не теряли. Здесь была ужасающая красота и стройность. Картина вызывала и восхищение, и отвращение разом.

— Это что, чья-то шутка? — Доминик вспомнил нескольких скульпторов, обожающих эпатировать публику, особенно доставляя ей именно такие сумбурные, противоположные, но тесно сплетённые между собой ощущения.

— Нет, — отозвался Рик. — Работа того маньяка, о котором всюду говорят. Я сам был на месте преступления, да ещё и Эдгара пригласили туда для психиатрической консультации.

Рик и Эдгар были близкими друзьями. А может, даже не совсем друзьями, Доминику, в общем-то, не было до этого никакого дела.

— Так это ты снимал? — уточнил он зачем-то, скорее только чтобы послушать голос, размышляя о своём.

— Не вздумай показывать кому-то, это фото для ФБР, — подтвердил Рик.

Доминик закрыл ноутбук, но это не помогло избавиться от картины, казалось, та навсегда теперь останется у него перед глазами. Быть может, он был слишком безэмоциональным, но совсем не жалел жертву. Он чувствовал высший смысл в том, что произошло. Каким бы чудовищным ни было это убийство, но в нём жило некое осмысление, будто бы схожее с теми убеждениями, которых придерживался сам Доминик. Вот только что-то всё-таки ускользало, и он никак не мог поймать эту деталь. Вероятно, поэтому невозможно было понять, почему неизвестный творец выбрал именно такую форму подачи.

— …этот маньяк — художник, — донеслось из телефонной трубки. — Как думаешь?

— Очень жутко, — наконец сформулировал Доминик приемлемый ответ, не добавив то, что хотел: «И красиво».

Это был новый шаг к постижению совершенства, который сделало чьё-то больное сознание, вышедшее далеко за рамки моральных устоев. Но разве не в том смысл искусства? Стремиться за рамки, освобождаться от любых шаблонов? Становиться полностью свободным?

Вэйл прогнал эти мысли, испугавшись их, испугавшись внезапно поднявшей голову зависти. Ему никогда не догадаться использовать вместо красок и холстов живое человеческое тело! Даже сама мысль о таком жертвоприношении во имя искусства пугала его до того сильно, что начинали дрожать пальцы.

Рик попрощался, и Доминик сделал чай, но не смог его выпить — такого не случалось с ним вот уже девять лет, с момента когда его скоропалительный брак развалился, не оставив сожалений. Правда, в тот раз извечный ритуал прервала Мадлен, предложив закончить отношения как можно скорее. Теперь всё было по-другому — Домиником овладевали такие чувства и эмоции, которых он в себе раньше не знал.

Мир вокруг стремительно менялся, так ужасающе быстро, что за ним невозможно успеть.

Вот он уже и в новой реальности.

* * *

Вечером Доминик снова обратился к лэптопу. Вовсе не затем, чтобы полюбоваться на фотографии — ему нужно было написать агенту, однако он не смог побороть соблазн. Было бы так просто распечатать снимки, чтобы потом тщательно запечатлеть на холсте хотя бы малую часть этой чудовищно непостижимой красоты. Но он сдержал себя. В его мирах никогда не было убийства и смерти. Точнее, их не в силах был обнаружить тот, кто не знал мыслей автора.

Всякий раз изображая гибель через ряд аллегорических символов, Доминик не мог позволить себе включить в творчество элементы чужого кода. А здесь, на этих фотографиях, он видел именно их.

«Признают ли его безумцем?» — спросил он себя и тут же вспомнил Эдгара. Тот был полноват, но приятен собой, округлое лицо, обрамлённое светлыми волосами, всегда казалось немного загоревшим. Эдгар смешно поправлял очки и улыбался хитроватой улыбкой, которую Рик обожал. За этой благодушной внешностью, как за искусственным фасадом, скрывался чёткий, ясный разум психиатра, который имел внушительную практику и с удовольствием копался в психике отъявленных мерзавцев и садистов.

Эдгар узрит этого человека, воссоздаст его душу и прочтёт, как открытую книгу.

Доминик качнул головой, снова бросая взгляд на экран. Внезапно разгневавшись, он закрыл фотографию. Нет! Он не мог принять этого, даже сознавая красоту, которая была для него свидетельством божественности, он не мог принять такого обращения с жизнью.

«Это мерзко», — подвёл он черту и тут же начал строчить мейл для агента. Преступление словно бы выветрилось из мыслей.

* * *

Вечер среды Доминик всегда посвящал друзьям. Они встречались в одном из ресторанчиков, заказывали что-нибудь лёгкое и болтали. Если бы не эта традиция, он бы вообще почти не выходил из дома — общительность никогда не была его коньком.

На этот раз Рик и Эдгар разговаривали о деле, которое полностью завладело их фантазией. Часто Доминику приходилось только изображать внимание, но сейчас он действительно проникся разговором.

— Без сомнения, этот человек ненормален, — рассуждал Эдгар. — Но это не душевное расстройство, это не болезнь. Это иная структура психики.

— То есть он психопат? — усмехнулся Рик. — Ну это же было ясно.

— Ты слишком плохо в этом разбираешься, чтобы тебе было что-нибудь ясно, — парировал Эдгар. — Но да, я считаю, что это психопат. И более того! Мы вряд ли найдём его.

— Думаешь? — Рик хмыкнул. — А мне вот кажется, что всплывут подробности. Да и не верю я, что это его первое убийство.

— Для первого, и правда, мрачновато, — хохотнул Эдгар. — Да и начинают они относительно рано, так что не хотелось бы мне знать, что это первое убийство, а наш маньяк — мальчик лет этак пятнадцати. Ты только представь, на что он станет способен после!

— А может, он выплёскивал свои фантазии на живописные полотна, — Рик отрезал кусочек отбивной и положил её в рот.

— Ты всё время пытаешься убедить меня, что мы имеем дело с художником, — Эдгар разочарованно пожал плечами. — Не выглядит, как состоятельная версия.

— А ты что скажешь? — Рик неожиданно повернулся. Он нуждался в поддержке, и, как обычно, некому больше было выступить этаким экспертом.

— Полагаю, что у него своеобразное понятие о красоте, но это не значит, что он занимается какой-либо творческой деятельностью, — Доминик отпил вина, лишь чтобы немного спрятать смятение. Ему почему-то не понравилось рассуждать о личности маньяка, хотя до этого разговор казался весьма занимательным.

— А может быть, он любитель порядка, — заметил Эдгар. — Вспомни, как он всё разложил.

— Это была художественная композиция.

— Всего лишь упорядочивание того, что имеется в каждом человеческом теле. Он некрофил, но не художник.

— Он творец!

Беседа едва не превратилась в перепалку, но подошла официантка с давно заказанным десертом. Теперь все слишком увлеклись едой, и воцарилась тишина. А Доминик жевал пирожное, не ощущая никакого вкуса. Чересчур сильно резанула его последняя фраза.

Мог ли зваться творцом тот, кто отнимал жизнь?.. Могла ли отнятая жизнь считаться творением?..

* * *

Уже ночью, когда он поправлял подушки, прежде чем ложиться спать — ещё один маленький и безобидный ритуал — волнение, владевшее им, помешало привычно расслабиться. Он чрезмерно сильно вцепляется в наволочки.

Никогда прежде реальный мир не занимал его сильнее картин, не дарил ему эмоции завлекательнее и тревожнее. Он не мог сказать, что испытывал от написания полотен эйфорию, нет. Скорее, то было выливание на холст страхов и переживаний. Но такая бурная ментальная жизнь была ему по вкусу, да и приключалась она лишь в воображении. Обычно его ничто не беспокоило.

Собственно, разве не его глубокая бесчувственность в настоящей жизни отвратила от него чуткую и любящую женщину, которую угораздило оказаться его женой?..

Снова вернувшись мыслями к давно похороненному браку — второй раз за эту неделю — Доминик понял, что с ним происходит что-то странное. Он не любил нырять в прошлое. Когда десять лет назад они скоропалительно поженились, никто из них не задумывался о долгом браке. Да что там, они даже не взяли двойной фамилии, будто это стало бы лишними оковами для тех, кто не собирается прожить вместе до старости. Через год корабль любви дал течь и пошёл ко дну, они развелись, и Доминик не вспоминал о Мадлен. И вот второй раз за неделю?!

«Что-то всё-таки происходит, — озвучил для себя Доминик. — Эта история затронула меня куда глубже, чем я хотел бы. Я заворожённо наблюдаю за чужой игрой, вместо того, чтобы творить свою».

Это напугало и очаровало сразу — как раз такие эмоции он пытался вызвать у зрителей, которым довелось рассматривать его картины. Он как никогда хорошо увидел, почему его полотна столь притягательны. Было приятно так чётко ощутить подобное озарение, но на самом деле сейчас Вэйл жаждал узнать нечто совершенно другое. Нечто недостижимое.

Погасив свет, Доминик укрылся одеялом, но не задремал, а так и лежал, глядя в темноту. Он помнил фотографии Рика потрясающе чётко, но теперь они, как и любой образ, поселившийся в его воображении, оказались живыми, они дышали, развивались, раскрывались, как цветы. «Это не мои образы, — кричал он сам себе. — Они не должны захватывать моего сознания! Я не смогу творить…» Но они наступали, приближались, позволяли рассматривать себя в мельчайших подробностях, околдовывали и заставляли онеметь. И это было страшно.

Это было странно.

Доминик ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось созерцать ещё и ещё этот зловещий шедевр, выполненный с большим чувством и хирургической точностью: все детали в нём сплетались в единое целое так же, как соединялись ужас и восхищение в глазах того, кто мог ощутить красоту там, где другим было не под силу найти её.

2

До следующей среды Рик почти не беспокоил звонками и рассказами. А может быть, он и не был в курсе, как на самом деле продвигается расследование. Эдгар тоже молчал об этом, но он всегда был не из тех, кто любит поболтать о работе. Раньше Доминик даже не заметил бы такого, но теперь он жаждал узнать больше. Ему хотелось заглянуть за кулисы страшного шедевра, вот только это выглядело бы чересчур странно.

Понимая, что никакой логики в неутолимом желании нет, он стал больше времени уделять картинам. Однако всё равно не мог должным образом сконцентрироваться и отвлечься от фотографий, будто навечно отпечатавшихся в памяти. Возможно, впервые он так жаждал встречи с друзьями.

Привычный ресторан взволновал настолько, словно превратился в хранилище тайн. Доминик выбрал столик, стоявший в углу у окна, откуда открывался впечатляющий вид на набережную. Ожидая, он не сдерживал воображение, ему представлялось, что точно так же где-то сейчас заходит в ресторанчик убийца. Каким видится ему мир? Что он принимает за красоту, чувствует ли тонкость, ощущает ли, как пронизывающе прекрасен бывает свет?..

От размышлений его оторвал Рик, он появился позже, чем обычно, и казался крайне озабоченным. Эдгар тоже опаздывал.

— Извини, — начал Рик сразу, и Доминик слегка улыбнулся — чуткость друзей к его причудам всегда приносила ему удовольствие, а всякому человеку из близкого круга было известно, как он щепетилен в вопросах пунктуальности. Впрочем, Доминик не мог не признать, что сегодня ожидание совсем не разочаровало, напротив, только приятно подразнило. — Задержался у федералов.

— Вот как, разве они не получили от тебя всё, что хотели? — удача явно была на его стороне, и Рик пришёл именно в том настроении, в котором любил порассказывать о работе.

— Как будто бы, — пожал он плечами. — Но теперь мы изучаем огромный архив фотографий, чтобы найти хоть что-то похожее. Не будешь возражать, если я закурю?

— Нет, — Доминик предполагал, каково это — копаться в тысячах снимков, где предстают самые кровавые сцены. — И что дали ваши изыскания?

— Тебе, что ли, интересно? — Рик усмехнулся, но, не увидев ответной улыбки, продолжил: — Пока что ничего полезного не нашлось.

— Почему они пригласили тебя? Разве мало сотрудников? — Доминик перелистнул меню, стараясь, чтобы это выглядело непринуждённо.

— Скорее, они прислушались к тому, что я говорил. Про некий художественный код. Он ведь там есть, да?

Доминик не мог ответить сразу. Он, конечно, понимал, что Рик должен был заметить этот нюанс, но теперь пришлось бы разделить сокровенное ощущение причастности к тайному знанию с ним, а Доминик совсем не хотел подобным делиться.

— Возможно, — подобрал он нейтральное слово немногим позже. К их столу уже спешил Эдгар.

— Простите, — шлёпнулся он на стул и, отдуваясь, откинулся на спинку. — Вот уж хлопотное дельце.

— Какая у тебя теория? — у Рика даже глаза загорелись.

— Думаю, её изнасиловали в детстве, — не моргнув глазом отозвался Эдгар.

— Кого? — нахмурился Рик, а Доминик улыбнулся, оценив шутку.

— Мою пациентку. Бекку Валдис, — Эдгар сделал знак официантке. — А почему ты вдруг заинтересовался моей работой?

— Да к чёрту твою Бекку, — разозлился Рик. — Ты говорил о другом, я-то знаю.

— Мои теории не подлежат разглашению, — Эдгар кивнул подошедшей девушке. — Фирменное, пожалуйста, и то вино, что мы пили на прошлой неделе. Господа?

Доминик сделал заказ, едва подавив желание допросить Эдгара, настолько ему было любопытно, каким тот увидел маньяка. Рик почти ничего не взял — то ли слишком обидевшись, то ли слишком устав, чтобы есть.

— Могу только одно сказать, — уже позже заметил Эдгар, когда бокал вина всё-таки заставил его смягчиться. — Это весьма неординарная личность, и проблемы у него тоже неординарны.

— Да уж, не всякий обыватель принимается так зверски убивать людей, — Рик хмыкнул. — Но я бы хотел какой-то конкретики.

— Я всё ещё против того, чтобы считать его художником, — Эдгар примирительно поднял руку. — И, пока ты не начал доказывать мне обратное, скажу — он близок искусству.

— Но сам не пишет? — понял мысль Рик. — Завсегдатай выставок?

— Вполне возможно.

И глядя в лицо Эдгара, Доминик вдруг почувствовал, что есть и ещё один смысл у того, что произошло. Или, может, у того, как это произошло. Маньяк, психопат, кто бы он ни был, понимал, что такое чудовищное одиночество. Он жаждал общения. И то тело, так беспомощно прекрасно и уродливо распростёртое на земле — это безмолвный крик, письмо адресованное тому, кто умеет читать.

* * *

Теперь смотреть утренние новости стало интереснее. История маньяка обретала подробности — по большей части вымышленные — но, изучая весь этот ворох информации, Доминик улавливал крупицы истины. Для него это тоже превратилось в творчество: он собирал внутри себя мозаику, кусочек за кусочком, точно пытался вылепить и наконец-то узнать в лицо человека, который сотворил величайший шедевр или ужасающее преступление. Вопрос до сих пор оставался открытым.

В картинах начал преобладать красный. Доминик и раньше тяготел к нему, но внезапно словно раскрыл в нём новые полутона. Сперва это принесло недоверие, но уже совсем скоро он отпустил себя. Сковывать собственное воображение он всегда считал опасным. Однако следовало бы позвонить заказчику и показать ему два написанных последними полотна. Была вероятность, что такая цветовая гамма окажется неправильно понятой.

Доминик пометил это в записной книжке и снова погрузился в мир фантазий, откуда должен был вынырнуть только к пяти часам вечера, как вдруг услышал мелодичную трель дверного звонка.

Он не любил, когда его отрывают от работы, потому не собирался открывать, но кто-то был очень и очень настойчив. Звонок выдавал трель за трелью, и Доминику пришлось оставить палитру и мольберт. Он спустился вниз, не вытирая рук и не снимая рабочего фартука.

Накинув цепочку, он приоткрыл дверь. На крыльце со скучающим видом стояла странная девица.

— Доминик Вэйл! — просияла она, заметив его. — Мне нужно взять у вас интервью.

— Договаривайтесь с моим агентом! — бросил он раздражённо.

— Нет-нет, — она мотнула головой, отчего длинные волосы стегнули её по плечам. — Мне нужны комментарии по делу художника.

— Художника? — Доминик не хотел переспрашивать, это вырвалось само собой.

— Да, маньяка, — она засмеялась. — Ваше мнение как человека искусства.

— Я не хочу это комментировать, — он нахмурился, вдруг осознав, что у него появился шанс вступить в диалог. Да, это будет необычный разговор, но разве не об этом он мечтал с того самого момента, как открыл фотографию? Диалог с творцом, который нашёл совершенно иное выражение для красоты.

— Слушайте, — она качнулась на пятках. — Я понимаю, вы сложный человек, нелюдимый… — она заглянула в планшет, который держала в руке. — Говорят, вы АСПИ… Так вот. Я не хочу вам надоедать, но мне интересно ваше мнение.

— Что за журнал ты представляешь? — девчонка казалась ему даже подготовленной, и Доминика коснулось желание согласиться.

— Я блогер, — усмехнулась она. — У меня десять тысяч подписчиков.

И в этот момент Вэйлу стало ясно, что Интернет может быть куда более любопытным средством связи. Пускай он сам не слишком любил виртуальное пространство — а скорее, ему хватало собственной головы — человек, описанный вскользь Эдгаром, мог проводить в сети вечер за вечером. В поиске того, кто сумеет его понять.

— Никогда ещё не общался с блогерами, — Доминик сбросил цепочку. — Входи.

* * *

Линдси было слишком много, она болтала без умолку и оказалась навязчивой. Доминик очень утомился от беседы с ней, но, тем не менее, не выставил её за дверь. Они разговаривали об искусстве и о восприятии красоты, и пусть вздорная девчонка ни в чём толком не разбиралась, он пытался в каждый ответ вложить зашифрованное послание.

Общение с людьми для Вэйла всегда походило на разбрасывание шифровок. Доминик ничего не мог с собой поделать — это, скорее всего, был детский комплекс. Но ему хотелось найти людей, способных понять и проникнуться. Рик и Эдгар — единственные, кто был на его волне хотя бы в половине случаев, Мадлен поначалу будто бы понимала полностью, но позднее выплыло, что она притворялась.

Теперь Доминик продолжал розыски не так активно — всё-таки в тридцать четыре уже не играешь с иллюзиями так же радостно, как в двадцать пять — но шанс, который предоставила Линдси, упустить не мог.

Он просматривал всё, что она фиксировала в планшет. Её тонкие пальчики, на удивление без всякого маникюра, летали по экранчику, набирая слово за словом. Наблюдать за этим замысловатым танцем было интересно, и в другой день Доминик даже вдохновился бы, но сегодня им владели другие образы.

— Это очень любопытно, — заключила она, когда второй час был на исходе. — Но я вам смертельно надоела.

— Так заметно? — он растерянно улыбнулся, внезапно осознав, что Линдси могла прочесть по его лицу что-то такое, чего ему самому никогда не познать.

— Я просто это чувствую, окей? — она засмеялась. — Всё в порядке, я грубо нарушила ваше уединение. Удивительно, что вы согласились на разговор.

— Где я могу прочесть результаты? — перебил он, торопливо открывая ноутбук.

Она продиктовала адрес сайта, развела руками:

— Простите, если что-то не так.

Доминик поднялся и проводил её к двери.

— В дальнейшем всё-таки лучше предварительно согласовывать посещения с моим агентом.

— Да-да, я запомню, — и она умчалась к машине, которую припарковала около соседнего дома.

* * *

Оставшись в привычном одиночестве, Доминик задумчиво оглядел гостиную. Сюда приходило не так много людей, чтобы произошедшее он мог бы назвать обычным делом. Когда в нём начали проявляться эти изменения, что теперь он позволяет чужим вступать в святая святых?..

Но всё же он довольно быстро отбросил эти пустые размышления. Он научился брать под контроль страхи, которые всякий раз убеждали его отказаться от общения. Он принял необходимость присутствия иных людей в своей жизни, и, быть может, именно потому стал настолько успешным человеком.

И всё же иррациональность собственных поступков немного настораживала, заставляя думать, что творец, вызвавший в нём такой ошеломляющий отклик, должен оказаться по меньшей мере гением.

Он хотел бы сказать: «Я делаю это ради него», но то была ложь. Доминик понимал, что действует исключительно из эгоистичных побуждений. Соприкосновения с этим человеком он искал не потому, что порой ощущал такую же боль и одиночество — не было никаких сомнений, что как раз эти чувства толкнули к ужасающе прекрасному шедевру — он жаждал стать сопричастным этой тайне ради себя самого. Как будто только так мог бы подняться на ещё одну творческую ступень.

Но не придётся ли для этого убить?..

Мысль буквально пронзила его. Доминик слишком резко приблизился к журнальному столику и взял с него чашку, чтобы отнести в мойку. Ему нужно было срочно отвлечься, и бытовые мелочи подходили для этого как нельзя лучше. Линдси обещала выложить интервью ближе к девяти вечера. Оставалось ещё чересчур много времени. Доминик был способен совершенно истерзать себя неподходящими мыслями.

Телефонный звонок, обычно вызывавший лёгкое раздражение, сейчас показался очень уместным. Доминик нашёл мобильный на диване и быстро ответил:

— Да?

— Я хотел бы с тобой посоветоваться, — голос Рика был не совсем уверенным, и Доминик тут же предположил, что речь пойдёт о встрече. Рик не мог не помнить, что вклиниться в строгий распорядок дня не так-то просто.

— Сегодня у меня весь день наперекосяк, — едва ли не торопливо отозвался Доминик. — Если ты сможешь приехать немедленно, то меня это устроит. Но к девяти я попрошу тебя…

— Да-да, я смогу. Я буду через пятнадцать минут, — и Рик почти сразу отключился.

Наверное, это счастье — иметь по-настоящему отзывчивых друзей?..

Доминик нечасто задавался подобным вопросом, но чтобы не обращаться вновь к пугающей, но такой сладостной теме, решил обдумать именно это. Многие ли умеют так входить в положение? Порой и Рик, и Эдгар становились настолько тактичными, что Доминик даже готов был хлопнуть им по плечам со словами: «Да бросьте, я же не сахарный». Правда, он так ни разу и не сделал ничего такого. Наверное, он был им действительно дорог, да?

Доминик с трудом понимал такие моменты, он дорожил не людьми, но ощущениями и переживаниями, которые мог испытывать. Всегда сосредоточенный в глубине самого себя, он рассматривал других как источник необыкновенных колебаний, которые резонансом могли пробудить его творческую душу. Но так же точно он реагировал на свет, геометрию линий, на идеальную красоту природы, соткавшуюся в тысячах маленьких совершенных несовершенств.

Безусловно, ему не хотелось бы потерять друзей — приобретённых с таким трудом — но он сумел бы жить без них. Мог не вспоминать о них, и это его ничуть не трогало. Возможно, потому он и настоял на обязательном совместном ужине — так он включил их обоих вглубь себя. Чтобы не утратить.

Вот Мадлен… Она была против ритуалов.

Мысли о супруге заставили Доминика поморщиться. Какого чёрта он снова и снова касается ушедшего в прошлое? Почему ему вдруг приходит в голову сравнивать с помощью её образа? Раньше он никогда не занимался подобными измерениями. Нужно было разобраться в этом вопросе. Вэйл чувствовал, как внутри растёт нечто инородное, наверное, такое ощущение возникает у человека, в теле которого скрывается опухоль. Вот только его опухоль, очевидно, находилась в душе.

* * *

Рик действительно приехал очень быстро. Он выглядел осунувшимся и усталым, круги под глазами явно свидетельствовали, что он вряд ли спал последние сутки.

— Что-то случилось, или ты всё время отдаёшь расследованию? — Доминик кивнул на бар, но Рик не отреагировал.

— Да, оно жрёт меня, — признался он, усаживаясь в кресло.

— И ты пришёл поговорить об этом? — себе Доминик всё же налил немного виски. Как будто алкоголь мог заставить его расслабиться.

— Почти, — Рик вздохнул. — Видишь ли, нельзя утверждать, что этот человек никогда не убивал. Слишком уж у него уверенная рука.

— Может, он хирург? — Доминик усмехнулся, сделав глоток. — Или даже мясник?

— Следствие не исключает такой вероятности. Но у меня тут появилась мыслишка… — он сделал паузу, — что это маньяк, у которого изменился почерк.

— Хочешь сказать, какой-то убийца внезапно решил убивать не так, как привык? — Доминик задумался, но довольно скоро качнул головой. — Эдгар с тобой вряд ли согласится.

— Именно потому я приехал не к нему, а к тебе. Мне больше не с кем обсудить теорию. Говорить об этом с федералами, сам понимаешь, почти так же бесполезно, как с Эдгаром.

— Я не спец в этом, — пожал плечами Доминик. — Но люблю маленькие традиции. И знаешь, я вряд ли от них откажусь.

— Ясно, на что ты намекаешь, — Рик развёл руками. — Но вдруг нечто потрясло его? Впечатлило?

Это неприятное предположение так ярко перекликалось с ощущениями Доминика, и он поставил бокал на столик. Рик смотрел на него с надеждой, хотя было совершенно ясно, что дать ему ценный совет никак не получится.

— Что, например, это может быть? — спросил Вэйл, тщетно пытаясь избавиться от аналогий с самим собой.

— Искусство? Он побывал на выставке?.. — Рик закрыл лицо руками. — Я видел много жертв в последние дни. Некоторые были очень… специфичны. Но сказать ни про одну из них, что она достойна именоваться шедевром, нельзя.

— Я тоже думал об этом, — признал Доминик. — Я не имею в виду, что стоит действительно искать художника, скульптора… человека искусства. Но убийца — неординарен, как и говорил Эдгар.

— Так вот не был ли он раньше другим?! — Рик глянул поверх сомкнутых рук. — Старый знакомый федералов?

— Вряд ли, — Доминик помолчал ещё, а потом добавил: — Я не знаю ни одной картины, которая могла бы вдохновить на создание этого… — он замолчал.

Творческая ревность вдруг больно уколола его. Он любил свои полотна, но был уверен, что ни одно из них не может сподвигнуть кого-либо на такое яркое переосмысление. На такой жуткий и прекрасный одновременно творческий акт.

3

Появившееся в блоге Линдси интервью действительно взбудоражило общественность. Прямо с утра — до того как Доминик успел закончить завтрак — ему позвонил агент. Алекс Деймос был прекрасным дельцом и хорошим человеком — именно в такой последовательности. Но он очень не любил выпускать что-либо из-под контроля. Потому Доминик был уверен — он намеренно рассчитал время звонка так, чтобы подчеркнуть своё неудовольствие.

— Почему ты не посоветовался со мной? — начал он, не поздоровавшись. — Почему ты вообще решился пойти с кем-то на контакт? Или это утка?

— Не утка, Линдси была у меня вчера, — ответил Доминик, его настолько забавляла ситуация, что он даже не мог раздражаться. Оказывается, совершать неожиданные поступки довольно любопытный опыт.

— Так какого дьявола? — Алекс замолчал и продолжил только через полминуты: — Мне оборвали телефон. Ты намерен общаться с журналистами?

Доминик представил это и поморщился. Нет, он уже сделал свои ставки, так что не имело смысла насиловать себя.

— Лучше подготовить пресс-релиз, — сказал он чуть погодя. — Это ведь будет нормально выглядеть?

— Нет. Не будет, — Алекс, видимо, крепко задумался. — Впрочем, от тебя такого можно ожидать. Подготовим пресс-релиз. Приеду к тебе как обычно.

Отключившись, Доминик вернулся к завтраку. К его сожалению, новости почти закончились. Девушка в чересчур открытом платье рассказывала о погоде.

Осталось разобраться с обыденными вопросами — созвониться с заказчиком и пригласить посмотреть готовые картины, дождаться Деймоса… Но то ли из-за того, что привычные ритуалы уже нарушились, то ли потому, что он всё ещё был в неустойчивом состоянии, Доминик медлил, не торопясь заняться делами.

Он знал, что ждёт ответа. И это не простое ожидание, не призрачная надежда. Это странная уверенность, которая поглощала всё его существо.

Каким может быть ответ? И действительно ли его сообщение сумеет расшифровать адресат?

* * *

Доминик нашёл себя в гостиной. Он совершенно выпал из хода времени, чего с ним уже давно не случалось. Проверив, сколько он пробыл в своих внутренних мирах, Доминик неудовлетворённо поморщился — необходимо было слегка перекроить расписание. Что же, таковы последствия: он позволяет себе отвлекаться от настоящих целей ради неизвестного человека. Ради убийцы, который может никогда об этом не узнать или, что гораздо хуже, никогда подобного не оценить.

Доминик отыскал телефон и набрал номер заказчика, стараясь за общением спрятаться от мыслей, что так жаждали заполнить его целиком. Он наметил встречу на следующий день, чтобы не слишком утомиться от чужих людей, а после этого поднялся к картинам.

Он намеренно смешал сегодня тёмную сине-фиолетовую гамму, в жажде преодолеть засилье красного цвета. Он писал решительными мазками, что не походило на его обычную манеру, и на мгновение ему почудилось, будто его кистью управляет убийца…

* * *

Алекс приехал, как и обещал, в тот самый час, когда Доминик всякий раз его принимал. Они расположились на веранде: здесь всегда был особенный свет перед закатом. Некоторое время Деймос потягивал чай и отмалчивался, впрочем, даже от Доминика не укрылось то, что он выглядит на редкость довольным.

— Да, очевидно, что твоё чутьё ничуть не ухудшилось, — сказал он наконец, хотя молчание не казалось неловким и можно было ещё долго не начинать разговор.

— Значит, нам эта шумиха на руку? — Доминик сделал вид, что не совсем понимает происходящее — это была часть их любимой игры с Алексом. Оба прекрасно сознавали, что это почти притворство, но, тем не менее, не отказывали себе в удовольствии.

— Эта девочка умело связала тебя с шумом вокруг маньяка, — Алекс чуть поморщился. Во всём, что не касалось бизнеса, он был мягким человеком, очень гуманным и чувствительным. — Так что журналисты заподозрили в твоих словах двойной смысл.

Доминик, признаться, не рассчитывал, что кто-то ещё заметит двойное дно, но не стал бы отрицать, что ему это польстило. И ещё раз доказывало, что он поступил верно.

— И? — спросил он, стараясь не выдавать внезапно возникшего внутреннего ликования.

— И теперь все хотят заполучить интервью с тобой. Однако, боюсь, никаких корректных вопросов не будет. Потому мы будем придерживаться пресс-релиза. Взглянешь на список? — он достал из неизменной кожаной папки распечатку. — Я не тороплю, но желательно закончить с этим к завтрашнему утру.

— Я пришлю тебе е-мейл, — кивнул Доминик, уже вчитываясь в строчки. Многие вопросы ему не нравились, но часть из них была прекрасной возможностью продолжить диалог с неизвестным.

— Хорошо, — Алекс усмехнулся. — Подумать только, что ты ввязался в это сомнительное дело сам.

— Не ожидал? — Доминик не оторвался от чтения.

— Не ожидал, — признал Алекс. — Откуда тебе пришла такая идея?

— Рик работает над делом, так что я получаю слишком много сведений, — Доминик пожал плечами и отложил лист. — С одной стороны, это утомляет, но с другой — разжигает любопытство.

— Почему эта девочка выбрала именно тебя? Как она тебя нашла? — Алекс был прав, поразмыслить над этим у Доминика не было времени. Особенно волновало последнее.

— Утечка информации? — недоуменно переспросил он, обращаясь будто к самому себе. — Не знаю.

— Вероятно, она близко знакома с кем-то из твоей клиентуры, — Алекс потёр подбородок. — Я займусь этим. Пока журналисты не пронюхали, где ты живёшь.

Доминик нахмурился. Он совершенно не хотел переезжать, но растревоженный улей, которым являлись сейчас журналисты, мог вынудить его покинуть полюбившийся дом.

— Пожалуй, я найму охрану, — растерянно заключил он.

— Может быть, придётся поступить и так, — кивнул Алекс. — Но попробуем обойтись малой кровью. В конце концов, ты никак не связан с убийцей.

Это несколько успокаивало, если бы только Доминик мог успокоиться. Но на самом деле он вдруг испугался того, насколько неосмотрительно повёл себя. Он стал импульсивным, начал подчиняться спонтанным порывам. Это было на него не похоже.

Возможно, и версия Рика, которую тот озвучил во вчерашнем разговоре, не так уж плоха. В жизни убийцы могло появиться что-то, так же сильно нарушившее привычный ход его мыслей.

— Мне пора, — поднялся Алекс. Он всегда чувствовал, когда нужно уйти, но на этот раз Доминик едва не возразил. Ему внезапно расхотелось оставаться наедине с собственными мыслями.

— Да, — отозвался он, тоже вставая. — Посмотрим, что можно с этим сделать.

— Немного шума тебе на руку. Скоро время выставок, — Алекс улыбнулся. — И мы повернём всё в нашу пользу. Поверь мне.

Доминик лишь кивнул — выставки сейчас совсем его не заботили. Куда больше волновала возможность увеличить шансы быть, наконец, услышанным.

* * *

Прошла почти неделя с публикации интервью в блоге. Шумиха немного утихла, а ответа всё не было. Доминика это несколько разочаровало, но иррациональная вера никуда не уходила.

Впрочем, какого ответа можно было ждать от убийцы? Телефонного звонка? Приглашения на ужин? Доминику и самому становилось смешно от этих нелепых предположений, но он не мог забыть, не мог закрыть глаза на возникающие ощущения.

Да и город вокруг будто бы что-то предчувствовал. Рик обмолвился, что федералам тоже не понравилось, как журналисты принялись проводить параллели с искусством. Они были убеждены, что это может спровоцировать преступника.

Доминик почти разделял их мнение, но для него такая провокация не казалась чем-то ужасным. И вот именно этот нюанс заставлял его нервничать сильнее всего. С какого момента он начал рассматривать убийство в качестве прекрасного способа общения?

Эдгар же придерживался иной точки зрения.

— Он вряд ли высунет нос в ближайший месяц, — объяснял он по большей части Рику, хотя и Доминик слушал весьма внимательно. — Если я правильно понимаю, что это может быть за человек, то он залёг на дно и рассчитывает очередное идеальное преступление. Вот если бы тебя, — тут он посмотрел на Доминика в упор, — обвинили в этом убийстве… Да, такое заставило бы его шевелиться. Они очень ревнивы.

Вспоминая слова Эдгара, Доминик невольно ёжился, точно от холода. Он воспринимал это как художник, и новая ниточка к загадочному маньяку приносила одновременно и тревогу, и удовлетворение.

* * *

День клонился к вечеру, когда раздался телефонный звонок. Голос Рика звучал чересчур возбуждённо:

— Он откликнулся! — это был едва ли не крик. — Эдгар не прав! Он отреагировал.

— Что? — переспросил Доминик, не в силах сориентироваться. — Скажи толком.

— У нас новый труп. И я уверен — это он, — Рик задержал дыхание, чтобы чуть успокоиться. — Мы сейчас поедем на место.

— Жду твоих фотографий, — Доминик не сомневался, что получит их. Внезапно на него снизошёл покой.

«Похоже, мы всё-таки нашли общий язык, — подумал он, не отдавая себе отчёта, насколько это жутко. — Он ответил мне. Главное правильно прочесть…»

Его привлекала возможность этого общения, оно щекотало ему нервы, возбуждало, заставляло просыпаться скрытые творческие силы. А ради искусства Доминик готов был пожертвовать многим — вероятно, даже чужой жизнью. Он ещё не решил этот вопрос.

* * *

Убита была женщина. Не изменяя себе, маньяк не оставил никаких следов, разместив своё произведение на ранее белой, а теперь — пропитавшейся кровью простыне. В этом тоже крылся некий символизм, и Доминик мечтал разгадать его.

Эксперты дружно заключили, что часть органов изымалась из тела столь аккуратно и осторожно, что жертва оставалась жива. Некоторое время после того, как убийца закончил, всё раскрытое тело продолжало жить, пусть и очень, очень недолго!

Это было потрясающе и ужасно пугало. Но Доминик не мог не отметить — его неизвестный собеседник совершенствуется, изобретает что-то новое, а не занимается самокопированием. Не жалко ли, что вместо холстов или мрамора он выбирает столь причудливый, подверженный тлению и опасный материал.

«Может быть, он всё-таки был скульптором?» — предположил Доминик, снова и снова вглядываясь в фотографии, которые, конечно же, Рик выслал сразу, как только смог. Версия была не хуже других — поставленная рука и отличное видение композиции вполне в неё укладывались.

«Может быть, теперь ты решил отсекать лишнее не у камня, а у людей?»

Но чувствовалось — убийца не отсекал, а дарил новое качество, которое Доминик пока не сумел ухватить. Все эти жертвы… Они больше походили на тех, кого избрали, чтобы вручить великий дар. Но что выступало таким даром?

Речь шла не о смерти. Это было бы слишком мелко, слишком глупо для такого гения и творца.

— Я всё ещё не совсем понимаю, — признался себе Доминик и закрыл ноутбук.

И эта досадная деталь немного портила настроение. Он ведь так не любил что-то упускать.

4

Как кровавые подробности просочились в прессу, никто не знал, однако скандальные газетёнки одна за другой живописали место преступления. Каждый журналист едва ли не клялся, что там побывал, да только Доминик видел — это чистой воды фарс. Он почитывал такие статьи, чтобы точно убедиться — никто ещё не разгадал того, чего не почувствовал бы он сам.

Вот уже несколько ночей ему снился загадочный человек: лишь силуэт, слегка подсвеченный мертвенно-синим. Он словно хотел что-то сказать, но в последний миг отступал во тьму. Впрочем, Доминик быстро расшифровал для себя этот символ — его разрывали любопытство и страх. И он никак не мог выбрать, чему отдать в итоге предпочтение.

На очередной их встрече Эдгар от души ругался:

— Они настолько исказили саму идею этого психа — а ведь у него была идея! — что он непременно прирежет кого-то ещё!

— В прошлый раз ты ошибся, — почти победно улыбался Рик. — Однако мне кажется, что тут ты прав. Если произведение толкуют неправильно, автора часто тянет его защитить.

Доминик воздерживался от комментариев. Его самого обычно не трогало мнение толпы. Ему нравились эмоции, которые порой вызывали его полотна, но всё же суть своего творчества он видел в ином ключе, а потому чужой отклик только развлекал — и не более. Каким был этот творец, он судить не брался. На что именно тот отреагировал и ответил? Ответил ли конкретно Доминику? В таком случае шумиха прессы сейчас вполне может его не беспокоить, разве нет?

Жажда исключительности.

Откуда взялось такое желание, Доминик не знал, но чувствовал его до неприятного сильно. Точно нашёл вдруг родственную душу, которая могла пробиться через кокон его одиночества, и теперь отчаянно не хотелось отпускать её. Странно такое ощущать по отношению к неизвестному психопату. К тому, кого никогда не видел.

— А может, это женщина? — спросил он вдруг для того, чтобы сбить с толку уже споривших до хрипоты друзей.

— Что? — опешил Рик. Эдгар задумчиво поднёс бокал к губам, но потом с сожалением в голосе заметил:

— Было бы пикантно, но нет. Это точно мужская рука.

— Отчего ты так уверен? — Рик и на этот раз требовал спора. Доминик усмехнулся, ему стало спокойнее: некоторые заключения, что прозвучали раньше, пугали его.

В свою очередь, он прекрасно понимал, что творец — мужчина. И дело заключалось вовсе не в том, что Доминик каким-то образом принадлежал к художникам, убеждённым — женщина не может творить. Знание это было сродни шестому чувству, безошибочному чутью, которое никак не опирается на логические доводы. Просто существует. Как данность, факт, как нечто незыблемое.

— На самом деле, — снова привлёк внимание Рик, — есть кое-что, сводящее всех с ума.

— И что же?

— Тайны следствия разглашаешь? — усмехнулся Доминик, пряча за этим собственную заинтересованность.

— Да к чёрту их, — Рик замолчал, заметно помрачнев, а потом всё-таки договорил, как собирался: — Жертвы, безусловно, чистенькие. Убийца обмывает их, убирает кровь, которая портит картину, оставляя только те мазки, что считает необходимыми. И кроме этого на телах нет никаких следов борьбы. В тот момент, когда было совершено нападение, они и не думали, что рядом убийца.

— Как он такого добивается? — вопрос вырвался слишком поспешно, но Рик ничуть не насторожился.

— Жертвы с ним знакомы. Но как отыскать между ними общее? Они как будто бы абсолютно разные… И, конечно, он вкалывает им что-то обездвиживающее… — Рик вздохнул. — Я не настолько глубоко посвящён в подробности экспертизы.

— Очень любопытно, — Эдгар почти задумчиво отправил в рот оливку. — Получается, он сначала входит к ним в доверие. Вряд ли он режет старых друзей. Да и тогда нашлась бы связь.

Доминик почему-то представил собственную выставку. Сколько людей — совершенно не похожих между собой — вместе смотрят на его картины. Многие даже знакомятся друг с другом на почве такого вот единого интереса. Потом они могут никогда не встречаться, но в зале очень единодушны. Проскользнула и ещё какая-то мысль, но Доминик решил держать всё это при себе. Не хватало ещё оказаться единственным, кто понимает маньяка.

Точнее, не хватало демонстрации, что он понимает его лучше других. Доминик отпил глоток вина.

— Пожалуй, мне пора идти, — вдруг поднялся Эдгар. — Это было познавательно, мне есть над чем поразмыслить.

— Рад это слышать, — Рик пожал ему руку, чуть дольше положенного задержав его пальцы в своих. — Встретимся на неделе?

Доминик с улыбкой наблюдал за ними. Временами они будто и не смотрели друг на друга, а потом словно вспоминали о чём-то, и тут же между ними загоралась прежняя страсть. Вот и сейчас было ясно, что предлагает Рик, не говоря вслух ни одного слова. Эдгар помедлил, облизнул губы и едва заметно кивнул.

— Заезжай ко мне, — позволил он.

* * *

Кто станет новым холстом?

Этот вопрос тревожил Доминика весь вечер. Он чувствовал — точно и правда установил с убийцей телепатическую связь — скоро совершится ещё одно преступление. В свет будет выпущена ещё одна смертоносная красота. Удивительно, как это пугало и возбуждало разом.

Кто будет жертвой? Как он вообще отбирает жертв?..

Правда ли, будто они не знают и до последнего не ощущают, что разговаривают с тем, кто прервёт их жизнь столь изощрённым способом? Понимает ли холст, что его сейчас замарает краска? Ведает ли краска, что скоро соприкоснётся с холстом?

Доминик дал себе возможность строить самые фантасмагорические предположения, сразу переводя их в язык символов. Ему хотелось выписать эти причудливые идеи на холсте. Так, чтобы кто-нибудь смог расшифровать. Конечно, тут же Доминик признался, что этот кто-нибудь — убийца.

Да, врать себе не стоило. Он желал, чтобы именно этот незнакомый творец со скальпелем вместо кисти увидел и прочёл каждое из полотен.

Будто только он был способен понять.

* * *

Работать ночами Доминик не любил, хотя освещение в студии позволяло. Однако сегодня он изменил привычкам, и само по себе это было нарушением ритуала, потому манило как своеобразный грех, преступление против собственного кодекса, заповедей, составлявших его мир. Удивительное чувство, привкус которого Доминик раньше не знал, да и не собирался узнавать. Но теперь, когда внутри он снова и снова спрашивал, можно ли считать красотой убийство, всё не решаясь дать однозначный ответ, переступить через прежде незыблемые запреты оказалось не только просто, но и до притягательного желанно.

Поднявшись к холстам, Доминик достал новый мольберт. Не было смысла продолжать неоконченную картину, требовалось что-то иное. Установив первый попавшийся чистый подрамник, он несколько минут созерцал грунтованную поверхность. Ему уже виделись образы, но пока он не мог выстроить композицию. Такое мгновение, как затишье перед бурей, всегда заставляло его ощущать необыкновенный прилив сил. Он едва ли не верил, что становится в этот миг почти что богом. И если уж не богом, то дверью, сквозь которую тот может войти в явный мир.

Потом Вэйл выдавил чуть-чуть краски на палитру. Красный акрил блеснул так живо, так сочно, будто бы напитался кровью. Доминик недовольно хмыкнул и тут же смешал его с синим. Обмакнув кисть в получившийся цвет, он нанёс на холст первые мазки. Он уже чувствовал, что создаёт, композиция сложилась, творческая энергия хлынула в открывшийся вход.

Часом позже Доминик отошёл от холста, чтобы взглянуть на промежуточный результат издали. Его всё устраивало, настала пора отдохнуть. Сегодня он делал поспешные, широкие мазки, лишь намечая фигуры, только раскладывая цветовые пятна. Вряд ли кто-то, кроме него самого, смог бы понять, что в итоге вырастет из этих фрагментов. Но он точно знал, он видел внутренним взором новую картину, пусть ещё не до конца — кое-что было словно подёрнуто мутной плёнкой, но весь символьный ряд уже ощущался.

Это была хорошая работа.

* * *

Ничто не омрачило утренние новости. Подробностей расследования, новых жертв или заявлений от мнимых убийц не поступало. Доминик сделал звук тише и отхлебнул кофе. Он не помнил снов — после ночного порыва к творчеству он спал очень крепко, и в этом была своя невыразимая прелесть.

Нужно было закончить работу по контракту, но Доминика тянуло к новому холсту, который он, впрочем, не собирался продавать. Возможно, именно потому он задержался на кухне дольше привычного — не хотелось подниматься в студию и сражаться с собой, призывая к выполнению обязательств непростое творческое начало.

Зазвонил телефон, и это показалось ответом мироздания на незаданный вопрос. Доминик взял трубку.

— Да?

— Прости, что наверняка отвлекаю, — голос Рика был странно возбуждённым. — Как думаешь, знакомясь на выставке, люди скоро начинают доверять друг другу?

— Ответ я могу дать только весьма приблизительный, — спокойно отозвался Доминик, хотя сердце его неприятно кольнуло. Как похоже на подслушанные мысли, на пойманный обрывок телепатического разговора. Как, чёрт возьми, Рику это удалось?!

— Я всё равно готов его выслушать, — Рик был нетерпелив, голос его выдавал крайнее волнение. — Ну, Доминик, почему бы тебе не высказать свои предположения? Ты разве не размышлял о чём-нибудь подобном?

— Эдгар в этом больший профессионал, — нужно было ни в коем случае не переиграть. Такие спектакли Доминику всегда давались плохо, и он лишь надеялся, что Рик ничего не заподозрит. Ладони вспотели. — Наверное, они не задумываются, что у них есть резон не доверять. Ведь им нравится одно и то же. Да?

— Да, — энергично подтвердил Рик.

— Почему ты спрашиваешь? — Доминик мечтал, чтобы эта фраза тоже выглядела непринуждённой, но уже не был в чём-то уверен.

— Видишь ли, в доме каждой жертвы — их опознали — нашлись буклеты с выставок, — Рик говорил это с такой радостью и гордостью, словно сам их нашёл. — И несколько совпали!

— Жертвы посещали одну и ту же выставку, да? — переспросил Доминик, тут же понимая, что сел в лужу — не стоило высказывать догадку именно так.

— Точно! — словно и не заметил ничего Рик. — Я тебе говорю, этот преступник связан с художественной средой! Однозначно!

— Теперь у тебя куда больше оснований так считать, — согласился Доминик, в надежде, что Рик наконец-то положит трубку.

— Расскажу Эдгару, интересно, какое у него будет лицо, — и Рик всё-таки отключился.

Доминик оставил телефон и поднялся. Он ощутил себя загнанным зверем. Эта догадка, это совпадение… Ох, как это ударило по ощущению собственной исключительности. Нужно было отправляться работать, но теперь казалось, что даже стены дома наблюдают за ним. Точно они собираются кричать ему: «Это ты убийца, ты!» Почему? Ведь он не совершал ничего подобного.

Или это были его зрители? Те, кто восхищался его картинами? Те, кто пугался заключённых в рамы образов? Они?

Доминик не вспоминал о своих почитателях, он не знал их в лицо, он не чувствовал их. Это были тени, что бродили из зала в зал. И он старался как можно меньше разговаривать с ними. Но вот ему вдруг представилось, что вернисажи, где висели его картины, обернулись таинственным лесом, в котором блуждали невинные души. И среди них таился зверь, хищник, который тщательно выискивал жертву и убивал её.

И в его охоте, в том, как он отбирал жизни, были природная мощь и истинное совершенство.

Телевизор всё ещё что-то лопотал. Доминик поднялся, чтобы отключить его, но тут же замер. После программы новостей начался фильм о волках. И прямо сейчас перед глазами Доминика развернулась сцена охоты. Загнанный олень споткнулся, его горло разорвали белые и острые клыки. Снег обагрился кровью.

Было ли что-то общее у преступника с волком, с хищником, который с такой властью и силой забирал себе чужое дыхание?

— Нет, нет… Всё не так, — прошептал Доминик. — Не так. Иначе. Он не зверь, нет.

Ему не хотелось в это верить, но почему, Доминик размышлять не стал. Щёлкнув пультом, он спешно поднялся в студию.

* * *

Новая картина притягивала взгляд, и Доминик отвернул мольберт лицом к стене, чтобы не увлекаться им. Прежний холст, на который осталось нанести не так уж много мазков, показался унылым и скучным. Доминик взял себя в руки. Он был профессионалом и не оставлял неоконченных работ. Это было ещё одно его правило, ещё один пунктик, который делал его жизнь такой размеренной и спокойной.

Иногда ему приходило в голову, что ритуалы и помогли справиться со всеми жизненными невзгодами. Дали ему силу подняться туда, где он теперь находился. Каждое правило становилось очередной ступенькой. Он не хотел нарушать их, вчерашнее ощущение греховной сладости уступило место мрачному осознанию, что отрицать самого себя опасно. А разве он не из самого себя выковал каждое звено той цепи, что охватывала всю его жизнь? Цепи, призванной не лишать свободы, а удерживать в мире людей. В пространстве, заведомо враждебном.

Может, тот творец отбросил собственную цепь? Но это не принесло ему ничего хорошего. Точнее, не принесёт.

Доминик замер, осмысляя. Может ли быть пойманным сошедший с ума бог?.. Ему стало не по себе от этой мысли.

5

Почти месяц в городе не случалось значимых событий. Постепенно утихли и разговоры о таинственном маньяке, их ничто не поддерживало, ведь расследование ни капельки не продвинулось.

Доминик хоть и обращался мыслями к неизвестному творцу, всё же больше времени уделял картинам — намечалась крупная совместная выставка, где он собирался представить несколько работ. Одну из них — The Light — он ещё нигде не демонстрировал.

Но чем ближе был день открытия, тем сильнее Домиником овладевало беспокойство. Не связанное, казалось бы, ни с чем определённым, оно всё же не позволяло нормально спать и заставляло больше обычного опасаться телефонных звонков. Часто Доминик лежал в постели, в спальне, окутанной темнотой, и будто бы чего-то ждал. Может быть, света? Однако если он и включал небольшой ночник, отчего тьма отступала, то всё равно не чувствовал себя в безопасности и не мог уснуть. Неясные тревоги сделали его нервным и ещё более замкнутым, чем всегда.

Даже извечные ритуалы внезапно стали отнимать слишком много сил, но Доминик не отказывался от них — это пугало куда сильнее усталости. Друзья, впрочем, обратили внимание, что в общении он резок и непримирим, чего давно уже не случалось.

Так или иначе, но и Рик, и Эдвар связывали это, скорее, с надвигающимся событием и ни с чем другим. Доминик же не отрицал, хотя на его взгляд такое объяснение не выдерживало критики. И всё-таки день открытия обернулся некоей вехой, приобрёл дополнительную значимость, но почему?.. Это был голос интуиции, который Доминик не сумел объяснить для себя логически.

Конечно же, тем утром тревога достигла своего максимума. Доминику пора было отправляться в галерею, но медлил, словно там его ожидало что-то особенно страшное. Избавиться от мыслей подобного толка не удавалось.

Алекс отличался одним выдающимся качеством — он точно чувствовал, когда его подопечные оказывались неспособными совершить нужное действие. И Доминик даже не удивился, когда раздался звонок в дверь, хоть они и не договаривались встретиться.

— Вижу, ты ещё не на месте, — поздоровавшись, заметил Алекс. — Я отвезу тебя, можешь не брать свою машину.

— Я собирался вызвать такси, — признался Доминик. Предположение, что он сядет за руль в таком состоянии, настораживало.

— Тем более, — Алекс смотрел на него очень внимательно, будто выискивая в лице, позе, одежде определённые знаки, которые помогли бы понять, что происходит. Доминик отвёл взгляд, его беспокойство напоминало ему ложь. Он ведь не мог объяснить, что заставляет его так нервничать, а потому не должен был и жаловаться на это. Алекс, видимо, не вполне удовлетворённый осмотром, добавил: — Тебе не хочется поехать?

— Нет, — отозвался Доминик, но тут же исправился: — И хочется тоже.

— Странный мандраж, — Алекс чуть улыбнулся, словно решение только что нашлось. — Наверное, это из-за The Light.

— Почему ты так считаешь? — эта догадка поразила Доминика. Он по-особенному относился именно к этой работе, написанной под влиянием момента, порывисто. Очень долго он не желал её кому-то показывать — точно она запечатлела его самого, слишком открыто, слишком обнажённо, слишком… Но сейчас чувства к полотну стали менее болезненными, и Доминику была удивительна мысль, что он волнуется именно из-за картины.

— Она ведь чересчур личная, — пожал плечами Алекс, хотя в голосе его не было ни капли неуверенности. — Но поверь, тебя ждёт триумф. И ты должен видеть это собственными глазами.

— Возможно, — спорить Доминик не стал.

Алекс всё-таки окинул его задумчивым взглядом, прежде чем они вышли из дома и направились к машине, но больше ничего не сказал. Доминик порадовался этому. Иногда Алекс старался проникнуть глубже, чем следовало, отчего возникала неловкость, ведь Доминик никогда бы не перевёл его в круг друзей — это было неправильно в личной системе социальных контактов.

* * *

В галерее было людно. Доминик не решился спуститься в общий зал и наблюдал с балкона за тем, как люди переходят от одной картины к другой. Ему нравилось, как здесь всё устроено: балкон позволял художникам, не желавшим встречи с поклонниками, незримо присутствовать на выставке. Сюда поднимался только персонал, организаторы и те, кого хозяйка галереи именовала «мои творцы».

Анхелика де Савар была эксцентричной особой. В свои годы — а ей уже перевалило за шестьдесят — она походила на ветку саксаула. Её кожа казалась выжженой до светло-песочного оттенка, выступающие кости, острые локти и узкие плечи добавляли сходства с растением, которое пережило немало песчаных бурь. Даже смех её ощущался сухим, как пустыня.

Одеваясь в чёрное, Анхелика между тем любила яркие краски. Цветные акценты она добавляла в свой облик крупными драгоценностями, но больше всего её покоряла яркая живопись. Рядом с полотнами её острое лицо с резко вычерченными скулами преображалось, даже появлялся едва заметный румянец.

Попасть в число её творцов было непросто, но Доминику удалось это без труда. Гамма его полотен покорила де Савар.

Сегодня Анхелика встречала гостей выставки. Сопровождаемая личным фотографом и несколькими репортёрами из числа тех, кому она доверяла, де Савар двигалась от одного полотна к другому, объясняя, почему тому или иному нашлось место в галерее. Доминик наслаждался тем, как она говорила, но сейчас искушения присоединиться к ней не возникло. Тревога не отступила, и было всё так же непонятно, чем она вызвана.

В какой-то миг Доминик отвлёкся, а потом увидел, что Анхелика ушла. Похоже, лимит, отведённый на общение с прессой и посетителями, у неё закончился. «Должно быть, скоро она поднимется сюда», — подумал он.

Через ещё пятнадцать минут де Савар действительно подошла к нему.

— Чудесный день, — сказала она с чуть слышным придыханием. — Но я утомлена ими, — она глянула вниз. — А вы, Доминик, не испытываете приязни к тем, кто блуждает в ваших мирах?

— Не в этот день, — ответил Доминик, едва ли не ощутив укол совести. — Но, быть может, завтра…

— О, творцу естественно оставаться выше толпы, — она отсалютовала ему бокалом шампанского. — Ваш «Свет» произвёл на меня неизгладимое впечатление. И на него даже есть покупатель, но боюсь, вы не согласитесь расстаться с таким полотном.

— Алекс расскажет мне подробности, — кивнул Доминик. Ему не хотелось продавать картину, да и обсуждать такие вещи с Анхеликой казалось лишним. — Прессы больше, чем обычно?

— О да, — Анхелика почти безразлично пожала плечами. — Ходят слухи, что жертвы того маньяка посещали мои выставки, — она сухо усмехнулась. — Но моя галерея популярнее других, так что это ничего не значит.

— Действительно, — Доминик вдруг тоже потянулся к шампанскому. Ему срочно требовалось унять дрожь в пальцах, поэтому он сосредоточился на ощущении тонкой ножки бокала.

Анхелика снова глянула вниз. Её тонкие губы казались выписанными кистью. Доминик рассматривал её с внезапной придирчивостью. Он редко уделял внимание портретам, но сейчас им овладело чувство, которое порой возникало, когда требовалось взяться за работу немедленно. Покалывало кончики пальцев. Возможно, стоило написать портрет де Савар…

Интересно, а жертвы не вызывали подобного ощущения у того сумасшедшего творца? Не похожи ли они в этом?

— Даже в смерти есть красота, — сказала Анхелика, отчего Доминик вздрогнул. Что это было — чтение мыслей? Совпадение?.. — Доминик, — теперь она перевела взгляд на него, — как вы считаете, он был здесь?

— Он? — Доминик переспросил лишь для того, чтобы замаскировать волнение. — Тот… — назвать убийцу убийцей было непросто, но Анхелика и так поняла, чуть заметно кивнув. — Вполне вероятно.

Они оба обратили внимание на зал. Люди двигались, тихо разговаривали, иногда надолго останавливались, очарованные изображённым.

— Как странно предполагать, что ходил по одним и тем же помещениям с маньяком такого рода, — де Савар опять засмеялась. — Да, в этой толпе немало убийц, может быть, пока несостоявшихся, может быть, тех, кто размышлял и не решился, а может, и тех, кто каждый день убивает словом… Но почему-то мы испытываем трепет, когда понимаем — здесь мог пройти тот самый маньяк.

— Да, — Доминик поймал себя на мысли, что должен спуститься, прямо сейчас.

Анхелика снова почувствовала или прочитала его. Всё ещё улыбаясь, она пригубила шампанского и продолжила:

— Вам стоит сойти с небес, в этой заколдованной башне останусь только я — слишком старая для принцессы.

— Прошу меня простить, — кивнул Доминик и направился к лестнице. Сердце его стучало как сумасшедшее.

* * *

На счастье, никому из посетителей не пришло в голову останавливать его или заговаривать с ним. Доминик просто слонялся из зала в зал, переходил от картины к картине, как будто надеялся найти след. Он смотрел на людей искоса, чтобы никто не заметил, что ему больше интересны именно они, а не живописные полотна. В какой-то миг он и правда засёк схожий взгляд, только мгновенное узнавание быстро исчезло.

Означало ли это, что тот самый убийца здесь? Выискивал ли он того, кто будет достоин его дара?

Доминик попытался понять, кто же, как и он, рассматривает других вместо картин, но больше ощущение не появлялось.

Так он добрался до The Light. Мягко подсвеченная картина как будто бы сияла изнутри, яркие и вместе с тем нежные тона, рассекающие чёрно-красный фон привлекли внимание нескольких зрителей. Но здесь никто не разговаривал. То ли слишком впечатлённые, то ли не сознающие, но все они молчали, разглядывая полотно.

Доминик встал чуть поодаль, опасаясь, что его всё-таки узнают. Постепенно посетители менялись, кто-то отходил в таком же молчании, кто-то вцеплялся в руку спутника и шептал что-то… И только один мужчина всё не двигался с места.

«Покупатель?» — вспомнил он слова Анхелики и почти сразу потерял интерес к нему. Слишком обычный, а Доминик искал кого-то другого. Хищника?..

Оглядевшись, Доминик вдруг представил, что жаждет найти модель для портрета. Эта игра увлекла его, и теперь он рассматривал всех, уже не таясь. Кто достоин того, чтобы быть отражённым на холсте? А кто сам станет холстом? Играть с этими опасными мыслями оказалось невероятно приятно. Запретное удовольствие, вызывающее вдобавок ко всему и лёгкое адреналиновое головокружение — что, если кто-то поймает на том, чем ты занимаешься, заметит, а главное, уличит в таких неподобающих замыслах?

«Несостоявшиеся убийцы, — подумал Доминик, проходя мимо чьего-то кричаще-яркого полотна. — И несостоявшиеся жертвы. Пока ещё. Соприкасаясь, они выбирают друг друга, но место последнего свидания, того самого, что обнажит их истинную сущность, может быть совершенно другим…»

* * *

Алекс отыскал его в залах у картины, где была изображена ночь. Доминик знал и чувствовал, что там отобразилась сама суть ночного бодрствования, хотя и заключена она была в набор геометрических форм.

— Анхелика говорила с тобой, — Алекс не спрашивал.

— Она упомянула о покупателе, — кивнул Доминик, почти с разочарованием прекращая мысленные игры.

— На мой взгляд, цена очень низкая, если устроить аукцион, то выручить можно намного больше… — Алекс глянул на свой планшет.

— Я не буду продавать её. Пока ещё, — он с сожалением качнул головой. — Думаешь, нам это необходимо?

— Нет, — Алекс тут же спрятал гаджет. — Тогда я сам оформлю отказ. Тебе не стоит беспокоиться.

— Благодарю, — Доминику и в самом деле было неинтересно, кто пожелал его картину. Ни его имя или лицо, ни род занятий. Для себя он обозначил покупателем именно того созерцавшего полотно мужчину. Было бы огромным разочарованием узнать, что покупатель — кто-то другой.

Алекс предложил ему шампанское, но Доминик вдруг почувствовал усталость. Нужно было подняться наверх, а лучше — отправиться домой. Уже через десять минут такси уносило его прочь от галереи. Собирался дождь, и мягкий свет, краски и негромкий гул посетителей так быстро растворились в хмурой атмосфере поблёкшего без солнца города, что показались Доминику лишь воспоминанием о прекрасном сне.

Весь мир был всего лишь чьим-то сном.

6

Доминик щёлкнул пультом и отвернулся к кофеварке. Ему не хотелось есть, и он надеялся, что крепкий кофе пробудит аппетит. Звук был совсем тихим, потому голос ведущей напоминал журчание воды. Но вдруг в нём промелькнули какие-то новые нотки, и Доминик резко развернулся к экрану, нащупывая пульт на столе.

— …очередное циничное убийство. Однако по полученным нами данным на этот раз действовать мог другой человек. Кровавые подробности происшедшего засекречены в интересах следствия, но наш источник утверждает, что тело было расчленено полностью. Мы постараемся максимально полно…

Доминик выключил телевизор, его виски точно взорвались болью.

Ещё один убийца? Кто он?!

Известие будто ударило: разве этот новый участник кровавой игры не решил перетянуть на себя всё внимание? Доминик согласился бы, что в нём взыграла ревность, если бы это не звучало настолько абсурдно. Но самое главное — теперь он желал знать любые подробности, хотел увидеть место преступления, выяснить каждую деталь, словно это помогло бы ему составить иную картину мира. От прежней не осталось больше никакого следа.

* * *

Рик позвонил после обеда, когда Доминик уже не рассчитывал на это.

— Слышал? — начал он сразу, забыв поздороваться.

— О втором убийце? — Доминик проследил, что его пальцы дрожат, и почти со злостью сжал ладонь в кулак.

— Да, я был там сегодня. Это, конечно, кто-то другой. Ужасно… — и замолчал, точно ожидая, как Доминик станет упрашивать продолжать. Приходилось сдерживаться.

— Опять фотографировал? — вопрос, который не требовал ответа, но Доминик надеялся, что хотя бы подтолкнёт Рика к рассказу.

— Да, да, — отозвался тот с какой-то заторможенностью. — Тебе, может, тоже не помешало бы посмотреть. Это… как живопись. Кубизм из человеческих тел.

— Ты, кажется, чересчур часто сравниваешь смерть с искусством, — хмыкнул Доминик, хотя сердце его забилось чаще.

— Может быть, потому мне и нужен твой взгляд. Он расчленяет тела, этот новый… И… Это ужасающая картина.

— Ты немало расчленённых тел видел, что тебя ужаснуло? — уточнил Доминик, сдерживаясь из последних сил. Он готов был накричать на Рика, вытрясти из него детали и бросить трубку одновременно.

— Он обматывает… каждый кусок тканью, вымоченной в крови. Наверное, в крови жертвы. То есть, вероятно, он сперва собирает кровь, как это делают на скотобойнях, — Рик выдохнул. — И пересыпает части тела битым стеклом. Ткань, кровь, стеклянная крошка… И всё это выложено так, будто инсталляция. Сумасшедшее современное искусство, а?

— Возможно, последнее — лишь плод твоего слишком впечатлённого событиями воображения, — Доминик прикрыл глаза. — Собирался сбросить мне фотографии?

— Уже, только что. Посмотри и перезвони мне. Хочу знать твоё мнение. Ни в чём не уверен…

— Хорошо. Или напишу, если буду не в состоянии обсуждать, — и Доминик отключился.

Сначала он потёр глаза, будто это помогло бы хоть немного успокоиться. Конечно, он был едва ли не на сто процентов убеждён, что это убийство совершил другой человек. Запавший ему в душу творец не издевался бы над своими жертвами, а подарил им что-то… Нечто качественно иное, почти как вечная жизнь. А этот… Доминик полагал, что у него не было никакой почтительности к краскам и холсту, которыми выступало тело. И потому это убийство вызывало отторжение.

«Торжество смерти, — размышлял Доминик. — Противостояние Бога-творца и Дьявола, вот что это такое. Искажение Его изначальной идеи, надругательство над ней».

Может ли Бог спокойно созерцать дьявольские козни или же он ответит на вызов? И каким будет такой ответ?..

Доминику не нравился ход мыслей, он поспешил открыть ноутбук и получить письмо от Рика. Вот только разархивировать папку с фотографиями он долго не решался. Когда же всё-таки перелистал их, задерживаясь на каждой не дольше пары секунд, ему показалось, что он уже видел подобную картину.

Взяв себя в руки, Доминик снова — теперь внимательно — изучил снимки один за другим и остановился на том, где можно было рассмотреть всё место преступления целиком. И почти сразу же узнал полотно. Он быстро набрал номер Рика.

— Этот новенький — плагиатор, — сказал он поспешно.

— Что? — опешил Рик. — В каком смысле плагиатор? Он ведь…

— Ты не появлялся на моей последней выставке? — спросил Доминик и тут же понял, что так оно и было. — Ты не был в галерее Анхелики, — он опять бросил взгляд на экран. — Картина висит в первом зале, это малоизвестный художник, де Савар сейчас только-только приняла его под крыло. Убийца воссоздал его абстрактное полотно.

— Кошмар, — выдохнул Рик. — Если всё так, как ты говоришь, к автору будет немало вопросов.

— Надеюсь, что это плагиат, — осознал Доминик весь ужас ситуации. — Но на всякий случай позвони де Савар. Она может быть в опасности.

— С этой галереей что-то не так, — Рик повесил трубку.

Доминик отложил телефон в сторону и придирчиво осмотрел фотографию, уделяя внимание каждой детали. Да, копия была поразительно точна, с одной оговоркой — автор полотна из выставочного зала не подразумевал никаких расчленённых трупов. Его работа называлась «Трансформация», и геометрия форм, выверенность линий, конечно, были выражены намного ярче, чем здесь. Убийца, кем бы он ни был, надсмехался над полотном, смеялся в лицо появившемуся раньше творцу. Вдохновлённый разрушительной идеей, он показался Доминику абсолютно безумным.

Возможно ли, что смерть становится искусством, может ли человеческое тело превратиться в холст, в кладезь прекрасного после собственной гибели? Действительно ли первый убийца — художник и творец, а второй — преступник? Где эта тонкая грань, в чём между ними разница?

Доминика мутило, он мечтал лечь и уснуть, но знал, что сны не придут, не будет ни дрёмы, ни грёз. Он снова и снова станет множить вопросы, ответов на которые не получит, а может быть, просто боится.

* * *

— Не многовато ли психопатов-убийц в нашем городе, а? — спросил Эдгар, пожимая Доминику руку. — Ты, вижу, впечатлён недавними событиями.

Доминик не ответил, Рик ещё не пришёл, но этот привычный совместный обед уже начинал угнетать. Даже подумалось, что пора отменить старую традицию.

— Кажется, тебе не нравится беседовать об этом, — заметил Эдгар, подзывая официантку. — Может быть, обсудим выставку?

Но и эта тема оставалась непростительно острой, Доминик лишь чуть качнул головой. Убийства и искусство столь тесно сплелись в его сознании, что он не мог отделить одно от другого, и это пугало, очень сильно пугало.

— На тебе лица нет, — на этот раз Эдгар говорил без всякой шутливости в голосе. — Если встреча причиняет тебе дискомфорт…

— Я в порядке, — чересчур резко прервал его Доминик. — Правда… — Эдгар недоверчиво смотрел на него. — Мне не слишком хочется болтать, но я не откажусь провести время с друзьями. А последнее убийство напоминает о выставке.

— Да, Рик сказал мне, — прервал Эдгар тут же. — Давай дождёмся его, и всё пойдёт, как обычно.

Доминик прикрыл глаза, пытаясь понять, откуда взялось неприятное волнение. Будто бы кто-то вглядывался в него, буквально пожирая глазами. Подавив желание осмотреться, чтобы отыскать наблюдателя, он чуть улыбнулся.

— Сумасшедшие времена, — слова прозвучали неестественно, но Эдгар сделал вид, что не обратил внимания.

— И то верно, — подхватил он. — С людьми что-то происходит.

— Ты уехал бы в город поменьше, если бы у тебя появилась возможность? — спросил Доминик, больше из потребности обозначить эту внезапную мысль.

— Может быть, — Эдгар усмехнулся. — Хотя я не умею жить скромно.

— Это чувство… Будто все вокруг сошли с ума, — Доминик едва не схватился за виски. — Может, проще уехать?

— Ты пугаешь меня, — на губах Эдгара была улыбка, но в глазах замерла тревога. — Это, конечно, вполне оправданно, тем более что ты восприимчивей любого другого человека, но…

Доминик смотрел на него, почти не мигая, пытаясь распознать по лицу, не определил ли Эдгар его диагноз.

— Простите, я задержался на работе, — подошёл к столику Рик. — О чём вы тут беседуете?..

С облегчением Эдгар переключил внимание на него, и Доминик убедился, что всё-таки чем-то обеспокоил друга.

* * *

Личность последней жертвы некоторое время оставалась загадкой для следствия. Об этом не раз говорили в новостях, и Доминик уже привык считать, что она так и будет тайной, но этим утром карты оказались раскрыты.

— …Бернар Дюваль, — назвала диктор. И тут же появилась фотография улыбающегося мужчины средних лет. Его немного растерянное лицо заставило Доминика вздрогнуть. Он обладал потрясающей памятью и перепутать кого-либо просто не мог. Перед ним был тот самый человек, что столь пристально рассматривал The Light.

Выключив телевизор, будто это помогло бы успокоиться, Доминик недолго раздумывал, а потом всё же решился набрать Рика.

— Доброе утро, — с вопросительной интонацией поздоровался тот. — Что-то случилось?

Доминик пожалел, что взялся за мобильный, но теперь уже было поздно отступать.

— Только что увидел, кто жертва второго, — сказал он отрывисто. — Доброе утро, — это звучало как издёвка.

— Ты, что ли, его узнал? — Рик, безусловно, помнил, какой способностью обладает Доминик, потому в его голосе не было никакого удивления. — И где ты с ним сталкивался?

— В галерее Анхелики. Он смотрел на мою картину, я предположил, что это и есть покупатель, — рассказал Доминик, не в силах сдерживаться. Ему хотелось открыть правду — хотя бы её часть, чтобы таким образом предотвратить снежную лавину догадок, которых у него стало слишком много.

— Надо бы уточнить, не покупатель ли это, — зачем-то предложил Рик.

Доминик вспомнил последние е-мейлы Алекса. Фамилия того, кто собирался заполучить картину, была другой.

— Покупатель некто Норт, — пояснил он спокойно. — Почему тебе любопытно?

— Ты сам сказал, что полагал — Дюваль хочет купить картину, — Рик замолчал, будто задумавшись. — Не против, если я поделюсь с федералами? Вдруг для них это окажется важным?

— Это ведь подтверждает твоё предположение, не так ли? — усмехнулся Доминик. — Ты всё-таки мечтаешь быть не только фотографом кошмаров, но и следователем?

— Ничего подобного, просто это дело отчего-то занимает все мои мысли, — запротестовал Рик. — Спасибо, что позвонил.

В этой фразе звучало, в том числе, и понимание, что Доминик отступил от заведённого порядка.

— Потом расскажи, если узнаешь что-то интересное, — он почти разозлился на себя из-за неловкости и беспомощности, скользнувших в голосе.

— Конечно, — и Рик первый повесил трубку. Наверняка, ему не терпелось выложить новую информацию тем, кто занимался расследованием.

Доминик сел на диван и сжал виски пальцами. Он давно не ощущал приступов мигрени, но сегодня уже почувствовал её приближение. Можно было, конечно, попытаться отсрочить или остановить неизбежное, однако Доминик не хотелось пользоваться обезболивающими. Боль словно могла очистить его, выскоблить из души ростки тьмы. Осветить, как тот яркий, рассекающий луч света на его картине.

«Я не должен её продавать», — отчего-то решил он.

* * *

Работать он не мог. Мигрень навалилась, будто океанская волна, сбила с ног, смяла все защиты. Доминик не сумел вспомнить настолько же чудовищного приступа, но в чём-то признавал, что заслужил и эту боль, и эту слабость. Он был повержен самим собой. Разве не он недавно совершил несколько греховных действий, нарушавших внутренний кодекс? Быть может, это и есть расплата?

Мысли такого рода почему-то приносили удовлетворение, и Доминик снова и снова смаковал их, прокручивал и представлял то так, то этак.

Когда зазвонил мобильный телефон, не было желания отвечать, но всё же потянулся за ним из чистого упрямства.

— Доминик Вэйл? — вежливый и будто бы холодный голос заставил поморщиться.

— Да, это я.

— Позвольте представиться, Саймон Рид, федеральный агент. Мне бы хотелось назначить встречу. Нам нужно поговорить.

— Это из-за… этих убийств? — догадался Доминик. — Я нездоров сегодня.

— А как насчёт завтра? — Саймон говорил спокойно, убедительно и словно с затаённой лаской. «Будто уговаривает ребёнка», — сравнил Доминик.

— Мы можем встретиться в два часа дня, — сказал он вслух. — Где вам удобно?

Допускать федерала в свой дом Доминик не спешил.

— Ресторанчик «Серебряная заводь»? — предположил Саймон.

Предложение вызвало тревогу. Именно там Доминик раз в месяц обедал совершенно один. Совпадение, или Саймон знает о нём больше, о чём и намекает таким незамысловатым образом?

— Хорошо, я буду там, — согласился Вэйл, помедлив.

— До завтра, — и трубка отозвалась короткими гудками.

Доминик прикрыл глаза, стараясь не шевелиться, чтобы вспыхнувшая с новой силой головная боль хоть чуточку успокоилась.

Может быть, было неправильно соглашаться? Или стоило выбрать другое место? Впрочем, Доминик решил, что должен сыграть теми картами, которые раздала ему судьба. Казалось бы, встреча ничего особенного не значит, вполне вероятно, что Саймон Рид просто жаждет из первых уст услышать рассказ о том, где последний раз видели Дюваля, но Доминик безошибочно определил, что это лишь верхушка айсберга.

Такое случается, за маленьким, не имеющим смысла событием таится нечто иное, глубокое, а порой — даже страшное. Чувствовали ли жертвы что-либо подобное, когда говорили с теми, кто превращал их тела в холсты?..

С усилием отмахнувшись от этой мысли, Доминик дотянулся до прикроватной тумбочки и нащупал упаковку таблеток. Не осталось времени терпеть боль. Нужно было разработать тактику, точно завтра ему предстоял не разговор, а короткая и разрушительная война.

7

Все вещи хотят, чтоб их открыли.

Нил Гейман, «Никогде»

Саймон Рид оказался седеющим, но крепким мужчиной высокого роста. Он поднялся навстречу Доминику и протянул ладонь. Не самый лучший вариант приветствия, но ничего другого не оставалось. Обычно в такие моменты Вэйл жалел, что рукопожатие — распространено и общепринято. Ему было неприятно касаться людей, с которыми он не знался близко.

— Говорят, у вас есть трудности в общении с незнакомцами, — начал Саймон, когда они уселись за столик. — Вы нелюдимы и замкнуты, мистер Вэйл.

— Так и есть, — непонятно, к чему он клонил. На всякий случай Доминик постарался лучше контролировать речь. Не хотелось прослыть хамом, а он очень часто непроизвольно пересекал границу вежливости, когда беседовал с теми, кого не изучал достаточно долго.

— Полагаю, вы задаётесь вопросом, о чём я хочу побеседовать с вами, — Саймон посмотрел на него, как-то по-особенному прищурившись. Доминик не мог истолковать, что таит этот взгляд, отчего ему стало неуютно. — Конечно, вы наслышаны о произошедшем. И может быть, знаете больше других, так?

Доминик задумался, прежде чем ответить. О чём это федерал? Только ли обозначает свою осведомлённость об отношениях, которые связывают Доминика с Риком? Или, возможно, это указание на что-то ещё, что-то иное? Как бы то ни было, Вэйл чувствовал опасность, но главное — не вполне понимал, как себя вести.

— Не больше любого обывателя, который смотрит утренние новости и разговаривает с друзьями, — пожал плечами он. — Что вы имеете в виду? Предпочитаю, чтобы со мной говорили прямо, не терплю намёков, — сказал он наконец и тут же осознал, что это наверняка прозвучало резко. Будто он защищается, да?

— О, нет-нет, никаких намёков, — но глаза Саймона странно блеснули.

В этот момент подошла официантка, и они прервали беседу, углубившись в меню. Доминика выбор ни капли не затруднил, он хорошо ориентировался в здешней кухне, а вот Рид замешкался и начал выспрашивать какие-то подробности. Вэйл вглядывался в него, пытаясь разгадать, что за игру затеял федерал. Если у него были подозрения, то почему бы не выложить их сразу?

— Вернёмся к нашему разговору, — продолжил Саймон, стоило девушке отойти. — Вы знакомы с Кэннатом. Наверняка он делился с вами своими соображениями или даже снимками. Разве не так заведено между добрыми друзьями?

Это тоже был вопрос с подвохом, потому что Доминик не знал, как это обычно бывает у других людей. Он полагал, что его способ взаимоотношений с ближним окружением несколько отличается от традиционного, потому что слишком часто слышал о собственной непохожести на прочих. Что можно было ответить?

— Мы обсуждали новости, не более, — отрывисто бросил он, не уверенный, этого ли от него хотят.

— И Рик высказывался по поводу художественного вкуса убийцы?

Это звучало куда прямее, чем предыдущие оговорки, но Доминику не стало проще. Он снова размышлял довольно долго.

— Возможно, — выдохнул он. — Быть может, вы зададите вопрос, который на самом деле желаете озвучить? — он всмотрелся в лицо федерала, но, конечно, не смог там что-либо прочесть. — Полагаю, многие считают, что убийства… выглядят нетипичным образом.

— Как картины, — кивнул Саймон, улыбнувшись. — Назовите это так.

— Для картин нужны краски и холст, а не человеческое тело, — поспешно произнёс Доминик и тут же понял, что прокололся. Дал слишком много информации, ничего не сказав, но Саймон поймал то, в чём нуждался.

— Верно, — всё ещё улыбался Рид. — Значит, вы не думаете, что убийца — художник? Скульптор, нет? Хотели бы вы посмотреть на то, как именно выглядели, — он сделал паузу, — тела?

— Нет, — Доминик отвёл глаза, не зная, как это будет истолковано. Он злился. Ему не нравилось, куда свернул разговор, хотя нельзя было отрицать — направление беседы было ясно с самого начала.

— Хорошо.

Тут принесли заказ, и Саймону пришлось замолчать, но его чересчур внимательный ищущий взгляд не отрывался от лица Доминика, отчего Вэйла не отпускало напряжение. Он готов был встать и уйти, когда Рид наконец обратил внимание на свою тарелку.

— Ладно, оставим игры, — сказал он будничным тоном, точно они действительно лишь развлекались последние полчаса. — Кэннат, я уверен, показывал вам свои снимки. Особенно последнюю жертву. Она, конечно, дело рук совсем другого человека. Так или иначе, но вы опознали убитого.

— Я видел его на выставке, только и всего, — Доминику уже не хотелось сотрудничать со следствием. — А Рик считал, что жертв объединяет любовь к живописи. Больше я ничем помочь не могу.

— И именно вы навели Кэнната на мысль, что последнее убийство — это повторение полотна из галереи некоей Анхелики, — Саймон не спрашивал, и это было очень неприятно.

Доминик промолчал, подчёркнуто аккуратно отрезая кусочек отбивной. Рид усмехнулся.

— Что ещё вы видели на выставке? Кого ещё? — на этот раз федерал говорил прямо. Доминик посмотрел на него, но ответить ему было нечего.

— Я обратил внимание на убитого лишь потому, что он слишком пристально изучал мою работу, — сказал он чуть погодя. — Больше меня в нём ничто не взволновало. Я не заметил никого подозрительного настолько, чтобы назвать его маньяком.

— А с тем художником, с автором картины вы знакомы?

— Его имя Ричард, — пожал плечами Доминик. — Анхелика заинтересовалась им недавно. Мы никогда не пересекались, но я отметил, что у него любопытный взгляд.

— Ричард Эпплвик, — дополнил Саймон, откинувшись и отодвинув тарелку. — Занятная личность. Ему двадцать четыре года, он переехал сюда около года назад.

— Полагаете, мне это любопытно? — Вэйл снова почувствовал злость. Зачем ему эта информация? Он не хотел обсуждать неизвестного ему человека. И знать о нём ничего не хотел.

— Поддерживаю разговор, — засмеялся Саймон. — Ну что ж… Вы абсолютно точно вызываете интерес, мистер Вэйл. Живёте обособленно и одиноко, у вас масса свободного времени. И вы, безусловно, связаны с жертвами, — тут Рид сделал паузу, — посредством своего творчества, конечно.

Доминик едва сдержался, чтобы не спросить, в чём его обвиняют. Он поднял бокал с коктейлем и сделал несколько глотков не из желания пить, а чтобы успокоиться. Только потом он нашёлся, что ответить.

— Мой агент утверждает, что я популярен в определённых кругах. Я за этим не слежу.

— Понимаю, вы не любите людей, так? — Саймон качнул головой. — Неважно, у меня нет оснований предъявлять вам обвинения, — он чуть подался вперёд, будто решив создать атмосферу доверительности. — Если вы вспомните что-то, а лучше — кого-то ещё, позвоните мне.

На стол легла серебристая визитка. Доминик взял её с опаской, будто бы клочок бумаги мог укусить.

— Если вспомню или замечу, — повторил он, стараясь, чтобы это выглядело достаточно покладисто.

* * *

Дальше они говорили о совсем незначительных вещах, но Доминик чувствовал всё возрастающее раздражение. Он не мог избавиться от мысли — его изучают, и служить объектом исследования вовсе не хотел. А ещё где-то глубоко внутри вопило животное и дикое ощущение, предупреждение об опасности, которое он никак не мог расшифровать.

Действительно ли оно было связано с Саймоном или же распространялось на всю ситуацию? И значит ли это, что федералы могут заподозрить в убийствах его?

Доминик отдавал себе отчёт, что может показаться любопытным вариантом. У него нет стойкого алиби — откуда тому взяться, если он живёт так уединённо? Кто докажет, что он не покидал дом в момент совершения преступления? Его размеренный ритм жизни будет меньше всего волновать сыщиков, желающих быстрее поставить точку в неприятном деле.

С другой стороны, Вэйл понимал, что настоящий маньяк сам послужит ему защитником. Если не остановится. А Доминик откуда-то точно знал, что тот не собирается прекращать своего… творчества?..

* * *

Придя домой, Доминик уже совершенно ничем не мог заниматься. Он сказал бы, что внутри него клокочет ярость, но на самом деле это было иное чувство. По части чувств же он был не силён, а спросить совета было не у кого. В попытках хоть как-то восстановить душевное равновесие, Доминик хотел вернуться к привычному расписанию, но студия его ничем не привлекла и наконец он расположился перед большим телевизором в гостиной.

Ничего интересного, конечно, не нашлось, и Доминик оставил включённым новостной канал просто для фона. Он всё ещё не расслабился и даже не мог предположить, когда у него достанет сил, чтобы поработать или обратиться к чем-либо ещё кроме сидения напротив мерцающего экрана.

Он ждал, что позвонит Рик, но тот не торопился, что, в общем, было вполне предсказуемо — в это время дня Доминик редко брал трубку. Как удивительно порой привычные и такие необходимые ритуалы превращаются в сдерживающие цепи, раньше Доминик никогда об этом не размышлял. Впрочем, он и сейчас ни за что не задумался бы, если бы не отчаянное желание избежать неприятных раздумий о вцепившемся в него федерале.

Доминик подошёл к бару и плеснул себе немного виски, надеясь, что это успокоит нервы. Не в его правилах было пить дома в одиночестве, но сегодня уж точно всё шло наперекосяк. Его бы воля, он стёр бы этот день из памяти, отмотал его назад и отказался бы от встречи с Саймоном, и пусть тот думает, что захочет.

Поймав себя на этой мысли, Доминик насторожился. Это было неверно, да. Так нельзя. Такое поведение подозрительно, а он и так оказался в числе тех, с кого не сводят взгляда.

Если прежде Доминик не желал кому-либо смерти — не столько из соображений особенного человеколюбия, сколько из-за привитых с детства приличий, ведь убийство — это очень неприлично, не так ли? — то теперь он едва ли не вслух попросил неизвестного ему творца снова заняться любимым делом. Любимым?.. Это опять была неверная мысль, но Доминик уже не сумел отвергнуть её. Наверняка тому, кто делает такое с людскими телами, должно это нравиться, разве может быть иначе?..

Ближе к ночи Доминик вдруг задумался, что за ним могут следить. Федералы вряд ли теперь оставят его дом без присмотра. И с одной стороны, это возмущало до глубины души, с другой же — почти успокаивало. Ведь он совершенно точно никого не убивал и не собирался совершать подобного. Какой-то голосок внутри добавил: «В ближайшее время», и Доминик вдруг испугался сам себя. Всё это слишком сильно на него влияло, едва ли не сводило с ума. Необходимо было обратиться к картинам, перестать размышлять о смысле убийств и вспомнить, что человеческая жизнь бесценна.

Вот только почему-то всплывали фотографии убитых, закрадывалось ощущение, что такая смерть сама по себе становится искусством, а искусство вечно. Что одновременно лишало смысла постулат о бесценности жизни, но возносило ценность самого убийства. Доминик не поручился бы, что ориентируется в моральных понятиях. Он нуждался в ком-то, твёрдо стоящем на земле, в ком-то, чётко представляющем разницу между хорошим и плохим.

Как Мадлен.

Возможно, именно поэтому он стал обращаться к ней, хотя вроде бы давно выбросил образ из памяти?..

Доминик понимал, что может представить с ножом в руках кого угодно — и Анхелику, и Рика, и Эдгара. Но только не Мадлен. Она всегда казалась ему светочем добродетели — по крайней мере, в определённых аспектах. И пусть раньше он действительно нисколько не тосковал по ней, сейчас всё его существо было готово броситься к её ногам, точно она обладала способностью вернуть реальность на положенное место, остановить расползающийся абсурд, заставить всё замереть, а не сходить с ума в бесконечной трансформации.

Он не сразу вспомнил, куда подевал визитную карточку. Они расстались без лишних споров и ссор и как будто бы даже собирались поддерживать отношения, но ничего не вышло. Доминик не звонил ей, а Мадлен не набирала его номер. И всё-таки какая-то ниточка, ведущая к ней, оставалась — голубоватая визитка с е-мейлом и телефонами.

Нашлась она среди прочих документов в ящике стола. Доминик некоторое время рассматривал потёртый клочок бумаги, размышляя, не будет ли слишком странно послать бывшей супруге электронное письмо, но всё же решился. Как непросто оказалось написать приветствие, но он сумел составить даже стандартную для весточек из прошлого вежливую формулировку. Затем он долго раздумывал над тем, как объяснить свою проблему. Это был сложный момент, ведь он и сам не знал, чего именно желает. Но наконец письмо, пусть короткое и странное, отправилось сквозь цифровое пространство. В конце концов, Мадлен помнила, не могла не помнить, что он был очень странным человеком.

* * *

Она позвонила около полуночи, когда Доминик как раз ложился. Голос с приятной хрипотцой невозможно было не узнать.

— Доминик?.. Что случилось? — спросила она. — У тебя неприятности?

Честно говоря, он не знал, что на это ответить, но и лгать не умел, потому пришлось отозваться:

— Мадлен, мне… нужен твой совет.

— Что ж, — она усмехнулась и, видимо, отпила глоток. Доминик представил, как она может сейчас сидеть в любимом кресле с бокалом мартини. — Чем я могу тебе помочь?

Она не стала спрашивать ничего, что могла бы спросить, и это значило — Доминик не ошибся, она не забыла, каков он.

— Я запутался, — сказал он честно. — Я даже думал о встрече, только чтобы увидеть — в мире есть человек, ощущающий разницу между добром и злом.

— Говорят, у вас происходят страшные вещи, — она задумалась, чтобы добавить спустя чётко выверенную паузу: — Ты оказался как-то… Ты соприкоснулся с этим?

Её оговорка была, пожалуй, самым жутким, что он мог бы услышать. Неужели Мадлен предполагала, будто он связан с убийствами? Что же такого она в нём успела рассмотреть за их недолгие отношения?

Что-то, чего он и сам не замечал?..

— В какой-то мере, — осторожно ответил он, всё ещё испуганный внезапной догадкой.

— Будь осторожен, Доминик, — её голос дрогнул. — Не хочу, чтобы ты пострадал от рук этого ненормального. Будь осторожен.

— Почему ты так говоришь?.. — теперь он не мог сопоставить, откуда же ей всё известно, как она могла понять… Что она поняла?

— Это ведь логично. Они так похожи на картины, — её вздох показался ему слишком громким, будто в эту секунду она появилась перед ним во плоти и мягко дохнула в ухо. — На твои картины, Доминик. Да и ты не позвонил бы, если бы не чувствовал себя загнанным в угол. Думаю, рано или поздно этот маньяк задумается о том, чтобы присоединить тебя к своим работам. Я волновалась. Правда.

Доминик никогда не умел отличить правду от лжи, когда она так говорила, потому предпочитал считать, что она никогда и не лгала. Ему. И кто знает, так это было или иначе. И больше всего ему не хотелось пытаться понять, откуда Мадлен известно, на что были похожи… трупы? Произведения?..

— Скажи, ты не считаешь, что это… искусство? — сразу же уточнил он, решив ориентироваться на её ответ. Это могло бы стать прекрасной точкой отсчёта.

Мадлен долго размышляла, а он слушал её размеренное дыхание. Наконец она опять нарушила тишину:

— Понимаю, почему ты спрашиваешь. Но убийство человека всё же никогда не сможет называться искусством. Я помогла?

— Да, — и он чуть улыбнулся. — Помогла. Спасибо.

— Звони, — и она первой повесила трубку. Как у них и было заведено.

Доминик прикрыл глаза, наслаждаясь вновь обретённой опорой. Он будет обращаться к голосу Мадлен, прокручивая его в памяти снова и снова. Эти слова впечатаются в подкорку, останутся с ним навсегда, будут частью его принципов. Даже странно, что такого не произошло раньше. Впервые за день он смог немного расслабиться.

И всё же капля сомнений жила где-то глубоко внутри. Как крошечная язвочка, она подтачивала уверенность. Почему вдруг он задумался, лгала ли ему когда-либо Мадлен? И если она это всё-таки делала, то можно ли доверять ей хоть в чём-то? Сколько-нибудь? Особенно сейчас?

8

Город охватили слухи, они разрастались и разрастались, точно раковая опухоль. Доминик знал об этом, но предпочитал не замечать, замкнуться сильнее обычного. Он очень скоро вычислил, где именно находятся наблюдающие, как он и предполагал, за его домом федералы, а потому сократил до минимума любые прогулки. Оба маньяка залегли на дно, и это было ожидаемо, но нервировало Вэйла. Каждое утро, включая телевизор, он почти надеялся, что услышит о новой жертве или хотя бы о значительном продвижении в деле. Вот только ни того, ни другого не происходило.

Рик тоже не мог ничем утешить — ему перепадали жалкие крохи информации, которой он делился весьма неохотно, так что интересного в ней не было.

— Знаю лишь, — сказал он на очередном обеде, — что они собрали внушительный список, где фигурируют и бывшие хирурги, и скульпторы, и даже кое-кто работавший на мясокомбинате. Но как идёт проверка — я не в курсе.

— Неудивительно, — Эдгар промокнул губы салфеткой. — Вполне возможно, что они оба не появятся довольно долго.

Доминик молчал, хотя его чутьё — откуда только оно взялось — вопило, что ближайшее время произойдёт нечто заметное, плохое, отвратительное в своей жестокости. Однако высказываться об этом Вэйл не спешил. Он вообще предпочитал теперь молчать.

Саймон не перезванивал, что нисколько не успокаивало. Анхелика написала е-мейл, в котором попросила не приходить в галерею: «Здесь слишком много ничего не смыслящих в красоте федералов». И всё это каким-то образом сплеталось в единую сеть.

Иногда Доминик размышлял о собственной ущербности. Кто-то другой вполне ориентировался в подобной паутине, но ему это было почти не под силу. И дело не в том, что он терялся в информации, нет. Как он мог проследить эмоциональные мотивы, нюансы, которые прочие легко считывали будто бы прямо из воздуха? Лишённый этой возможности, он абсолютно точно был слепым, когда остальные смотрели вокруг широко раскрытыми глазами.

Пока Эдгар рассуждал, что все убийства рассудочны, а значит, не стоит искать личной мести, Доминик гадал, откуда у друга берётся такая глубочайшая уверенность в своих словах. Все теоретические труды на эту тему, что некогда Вэйл перелопачивал том за томом, оказались бессильны помочь. Оставалось признать, что он не стал понимать людей лучше. И только одно было несомненно — первого из маньяков он в какой-то миг почувствовал. Как вытащить на свет это ощущение? Не получалось, не выходило рассмотреть его и проанализировать досконально. А советоваться с кем-то было чрезвычайно опасно.

Вспомнив слова Мадлен, Доминик попытался переубедить себя. Он видел деяния другого человека через призму искусства, но что если это глупость и никакого творчества тут нет? Если Мадлен права, а она не ошибалась раньше в таких вещах, то все его мысли об убийце — хлам, ником не нужный, а потому совершенно пустой.

* * *

С обеда Вэйл вернулся очень уставшим и не обрадовался телефонному звонку. Но Линдси ничуть не удивилась холодному тону.

— Простите, — бросила она так, что становилось ясно — она ни в чём не раскаивается. — Хочу выслать вам статью, прочесть её нужно как можно скорее.

— Что там? — Доминик поймал себя на любопытстве, отчего только разозлился сильнее.

— Я пытаюсь провести параллели между убийствами, — отвечала Линдси. — В прессе катастрофически мало информации, трудно по ней судить, но какие-то оговорки позволяют заметить, что характер убийств различен… Я стремлюсь подать это с точки зрения искусства.

— Это бесполезное занятие, ведь убийство не может быть искусством, — повторил Доминик за голосом Мадлен, прозвучавшим у него в голове так ясно, точно она стояла позади.

— Посмотрите статью. Знаю, вы сумеете меня поправить. Пожалуйста, — в её голосе не было никаких умоляющих ноток. Доминик вздохнул и нажал отбой, чтобы ничего больше не слышать.

Он уже согласился, хоть и не объявил об этом Линдси. Она, конечно же, всё напутает, ведь у неё нет доступа к фотографиям. Откуда бы ей знать, на что именно это похоже, как кровавый кошмар может превращаться в изощрённую эстетичность, как… Он мотнул головой и направился к бару. Ему был нужен виски, это точно, пусть раньше и не существовало ритуала, позволявшего распивать алкоголь в одиночестве.

На удивление Линдси излагала интересные вещи, хоть и спорные. Некоторые моменты Доминик всё же исправил, но многое оставил нетронутым, испытывая при этом смешанные чувства. Во-первых, ему ужасно не хотелось делиться собственными наблюдениями, он испытывал странную ревность, предпочитая баюкать их в своём сознании. Во-вторых, он надеялся, что это натолкнёт кого-нибудь — кого угодно — пойти по ложному следу.

Подняла голову старая знакомая паранойя, но Доминик уже не мог остановиться. Близкое общение с Саймоном привело к тому, что Вэйл перестал мечтать о диалоге с убийцей-творцом или не решался всерьёз думать о таком контакте.

Всё чересчур запуталось. Стоило признать это. И, что самое страшное, с каждым днём запутываться будет всё сильнее, пока маньяк не окажется пойман. Если окажется. Следствие, что очевидно, зашло в тупик, а давление со стороны как политиков, так и общественности нарастало. Доминик уповал только на то, что никто не захочет найти подходящего жертвенного агнца. Точнее, что таковым вдруг не станет он сам. Пусть это и было эгоистичное желание, Вэйл с отчаянием понимал, что не сумеет защитить себя, а ложные обвинения разрушат его до основания.

Люди привыкли лгать и жить в полуправде, а он перед этим совершенно бессилен. Мадлен всегда смеялась над ним из-за этого, да и Рик, и Эдгар наверняка отпускали шутки за его спиной. Доминик не умел и никогда бы не смог научиться противостоять тем, кто виртуозно лжёт. В его понимании адвокаты и рекламисты, продавцы и консультанты всех мастей выглядели инопланетянами… Или, если угодно, это он был явно не с той планеты.

Отослав статью с правками Линдси, Доминик долго ещё сидел в гостиной, сжимая виски пальцами. Он ждал зарождения головной боли, но та не приходила, было лишь тягучее неприятное ощущение, которое оказалось нудным до тошноты. И пусть Вэйл не любил общества, сегодня ему хотелось бы, чтобы рядом находился хоть кто-нибудь. Почти кто угодно. Даже если это разрушало бы саму концепцию его существования.

«Может быть, люди именно для этого создают семьи? Ради этого обманчивого чувства непустоты и терпят друг друга?» — вопрос-откровение, не иначе. И Вэйл едва не набрал номер Мадлен, но вовремя остановился. Нет, ему следует быть сильнее таких порывов. Он справится один, всегда справлялся. Сколько бы мир ни катился вниз, он сумеет удержаться на ногах.

В воздухе словно разливалась напряжённость, каждое движение отдавалось неслышным звоном. Доминик понимал — что-то происходит, но что конкретно, ему пока не давалось. Он в который раз проклял тот день, когда Рик решил показать ему фотографии. Если бы он их не видел… Если бы.

Самым неприятным было то, что Доминик почти перестал писать. Картины начали меньше привлекать его, он не погружался в собственные миры, и это мучило неимоверно. Если поначалу возник небывалый прилив вдохновения, то теперь, казалось, он работал исключительно на упрямстве. А это отражалось в образах. Он видел, как полотна зарастают скукой и не объяснил бы иначе это странное ощущение. Конечно, он и раньше сталкивался со схожими проблемами — пусть и очень редко, но всегда помогали одинокие прогулки или дальние поездки. Сейчас, когда он находился под прицелом федералов, нельзя было уехать.

Интуиция подсказывала, что вздумай он покинуть город даже ненадолго, и поводов подозревать его станет больше. Однако терзаться невозможностью заниматься любимым делом, тоже было не лучшим вариантом.

Алекс почувствовал что-то, потому пытался взбодрить его по-своему — прислав несколько любопытных контрактов, и Доминик дал добро на продажу пары выставляющихся картин, но это ничуть не порадовало. Хотя некоторые полотна он оставлял для себя и только, расставаться с работами он привык, и это никогда не приносило боли. Но не теперь. Ревнивая ненависть к тем, кто смотрел на них и возжелал их, всколыхнулась в нём неожиданно сильно. Доминик едва ли смог убедить себя, что и на этот раз отдать их необходимо.

Просматривая ещё раз список, он вдруг почувствовал головокружение. Дурнота подступила так близко, что он с трудом сдержался. Смешно, но причиной внезапного приступа была одна единственная строчка: некто хотел купить несколько эскизных набросков, которые по прихоти Анхелики входили в экспозицию. Это были прообразы The Light, младшие сёстры той самой картины. И фамилия покупателя тоже звучала знакомо.

Быть может, в этом и не было ничего необычного — если уж покупателю отказали в продаже основного полотна, то почему бы ему не попытать удачи с эскизами? Но Доминик увидел за этим нечто большее, пугающую глубину. Только кто бы с ним согласился? Вряд ли кому-нибудь будут понятны его ощущения. К тому же он не мог сформулировать, что именно говорит ему это… совпадение?.. Эта чужая прихоть?

Отодвинув ноутбук, Доминик силой воли запретил себе перезванивать Алексу. «Это было бы чересчур подозрительно!» — внезапная мысль заставила Вэйла вздрогнуть. Таким поступком он словно раскрывал карты перед… кем?

Как бы то ни было, он действительно сдержался и мысленно простился с эскизами. Он решил принести их в жертву, как будто те были по-настоящему живыми, а он собирался вспороть им грудь на каменном алтаре, чтобы напоить кровью древнее чудище. Написав Алексу, что готов рассмотреть и подписать надлежащие бумаги, Вэйл поставил себя на место то ли предателя, то ли Авраама, оставалось лишь дождаться голоса с небес, который в последний момент остановил бы его.

Мешанина образов побудила его подняться в студию и излиться на холст цветовыми пятнами и геометрическими фигурами. Доминик редко выбирал именно такие формы, но когда в голове спорили друг с другом мифология и Библия, он не мог выразить сомнения иначе. Получившееся полотно он признал уродливым, но не решился уничтожить. Это был символ его ощущений, фотография его чувств и эмоций, и от картины, принявшей в себя столько муки, нельзя было избавиться так просто. В конце концов, она должна была понравиться критикам, давненько он не прикармливал этих падальщиков.

Отвернув новую работу в угол лицом, Доминик отправился в душ. Было уже поздно, он дописывал последние штрихи в обличающе ярком искусственном свете, отчего картина смотрелась ещё ужаснее.

Ему хотелось как можно скорее добраться до постели. Чёткий и размеренный режим трещал по швам, и это вызывало то гнев, то внезапное возбуждение, точно такое, как у детей, делающих то, что им обычно запрещают. И всё было новым. Может быть, убийца добивался именно такой реакции? Мечтал заставить других увидеть, что мир изменчив, прихотлив, преходящ наконец?.. Что преступать установленные порядки — это путь к иным вершинам?..

Вэйл долго стоял под холодной водой, надеясь, что она принесёт облегчение. Он придумал уже так много вариантов мотивов, словно выискивал подходящий, чтобы тоже попробовать. И если раньше он верил, будто понимает преступника, то сейчас стремился отвергнуть это предположение. Неужели всему виной Мадлен, её слова? Или же Доминик всего лишь запутался в себе? Он не мог дать ответов, а потому так отчаянно жаждал уснуть, уйти в те миры, где мысли будут терзать исключительно символами.

* * *

Заснуть сразу он не сумел, как ни старался, пришлось обратиться за помощью к снотворному, чего давненько не случалось. Возможно, это было странно, однако Доминик боялся умереть во сне. Ему казалось, что это похоже на утопление, только не лёгкие заполняются водой, а мозг заливают жуткие бесформенные видения, и оттого он не может больше функционировать. Удушье, вызванное вышедшими из-под контроля снами. Вэйл даже сотворил несколько работ на эту тему, втайне злорадствуя, когда никто из критиков не разгадал заложенного в полотнах образа. Но сегодня он старательно проигнорировал застарелую фобию, решив перетерпеть паническую атаку, которая неизменно следовала за принятием капсул препарата.

Он уже держал на ладони таблетки, собираясь с духом, когда завибрировал мобильный. Прежде Доминик никогда бы не поднял трубку — не то было время, не то настроение, да и не в его правилах — отвечать на звонки после одиннадцати. Сейчас же он почему-то знал — это очень важный звонок. Его нельзя пропустить, нельзя пойти на поводу собственного кодекса.

И он ответил, хотя звонили с неизвестного номера. Голос Рика, звучавший словно из другой реальности, показался Доминику по-настоящему жутким.

— Снова второй, — сказал тот отрывисто, но было ясно, что он имеет в виду. — Если бы ты только видел это вживую… Ты получишь фото, но, пожалуйста, не смотри их сразу. Это… не стоит смотреть на ночь. Прости, что тревожу так поздно.

— Я понял, — Доминик отправил капсулы обратно в баночку. Нет, бессонница была кстати.

Рик прислал фотографии уже через полчаса.

9

Рассматривая вызывающие отторжение снимки, Доминик размышлял, чего может желать или добиваться «второй». Мысленно он называл его именно так, и не узнать его почерк было невозможно. На этот раз гротескную пародию, сложенную из человеческого тела, он угадал не так легко, но потом всё-таки припомнил. Этот этюд уже давно занимал место в галерее Анхелики — не потому что входил во все экспозиции, а всего лишь из-за того, что прекрасно вписывался в пустоту простенка в холле. Туда мало смотрели, там даже не было подсветки, но выбор показался Доминику гораздо более неприятным, чем очередное полотно с последней выставки. Убийца словно намекал, что присутствует рядом довольно долго. Приглядывается, выведал все укромные уголки.

Вэйл снова задумчиво перелистал снимки. Создавалось впечатление, что он пытается прочесть книгу на чужом языке, в котором буквы только чудятся знакомыми. Может, он зря забивает голову этими убийствами? Может быть, это лишь разрушает его самого?

Столько лет удерживаемый ритм, расписанный график теперь грозили превратиться в пыль, но ведь Доминик понимал, от чего защищался, выстраивая свою жизнь так чётко, что там не осталось пространства даже для Мадлен. Каждый ритуал, каждая особенность распорядка были ниточками, ведущими к социальному, к обществу. Это был его спокойный форт, позволяющий выглядеть столь же нормальным, как большинство действительно нормальных людей вокруг. Это была его раковина, защитный корпус, а он сам — слишком мягкотелый моллюск, чтобы существовать во внешней среде без неё, — будто выкарабкивался из осколков.

Но кто и когда нанёс удар?.. Кто сумел подкрасться и разрушить до основания славный замок, столь долго надёжно ему служивший?

Уже почти не обращая внимания на изображения, Доминик попытался сосредоточиться. Что на самом деле привело к такому плачевному результату? Что стало тем самым толчком, из-за которого он перестал доверять себе и принялся изменять заведённому порядку?

И осознание оказалось болезненным — всё таилось в понимании красоты.

Любое своё действие Доминик укладывал в схему этого понятия. Его восприятие каждого жизненного процесса сосредотачивалось в дуальном «красиво» и «некрасиво». И раньше любая категория легко оценивалась по этому признаку. Жизнь — была красивой, убийство — нет. Вот что пошатнулось, превратилось в иллюзию в тот день, когда Рик прислал первые фотографии. И до сих пор Вэйл не нашёл примирения с собой. Его точка зрения неуловимо изменилась, да так, что он не мог полностью принять её. Как странно было чувствовать, что он не в силах принять часть самого себя! Прежде ему не были присущи такие страдания.

Каждое столкновение с «первым» расшатывало его личную систему всё сильнее, и был только один плюс от «второго» — его «работы», его кровавые полотна не возбуждали в душе Доминика ровным счётом ничего, кроме гадливости. Вероятно, виной тому было не убийство, а именно воссоздание чужой идеи — тут Вэйл мог бы посомневаться, но ему сейчас достаточно было и того, что получалось отрицать красоту этих деяний.

Но первый… Нет, Доминик не звал его так.

Про себя он всё равно именовал его художником и творцом. Даже уловка с Мадлен не удалась до конца, из подсознания ли, из глубин души, но возникали именно эти названия. Творец преследовал высшую цель, и то, что он делал… Нельзя было ставить в один ряд с мерзким подражательством «второго». И потому снова приходилось возвращаться к дилемме красоты и уродства. А значит, опять находиться в мучительном подвешенном состоянии неопределённости, когда невозможно выяснить, где в этой системе сам Вэйл, какое место он мог бы выделить для себя и творчества, что вырывалось из его души. «Второй» со своим убогим плагиатом не сумел совершить такого с Домиником.

— Это очевидно, — сказал он, опуская крышку ноутбука. — Абсолютно.

Но если уж говорить начистоту, вокруг теперь не было ничего абсолютного или очевидного. Доминик блуждал в темноте и не видя дороги к свету. Он не мог отыскать свет даже в собственном творчестве. Наверное, нужно поскорее вернуть The Light домой! Может быть, полотно станет точкой отсчёта, восстановит душевное равновесие?.. Ведь оно не так давно казалось универсальным мерилом красоты.

Доминик будто бы лишился всякой опоры и тонул, тонул в беспощадной тьме, в чужом безумии, отталкивающем и мутном, но со дна вязкого мрака поднималось что-то ещё, огромное и страшное. И он не понимал, как выяснить, что же это такое, как не мог больше разобраться в себе.

Или это безумие жаждет стать им самим?..

Вэйл встал и прошёл на кухню, чтобы заварить чай. Простые действия, чёткие и почти механические, должны были успокоить, помочь разуму стабилизироваться, точно можно в космической пустоте имелось положение, где вновь появляются верх и низ. Доминику была нужна щепотка самообмана, маленькая капля, которая если не сумела бы придать уверенности, то хотя бы позволила заснуть.

На крайний случай оставалось ещё одно занятие, которое всегда приводило Доминика в себя, но он берёг его, как наркоман — последнюю дозу. Систематизация кистей и тюбиков с краской. Он уделял ей единственный день в месяц, и время ещё не пришло, но Вэйл уже предчувствовал, что если и дальше будет так же издёрган, то стоит отправиться в мастерскую и отдаться монотонному процессу. Или прогрунтовать холсты, чего он давно не делал сам, предпочитая оставлять эту работу любимому магазинчику, где закупался принадлежностями для рисования.

Сумрак за окном почти не разбивался фонарным светом, она показалась Доминику густой и липкой, будто кто-то вылил её из банки прямо на город. Однако и в этой темноте была едва заметна машина, стоявшая чуть поодаль от его дома. И Доминик, с присущей ему тщательностью заучивший все номера соседских автомобилей и их марки, был уверен, что эта — точно ему неизвестна. Чужеродное пятно, которое не дополняло, а разрывало канву ночи, пусть и не отличалось от сумрака цветом или фактурой. Доминик чуял её, как слепые понимают, что в их комнате кто-то переставил мебель, ещё до того, как споткнутся.

Взяв чашку с чаем, Вэйл приблизился к кухонному окну, выходящему в нужную сторону, и чуть раздвинул жалюзи, которые были почти закрыты. Фонари как раз погасли — было три часа ночи, и в это время улица всегда погружалась в абсолютный мрак. Чёрное небо тоже не давало никакой надежды на дополнительный свет, но, приглядевшись, Доминик всё-таки различил очертания авто. Какая-то недорогая машина, для многих слишком обычная и серая, чтобы обращать на неё внимание. Вэйл задумчиво сделал глоток.

Кто наблюдает за ним? Полиция? Или, может быть, его нашёл Творец, сумевший прочесть послание? Чем угрожает это тихое ночное присутствие? Что случится, если Доминик покинет дом?..

Отвернувшись, он вдруг вспомнил давнюю беседу с Риком.

— Иногда это не имеет значения, — говорил он, отчего-то бурно жестикулируя. Тема возмущала его, и он не мог сидеть на месте, но тогда Доминик не сумел так же этим проникнуться.

— Хочешь сказать, последнее убийство совершил кто-то другой?

— Так и есть! Но у бедняги нет алиби, и он точно сядет. И нет денег на адвоката, что, наверное, ещё хуже, чем отсутствие алиби, — он вздохнул. — Но это громкое дело, и его надо закрыть. А обвиняемым овладевает такое чувство… Эдгар объяснил бы лучше. Он не желает сопротивляться, лишь бы этот кошмар закончился, лишь бы, так или иначе, его перестали дёргать. Он испуган тем, что его обвиняют, и не может защитить себя. Лань, замершая в свете фар быстро приближающегося автомобиля.

Доминик пытался осознать этот момент, пока Рик сделал паузу. Но полностью представить всё-таки не получилось.

— И знаешь ещё что? Когда смотришь на него, видишь его глаза, понимаешь, что он чувствует — гибель неотвратима. Он не станет двигаться, не уйдёт с дороги, и его просто размажет. Чудовищно. Но полиции это на руку. Быстрое раскрытие. Они любят чувствовать себя… за рулём.

Сейчас Доминик понял, что стоит на проезжей части, будто ожидая, когда появится слепящий свет. И пока что у него есть возможность скрыться, но уже скоро, буквально за поворотом, в каких-то секундах от него несётся кто-то, кому просто… нравится быть за рулём.

Он отошёл от окна и оставил чай на столе в кухне. Ему больше не хотелось пить. В глубине души вдруг родилась новая идея, ещё пугающая, но тем не менее увлекательная — ему следовало самостоятельно отыскать Творца, «первого». Может быть, всего лишь для того, чтобы убедиться — они на самом деле нисколько не похожи, ни капли не связаны. А может, потому, что только так можно было наконец разрешить вопрос, поставивший саму суть Доминика под угрозу.

Личность «второго» его совершенно не заботила. Было очевидно, что скоро этот мотылёк сам прилетит на свет фонаря. Доминик не сказал бы точно, откуда в нём росла такая уверенность, но он ни секунды не сомневался, что «второй» в ближайшее время исчезнет. Или будет пойман.

В этом лесу может быть лишь один волк.

Доминик, безусловно, слышал от Эдгара, что «первый» может попробовать убить «второго», но знал — этого не случится просто потому, что так нарушится смысл деяний. Пусть он и не выявил ещё, что именно вложено в каждое убийство, но творец и художник никогда не вручил бы своего дара тому, кто намеренно подражает чужой работе, выписывая её с такой грубостью и пошлостью.

И снова он вернулся к вопросу, уродство или красота таятся в убийстве. Вэйл нервно взглянул на себя в зеркало, но тут же отвёл глаза, будто опасаясь, что увидит в глубине зрачков что-то дикое. Нет, нужно выпить снотворного и спать, чтобы все эти образы, все эти мысли исчезли, пусть даже оказались погребены во снах. Это было всё равно лучше, чем с мучительной настырностью пытаться разрешить одну и ту же задачу.

Конечно, Доминик знал, как больно понимать, что действие не доведено до конца. Но всё же он признавал — иногда утренний свет помогает разобраться лучше. Он приучил себя терпеть в таких случаях. Или хотя бы давать себе шанс выспаться.

* * *

Приём снотворного всегда представлялся Доминику падением в чёрную дыру, потому что ему не приходило никаких снов. Поэтому, проснувшись утром, он ощутил необыкновенную пустоту в голове, словно ещё не полностью поднялся из этого тёмного колодца. Он повернулся на бок. Медленно возвращались ощущения тела, а вместе с ними начинали лениво шевелиться мысли.

«Интересно, что чувствуют жертвы творца, когда приходят в себя обездвиженными на алтаре его творческого начала?» — и Доминик сел, поражённый этим вопросом. Откуда-то ему было совершенно точно известно, что они приходят в себя.

Принимают дар.

Смиренно ли? Протестуя? Что испытал бы он сам?

Возник новый аспект, которого Доминик прежде не касался. Он не ставил себя на место Творца, наблюдая со стороны, и не старался занять место… жертвы? Холста? Теперь же вспыхнувшая с излишней чёткостью идея буквально захватила разум.

Он машинально оделся, все действия, за годы жизни ставшие отточенными даже в мелочах, совсем не требовали внимания. Поглощённый странным волнением, Доминик смог немного вернуться к реальности, лишь включив телевизор.

Там, конечно, разговаривали об убийстве, совершённом «вторым», но даже звук чужих голосов оказался надёжным якорем, который помог Доминику наконец-то обрести себя в мире.

Ему не понравилось состояние, в которое он поневоле погружался всё чаще. Словно он глубже уходил в себя, а это, как он знал, могло стать опасным. Но Вэйл понимал, что не попросит кого-то о помощи.

Приготовив завтрак, Доминик вдруг вспомнил про автомобиль и подошёл к окну, чтобы убедиться — слежка не прекратилась. Однако никого не обнаружил. Нужно выйти из дома и осмотреться, так что Вэйл заглянул в холодильник. Как бы это ни было неприятно, но приходилось периодически наведываться в супермаркет. Отчего-то доставка еды на дом виделась ему настоящим вторжением, и он никогда не пользовался такими услугами.

Уже замыкая дверь на ключ, Доминик задумался о статье Линдси, которую она обещала опубликовать утром. Стоило признать, что сегодняшний день начался не так, как должен, поэтому можно было позволить себе после прогулки в магазин проверить, что там творится в Интернете. Вэйл огляделся, ведь на самом деле целью его вылазки были совсем не продукты, но подозрительных автомобилей нигде не маячило. Может ли быть, что его оставили в покое? У них нашёлся более любопытный подозреваемый?

Или они установили камеры.

Доминик нахмурился, но такое действие со стороны наблюдающих выглядело гораздо более логичным, чем ночные и дневные бдения. Люди и автомобили привлекают любопытных, а вот гаджеты — незаметные и беспристрастные шпионы.

Вэйл в каком-то смысле признал своё поражение и смирился. В любом случае, иного выбора у него не было.

* * *

Вернувшись, Доминик далеко не сразу обратился к ноутбуку. Но когда поймал себя на том, что на самом деле оттягивает это, разозлился. Некогда он, впрочем, уже оказывался в таком состоянии: каждое действие вызывало в нём сопротивление, а больше всего на свете хотелось замкнуться и ни с кем не контактировать, но откатываться к прошлому этапу он не собирался.

Победить собственную психику хоть в чём-то — когда-то он ставил перед собой такую цель и даже полагал, что достиг успеха.

Вчитываясь в строчки блога Линдси, Доминик подумал, что убийца-творец, быть может, тоже в чём-то борется с собой. Но пугающее ощущение, что ему нужно выбрать, кем стать, вынудило Вэйла быстро отбросить любые сравнения.

Комментарии привлекли его не сразу, но они заставили его почувствовать себя выхваченным из темноты светом фар.

«Этот Доминик Вэйл, с которым ты общаешься!.. Может, он сам и есть убийца? — писал кто-то, скрывшийся под маской анонимности. — Он так хорошо трактует символы, что можно заподозрить в нём маньяка!»

«Я точно больше не пойду ни на какую выставку, — вторил другой голос. — У меня создалось впечатление, что художники — все маньяки».

«Мешать искусство с кровью? Ты не придумала ничего лучше?..»

Доминик вздохнул и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Попытки общения с Творцом не могли не привлечь тех, кто не умеет читать между строк. Не могли не стать для них приманкой. Они здесь не чтобы разбираться или вникать, а чтобы громко выкрикивать бредовые слова. Когда говоришь во весь голос, тебя действительно слышат, но не обязательно понимают.

Он открыл почтовый ящик и заметил письмо от Алекса. Было ясно ещё из темы, что тот очень недоволен контактами с Линдси. Доминик просмотрел через строку, чтобы ухватить только основной посыл.

«Пожалуйста, перестань самовольничать. Не стоит сейчас выстраивать себе слишком зловещий имидж. Мы достаточно поднялись на этой истории…»

Может, он прав, и этого достаточно, вот только Доминик чувствовал неудовлетворённость и раздражение. Будет ли продолжаться диалог, а главное, нужен ли он вообще? Стоит ли рисковать или этого хватит?

И не посчитал ли «второй», что общаются именно с ним?!

Ещё одна неприятная и пугающая догадка. Доминик оставил ноутбук и поднялся в студию. Сегодня он больше не хотел думать, ему требовались краска и холст, пусть даже ничего толкового не получится, но он желал убежать в своё творчество, чтобы спастись от размышлений, которые, казалось, готовы были сожрать его самого.

10

Пятничный вечер, который Доминик всегда проводил в кафе неподалёку, на этот раз не казался желанным. Необходимость следовать заведённому ритуалу нависла над Вэйлом и давила на плечи. Некогда один из психоаналитиков задавал ему вопрос, Доминик и сейчас помнил спокойный рассудительный голос:

— Если вы сами устанавливаете правила собственной жизни, почему же считаете столь обязательным их выполнение в тех случаях, когда это не только не помогает, но даже вредит?

Тогда Доминик чувствовал, что его прощупывают или проверяют рентгеном, он не ответил ничего вразумительного, хотя внутри себя, безусловно, знал, что сказать. Дело было вовсе не в том, что, устанавливая правила, он получал возможность менять их в любой момент. Напротив, собственный кодекс оставался для него куда более жёстким, чем какой угодно другой. Иначе он перестал бы быть собой.

Но сегодня он едва не отказался от ритуала, хотя уже подобрал костюм и придумал, что именно будет есть. Будто бы если кто-то увидит его там, это приведёт к ужасным последствиям. К каким конкретно Доминик не задумывался, он просто чувствовал так. Впрочем, ближе к восьми он внезапно успокоился. Новости были скучны, никто не звонил и не писал, так что можно было обвинить себя в излишней мнительности, отодвинув нездоровые ощущения на задний план.

Однако стоило расположиться за столиком и бегло проглядеть меню, как рядом появился тот человек, которого Доминик желал видеть меньше всего.

— Какая неожиданная встреча, — Саймон Рид без приглашения уселся напротив.

— Добрый вечер, — кивнул Доминик, не позволив себе сорваться. Нельзя было выказывать агрессию, хоть любому другому он не преминул бы указать, что не жаждет компании. Ясно, что Саймон на самом деле не только ожидал, но и планировал этот разговор. Наверняка он расспрашивал Рика об устоявшихся привычках и абсолютно точно был уверен, что найдёт Доминика здесь.

— Вы мне не рады, и это понятно, — Рид усмехнулся. — Позволите отужинать?

— Вы не нуждаетесь в позволении, — Доминик слишком поздно понял, как это прозвучало — открытым вызовом, но Саймон продолжал улыбаться.

Когда официантка отошла, Рид мгновенно посерьёзнел. Его внимательный прощупывающий взгляд заставил Доминика нахмуриться.

— Так вы — человек привычки, не правда ли? — Саймон чуть облокотился на столик, будто этот вопрос был для него чрезвычайно важен.

— Можно сказать и так.

— Как думаете, а убийца тоже следует одним и тем же заведённым правилам?

— Который из двух? — и снова он сказал что-то не так, хотя ни в лице Саймона, ни в его голосе не скользнуло никаких изменений.

— Убеждены, что их двое?

— Могу лишь предполагать исходя из тех обрывочных данных, которые мне известны, — Доминик постарался не опускать глаза, хотя не любил смотреть кому-то в лицо во время разговора. Но его психоаналитик — тот самый, с которым удалось прообщаться дольше всего, пока Вэйл не пришёл к выводу, что психология для него бесполезна, — утверждал, что такое поведение бывает необходимым во время серьёзной беседы. — Вероятно, что убийц всё-таки двое. Каждому присущи определённые черты.

— Что ж, так и есть, — Саймон вдруг расслабился, откинувшись на спинку стула. — Много ли вы знаете?

— Почти ничего, — Доминик напомнил себе, что стоит поговорить с Риком о том, насколько могут быть осведомлены федералы. И не отследил ли кто-нибудь их переписку. Вэйл не вникал, возможно ли это, не взламывая ящик и не забирая компьютер, но на всякий случай решил выяснить подробности.

— Пусть так, — Рид глубоко задумался, всматриваясь куда-то мимо Вэйла. Казалось, он выбрал кого-то очень конкретного, но Доминик не спешил оглянуться.

— Вы пришли побеседовать со мной по делу снова? Почему же не предупредили заранее? — нарушил он тишину.

— Нет, это случайность, — отмахнулся Саймон, но у Доминика осталось чёткое ощущение, что Рид солгал ему, ощущение, которое ни капли не основывалось на эмоциях, только на логике.

— Не могу сказать, что поверил вам, — пришлось замолчать, так как им принесли закуски и вино.

— Я не буду отрицать, что продолжаю изучать вас, Доминик, — Рид теперь снова перевёл взгляд на него, наверное, пытаясь сказаться доброжелательным. — Ваш образ жизни весьма интригует. А ваши рассуждения в сети — весьма интересные рассуждения — не могли не привлечь моего внимания.

— Я всего лишь прокомментировал тему, предложенную девочкой-блогером, — пожал плечами Доминик. — Для меня это был чисто академический интерес.

— Я так и предположил, — кивнул Саймон, точно действительно думал именно об этом. — А комментарии вы читали?

— Читал, — невозможность соврать была главным бичом Доминика, и не ответить на такой прямой вопрос он не мог.

— И не высказались в свою защиту?

— А должен был? Это ведь всего лишь неизвестные мне люди в сети, которые пишут, почти не думая, — Доминик удивился. — Мне нет никакого дела до их мнения, я не стал бы вести с ними диалог. Тем более у меня нет желания защищаться от виртуальных призраков. Это же глупость.

— У вас нет желания отвечать? — повторил, прищурившись Саймон. — Ведь вас назвали убийцей.

— Думаете, следует привлечь их за клевету? — Вэйл отпил вина, довольный получившейся шуткой. Если, конечно, это выглядело, как шутка. Впрочем, он всё равно наслаждался этой своей фразой.

Саймон усмехнулся и продолжил только через минуту:

— Будете и дальше рассуждать на такие темы?

— Мой агент посоветовал отказаться от контактов с автором статьи, — Доминик пожал плечами. — Раз он так говорит, значит, это может повредить бизнесу.

Рид больше ничего не спросил, пока не принесли горячее. Вэйлу не нравилось ужинать с ним, поэтому поддерживать беседу он не старался. Если уж Саймону хотелось молчать — это его личная забота.

— И всё же, как вы считаете, насколько строго придерживается своих привычек убийца? — снова задал вопрос Рид много позже.

— Я не психолог, чтобы помочь вам в составлении портрета убийцы, — проворчал на это Вэйл. — Но мне казалось, что хотя бы первый был довольно постоянен.

— Постоянен… — зачем-то повторил Саймон.

Доминик вновь почувствовал себя обманутым. Взглянув на Рида с нескрываемым неудовольствием, он всё же спросил напрямик:

— Вы пытаетесь в чём-то обвинить меня? Мне нужно позвонить адвокату?

— Нет, ничего подобного, — Рид даже поднял руки, точно демонстрируя свои благие намеренья. — Я нахожу ваши заявления любопытными и здесь по личной инициативе, вне всякого расследования.

— Тогда, пожалуй, сменим тему, — и после этого Доминик безжалостно загрузил Саймона Рида свежайшими течениями современной живописи. Было ли это сколько-нибудь полезно федералу, Вэйл не задумывался, но по-настоящему постарался не допустить, чтобы Рид отвлекался на что-то ещё. Как он и предполагал, Саймон быстро сдулся и попрощался, не допив бокал вина.

* * *

Домой Доминик вернулся в смешанном настроении. С одной стороны, он понимал, что уделал Саймона, с другой — не мог не волноваться из-за этого внезапного почти что допроса в кафе. И хуже всего было то, что Вэйла не отпускало предположение — федералы жаждут повесить убийства на него. Возможно, все, пусть даже любому очевидно, что преступников двое.

Он едва вспомнил, что собирался позвонить Рику. Одиннадцать вечера… Сам он старался не поднимать трубку в это время, но Рик как будто бы не страдал подобной щепетильностью. Поколебавшись немного, Доминик всё-таки набрал номер.

— Что обо мне знают федералы? — спросил он, поздоровавшись.

— Почти что ничего, — удивлённо ответил Рик.

— Ты говорил о моих привычках?

— Если только случайно… Стой, почему ты вдруг спрашиваешь?

— Сегодня в ресторане меня поджидал Саймон Рид, — Доминик прикрыл глаза, сознавая внезапно, сколько может таиться за «если только случайно». — Постарайся вспомнить, что именно им рассказал.

— Боюсь, что не могу, — Рик, похоже, искренне расстроился. — Извини. Даже и не подумал бы, что это зайдёт так далеко. Почему он привязался к тебе?

— Сам бы хотел это знать, — Доминик мрачно вздохнул. — Что ж… Они ведь знают, что ты посылал мне фотографии.

— Вероятно, — Рик тоже вздохнул. — Прости, я… кажется, втянул тебя… непонятно во что.

— Неважно, — Доминику не хватило сил попрощаться. Быть может, его действительно ведут как преступника, и уже давно. И если они возьмутся доказывать его причастность, то станут задавать вопросы таким образом, что любой судья примет их сторону.

А может, он просто пересмотрел плохих сериалов. Во всяком случае следовало проявить осторожность. Осторожность во всём.

* * *

Несмотря на нервное напряжение, Доминик всё же заснул той ночью. Однако сны пришли тяжёлые и полные чужих образов, чужого кода. Точно он внезапно оказался в плену инородного сознания и даже не сознания Творца, как, может быть, хотел бы, а в тягучем, захваченном агрессией разуме второго убийцы.

Он видел выставку чужими глазами, оживающие картины, превращающиеся в один миг в расчленённые тела. Видел потоки крови и быстро стекленеющие зрачки жертв. Сны были пропитаны густым гневом и удушающим страхом.

Доминик не сразу смог стряхнуть этот навалившийся ужас. Мрачный морок отпускал с неохотой, только было уже семь утра, будильник трезвонил на тумбочке. Каких сил стоило дотянуться до него и отключить настойчивый и неприятный звук!

Только после душа Вэйл почувствовал себя лучше. Но на кухне, когда он по обыкновению включил телевизор, опять нагнала волна жути.

— …предполагаемого убийцы, — договаривала диктор. — Однако никаких подробностей пока что нет. К другим новостям…

О чём она говорила?

Парализованный обрывком этой фразы, Доминик снова мысленно вернулся к образу оленя в свете фар. Ему почудилось даже, что на него летит не какая-нибудь машина, а целый локомотив, и он, околдованный сиянием, застыл на рельсах, совершенно обречённый.

Отмахнуться от возникшего страха оказалось непросто, но Доминик знал, что может подействовать. Он решил не завтракать, не заварил чай, а сразу же поднялся в студию. В утреннем свете он достал новые краски, смешал их на палитре и принялся вырисовывать, выливать из себя ужас, тошнотворный, тягучий и плотный. Он рисовал, едва ли не прикрывая глаза, исключительно по ощущениям, стремясь выбросить на полотно все спутанные мысли разом.

Это помогало, всегда помогало.

Может быть, сумеет помочь и сегодня.

Доминик не слышал телефонного звонка, отдавшись работе с той искренней тягой, что была ему присуща раньше, в те времена, когда он только-только делал первые шаги на этом поприще.

* * *

Уже вечером, когда голод всё-таки вынудил прерваться, Доминик обнаружил, несколько пропущенных вызовов от Мадлен. Она, конечно же, представляла его распорядок и стремилась попасть в те часы, когда он отвечал на звонки, но сегодня с этим всё оказалось непросто. Правда, Доминик ни капли не сожалел. Новая картина внезапно понравилась ему, хотя он писал её с определённой целью, далёкой от желания демонстрировать в галерее. Но теперь он совершенно точно решил, что полотно будет на следующей же выставке.

Ещё одна, которую он не собирался продавать.

Посмеиваясь над собой, Вэйл даже решил назвать её The Dark. Благо всяким критикам хватит того, что она выдержана в тёмной гамме. Истинного же имени Доминик пока не знал, а главное, и не жаждал открыть его кому бы то ни было.

Он долго размышлял, перезвонить ли Мадлен, но почему-то медлил. Он больше не чувствовал в ней потребности, не ощущал никакой нужды вновь слышать её голос. И не понимал, по большому счёту, что ей могло понадобиться.

Наконец он записал это в планинг на следующий день и, наскоро перекусив, отправился в студию, чтобы успеть поработать в последних солнечных лучах.

* * *

Утром Доминик проспал, чего с ним давно не случалось. Открыв глаза, он даже не вспомнил, звенел ли будильник, отключал ли он его. Накануне он оставался в студии почти до трёх часов ночи, так что ничего удивительного — проснуться в семь было бы действительно трудно. И только одно расстраивало — весь распорядок дня угрожал полететь к чёрту.

Под душем он немного взбодрился, но вместо завтрака и ритуала с телевизором, теперь, наверное, уже бессмысленного, он направился в студию, чтобы оценить в дневном свете полотно, которое, казалось бы, полностью закончил ночью.

И замер, поражённый творением собственных рук. Безусловно, ему был отчётливо ясен каждый вплетённый в канву символ, каждая изломанная линия отвечала движениям его души, но всё же он видел всё это в совокупности как-то по-новому. Пусть даже и не улавливал пока что, в чём именно скрывалась новизна.

Среди переплетения красок ясно просматривалась фигура человека, однако стоило вглядеться, как она раскладывалась на другие образы, точно включала в себя мир и одновременно разбивала его на осколки. Замерший в прямоугольнике холста облик запрокинул голову, будто устремил взор в небо, но Доминик не изобразил там ничего, что напомнило бы о небосводе. Нет, там были клочья, обрывки города, и человек, герой картины, падал, падал, глядясь в них, словно бы искал зеркала.

Тёмные тона, насыщенные, но приглушённые, очаровывали и манили к себе. Вэйл уже видел, какую подсветку нужно обеспечить, слышал мелодию, которую непременно попросит крутить в зале с этим полотном. И Анхелика не откажет. Она сумеет оценить эту глубину, эту тьму, словно выступающую за края полотна… А напротив должна висеть The Light. И они, точно непохожие близнецы, будут взирать друг на друга, создавая совершенный контекст для воспринимающего.

Зазвучала мелодия мобильного, и Доминик неохотно выскользнул из своих представлений. По всему выходило, что уже была пора ланча, раз уж кто-то рискнул набрать его номер. Жаль, что телефон не остался в гостиной, как обычно.

Чуть нахмурившись, Вэйл посмотрел на экран — Мадлен, и первое, что ему захотелось сделать, так это бросить трубку. Что же ей нужно, почему она так настойчива? Он решил позвонить ей ближе к вечеру, но она смешала все планы.

— Да? — спросил он, нажав на кнопку и снова взглянув на картину.

— Ты слышал?! — её голос разрушил спокойствие, которое Доминик чувствовал, поражённый своим творением.

— Что именно? — наверняка она уже не помнила, как он не любил подобный тон.

— Федералы описали предположительный облик убийцы, Доминик, — теперь она выговаривала ему, точно он был виновен. — Подозрительно похожий на тебя человек.

— Ничего не знаю об этом, — внутри вскипал гнев, но Вэйл не позволил ему прорваться наружу. — Наберу Эдгару…

— Он тоже этим занимается?.. — Мадлен как будто бы была озадачена. Она помолчала немного, прежде чем добавила: — Тебе нужно быть осторожнее. Стоит им положить на тебя глаз, и они уже не отцепятся.

— Почему? Я ведь никого не убивал, — его раздражало то, что он не до конца понимает мотивы других людей, и спросить у Мадлен было лучшим вариантом. — Почему вдруг?

— Ты всегда был потрясающе глуп в этих аспектах. Чем громче дело, тем больше они снимут сливок, Доминик. А если убийцей окажется кто-то вроде тебя, фигура публичная, таинственная и словно стоящая в стороне, это будет выгодно всем — прессе, федералам, несчастной полиции, которая столкнулась с кем-то, кто им точно не по зубам. Крупная жертва — то, что они любят. Твоя же проблема в том, что ты ещё и не сумеешь защититься.

— Гиены, — отчего-то сказал он вслух. Мадлен засмеялась — нервно и резко.

— Да уж, точное сравнение.

— Зачем ты следишь за этим? Зачем сообщаешь мне? — теперь ему хотелось просчитать и её мотив.

— Потому что всё ещё люблю тебя. Этого тебе тоже не понять, — и она бросила трубку.

Может быть, у неё не нашлось сил продолжать разговор, а может, это была всего лишь извечная привычка. Но Доминик на этот раз всё же почувствовал себя прерванным на полуслове, хотя и не собирался что-то говорить.

В любом случае, он был выжат до дна. Плод его трудов прекрасен и с утренним светом, поэтому можно было отправляться готовить ланч.

Доминик сделал фотографию картины на мобильный и переслал Алексу, ничего не объясняя. Пусть сам выскажется первым. Эта маленькая игра, тоже походившая на ритуал, немного успокоила ему нервы.

* * *

Ближе к вечеру Доминик вспомнил о том, что необходимо позвонить Эдгару. Он должен был быть в курсе, о чём именно говорила Мадлен. Если, конечно, она не придумала. Раньше он не замечал за ней лжи, но иногда — он это знал точно — она могла недорассказать, утаить или же просто передёрнуть.

Однако набирать знакомый номер Доминик не спешил, внезапно поймав себя на мысли, что боится беседы. Странное ощущение, почти иррациональное, точно он опасался узнать совершенно невероятную правду. Будто бы Эдгар мог сказать ему: «На самом деле я уверен, что это ты». И в миг произнесения эти слова немыслимым образом стали бы истиной.

Доминик в который уже раз решил, что больше не жаждет ассоциировать себя с «первым». Даже прозывая его Творцом, он не хотел теперь проникать в него глубже. Но, наверное, было поздно, потому что эта бездна оказалась схожа с зыбучим песком. Она готовилась поглотить его целиком. Проглотить и превратить в самое себя.

Он всё же позвонил. Эдгар ответил не сразу, и голос у него был озабоченным:

— Доминик? Что-то стряслось?

Так уж получалось, но с Риком он действительно общался куда чаще. И Эдгар хорошо это знал. Возможно, именно поэтому расценил звонок как тревожный.

— Хотел спросить у тебя, о каком психологическом портрете идёт речь в новостях. Я не видел подробностей, — Доминик потёр переносицу, соображая, стоит ли упоминать Мадлен.

— Я могу выслать тебе файл, — задумчиво произнёс Эдгар, точно взвешивая собственные возможности. — Это, конечно, будет не финальная версия, а всего лишь наработки… Но этого, полагаю, достаточно…

— Ты что-то скрываешь? — играть Доминик не желал. Он чувствовал, что готов сорваться, если тотчас же не поймёт, что происходит.

— Нет, ничего такого, — слишком поспешно ответил Эдгар. — Файл уже должен быть у тебя в почте.

— Хорошо, благодарю, — Доминик отключился. Разговор не принёс облегчения, а перечитывать выкладки Эдгара не хотелось. Вдруг именно там, между строк, и затаилась опасность.

Забавно, что он всё время пытается сравнивать себя и убийцу с животным миром. Стоит и это отлить в картинах? Доминик почти нерешительно взглянул в сторону ноутбука. Как же смешно — пугливый олень, проверяющий e-mail, или волк, посещающий выставку… Чем не тема для мелких карикатур?..

Прежде чем обратиться к информации, присланной Эдгаром, Доминик заварил себе чай. На этот раз даже подчёркнуто размеренные действия не принесли желанного успокоения. Он слишком волновался, набирая пароль. Наверное, федералы уже отследили, а может, даже и взломали его почтовый ящик, знают обо всех сообщениях… И чёрт его разберёт, почему эти мысли столь настойчиво лезут в голову.

Текст выглядел немного бессвязным, очевидно, структурировать информацию Эдгар принялся только в финальном варианте. Доминик поначалу не замечал особенного сходства с собой, пока не прочёл фразу: «Этот человек, вероятнее всего, живёт один, имеет какое-то отношение к искусству, вряд ли привлекался хотя бы за что-то. Он осторожен, нелюдим, не хочет никакого общения. Скорее всего, склонен к маленьким ритуалам и привычкам. Довольно постоянен…»

Наверное, Мадлен именно это имела в виду? Но такой портрет ничего не доказывает, разве не так? Многие могут подойти под эти размытые описания.

Так и не отыскав ответ, Доминик оторвался от чтения и поднялся в студию. Усевшись напротив картины, он погрузился в размышления. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы за домом велась круглосуточная слежка, а убийца-творец наконец-то сделал свой ход.

Хотя если уж они нацелились исключительно на него…

Доминик отказывался признавать, но он никогда не понимал чужой мотивации. И теперь, пусть даже Мадлен прямо объяснила ему, как это может происходить, он всё равно не мог осознать до конца. Совершенно.

Раньше он позвонил бы Рику, который больше других помогал ему наладить связь с социумом, но сегодня разговор с ним казался почти невозможным. Доминик всё чаще задумывался, что стоит вовсе оборвать любые контакты, пока не ясно, кто на самом деле причастен к убийствам.

Жаль, что это было нереально.

Он снова посмотрел на картину и увидел вдруг, что этот образ был для него в том числе и продолжением диалога. Может быть, кто угодно объявит это глупым, но Доминик как-то сумел, пусть даже только внутри себя, говорить с убийцей-творцом. Задавать ему одни и те же вопросы — что есть красота, есть ли она в смерти, может ли прерывание чужой жизни стать искусством? Доминик читал, как они проступают в его картинах, как они проявляются в солнечном свете, выделяются из линий и форм.

Будут ли они заметны кому-то ещё? Опознает ли их адресат?

И какого чёрта он вообще взялся за этот разговор?!

* * *

Алекс позвонил часом позже, когда Доминик, более-менее умиротворённый собственной картиной, расположился в гостиной, намереваясь поймать хоть какой-нибудь выпуск новостей.

— Это гениально, — сказал он совершенно спокойно. — Ты открываешь очередной виток творчества?

— Всего лишь выражаю чувства, — и на Доминика вдруг навалилась смертельная усталость.

— Я покажу фотографию Анхелике. Это может стать глотком воздуха для её выставки. Можно подогреть интерес…

Доминик не слушал. На самом деле ему пора было ложиться спать, он вымотался. И теперь это чувствовалось яснее ясного.

— Пожалуй, ты можешь справиться сам, — сказал он, и Алекс всё-таки уловил что-то в его голосе.

— Я возьму всё на себя, — тут же заметил он. — Тебе не нужно будет волноваться о чём-либо.

— Вижу её напротив The Light, — поделился Доминик, сдерживая порыв бросить трубку или даже разбить телефон о стену. — Приглушённый свет, высветить только два полотна, лицом друг к другу. Музыка…

— Прекрасная мысль, я поговорю с Анхеликой. Как ты назвал её?

— The Dark, — усмехнулся Доминик. Для него это всё ещё было шуткой.

— О, понимаю. Позвоню завтра.

Отложив мобильный, Вэйл поднялся и размял спину. Телевизор бормотал о чём-то, но уже не хотелось прислушиваться и даже искать интересующую информацию. Немного злясь на себя из-за этой незавершённости, Доминик всё же отправился в спальню.

Он взбил подушки, недовольно задёрнул плотные шторы и огляделся, в поисках маски для сна. Дневной или вечерний сон он не любил, но сейчас не мог сопротивляться странному позыву. Точно кто-то назначил ему встречу там, за пределами реальности. И дело было даже не в вежливости — избытком её Доминик не страдал, а в невозможности отказаться. В жизненной необходимости окунуться в это чувство и дать ему вести.

Он уснул почти мгновенно. Сны пришли странные, но он так и не сумел их запомнить.

11

На этот раз Рик не позвонил, чтобы предупредить о письме. Доминик нашёл послание сам и некоторое время оцепенело рассматривал снимки, не в силах что-то сказать. Это был он, Творец. И снова распластанное тело — женское, оказалось шедевром. Оно было ещё чище, ещё ярче предыдущих, извлечённые органы, собранные в идеальную композицию по правилу золотого сечения… И всё же в картине ощущалась какая-то перемена.

Внезапно он почувствовал необходимость обратиться к первым фотографиям.

Поначалу Доминик не понял, в чём именно разница. Но сравнивать с первой жертвой или творением и не имело смысла. С женщиной творец обращался иначе, чем с мужчиной. Поэтому Доминик сразу же обратился ко второй жертве. И отличие мгновенно бросилось в глаза: третья, кем бы она ни была, имела длинные золотистые волосы. Настолько светлые и естественные, что Доминик был уверен — они настоящие, никакая краска не могла придать им такого оттенка.

И убийца тоже оценил их, уложив локоны вокруг головы нимбом. Для него эта девушка точно стала ангелом. Он омыл её, вычистил пол под ней или ещё каким-то образом убрал всю лишнюю кровь. Он трудился столь тщательно, будто… она была дорога ему и при жизни.

Догадка поразила Доминика. Почему же, почему он делает это? Что он придаёт своим холстам, что он старается донести? Какой именно дар?

На мгновение Вэйл постарался представить себя на месте убийцы. Увидеть на месте жертвы Мадлен. Но не смог.

Он и сейчас прекрасно помнил её тело, но воображение отказывалось служить, стоило ему попытаться коснуться вымышленным лезвием, вспороть кожу и войти глубоко в плоть. Любит ли он её до сих пор или уже давно нет, но вот так раскрыть её суть он бы не сумел.

Проведя тыльной стороной ладони по лбу, Доминик поднялся из-за стола и отошёл к окну. Ему бы хотелось увидеть там машину, людей, что угодно, только бы это отвлекло и заставило забыть спокойное выражение лица убитой. Видимо, он усыпил её, развернул лепестки её цветка — отчего в голову приходит лишь это сравнение? — в момент бесчувствия. И она покинула этот мир, даже не сознавая ужаса происходящего.

Ужаса и красоты.

Если второй жертве он дал возможность с этим соприкоснуться, то ангела отпустил в рай без всяких подробностей. Почему?

Что заставляет его вносить такие коррективы?..

И, чёрт возьми, зачем Доминик пытается найти ответы?!

Зазвонил телефон, и Доминик ответил раздражённо и резко:

— Да?!

— Ты видел?.. — Рик точно бежал, его дыхание было сбившимся и частым.

— Только что посмотрел.

— На этот раз всё-таки должны быть зацепки, — он перевёл дух. — Обязательно. Склад… был арендован. Мы так совсем рядом к нему!

— Кто эта девушка? — Доминик глянул в сторону ноутбука. Ему очень не хотелось, чтобы ангел был хоть как-то связан с галереей Анхелики.

— Пока ничего неизвестно, — с готовностью отозвался Рик. — Сообщу, если что-то прояснится. С ней он вёл себя иначе. Эдгар говорит, она была ему ближе других. Как думаешь, он взялся за знакомых?

— Откуда мне знать? — Доминик мысленно отметил, что рассудил так же, как Эдгар, но почему-то не смог сказать это вслух. — Не желаю понимать его, — и в тот момент это была чистая правда.

Вдруг перед глазами само собой нарисовалось видение. Вместо Мадлен перед Домиником лежала Анхелика. Её сухопарое, постаревшее тело всё ещё хранило красоту, как то бывает у увядших роз. Да, вот такой, обнажённой, она была не пустынным кустарником, а розой, засушенной между страниц. И вот он заносит над нею скальпель…

Что именно он может даровать в подобный миг?

Тень догадки скользнула по грани сознания, но Рик вновь заговорил, и Доминик потерял мысль:

— Ты отметил композиционный принцип? Почти все федералы уверены теперь, что этот человек — художник или скульптор… Слышишь?

— Может быть, они просто нашли подходящую кандидатуру, чтобы назвать зверем, — вырвалось у Доминика.

Рик растерянно замолчал. Вэйл почти что видел, как его лицо меняется, хоть и не сказал бы, какие эмоции проносились одна за другой. Может, в этом причина того, что он не жаждет рисовать портреты, отдаваясь сюрреализму и абстракции, смешанным в дикой пропорции?..

— Ты так говоришь это… Постой. Саймон Рид… дал понять, что подозревает тебя? — Рик почти зашептал, но Доминику было совершенно ясно — предосторожность уже излишняя. И он ничего не ответил. Рик продолжил: — Даже и не знаю, вдруг ты ошибаешься?

— Посмотрим.

— Действительно… — растерянность. Да, Рик растерялся. — До встречи.

Доминик отложил телефон и вернулся к столику за чашкой чая. Нетронутый, тот уже остыл и не вызывал никакого желания пить, но Доминик всё-таки сделал глоток, только чтобы почувствовать во рту какой-то иной вкус кроме привкуса удушающей тошноты. Он хотел проглотить выросший в горле комок ужаса, но не сумел, конечно же. Разве можно проглотить эмоцию?

Чтобы поймать ту самую ускользнувшую догадку, нужно было опять изучать фотографии, но у Доминика не осталось на это никаких сил. Он выключил бормочущий телевизор и закрыл ноутбук, поднялся в студию и лишь там немного расслабился. Помогла новая работа, он словно нырнул в её темноту.

И глядя на эти линии, погружаясь в них всё сильнее, Доминик вдруг ясно услышал два слова: «Увидеть свет»…

Это было похоже на воспоминание или обрывок сна. Он видел или слышал что-то подобное, каким-то образом касался этого уже, каким-то образом мог узнать об этом, вот только стоило сосредоточиться, как понимание утекало, а обрывочная картина рассыпалась. Приходилось снова вглядываться в полотно, тщетно выискивая чёткий ответ или хотя бы ключ к нему.

Почему свет?..

* * *

До среды никто больше не тревожил Доминика, точно даже Саймон Рид нашёл себе дело поинтереснее. Это обманчивое затишье заставило Вэйла всё-таки позвонить в агентство и пригласить охрану. Теперь возле дома постоянно дежурили, а заодно была установлена система видеокамер.

В каком-то смысле Доминику показалось, что такого рода алиби будет вовсе не лишним. Он всё больше убеждался в необходимости обеспечить себя хотя бы скудной защитой. Он чувствовал, будто его попытаются загнать в угол.

Вечером на привычной встрече с Риком и Эдгаром он молчал, не интересуясь разговором. Еда ощущалась безвкусной, вино — кисловатым. И Доминик всё сильнее хотел уйти.

— Саманта Ричардс… — Рик посмотрел в его сторону, и Доминик чуть нахмурился. Имя ощущалось смутно знакомым.

— Ты должен её вспомнить, — повторил Рик. — Она критик. Из этих, совсем зелёных. Восхищалась тобой. Ну?

И Доминик припомнил. Они общались лишь однажды, да и то по телефону, но её статьи тогда часто попадались на глаза. Она прозвала его работы новым словом в искусстве. Конечно, расшифровать хоть часть символов она была не способна, но в целом производила благоприятное впечатление и не чересчур льстила.

— Да, — согласился Доминик. — А имена других тоже стали известны?

— Да, безусловно, — Рик усмехнулся. — Ты совсем не обращал внимания на нас? Дэвид Шерманн и Алисия Коул.

— Никого не знаю, — Доминик потёр висок. — Они как-то связаны между собой?

— Кроме тех программок с выставок — никак. Ну, с Самантой тоже нет никакой связи, кроме галереи. Она работала, конечно, не только у Анхелики, но пересечься все трое могли лишь там, — пояснил Рик.

— Ты очень много болтаешь об этом, — недовольно проворчал Эдгар. — Это уже становится опасным.

Рик сразу замолчал. Доминик же задумчиво пригубил вино. Становится опасным? Потому что его всё-таки подозревают?

— Это расследование слишком важное и напряжённое, — опять заговорил Эдгар. — И теперь сроки поджимают. Как бы им ни захотелось найти какую-нибудь удобную личность…

— Я думал об этом, — Доминик посмотрел на него в упор.

— Ты — удобен, — согласился Эдгар с невысказанным. Рик фыркнул, но промолчал.

Он мог не принимать этого — эмоционально, но с точки зрения разума должен был понимать. И Доминик снова удивился, что тыскал удивительно чутких друзей. И откровенность с ними, и их откровенность обернулись опаснейшими вещами на свете.

* * *

Доминик не ждал нападения, но охрана всё же ненавязчиво маячила неподалёку. Было непривычно ощутить, что рядом теперь всегда чужие люди. Как же хотелось, чтобы всё закончилось поскорее! Ни о каком продолжении диалога не могло быть и речи!

И всё-таки за тысячью неприятных и даже панических мыслей таилось желание соприкоснуться хотя бы на краткий миг с тем, кто сумел вот так увидеть красоту. Соприкоснуться и осознать, поймать наконец-то догадку за хвост, расшифровать таинственное послание.

Но пока всё это было бесполезно. И по дороге домой Вэйл пытался считать шаги, а не думать. Точно в банальном счёте в мгновение ока оказалось больше смысла, чем в чём-либо ещё.

Кто-то шёл наперерез и почти толкнул в плечо, Доминик дёрнулся и сразу же рядом выросла охрана.

Но это был Саймон.

— Вот так встреча, — довольно засмеялся он, демонстрируя своё удостоверение. — Прогуливаетесь?

— Для неожиданных встреч вы слишком часто попадаетесь на моём пути, — отметил Вэйл. — Что вам нужно?

— Вы знакомы с Самантой Ричардс? — Рид смотрел на него насмешливо.

Соблазн сказать «нет» был велик, но Доминик только пожал плечами.

— Я знаю критика Ричардс, которая писала статьи о местных художниках, — сформулировал он.

— Да, Саманта Ричардс, — Саймон, казалось, ничего не выудил из этого ответа. — Вы близко общались?

— Слышал однажды, — как это и было на самом деле.

— И какой её нашли?

Доминик тут же вспомнил фотографии убитой. Он не знал, что отразилось на лице в этот миг, но постарался проконтролировать собственный голос:

— Мне она была неинтересна.

Саймон помолчал, а затем вдруг превратился в строгого следователя:

— Мы вызовем вас на допрос, Доминик, — сказал он совсем другим тоном. — Саманта следила за вашим творчеством.

— Разве это не была её работа? — Вэйл качнул головой. — Позвоните мне, когда решите со временем.

— Непременно, — Саймон развернулся. — Господа, — попрощался он с охраной и скрылся в ближайшем переулке.

Доминик просчитал про себя до десяти и медленно двинулся дальше. На самом деле он уже не мог оставаться спокойным. Ему нужно было созвониться с Алексом и уточнить, стоит ли требовать адвоката. Нужно было узнать, что там писала Саманта, он ведь бросил читать её статейки… Нужно… Но он шёл подчёркнуто неспешно, словно ему некуда было торопиться.

* * *

Алекс согласился приехать на следующий день, обсуждать что-то по телефону, конечно же, было нельзя. Но когда он всё-таки позвонил в дверь, Доминик оказался совершенно не готов к встрече. Именно поэтому сперва он проводил Алекса к картине, соприкосновение с ней помогло ему самому обрести душевное равновесие.

— Без всяких сомнений, это шедевр, — Алекс одобрительно кивнул. — И я уже условился с Анхеликой о моменте, когда вывести его на публику. Но ты пригласил меня по другому поводу.

— Так и есть, — Доминик почти неуклюже отвернулся. — Ты же слышал, что последняя…

— Саманта Ричардс? — подхватил Алекс тут же. — Безусловно. Она писала о тебе, и в даже чересчур много. Это была её частная инициатива. Ей хотелось… выбиться в люди, — он грустно усмехнулся. — Жаль девочку. Ей ведь было лишь двадцать семь.

— Не знал, — Доминик не умел реагировать на такие слова, поэтому снова посмотрел на картину. — Что конкретно она писала о моих работах? Могут ли каким-то образом связать её… со мной?

— Чего именно ты опасаешься? — теперь Алекс стал серьёзней. — Почему говорил об адвокате?

— Есть подозрение, что федералам будет удобно свалить убийства на меня, — и хоть сам Доминик не понимал, как это может быть логичной версией, но он перечислил: — Я нелюдимый, странный, невежлив с другими людьми, художник, живущий одиноко. Никто не подтвердит, что я находился дома в то время, когда совершались преступления…

— Какая-то чушь! Да каждый второй художник в галерее Анхелики подходит под это описание. Ты, может быть, только чуть более отстранён.

— Однако я уже попал в поле зрения, — Доминик пожал плечами. — Ты знаешь, я в этом не силён. И понятия не имею, как защитить себя в такой ситуации. От подобных обвинений. Я не убедителен… И не понимаю, что делать.

— Не надо пороть горячку. Ты не способен на убийство, — и то, с какой уверенностью это заявил Алекс, на самом деле ничуть не утешало. Доминик сомневался в себе, в своей неспособности. В том, что гуманность и трепетное отношение к дару жизни восторжествуют над преклонением перед любым ликом красоты. А красота смерти оказалась подлинной.

— Нет, не нравится мне твой взгляд, — Алекс прищурился. — Совершенно не нравится. Что ты скрываешь?

— Я словно понимаю его, — вырвалось у Доминика. И глаза Алекса стали холодными как лёд.

Или это только чудилось?..

* * *

Они долго говорили в гостиной, прокручивая ситуацию то так, то этак. Алекс предполагал и отбрасывал какие-то мысли, спорил, а потом замолкал, слушая внимательно, впитывая каждое сказанное слово. И Доминику в эти краткие мгновения как будто становилось легче. Точно такое внимание подтверждало убедительность того, о чём он рассуждал.

Больше не коснувшись темы понимания убийцы, Алекс заставил Доминика вспомнить все дни, когда происходили преступления, чтобы выявить, действительно ли никто и ничто не сможет доказать, что Вэйл не совершил ничего ужасного.

В этом, возможно, и не находилось утешения — потому что мольберты и краски не говорят — но всё же было что-то успокаивающее.

* * *

О Саманте рассказывали много и охотно. Никому не нужная при жизни, она стала самой важной персоной после смерти. Утренние новости, ток-шоу и программы обозревателей — никто не забыл упомянуть о судьбе Ричардс. Доминик почти возненавидел её имя, так часто пришлось слышать его за последние сутки.

Утром в пятницу Алекс позвонил сообщить, что ему оборвали телефон и засыпали факсами — все требовали комментариев Вэйла, все умоляли объяснить, какие отношения связывали его с Самантой, так полюбившей его картины.

«И не расшифровавшей ни одной», — горько думал Доминик, просматривая вопросы, которые Алекс попросил изучить. Он готовил пресс-релиз, нужно было помочь ему, но всё, что касалось Саманты, вызывало только глухое раздражение.

Когда же появилось письмо от Линдси, Доминик не выдержал. Он, конечно, собирался провести этот вечер в кафе — уже в другом, надеясь, что Саймон не подстережёт его снова, но пришлось выйти из дома намного раньше.

Захватив с собой распечатку от Алекса, Доминик сначала побродил в парке, куда нужно было всего лишь спуститься на квартал, а потом завернул в забегаловку, которой раньше брезговал. Но тут был бесплатный вайфай и столики на двоих. Охрана с мрачными лицами разместилась за соседним, Вэйл всё никак не мог привыкнуть к этому навязчивому присутствию, но хотя бы старался не раздражаться из-за него.

Вопросы захватили, и он почти не чувствовал вкуса кофе, который заказал, даже не заглянув в меню. В какой-то мере успокоившись, Доминик сформулировал несколько ответов, спешно записав их в планшет, когда его прервали.

Кто-то попытался подойти к нему, но охрана вовремя преградила путь.

— Доминик… Доминик Вэйл! — мужчина лет сорока пяти, темноволосый, но с уже взявшимися сединой висками, явно желал приблизиться.

— Кто вы такой? — спросил Доминик, оценивая, не отозвать ли охрану.

— Я большой поклонник вашего творчества, — мужчина всё же чуть отступил, не стремясь прорваться через угрюмых охранников. — Даже хотел купить ваше полотно… Но у меня, конечно, нет таких средств.

— Вы оставляли заявку моему агенту? — Доминик тут же вспомнил фамилию — Норт.

— Нет, что вы, нет, — чуть нервно засмеялся тот. — Ах да, Терри. Терри Асскольд.

— Рад знакомству, — сухо ответил Доминик. Он всегда считал эти слова ложью, но привык повторять их как дань вежливости.

— Понимаю, вас, вероятно, уже действительно… достали, — это словечко в устах Терри казалось сиротой. Оно совершенно не подходило ни его сдержанному облику, ни даже самой форме построения фраз. Доминика почему-то сразу насторожило это.

— Вам нужно что-то конкретное? Автограф? — Доминик вытащил из нагрудного кармана визитку и придирчиво изучил её, размышляя, оставлять ли Асскольду автограф именно на ней.

— Это… было бы чудно, — Терри и сам зашарил по карманам, вид у него при этом был самый безобидный, даже слегка виноватый, но охрана всё равно не сдвинулась с места. — Я, конечно, хотел бы и поговорить, но… вероятно, этого уж точно не получится.

— Не сейчас, — подтвердил Доминик, забирая из чуть дрожащих пальцев Терри пару его визиток. — Но, может быть, когда-нибудь мы столкнёмся на выставке. Там я более разговорчив.

— О, галерея Анхелики — прекрасное место, да, да… — Терри внезапно отвёл взгляд.

Вэйл машинально расписался на одной из визиток Асскольда, а вторую положил в карман вместе со своей, даже не прочитав. Охрана передала клочок серой бумаги с подписью Асскольду, и тот, извинившись, отошёл, но не покинул кафе, а только уселся в уголке.

Доминик почувствовал нечто сродни тошноте. Ему не хотелось находиться сегодня в одном помещении с этим человеком. Да и с какими-то другими людьми тоже. Спешно расплатившись, он вышел на улицу.

Свежий воздух и ветер немного привели его в чувство, но приходилось признать, что традиционный обед стоило отменить. Слишком уж он устал. Слишком странными и неясными оказались эти дни.

* * *

Вернувшись домой, он всё-таки взглянул на визитку, размышляя, не выбросить ли её. Клочок плотной бумаги стандартного размера, серый и скучный, с пропечатанными самым обычным шрифтом чёрными буквами на мгновение преобразился в опасное животное, и Доминик едва не отбросил его от себя. А потом прочёл: «Терри Асскольд. Хирург. Медицинский центр Gratiot».

Доминик вбил наименование в поисковик, и результаты его удивили.

Терри наверняка прибыл сюда недавно. Из города Алма.

Он проехал более трёх тысяч километров, чтобы очутиться здесь. Зачем?

И стоит ли забивать себе голову?

Люди в этой стране часто переезжают. Они вообще не любят сидеть на месте. Анхелика не раз рассуждала о том, что тоскует по своей родине только потому, что там существует понятие дом, которого «вы, американцы, совершенно лишены». Её голос тогда приобретал особенно презрительную интонацию.

Доминик знал, что Анхелика никогда не уедет, потому что сделала своим домом галерею, но именно из-за этого ей хотелось снова и снова выказывать презрение.

Он не понимал её.

Было искушение поискать что-нибудь о Терри. Наверняка что-то отыскалось бы, но Доминик отодвинулся от ноутбука. Он не жаждал ничего знать об этом человеке. Было как-то глупо и мелочно стараться найти о нём информацию. Да и разве нет проблем поважнее?

Он вернулся к вопросам и плодотворно трудился над ним почти до десяти вечера. Отослав е-мейл, он обратился к списку статей, который подготовил Алекс. Впереди была целая ночь, и Доминик хотел посвятить её чтению потока критики, а точнее, восхвалений, который щедро изливала из себя Саманта, пока чья-то твёрдая рука не прервала её жизнь.

12

Воскресный вечер совершенно испортили новости: был обнаружен очередной труп. Доминик даже отстранённо удивился тому, что узнал это, сидя в гостиной перед телевизором, а не из звонка Рика. Впрочем, он не проверял почту и вполне мог пропустить сообщение.

По кратким фразам диктора Доминик предположил, что на этот раз жертва пала от руки «второго», и ему стало любопытно, какую же картину тот использовал в качестве вдохновения.

Пришлось включать ноутбук. Пока загружался почтовый ящик, Доминик вспомнил, что оставил без ответа письмо Линдси, и с явной неохотой просмотрел его. Как ни странно, блогер не настаивала, чтобы он поучаствовал в очередной авантюре или что-то прокомментировал.

«Доминик, до меня дошла информация, что мои статьи, а особенно — ответы под ними, негативно сказались на вашем положении. Я прошу прощения. Надеюсь, мы возобновим сотрудничество, когда всё утихнет. Вы невероятно помогли мне. Простите, что отнимаю ваше время ещё и этим глупым посланием… Но… Я волнуюсь о вас, будьте осторожны. Я на вашей стороне в любом случае».

Последняя фраза показалась совсем уж странной, но послание успокаивало — во-первых, Линдси не принялась настаивать на общении, во-вторых, ей вполне можно и не отвечать.

Он всё-таки выжал из себя одно короткое «Хорошо». И открыл письмо от Рика. Тот даже не сделал никакой приписки.

Фотографии впечатляли, и Доминик с неясным трепетом узнал картину. И стоило только вспомнить полотно в подробностях, как его замутило. Случайно ли, или в том был умысел убийцы, но выбранное творение Жана Солье было ударом под дых — оно слишком много значило для Доминика.

Абстрактная пародия, в которую по воле «второго» превратилось человеческое тело, была копией «Вечной любви». Банальное название, впрочем, искупалось строгими геометрическими формами, разбросанными по холсту в такой удивительной гармонии, что даже неприемлющие абстракцию люди останавливались напротив, совершенно заворожённые.

Доминик едва не приобрёл эту картину, но его опередили. Полотно было продано. В жажде всё-таки завладеть им, Вэйл навёл справки, решившись предложить владельцу тройную цену, сколько бы там ни вышло, лишь бы получить драгоценный шедевр.

Так он и встретился с Мадлен.

Сейчас картина, бывшая причиной их связи, являлась собственностью Анхелики. Когда они развелись, «Вечная любовь» стала тяготить обоих. Но в галерее она входила в постоянную экспозицию. Доминик часто рассматривал её, вдохновляясь.

Жан Солье поздно обнаружил в себе тягу к живописи, что не помешало ему написать несколько превосходных работ. Его унесла скоротечная болезнь, и порой Доминик раздумывал, сколько шедевров умерли с ним вместе, не успев отразиться на холстах.

И теперь, когда великолепие «Вечной любви» было попрано грубым и словно насмехающимся плагиатом, да ещё и замешанным на крови, Доминик по-настоящему рассердился, но и испугался тоже.

Так не метит ли «второй» в него, не желает ли диалога? Не пытается ли задеть именно его своими поступками?

У Доминика закружилась голова от одних только предположений. Возможно, он и сам виноват, ведь действительно пытался вовлечь убийцу в нестандартный разговор. Возможно, это произошло потому, что в последние пять лет Анхелика немало внимания уделяла полотнам Вэйла, но сегодняшняя жертва казалась слишком явной провокацией.

Отрезвила только одна мысль. Кто вообще осведомлён, что конкретно эта картина столь много значит для него?..

* * *

Рик позвонил в понедельник утром, и Доминик был признателен ему за это. Вечером он не смог бы поговорить.

— Я узнал картину, — сказал Рик. — Быть может, тебе станет легче. На этот раз он допустил ряд промахов.

— Каких, если не секрет? — Доминика не слишком интересовался ответом, но в этом было нечто сродни злорадству.

— Это технические детали, — увильнул Рик. — Но уже скоро личность его будет раскрыта, совершенно точно.

— Значит, хоть с одним всё решено, — на Доминика почему-то нахлынула злость. — Хоть с одним.

— Может быть, он прольёт свет и на личность второго, — предположил Рик, но в голосе его не звучало уверенности.

Доминик же едва не воскликнул: «Конечно, нет», но сдержался.

— Буду ждать новостей, — сказал он резко.

— До встречи, — отозвался Рик и повесил трубку.

И всё же… это ничуть не утешало. Как можно узнать, почему этот безликий пока ещё «второй» выбрал именно «Вечную любовь»? Как понять, связан ли он как-то с Домиником или нет?..

И кто стал жертвой на этот раз?

Вопросов только прибавлялось, и пока Рик мог довольствоваться возможностью прояснить хоть один из них, Доминика тревожило, что это породит всё новые и новые тёмные пятна.

* * *

Позже он всё-таки сумел объяснить себе, что убийца не преследовал его, не подбирался к нему. Он интересовался галереей Анхелики, но в этом не было ничего личного. Ведь предыдущие картины никак не были связаны с Домиником. По крайней мере, в это хотелось верить.

Пусть Вэйл и не привык обманывать себя, но в этот раз ему казалось, что единственный способ уберечься от излишней паранойи — убедить себя в том, что второй убийца отстранён от него и не жаждет никакого столкновения. И так многовато факторов заставляли вздрагивать и чувствовать дискомфорт.

Испорченный распорядок дня, внимание со стороны федералов, слишком большое число людей вокруг… Доминику казалось, что он — загнанный за красные флажки волк. Он когда-то читал об охоте на этих хищников, и теперь каждое слово вспоминалось, играя свежими красками, каждый образ грозил развернуться, захватывая воображение.

Самым неприятным в этом ощущении было, пожалуй, чувство несправедливости происходящего. Он, быть может, и волк, но не таскал овец в деревне, а вот тот, другой…

Навязчивые сравнения с животным миром вдохновили, или точнее, заставили Доминика взяться за скетчбук и зарисовать целый ряд набросков, где люди фантасмагорически трансформировались в зверей — оленей, тигров, волков. Сквозь них прорастали ветви, искажая пространство.

Доминик знал, что никогда не станет доводить скетчи до ума, но сейчас нужно было спешно выгрузить их из самого себя, отодвинуть прочь. Иного способа он не имел.

Отчего-то чудилось, что должна позвонить Мадлен. Если бы он не знал себя так хорошо, то мог бы предположить, будто скучает, но на самом деле это было ему незнакомо. Она должна была позвонить, потому что последнее убийство связано с ней, но тут же Доминик напоминал себе, что ей неоткуда об этом услышать.

Может быть, кто-то другой терзался бы отсутствием возможности обсудить все обстоятельства, но Вэйлу хватало зарисовок, чтобы упорядочить разум, и только Мадлен никак не хотела укладываться в общую гармонию, как полагается.

Вэйл просидел над набросками до самого вечера. Вместо ужина выпил чашку чая и расположился в гостиной, но не спешил включать телевизор или ноутбук. Неяркий торшер вычертил золотистый круг света, и Доминик, сидя почти что в центре, вдруг подумал о вере людей в мистические силы. Он представил защитные пентаграммы, окружности, вычерченные мелом, затёртые символы и камешки с нарисованными рунами. Он почти увидел себя шаманом, но тут же засмеялся. Нет, такая роль ему бы не подошла.

Но если бы только можно было с помощью каких-то ритуалов разгадать умысел «первого», отыскать «второго»… Да, Доминик попробовал бы.

Прикрыв глаза, он мысленно нарисовал «Вечную любовь» и её жалкую и страшную разом репродукцию из человеческого тела, а потом мысленно сравнил со строгим и чётким творением «первого» — с раскрытым до самой сути телом Саманты. И его ожгло осознанием.

«Первый», как он уже думал не раз, придавал жертве новое качество, даровал что-то недоступное живущим. «Второй» же отбирал дар. Не только жизни, но и самоидентичности. Он превращал людей в использованный материал, тогда как первый творил из них искусство.

Мысль, конечно, была странной, даже опасной, но Доминика она успокоила, точно он ответил для себя на главный вопрос о мотиве. Можно было даже набрать Эдгара и рассказать ему об этой идее, но Вэйл отогнал такое желание.

Он не хотел делиться. И если раньше это было продиктовано ощущением сопричастности к Творцу, то теперь он опасался, что стоит разложить мысли по полочкам, рассуждая и объясняя, и за маньяка примут его самого.

* * *

Вторник не принёс никаких новостей и прошёл относительно спокойно. Доминик был измотан и почти не мог работать, но тревожные мысли всё-таки немного отошли на задний план. Он и вовсе бы расслабился, однако ближе к девяти вечера ему позвонила Мадлен. Поначалу он даже не мог представить, какой может быть причина для разговора, но трубку всё-таки поднял.

— Соболезную, — заговорила она сразу, едва поздоровавшись.

— Соболезнуешь? — удивился он и лишь секунду спустя понял, что Мадлен, вероятно, о Саманте.

— Ричардс была твоей верной поклонницей, — Мадлен говорила тихо, и голос её звучал чуточку расстроенно. — Я встречалась с ней как-то, мы обсуждали тебя.

— Ты же помнишь, я не придаю этому значения, — он помолчал, не зная, стоит ли вспоминать про «Вечную любовь». Его почти не тронули слова о том, что Мадлен общалась с Самантой. Было очень легко пропустить их мимо ушей.

— Это по-настоящему страшно… Что всё происходит именно в галерее Анхелики. И что оно затрагивает и нас с тобой, — Мадлен вздохнула, но было в этом что-то неправильное, как будто она нервничала или чувствовала необходимость откровенничать. — Я слышала про «Вечную любовь». Даже представить не могу, как это выглядит.

Доминик насторожился и переспросил:

— Откуда ты знаешь о «Вечной любви»?

Нигде не упоминались подробности того, каким был очередной труп, какое произведение он так нелепо и жестоко пародировал. Доминик едва не признал за Риком неумение держать язык за зубами, но тут Мадлен сама разрешила всякие сомнения.

— Анхелика рассказала… — она замялась. — Конечно, теперь полотно Солье не принадлежит мне, но всё равно я ещё считала картину своей. Но… Как я могу к ней относиться после всего этого? Точно некто пришёл в мой дом и надругался над произведением искусства прямо на ковре в гостиной. — Сравнение немного покоробило Доминика, но он и сам ощущл нечто похожее. А Мадлен словно пожелала сменить тему: — Не могу не сказать, что твоя картина The Light просто потрясающая. Она по-настоящему прекрасна, ты будешь её продавать?

— Ты была на выставке? — Вэйл удивился ещё сильнее. Он внезапно увидел больше, чем раньше.

— Мы ведь друзья с Анхеликой, — отозвалась Мадлен, будто в этом не таилось ничего странного. — Я часто бываю у неё. И, безусловно, приезжала на последнюю выставку.

Это противоречило всему, что он помнил о Мадлен. Из знакомой и понятной она вдруг стала чужой и неизвестной.

— Очень необычно, что вы подружились, — Доминик никак не мог себе этого представить. — Ты всегда была далека от подобного искусства, что общего между тобой и Анхеликой? Ты же сторонилась абстракции?

— Я хотела лучше понимать тебя, и Анхелика любезно помогала мне в этом. Я люблю классическую живопись, но никогда не теряла надежды узнать и другие течения, пусть они мне и не близки. Что в этом странного, Доминик? Я мечтала быть хоть немного ближе к тебе…

— Не желаю, чтобы ты снова появлялась там, — Доминик и сам не сознавал, что им движет сейчас. Привычный мир, и до того изрядно пошатнувшийся, совсем рассыпался, его заменяло что-то новое, реальность, законов которой Доминик пока не знал. — И не хочу, чтобы ты говорила там с кем-то… — он внезапно увидел это с другой точки зрения — будто Мадлен движется по лесу, в чаще которого бродят хищники.

— Так ты всё-таки думаешь, убийца находил жертв именно там? — будто прочитав его мысли, Мадлен задумалась, но только на секунду. — Знаешь, ко мне подходил мужчина… Говорил о картинах, мы стояли напротив The Light вместе.

— Что за мужчина, можешь описать? — Доминик тут же вспомнил о Терри и весь напрягся, ожидая ответа Мадлен.

— Около тридцати, высокий… — она задумалась. — Ничего примечательного в его внешности нет. Он приглашал меня в кафе, но я отказалась. И он узнал меня.

— Узнал тебя?

— Да, как твою жену, — она усмехнулась. — Это было так давно и столь недолго, а кому-то до сих пор кажется важным, странно, правда?

Доминик немного расслабился, понимая, что под это описание никак не подходит встреченный в кафе хирург, оставивший ему свою карточку. Но всё же полностью успокоиться он уже не мог. Мадлен, почувствовав, что молчание затягивается, заметила:

— Сейчас я лучше понимаю живопись, которой ты отдаёшься с таким жаром…

Но он прервал её, разговоры об искусстве в этот вечер казались лишь возможностью сбить его с толку:

— Ты и теперь в городе?

Мадлен ответила не сразу, и её голос прозвучал холодно и отстранённо.

— Да.

Хоть Доминику было ясно, что Мадлен не обязана отчитываться перед ним, но всё же ему стало ужасно неуютно. Сколько она здесь? Значит ли, что когда они разговаривали впервые, Мадлен уже приехала, уже представляла ситуацию, но ничего не сказала на этот счёт?

— Мне нужно идти, — она вздохнула, наверняка совершенно точно ощутив, что Доминик на грани того, чтобы вынудить её объясниться. — Прости, что потревожила.

Он не смог ответить, и вскоре тишину нарушили короткие гудки. Отключив мобильник, Доминик на мгновение прикрыл ладонями лицо. Выходило, что Мадлен тогда солгала ему. А значит, могла солгать ещё или лгать в прошлом.

Он верил ей.

Может, это абсолютно глупо, но он верил ей, а теперь не знал, что и думать. Даже расставание не было для него столь болезненным, как столкновение с тем, что Мадлен могла поступить вот так, как действительно поступила.

Кружение мыслей затянуло его, и он нашёл себя только около полуночи, совершенно измотанным. Мадлен превратилась в ребус, который хотелось решить, но Доминику не хватало для этого информации.

Он поднялся наверх, методично взбил подушки на постели, а затем подошёл к окну, чтобы опустить жалюзи. И тут его внимание привлекла необычная фигура. Мужчина стоял в тени, но Доминик не жаловался на зрение. Одетый как-то неприметно, незнакомец ещё и набросил на голову капюшон, отчего темнота не позволяла разобрать его лица. Было ясно, что он высокого роста и довольно широкоплеч.

Доминик понимал, что охрана, курсирующая по территории участка, камеры, которые были установлены по периметру, не видят этого человека. Тот стоял слишком далеко, но совершенно точно наблюдал за домом.

Волноваться ещё и об этом Доминик не стал. Не потому, что целиком и полностью доверял охране, а потому, что не представлял себе плана действий. Это, конечно, мог оказаться обычный прохожий, хотя Вэйл и был уверен, что тот следил именно за его окнами. Однако кроме собственных подозрений, ему было нечего предъявить, поэтому он решил оставить это дело на будущее.

* * *

Традиционная встреча в среду выдалась очень нервной. Рик словно всё время порывался что-то сказать, но тут же странно замолкал, Эдгар же поглядывал на него с неудовольствием и даже раздражённо.

— Ты что-то скрываешь? — спросил Доминик, пытаясь найти объяснение поведению друга.

— И да, и нет, просто не могу обсуждать, хоть и хочется, — усмехнулся тот. — Такое случается.

— Да уж, — хмыкнул Эдгар. — Доминик, говорят, Саймон Рид от тебя не отходит?

— Кто говорит?

— Многие в команде, что ведёт расследование, — пояснил Эдгар и почему-то отвёл взгляд.

— Он любит появляться там, где я часто хожу, — пожал плечами Доминик, хотя такой вопрос ему не понравился. — Можешь объяснить его назойливость?

— Пожалуй, мог бы, но не сейчас, — Эдгар пригубил вино. — Знаю, что по второму убийце близки к разгадке.

— А что же с первым?

— Этот чёртов художник нам всё никак не попадается, — ответил Рик. И тут же опустил голову.

Доминик не стал расспрашивать дальше. Ход беседы его раздражал. Да и сама атмосфера тоже. Что-то было не так, и он не мог сказать, что именно. Неужели и друзья стали причислять его к убийцам?.. Вэйл постарался прогнать эту мысль, однако она с завидным упорством возвращалась, вовсе не желая отступать.

И впервые за последний десяток, а может, и немного больше лет Доминик почувствовал себя настолько одиноким и отчуждённым. Очень знакомо. До встречи с Риком, а после — и с Эдгаром он пребывал в таком состоянии всегда. Никто не мог подобраться ближе. Было странно вновь оказаться на том же месте, с которого вроде бы сошёл так давно.

Наверное, нужно было ощутить себя преданным, обиженным, но Доминику откликнулась только неприятная пустота, не болезненная, но сквозящая, точно внутри него самого приоткрылась дверь.

Когда он возвращался домой, то снова заметил странную фигуру. Человек словно бы дожидался его, но, поймав взгляд, скрылся в ближайшем переулке. Доминик никогда не жаловался на память, а лучше всего ему западали силуэты и характерные движения людей. Их пластика, типичные очертания… Например, Рика он запомнил в большей степени именно по нервной манере передёргивать плечами, а Эдгар имел совершенно особенную плавную походку, выдававшую в нём человека, некогда занимавшегося хореографией. Вот и теперь, увидев этого незнакомца, Доминик сразу узнал его.

Это он стоял под окном вчера.

Пусть Доминик ни тогда, ни сейчас не рассмотрел лица, он всё равно не мог ошибиться. Получалось, мужчина за ним следит. Именно за ним.

Но снова Вэйл не стал ничего говорить охране. Он не хотел прослыть параноиком или голословно обвинять кого бы то ни было. Оставалось принять этот момент и вести себя осторожнее, иного пути Доминик не видел.

Оказавшись в доме, он с излишней поспешностью запер дверь, порадовавшись, что предпочёл массивный дуб повсеместным «стекляшкам», которые хоть и украшали фасад, но никак не могли защитить. С другой стороны, он уже чувствовал, что пора подыскивать новое место, другой дом, в котором придётся мучительно долго обживаться.

Ведь если появился один сталкер, значит, может возникнуть и следующий. Неприятно, Доминик желал бы избежать подобного преследования, но не находил выхода из ситуации, кроме как уехать прочь. Если бы он только мог, то сделал бы это уже сегодня, но… Так точно вызвал бы дополнительные подозрения у федералов.

Доминик понимал, что пока не закончится дело, будет вынужден оставаться здесь, хоть ему ничего и не говорили прямо.

13

На некоторое время федералы будто бы потеряли интерес к Доминику. Впрочем, он был уверен, что за ним неустанно следят, не только со стороны следствия, но и тот самый таинственный сталкер. Однако можно было сказать, что до пятницы Вэйл дожил почти что спокойно.

Традиционный обед на этот раз Доминик наметил в ресторанчике неподалёку от галереи Анхелики. В каком-то смысле это была игра с судьбой. Мадлен всё ещё была в городе, хоть и не говорила ему об этом сама, и увидеть её после стольких лет, наверное, оказалось бы забавным приключением. Теперь, когда Вэйл вспомнил, что значит быть одиноким и не доверять никому, стало проще.

Однако вместо Мадлен в ресторане за столик снова подсел Саймон Рид.

— Чем обязан? — сухо уточнил Доминик, не став здороваться. Саймон совершенно точно был его врагом, и он не хотел больше церемониться с ним.

— Если убийца действительно вы, — и Рид выдержал паузу, будто проверяя реакцию на эти слова, — то я не могу не рукоплескать вам. Тонкий расчёт и поразительная аккуратность — не найти никаких улик. Остаётся надежда, что вы сознаетесь сами.

— Слышал, — Доминик не уточнил, из какого источника, это и так должно было быть ясно, — что со вторым убийцей у вас больше шансов, чем с первым. Поделитесь новостями, Саймон? Или же подозреваете меня в двойной игре?

— О нет, в последнем случае слишком много улик, и одно могу сказать точно — это были не вы, — Саймон усмехнулся.

— Сожалеете, да? — Вэйл не видел ничего смешного в этой фразе.

— Нет, даже рад, — Рид, казалось, совсем не удивился такому вопросу. — Мне бы не хотелось выяснить, что вы замешаны в столь неприятном действе.

— А, значит, убийства первого вы находите более эстетичными? — Доминик внезапно проникся к Саймону чем-то вроде уважения. Как будто в чём-то они оказались похожи.

— Они несут другой смысл, разве нет? Вы же говорили об этом, — Рид пожал плечами, в его голосе скользнула особая нотка, похоже, ирония. Как он элегантно перевёл стрелки.

Наконец принесли заказ, и Доминик, глядя на то, как официантка расставляет тарелки, заметил:

— Прежде вы упоминали о допросе, но меня так никуда и не вызывали.

— Ах, да, несчастная Саманта Ричардс… — Саймон подцепил салат и заключил: — Возможно, мы ещё обратимся к вам, но пока что это не имеет смысла. Никакой связи между вами нет, кроме разве что её работ. Но вся информация ей поступила от вашего агента, полагаю, вы знали об этом?

— Честно говоря, нет, не знал, — Доминик безразлично взглянул на Саймона. — Я не люблю эти нюансы, Алекс обычно справляется без меня. Затем я с ним и сотрудничаю.

— Вот видите, незачем было отрывать вас от дел, если только вы не хотите признаться, что рассекли бедняжке грудь и вытащили её бедное сердце на свет, — наверное, это тоже была шутка, может быть, кто-то засмеялся бы, но Доминик промолчал.

Саймон смотрел на него, точно ему было крайне интересно наблюдать, как он ест. Правда, если раньше Доминик чувствовал опасность, ждал передёргивания слов, то теперь почему-то расслабился. У Рида на уме было что-то совсем другое.

— Вы обзавелись охраной, — вдруг сказал федерал. — Чего-то опасаетесь?

— В городе орудуют два серийных маньяка, — Доминик тоже решил попробовать пошутить. — Ничего не слышали об этом, Саймон?

— Ваши ребята говорили, что заметили странного человека, который приходит в одно и то же время и наблюдает за домом, — Рид почти невинно взглянул на него поверх бокала с вином. — Вы обращали на это внимание?

— А вы допросили мою охрану без моего ведома? — это было неприятно, но после лжи Мадлен и странных оговорок друзей Доминик совсем ничего не почувствовал.

— Мы ведь не обязаны информировать вас об этом. Кстати, где вы были утром в субботу? За день до того, как обнаружили труп.

— Работал над новой картиной, — Доминик ощутил жаркое желание сунуть Риду в лицо фотографию, как будто картина могла стать достаточным основанием для того, чтобы отвести от него подозрения. Он достал мобильный и быстро отыскал изображение в галерее. — Как думаете, она будет иметь успех?

— Когда пишете, не берёте телефон, хах? — Саймон посмотрел на снимок и кивнул. — Прекрасная работа.

— Я не люблю отвлекаться прежде, чем закончу, — Доминик убрал мобильный. — Мне звонила Мадлен, позже я связался с ней.

— Да-да, — Саймону, конечно, было это известно. — Убийство произошло не в воскресенье, — он опять пристально уставился на Доминика. — В субботу.

— Я этого не знал, — Вэйл выдержал взгляд и даже не попытался пригубить вина. Сумеет ли в этот раз его честность преодолеть настороженность федерала?..

— Пусть так, — согласился Рид и принялся нарезать отбивную. — Психологический портрет убийцы… вы не увидели в нём себя?

— Нет, — Доминик вздохнул. — Предъявите мне обвинения или согласитесь с тем, что я не тот, кого вы ищете, игры меня утомляют.

— Быть может, я так и сделаю, — Рид снова улыбнулся. И не было никакой ясности в том, что именно он имел в виду.

* * *

Вернувшись домой, Доминик расположился в гостиной. Так или иначе, его опасения оказались не вполне корректными — никто не собирался арестовывать его без прямых улик. Наверняка свою роль сыграла публичность, или это было частью плана Саймона, но пока что можно было расслабиться.

Телефонный звонок прервал его размышления. Доминик поднял трубку, не взглянув на экран, и удивился, разобрав поначалу всхлипы.

— Мадлен? — предположил он. — В чём дело?

— Он снова здесь, — теперь она шептала, как будто боялась, что её услышат.

— Кто и где? — Доминик не спешил верить её испугу, но всё же ему было интересно узнать, что или кто оказалось способно вывести Мадлен из равновесия настолько, чтобы она набрала не полицию, а его.

— Мужчина, тот, с выставки, — она глубоко вздохнула и стала говорить спокойнее: — Помнишь, я отказала ему? А на следующий день заметила, что он следит за мной. Думала, что выдумываю. Но потом увидела его как-то вечером. Он стоял под моими окнами. И теперь… сегодня… он тоже здесь!

— Так позвони в полицию, — предложил Доминик. — Что здесь могу сделать я?

— Не знаю, ты прав, — она снова всхлипнула. — Но это так пугает.

— Как ты узнала его? Помнишь его имя? — Доминик не забыл, что её всегда успокаивали разговоры.

— Он не говорил мне своего имени, — Мадлен, видимо, прошлась по комнате. — Но я узнаю его по росту и движениям. В нём есть что-то жуткое. И мне просто страшно…

— Звони в полицию, — снова напомнил Доминик. — Даже если это обычный сталкер, они могут и должны разобраться с этим.

— Хорошо, — и она повесила трубку.

Доминик же поднялся в спальню и выглянул в окно — однако тот, кто следил за ним, взял выходной.

Неприятное подозрение закралось в душу Доминика, но он не стал его додумывать.

* * *

Рик позвонил в субботу с утра, когда Вэйл дожёвывал завтрак.

— Ночью они взяли второго, — восхищённо заговорил он. — Благодаря Мадлен! Отпечатки пальцев сошлись! Ты понимаешь, что это значит, Доминик? Он нацеливался на твою супругу!

— Что? — Вэйл почувствовал запоздалую волну ужаса. Выходило, что вчера полиция задержала сталкера, следившего за Мадлен, и это оказался убийца? Второй?..

— Неужели ты не понимаешь? — Рик помолчал секунду, но потом продолжил: — Я думаю, ты всё ухватил. Есть неоспоримые улики. И знаешь, я присутствовал при обыске квартиры. Там твои картины — фотографии в рамках и даже подлинники…

— Как его зовут?

— Лоуренс Норт, — отозвался Рик. — Слышал такое имя?

— Помню фамилию, он хотел купить The Light, но не смог предложить достойную цену, — Доминик спешно глотнул чая. Убийца находился так близко от него.

— Анхелика тоже знала его довольно хорошо, — Рик внезапно понизил голос. — Ты можешь поинтересоваться у неё сам, если хочешь. С тобой она будет более откровенна.

— Он признался?

— Нет, пока что нет, — Рик вздохнул. — Мне пора, я не спал всю ночь.

Едва он отключился, Доминик задумчиво взглянул на часы. Он помнил приблизительный распорядок дня Анхелики: в субботу ей следовало звонить не раньше полудня. Нужно было непременно договориться о встрече. Конечно, на особенное доверие не стоило и рассчитывать — секреты Анхелика хранить умела, но всё же можно было отыскать в её словах хоть что-то.

Теперь Доминик нисколько не сомневался, Норт пытался вести диалог именно с ним, адресовал каждый свой шаг именно ему. И с одной стороны, это было страшно, а с другой — наводило на мысль, что и первый убийца сумел расшифровать послание и откликался на него.

— Почему Мадлен? — спросил Доминик вслух, точно кто-то мог тут же ответить. — Почему ты хотел убить её, какой картиной желал сделать?

Необходимо непременно увидеться с бывшей женой! Личное свидание как будто бы могло что-то прояснить. И, наверное, ей нужна сейчас поддержка.

Доминик пометил в планинге, что должен созвониться с Анхеликой и назначить ей встречу, а также что требуется вызвонить Мадлен, но всё это никак не помогало хоть немного взять себя в руки. Он был взволнован, тронут до глубины души и в то же время испуган развернувшейся ситуацией. Может быть, Норт жаждал пообщаться с ним лишь потому, что тоже считал убийцей? Пытался найти равного?

Это бы ничуть не порадовало. И Доминик поднялся в студию, чтобы снова найти душевное равновесие среди своих работ.

* * *

С Анхеликой Доминик сумел пересечься только в понедельник, для этого пришлось приехать в галерею. Де Савар встретила его у входа и увлекла в собственный кабинет, обставленный стильно и строго, без вычурной роскоши. Они расположились у стеклянного столика, и Анхелика некоторое время молчала, а Доминик рассматривал её.

Не изменяя себе, де Савар по-прежнему выбирала чёрное, но сегодня казалось, что она излишне бледна. И Доминик едва не спросил о здоровье, но тут заглянула её помощница и внесла поднос с вином и закуской.

— Спасибо, — кивнула ей Анхелика и перевела взгляд на Доминика. Помощница почти бесшумно покинула комнату.

— Мне неприятно начинать этот разговор, — признался Доминик. Ему казалось не совсем удобным задавать какие-то вопросы напрямик, сразу. Анхелику он слишком уважал, чтобы говорить с ней так, как мог себе позволить с другими людьми.

— Что ж, значит, дайте сделать первый ход мне, — усмехнулась она. — Полиция была здесь. Показывала мне фотографии раньше, а вчера они даже пришли ко мне домой — рассказать о Норте. Он не коллекционер, обычный посетитель, который ничем меня не привлекал, хотя и был чрезвычайно навязчив.

Вэйл пригубил вина, и терпкий букет заставил его слегка улыбнуться. Де Савар знала толк в алкоголе.

— Он хотел купить The Light.

— У бедняжки не было на это средств, — Анхелика только качнула головой. — Я слышала о предложении от Алекса. Обычно он держит меня в курсе по поводу того, какие картины нравятся людям. Тот случай был столь вопиющим, что мы посмеялись. Знаю, что он всё-таки получил эскизы?

— Мечтал так от него отделаться, — пожал плечами Доминик.

— О, чуткое сердце истинного творца, оно всегда чувствует, где скрывается демон, — она почти нежно взяла тарталетку и откусила кусочек. — Жаль, мы утратили возможность расшифровывать такие интуитивные понимания.

— Нельзя не согласиться, — Доминик снова посмотрел на неё, отмечая всё новые признаки усталости. — Один пойман, но в этом лесу есть другой волк.

— Так вы волнуетесь на этот счёт? — она вздохнула. — Увы, в нынешнем сезоне открыт сезон волчьей охоты…

— И охоты на волков, — дополнил Доминик. — Федералы…

— Хотят выставить волком вас, Доминик? — она засмеялась. — Это было бы пикантно. Я даже согласилась бы поверить — на денёк, не больше, — ведь тогда все ваши картины вчетверо взлетели бы в цене. Но, увы, здравый смысл не позволяет мне так заблуждаться.

Это успокаивало. Анхелика как будто оставалась на его стороне. Теперь можно было задать хотя бы один прямой вопрос.

— Слышал, что вы знакомы с Нортом достаточно хорошо…

— Не так хорошо, чтобы рассмотреть, каков он внутри, — Анхелика подняла бокал и вгляделась в то, как вино преломляет свет. — Он был назойлив. Потому я и познакомилась с ним. Это ваш фанат, Доминик, пожалуй, самый большой из всех. Буквально мнящий вас богом. Конечно, каждый творец — своего рода демиург. Но он едва ли не собирался создать религиозный культ…

Она сделала глоток, и Доминик тоже поднял бокал. Услышанное повергло его в шок.

— Дело в том, что вы его совершенно не замечали, а ведь он был вам верен и предан, — она вновь улыбнулась уж слишком понимающе.

— Я должен был о нём знать? — спросил он.

— Возможно, — она развела руками. — Не могу сказать, что у него в голове. Но полагаю, вас ещё пригласят к нему. Он обязательно попросит об этом… И… Доминик, не отказывайте ему. Это поможет.

— Следствию? — Вэйл представил себе, что взглянет в безумные глаза убийцы. — Я не хотел бы с ним встречаться.

— Считайте, что это мой старческий совет, — Анхелика редко апеллировала к своему возрасту, и Доминик не мог не запомнить такого.

— Может быть, у вас есть мысли по поводу первого убийцы?

— О, этот человек меня очень интересует, — теперь де Савар отставила бокал в сторону. — Узнать его мысли весьма интересно. Но я не могу предположить, кто это. Я часами просматривала плёнки с видеокамер, чтобы найти, который посетитель — тот самый. Наверное, я не обладаю должным чутьём.

Вероятно, следовало бы попросить взглянуть на записи, но Доминик не чувствовал себя в праве. К тому же у него был и ещё один вопрос.

— Вы никогда не говорили мне о встречах с Мадлен, — заметил он, не задумавшись, что слишком резко меняет тему.

— Неожиданно, — склонила голову к плечу Анхелика. — Мы сдружились ещё до вашего развода, и после Мадлен скрашивала моё одиночество. Она стала более терпима к искусству, чем раньше. Ведь Норт охотился за ней? Какая была бы трагедия…

В этих словах Доминик уловил какую-то странную эмоцию: Анхелика и в такой ситуации оказывалась отстранённой, невовлечённой. Она была наблюдателем и созерцала всё как действо нескончаемого спектакля.

— Почему Мадлен? — он задал вопрос больше самому себе, но Анхелика ответила:

— Это ревность, именно она.

Он не попросил пояснения, хотя не совсем понял этот момент. Нужно было обдумать, разложить всё по полочкам, но так не хотелось погружаться в размышления, что Доминик перевёл разговор на другую тему.

* * *

Анхелика, конечно, была права, и его действительно вызвонил Саймон Рид.

— Мне требуется ваша помощь, — начал он спокойно, — вы должны поговорить с Нортом.

— Зачем? — уточнил Доминик.

— Иначе он не станет сотрудничать со следствием, — пояснил Саймон. — А это было бы нежелательно.

— Что ему нужно от меня?

— Это мне тоже интересно, — усмехнулся Рид. — Так вы приедете?

Выбора на самом деле не было. Доминик согласился появиться на следующий день.

* * *

Никакой ритуал не помог справиться с собой и уснуть в ту ночь. Доминик бесконечно прокручивал в голове все свои мысли, рассматривал и взвешивал все ощущения. Он пытался найти в себе ответ, как теперь относится к Норту. Анхелика была уверена, что именно он стал причиной, побудившей Норта к преступлениям, но всё же мозаика не хотела складываться в полной мере.

Доминик пересмотрел фотографии, стараясь уделить внимание каждой детали. Пусть это и было неприятно, но среди застывших отображений ужаса крылся какой-то ключ, который пока что Вэйл упускал.

К утру Доминик чувствовал себя измотанным и озлобленным. Однако он обещал Саймону приехать к десяти. Вести машину в таком состоянии он не решился, потому вызвал такси, а охрану отпустил, не находя больше никакой угрозы и как будто бы не нуждаясь в алиби.

Саймон Рид, похоже, сразу заметил его состояние, стоило только войти в помещение.

— Утра, — поздоровался он. — Нездоровится?

— Плохо спал, — дёрнул плечом Доминик. — Есть какие-то нюансы, которые мне следует знать?

— Мы записываем ваш разговор, — охотно рассказал Рид. — Если у вас получится, выведите его на рассказ об убийствах.

— Я не представляю, что он хочет со мной поделиться, — вздохнул Доминик. — Но я готов.

Саймон кивнул и проводил его в комнату допроса. Норт ждал там.

* * *

Едва Доминик сел, как Лоуренс подался вперёд. Его глаза блестели слишком ярко, хотя больше ничего примечательного в его облике не оказалось. Во всей же фигуре скрывалось напряжение, он точно был пружиной, которую чересчур сильно сжали. Однако Вэйл не взволновался — Норта надёжно сдерживали наручники.

— Вы… — он прошептал едва слышно.

— Лоуренс, — чуть кивнул Доминик, почувствовав внезапно волну гадливости. Он никогда не жаждал ассоциироваться с богом, он никогда не мечтал получить паству, трепетно внимающую каждому его слову. Но Норт смотрел на него так, точно испытывает настоящий религиозный экстаз прямо сейчас.

— Вы… знаете моё имя! — он неподдельно восхитился, но сразу же замолчал, склонив голову набок. Будто обдумывал, что сказать.

— Зачем вы хотели видеть меня? — сдержал порыв уйти Доминик.

— Я… о… — у него словно не было слов. — Я… всё-таки сделал это!

— Например? — уточнил Доминик, больше для того, чтобы федералы получили то, на что рассчитывали.

— Ваше внимание! — он перевёл дух. — О, я так об этом мечтал. Допрыгнуть до вашего седьмого неба нелегко, — тон его голоса неуловимо изменился, точно Лоуренс решил обвинить Доминика. — Привлечь вас едва ли возможно, я знаю! Это стоит дороже, чем все ваши картины… — он прикрыл глаза и снова зашептал, быстро-быстро: — Мне пришлось заложить дом, чтобы купить хотя бы эскизы! Я так старался как-нибудь… Я не сразу понял, что делать. Я писал вам, но никто не отвечал, никогда, почему?

— Я не завожу переписку, — отозвался Доминик. Он не получал писем Норта, наверняка те исчезали, ещё попадая в руки агента.

— Не заводите, — Норт уставился на него пристально и немного зло. — Но почему-то сразу отреагировали на преступления! Чем тот был лучше?! Кто он? Вы знаете его?! Почему вы решили разговаривать о нём с этой идиоткой-блогершей?

Доминик промолчал, и это оказался правильный ход — Лоуренс распалился сильнее. Он почти закричал:

— Это ваша вина, Доминик, вы — как грозное божество — потребовали от меня жертв! Жертвоприношение… Только оно обеспечивает благосклонность бога… — он опять потерялся, затих.

Вэйл тихо вздохнул и спросил:

— Дюваль… Кто он? Почему вы его выбрали?..

Лоуренс истерически засмеялся.

— На выставке в галерее у меня бывали самые счастливые минуты. Там я мог смотреть на ваши труды, на ваши откровения. И иногда — видел и вас! Вы всегда уходили на своё… на небеса… — он прикрыл глаза и дальше продолжал монотонно, без всякого выражения: — Но Анхелика нашла какого-то молодого выскочку. Она выделила ему лучшее место в зале, его мазне. А этот Дюваль так откровенно пялился на The Light, пожирал глазами, как обнажённую женщину, — тут в его голосе снова прснулось нездоровое возбуждение: — О, я уверен, он получал совсем не эстетическое наслаждение! Он буквально насиловал вашу картину. И вы… вы… Просто прошли мимо! — глаза Лоуренса распахнулись чересчур широко. — Что мне оставалось делать?!

— И что вы сделали? — перебил Доминик.

— Я свершил правосудие. Я избрал Дюваля в жертву, сделал его священным агнцем!

Вэйл смотрел на Лоуренса, и ему казалось, что этот человек уже не предстанет перед судом. Было абсолютно ясно — он одержим странными идеями, он болен. И спрашивать дальше бесполезно.

Впрочем, Норту больше не требовались вопросы. Он начал рассказывать охотно, жестикулируя, подаваясь вперёд, насколько мог:

— Вы обратили внимание ещё тогда, я знаю. Но нужно было закрепить успех, мне хотелось показать, что я рядом с вами. Что я могу… достоин подняться с вами, стать, возможно, вашим жрецом! Для этого требовалось выполнить более серьёзную задачу. Это как с посвящением, — он облизнулся, — со ступени на ступень нельзя перейти просто так. Я выбрал этюд, который совершенно точно видели только избранные. Он — для тех, кто стал богами Анхелики… Я познакомился на выставке с этой женщиной не случайно. Я знал, кто она.

Доминик чуть насторожился, насколько он помнил, об этой жертве так ничего и не нашли, её никто не опознал.

— И кто же она? — задал он вопрос, подталкивая Норта раскрыть карты.

— Есть достойные люди и недостойные, — пояснил Лоуренс. — Есть те, кто сознаёт, что такое — стоять рядом с богами, и те, кто ничего не понимает. Они не чувствуют великой чести. Они пыль! Любовница Анхелики, Равьяна Коллин, даже не думала о том, чего именно сумела коснуться!

Доминик вспомнил эту девушку — её нервные движения, извиняющийся взгляд. Она была много моложе Анхелики, почти ничего не смыслила в искусстве и исчезла, когда де Савар устала от неё. Вэйл полагал, что Коллин уехала, он не мог и подумать, что та вдруг появится на выставке.

— Я узнал её сразу, — шептал Норт. — Спросил, почему они расстались с Анхеликой. Нужно было видеть её глупое лицо! Она испугалась, но я предложил всё обговорить за чашкой кофе. Так и случилось. Она стала прекрасной жертвой, искупила свою вину кровью.

— А потом?.. — Доминик потёр висок. Картина, что вырисовывалась теперь, напоминала уродливый шарж.

— Ах, потом… — Норт вдохнул побольше воздуха. — Я принял своё предназначение, да. И вспомнил о Мадлен. О, она была виновата куда сильнее, чем все остальные. Мне пришлось поискать информацию, я даже не знал, как она выглядит. Но повезло, да, ведь божественное провидение всегда помогает тем, кто истово верует. Я отыскал интервью с ней, давнее интервью.

— Что? — Доминик не удержался от восклицания. Ему показалось, что голова взорвётся от боли, а перед глазами уже заплясали красные точки. То ли это был приступ мигрени, то ли отвращение воплотилось в физический дискомфорт.

— «Как это — быть женой Доминика Вэйла», — ехидно назвал статью Лоуренс. — Дешёвка! Какая же она дешёвка! Так я узнал о «Вечной любви». Нужно было сообщить, нужно было раскрыть вам, что я совсем близко, что я искуплю грехи беспутной женщины. Но сначала пришлось подобрать другую жертву.

— И кто это был? — Доминик уже подумал, что сойдёт с ума за компанию с Нортом, и тут Лоуренс неловко засмеялся.

— Мадлен живёт в отеле, — бросил он отрывисто. — Её горничная… Она много рассказала мне, прежде чем стала жертвоприношением. Но я не спросил… не спросил имя. Простите, простите…

— Следующей должна была стать Мадлен? — зачем-то уточнил Доминик, хотя самым большим его желанием было встать и уйти.

— Я… я… мечтал попробовать воссоздать одну из ваших работ, — Лоуренс опустил голову, рассматривая свои руки.

— Плагиатор, — припечатал Вэйл, сам не понимая зачем. Он встал и едва не пошатнулся от внезапно нахлынувшей слабости.

— Это вы…

— Ни одно божество не принимает в жертву краденого, — бросил Доминик, отнюдь не уверенный в своих словах. Впрочем, на Норта это подействовало ужасающе — он тут же сжался и почти заплакал.

Вэйл поспешил выйти. Саймон Рид тут же кинулся к нему.

— Вы действительно раскололи его, — похвалил он, протягивая руку для пожатия.

— Мне дурно, — ответил на это Доминик. — Я должен немедленно уйти отсюда. Он болен… Невероятно и страшно болен.

— Теперь мы знаем имена жертв… — Рид вздохнул. — Наверное, вы правы, он абсолютно болен, но я не могу этому сочувствовать…

— Я и не сочувствую, — повысил голос Доминик. — Отвратительно. Нельзя такому со-чувст-во-вать, — он произнёс раздельно, будто желал впечатать слово как можно глубже. — Я ухожу.

Саймон посторонился, пропуская его к двери.

— Вы нам очень помогли, — сказал он, только Вэйл уже не повернул головы.

* * *

На улице ему немного полегчало, и он решил пройтись, чтобы успокоиться. Приступ головной боли почти исчез, а оставшееся едва заметное гудение хорошо лечилось небольшой прогулкой.

Если когда-то — в самом начале этой кровавой драмы — Доминик думал, что желает стать ближе и понять первого убийцу, но оказавшись в ситуации, когда кто-то слишком сильно жаждал быть рядом с ним, он мечтал стереть эту часть своей жизни из памяти. Вместе со всеми размышлениями. Ничего притягательного не осталось. Больше не хотелось знать, что на душе у творца, сделавшего утраченную жизнь искусством.

Может, тот тоже всего лишь ищет внимания?

Доминик шёл по улице, совсем не глядя по сторонам. Ему казалось невыносимо жалким превращать творчество в инструмент получения внимания. Он никогда не мог себе представить, как это — творить ради чужого одобрения, чужой благосклонности. И если раньше он знал, что некоторые очень падки на такое, то теперь полностью переосмыслил это. И признал отвратительным, ничтожным, гадким. Разве это не низводит любое искусство в ничто?..

— Доминик! — раздался знакомый голос.

Вэйл поднял голову и увидел того самого нелепого хирурга. Ему не понравилась эта встреча.

— Я тороплюсь, — сказал он вместо приветствия.

— Но я… О, чёрт, — Терри растерянно взлохматил волосы. — Можно ли рассчитывать… На ужин? — он замялся. — Думал поговорить с вами об искусстве. Вы… открываете целый новый мир!

— Не в ближайшее время, — Доминик чуть отступил назад, заметив, что Терри странно сунул руки в карманы, точно решил что-то вытащить.

— О, простите, — его лицо исказилось, но Вэйлу было не понять, что значит такая гримаса. — Вызвать вам такси?..

Доминик сделал ещё шаг назад и нашарил в кармане телефон, зло бросив:

— Я как раз собирался.

— Простите, — Терри глянул куда-то выше Доминика и тут же отвернулся. — Пойду… До встречи.

Он быстро пересёк улицу и скрылся в подворотне. Вэйл посмотрел назад — там висела видеокамера — беспристрастный чёрный зрачок её уставился прямо ему в лицо. Доминик пожал плечами и набрал номер такси. Прогулка более не имела смысла, теперь лучше было уехать отсюда поскорее. Сказывалась и бессонная ночь. Доминик твёрдо решил отключить телефон и улечься в постель, едва только доберётся до дома.

14

Буквально на следующее утро Мадлен позвонила сама. Было рано — для неё, а Доминик только что позавтракал и намечал план на день.

— Наверное, это прозвучит странно, — сказала она торопливо, — но нам всё-таки лучше увидеться. Мы похожи на детей, которые боятся взглянуть друг другу в глаза…

— Я как раз хотел запланировать совместный обед, — прервал её Доминик, про себя отметив, что если кто и похож на ребёнка, то точно не он. Это ведь именно Мадлен настаивала на отсутствии каких бы то ни было встреч. Он прекрасно помнил этот момент. Впрочем, напоминать он не стал, хотя прежде и высказался бы прямо. Теперь же он словно получил право не говорить ей всего, что думает. Для него это был единственный вариант лжи.

— Хорошо, — его реакция наверняка немного сбила её с толку. — Я думала расспросить тебя… Но лучше лично, да… Я уезжаю послезавтра, Доминик.

— Мы можем повидаться сегодня, — отозвался он сразу. — В том ресторанчике, что почти напротив галереи Анхелики. Вероятно, ты знаешь его.

— Я там часто обедаю, — призналась она. — Бываю в городе временами и… снимаю одну и ту же квартиру. В соседнем здании.

«Зачем ты говоришь мне это?» — мелькнула мысль у Доминика, и он тут же обвёл в планинге имя Мадлен.

Не дождавшись ответа, она вздохнула и сама назвала время:

— Мне будет удобно около трёх часов. Надеюсь, тебя не слишком затруднит?

— Я приеду, — Домиником овладело странное чувство, и он отключился первым. Никогда прежде он не делал этого, но сейчас нужно было поступить именно так.

* * *

Она была в красном. Столь неуместно и вызывающе, что Доминика передёрнуло. Он всмотрелся в её черты, отмечая метаморфозы — стрижка, конечно, стала другой, да и цвет волос изменился. Уголки глаз словно чуточку опустились, и рот не улыбался уже так легко. Мадлен не постарела, эти перемены не относились к возрасту, они говорили о новом опыте, новых мыслях. Это была Мадлен, которую он совсем не знал.

Он сидел за столиком, ожидая, когда же она заметит его, когда подойдёт, а она стояла, растерянно поглаживая пальцами клатч. Но наконец этот момент схлынул, и…

— Доминик! — она стремительно прошла через зал и опустилась перед ним, уложив клатч на стол. — Рада видеть тебя.

Но он был не уверен, что в её глазах отразилась радость. Это было что-то совершенно другое, может, и противоположное. Мадлен как будто бы стала опасна, даже её прозрачные, светлые, такие глубокие глаза, которые он сравнивал с ключевой водой, теперь казались желтоватыми, поблёкшими, точно источник замутился.

«Может, я всего лишь переношу на неё своё недовольство?»

— Я уже заказал, — начал он вместо приветствия. — Ты хотела поговорить о чём-то конкретном?

— Нет, — она пожала плечами, разом потеряв всю уверенность. — Только посмотреть на тебя.

«Не говори мне о любви, — мысленно попросил Доминик. — Ничего подобного…»

— Наверное, ты считаешь меня лгуньей теперь, — она взглянула на него так пронизывающе. — Может быть, так и есть. Я обещала тебе уехать, но на самом деле… Нет, я не осталась. Всего лишь приезжаю время от времени. Живу — здесь, — она кивнула на видневшееся за окном здание. — Узнаю о тебе. Разве это ложь?

Он не подобрал слов, но Мадлен смотрела на него и, конечно, нашла нужные сама.

— Ты мне небезразличен, Доминик. И никогда не будешь. Ты — моё прошлое, тот, кто в чём-то сделал меня. Я не могу это забыть или вычеркнуть из жизни. И надеялась, что ты не вычёркивал меня.

— Нет, — он отвёл взгляд. Нельзя было сказать, что он не пытался, но что-то невозможно стереть, потому что остаются следы, шрамы, если угодно.

— Я подумала именно так, когда ты позвонил.

Он вспомнил, как успокоился тогда, узнав у Мадлен ответ на вопрос. Теперь он ни за что не поверил бы ей. Потому что было гораздо проще считать человека паталогическим лгуном, чем гадать, в какой момент он действительно солгал.

— Анхелика… много говорила об этих… — Мадлен точно не могла произнести «убийства», — она видела фотографии. Пойман один, кто же тогда другой, почему он… делает это?

Доминик равнодушно глянул за окно, на солнечный свет, заливший улицу, на людей, спешивших мимо стеклянной витрины ресторанчика.

— Он что-то дарит, — говорить это Мадлен оказалось невероятно легко. — Не знаю, что конкретно, но в этом есть какой-то высший смысл. Он уважает каждую жертву.

Где-то на краю сознания будто бы порвалась тонкая ниточка. Доминик едва ли не услышал щелчок этого разрыва. Он ухватил что-то важное. Что-то, скрывшееся за словом «уважает».

— Мигрень? — озаботилась Мадлен, и Вэйл понял, что она слишком пристально всматривается в его лицо.

— Нет, ничуть, просто кое-что вдруг прояснилось, — отмахнулся он, хотя чтобы обрести настоящую ясность, нужно было немного поразмышлять.

Тут принесли заказ, и Вэйл заставил себя отвлечься на еду и пустую болтовню Мадлен, которая поспешила сменить тему, как будто испугалась, что разговор о «творце» травмирует Доминика.

Однако в какой-то миг мысль слишком увлекла, и Доминик перестал слушать, перебирая в памяти всё, что как-то связывалось со словом «уважает». Он словно что-то увидел в траве, как бывает, когда пытаешься поймать ящерицу. Или, если на то пошло, когда выслеживаешь другого зверя. Как бы там ни было, но он что-то совершенно точно нашёл.

И стоило подумать ещё, как перед глазами встал Терри Асскольд.

— Доминик? — одёрнула его Мадлен. — Надеюсь, тебя отвлекла идея картины?

— Анхелика не показывала тебе фотографию моей новой работы? — переспросил Доминик.

— В последние дни она всё время занята — полиция, выставка. Она не желает встречаться со мной, — Мадлен грустно улыбнулась.

— Я перешлю тебе, — он взялся за телефон. — Конечно, вживую ты посмотришь на выставке. Возможно, уже скоро.

В это время его мысли разворачивались всё стремительнее, и все они сходились на одной личности. Терри. Который, как показалось Доминику, совсем не хирург. По крайней мере, его пациенты в последнее время не выживали.

* * *

Он проводил Мадлен до квартиры, пусть в этом не было нужды, но сам решил зайти на выставку. Ему хотелось взглянуть на The Light и, может быть, встретить Анхелику. Хотя той, скорее всего, сейчас не было в галерее.

Пройдя сквозь служебный вход, Доминик чуть растерялся, когда осознал, что людской поток вовсе не ослабел. Напротив, посетителей стало даже больше, чем в первые дни. Наверное, их любопытство подогревалось репортёрами и сплетнями, иначе в городе почему-то вспыхнул патологический интерес к современному искусству.

Немного напрягшись, Доминик всё же проследовал в зал, где висела The Light. Около картины как раз стояли несколько человек, они тихо обменивались впечатлениями. А чуть поодаль замер кто-то ещё. Доминик лишь секундой спустя понял, что это Терри. Но это был совершенно другой Терри: подобравшийся, внимательный. У него стала иной даже пластика движений, он теперь походил на… да, он походил на хищника, который пристально высматривает жертву среди мирно пасущихся оленей.

Доминик подавил желание выкрикнуть, чтобы спугнуть толпящихся посетителей. Они, к сожалению, были людьми, потому не поняли бы, что именно им угрожает. Однако Терри всё-таки почувствовал, как атмосфера в зале изменилась, услышал, что на его территории другой охотник. Секундой спустя он повернул голову и всмотрелся в Доминика. А ещё через мгновение узнал и словно утратил всякую уверенность.

Некоторое время он не отводил взгляд, точно парализованный, а затем виновато улыбнулся и подошёл:

— Счастлив видеть вас, Доминик, — голос его звучал чуть слышно. Вэйл на это только кивнул. — И мне всё ещё нужно поговорить с вами.

Так хотелось спросить, о чём Терри думал минуту назад, когда его глаза едва ли не вспыхивали зловещим жёлтым светом, но Доминик сдержался. Оглядев зал и мысленно попрощавшись с собственными работами, как делал всегда, он указал в сторону лестницы, вход куда перегораживал внушительных размеров охранник.

— Пойдёмте, — предложил он. — Выпьем шампанского за встречу.

Терри удивлённо улыбнулся и двинулся следом. Доминик обратил внимание, как у него дрожат пальцы и нахмурился. Как же такой человек вообще может работать хирургом?

Охранник знал Вэйла в лицо, а потому пропустил их, даже не покосившись на Терри. Наверное, это должно было насторожить, но Доминик чувствовал себя пауком, который медленно и осторожно обвивает жертву паутиной, пока та не понимает, что происходит. Ему требовалась определённость, и внутреннее ощущение, которому трудно было подобрать название, нашёптывало, что если правильно надавить, Терри расскажет всё.

Незаметно Доминик включил телефон на запись. Он не знал точно, зачем это делает, но был уверен, что это необходимо.

Он не повёл Терри на балкон, откуда обычно обозревал залы, а свернул в небольшую комнату, где они порой отдыхали с Анхеликой или Алексом. Здесь одну стену полностью занимало окно, за которым высился город. Доминик любил смотреть на улицы и огни.

Терри не сдержал возгласа, и с восхищением вгляделся в расстилающийся за стеклом вид.

— Потрясающе, — воскликнул он. — Наверняка такое очень вдохновляет?

Доминику были не по душе разговоры о вдохновении, когда их затевали люди, далёкие от творчества. Те же, кто был не чужд ему, никогда не высказывали банальных фраз. На миг Вэйл усомнился в своей догадке.

— Стоит увидеть это… И ощущаешь, что город — живой организм. Как всё в нём трепещет, переливается, действует. Сплетено друг с другом! Улицы, камни, здания… В них есть чистейшая энергия творчества. Но не всякий умеет взять её, — и тут Терри словно понял, что Доминик не отвечает. Он повернулся, виновато глядя в пол. — Прошу прощения.

— Ну что вы, весьма интересная мысль, — Доминик подошёл ближе, но всё же остановился на таком расстоянии, чтобы иметь возможность для манёвра, если поведение Терри станет странным.

— Действительно?.. Мои рассуждения о творчестве и вдохновении вас, Доминик, должны только удручать. Я ведь не могу назвать себя творцом.

Конечно, лукавство в этой фразе не звучало, Доминик всего лишь хотел услышать его там.

— Вы никогда не пробовали себя в искусстве? — осведомился Вэйл холодно, будто бы поддерживая светскую беседу.

— Не совсем, — пожал плечами Терри. — Хирургия — это ведь тоже искусство. По крайней мере, мне это казалось схожим. Я… был в некотором роде скульптором. Я отсекал лишнее, да, — он замолчал на мгновение, а потом голос его изменился, став более твёрдым и резким: — Особенно приятно было добиваться изысканной красоты. Я вот всегда сравнивал искусство со светом. И разве подарить человеку жизнь — это не свет?..

Доминик чуть склонил голову набок, не зная, что сказать, но Терри нуждался именно в слушателе.

— Свет… Это то, что меня очаровывает, — признался он. — Всякий раз во время работы, — он почему-то осёкся, — я восхищался тем, как свет открывает мне тайны человеческого тела. Но я прозрел!

Доминик вздрогнул — в голосе Терри звучало ликование. Это совершенно ни с чем нельзя было бы спутать.

— Я прозрел, — повторил он. — Наши органы никогда не видят света. Они живут внутри нас, но, пока скальпель не откроет им дверь, ничего не ведают о сиянии, о солнце! Однако они — это мы сами! А значит, мы сами не видим света.

— Действительно любопытно, — согласился Доминик, отступая под пристальным взглядом Терри. — И что же с этим можно сделать?

— О, я долго размышлял! — в глазах Терри блеснуло что-то непонятное. — Не всякий человек достоин воссоединения со светом. Не каждому это… пойдёт на пользу. Я уверен, что раскрыться свету — это путь дальше, в иные реальности, но не всем дано это осознать, ведь так? Не все понимают искусство.

Он замолчал, и Доминик уже решил, что не продолжит, но внезапно Терри заговорил:

— Не могу держать это в себе, Доминик. Мне нужно хоть с кем-то разделить знание. Нельзя так долго носить в себе счастье полной ясности и не пытаться одарить им кого-то ещё. Это худшее одиночество, мучительное, чёрное. Я искал кого-нибудь, кому можно рассказать всю идею… Столкнувшись на выставке с Самантой Ричардс, я узнал о вашем творчестве. Картина The Light лучше всяких слов даёт понять, что только вы в силах полностью вместить в себя мою мысль.

Доминика прошило осознанием, что Терри наверняка не читал блога Линдси. Часть жизни совершенно точно прошла мимо него. Это разочаровывало, но, с другой стороны, причудливая синхрония заставляла задуматься.

— Саманта… — Терри вздохнул. — Она была ангелом. И я хотел помочь ей вознестись. Надеюсь, теперь она достигла того, о чём мечтала.

— Сожалеете о её смерти? — предположил Вэйл, ещё не до конца уверенный, что Терри действительно — тот самый.

— Сожалею?! — Терри почти что оскорбился. — Разве вы меня не слушаете? Это не была смерть! Это возможность перейти в иное состояние, стать частью искусства, вечная жизнь, если использовать эти грубые сравнения. Я дал ей увидеть свет.

— Увидеть свет… — ошеломлённо повторил Доминик, и вся головоломка сложилась. Вот зачем органы были так заботливо разложены вокруг. Терри давал им шанс соприкоснуться со светом. Он дарил свет.

— Да, да! — горячо закивал Асскольд. — Этот дар не должен доставаться случайным людям. Дэвид… в последние годы совсем не выходил из депрессии. Мы познакомились в другой галерее, но вместе приходили и сюда. Я заметил за ним потрясающую чуткость, удивительные движения души. Тогда я уже знал, насколько важно не ошибиться в человеке. Дэвид не был ошибкой. Он так понимал искусство, как никто другой. Он многое рассказал мне. И я надеюсь, что теперь он сможет творить…

Доминик горько усмехнулся, чуть повернув голову. Шерманн уже ничего не мог сотворить, он лежал в полицейском морге, потому что загадка убийцы ещё не была разгадана.

— Алисия Коул… Она была очень красива, но главное — как она была умна. Достойна, — Терри замолк и резко развернулся к Доминику. — Но я хотел говорить не об этом. После знакомства с Самантой я понял, ради чего старался всё это время, ради чего искал верный способ выразить свою идею, — сделав паузу, он словно набрался духу, а потом закончил с особой выразительностью: — Ради вас. Вы должны постичь свет. Потому что вы сумеете осознать самую суть.

— Я пока не тороплюсь соединяться со светом, — осторожно заметил Доминик. Терри держал руки в карманах, и Вэйл подумал, что у него наверняка с собой что-то, позволяющее убедить даже несговорчивых одаряемых. Может быть, шприц?..

Доминик отступил к двери, не спуская взгляда с растерявшегося Терри. Нельзя было исключать, что никто прежде ему не отказывал, но выглядел он странно.

— Это ведь… ваша судьба, — Терри шагнул вперёд, так и не вытащив руки из карманов. — Я сам бы желал того же, но не в моих силах одарить самого себя. И я мечтаю дать возможность самым лучшим…

— Да вы ангел, Терри, — ядовито бросил Вэйл, размышляя, как быстро сюда сможет ворваться охранник. — Отдавать другим то, чего не можете получить сами.

— Разве не в том судьба любого художника? — пожал тот плечами. — Я счастлив, что могу соткать для других крылья.

— А хотели ли они этого? — Доминик чуть усмехнулся. — О, можете не отвечать. Всем известно, что благую весть не всегда понимают правильно.

— Они… нет, — грустно отозвался Терри. — Вы правы. Но потому-то я и надеялся на вас, Доминик. Вы понимаете. Уже теперь понимаете, когда мы ещё не приступили к священнодействию.

— Терри, вам приходило в голову, что не всякий желает покинуть эту жизнь прямо сейчас? — Доминик стоял почти у двери. Теперь у него был шанс позвать охрану прежде, чем Асскольд предпримет какие-то действия. — Даже если в дальнейшем ждёт что-то удивительное, человек не так просто снимается с насиженного места. А у меня, к сожалению, ещё есть дела здесь. Поэтому свидание со светом, пожалуй, стоит отложить.

— Что может быть важнее? — робко спросил Терри. Какой-то из вопросов поставил его в тупик, заставил переосознавать деяния.

— Жизнь, — ответил Доминик и, наверное, сам поверил только в эту секунду. — Жизнь здесь и сейчас, а не в вымышленных мирах. Искусство — это дверь, в которую не надо входить. Это замочная скважина. А если перешагнуть порог, то оно утрачивает значение.

— То есть..? — Терри чуть шатнулся, будто бы ему стало дурно.

— Вы — убийца, а не тот, кому суждено стать апостолом Петром.

— Хотите назвать то, что я совершил, всего лишь убийством? Жалким убийством? — Терри разозлился, и Доминик понял, что в этом его спасение. Асскольд признает его недостойным дара. — Как можно сравнивать то, что я делаю, с жалкими убийствами! Этот… — он набрал воздуха, — это чудовище, что недавно взяли, — вот он убийца. Ничего святого! Но я… Моя идея была иной.

— И кончилась гибелью трёх человек, — парировал Доминик, опустив ладонь на ручку двери.

— Четверых, — скрупулёзно поправил Терри. — Но с первым… Я совершил ошибку.

Он поник, точно воспоминания о некоем первом заставили его испытывать стыд.

— Из-за Лекса мне пришлось приехать сюда, — сказал он чуть позже. — Я совершил ошибку, я ещё ничего не умел. Но Лекс простил бы меня.

— Уж это вряд ли, — выдохнул Вэйл и тут же дёрнул дверь на себя. — Охрана! Вызвать полицию!

* * *

Терри не сопротивлялся. То ли слова, то ли действия Доминика сломали его. Он молчал, безвольно позволяя сковать себя наручниками. Вэйл стоял в стороне, размышляя, стоит ли показывать Саймону Риду запись разговора. Это наверняка было наиболее важным доказательством, но отчего-то им не хотелось делиться.

— Почему вы решили, Доминик, что этот человек угрожает вам? — Рид подошёл к нему. — Он не производит опасного впечатления.

— Это ваш убийца, — устало ответил Вэйл. — Докажите самостоятельно.

— Может, вы сами — убийца? — Саймон усмехнулся. — А нам отдаёте глупца, который не может вымысел отличить от реальности?

Доминик разозлённо вытащил телефон.

— Скажите ваш е-мейл, — почти приказал он, — у меня для вас сюрприз.

Иногда и с самыми приятными дарами приходилось расстаться.

* * *

Не прошло и двух недель, как Терри рассказал обо всех, включая Лекса, Саймону. Он не раскаивался, лишь злился на Доминика, который так разочаровал его. Он не считал жертв мёртвыми, но при этом спокойно прошёл медицинское освидетельствование и был признан вменяемым.

Саймон пригласил Доминика на ужин — чтобы извиниться, не иначе — и, ничего не объясняя, положил перед ним папку с психологическим портретом убийцы. Вэйлу не было интересно, но он не стал упускать возможность. Оказалось, что Эдгар допускал сравнения с ним, когда описывал то, что заметил в убийце по его поступкам.

— Мы решили, что Эдгар вас выгораживает, — пояснил Саймон, подцепляя мясо на вилку, — но, тем не менее, хочет дать нам подсказку, не говоря напрямую. Такое случается. Было печально разочароваться.

— Мне хватает холстов и красок, нет необходимости в использовании тел, — зло бросил Доминик.

— Вам лучше уехать из города, — Саймон качнул головой. — На пару лет. Ваше имя будет звучать всё время, пока идёт судебный процесс. И газетчики обязательно воспользуются этим.

— Чем? — Доминик не понимал, куда клонит Рид.

— Вы тоже станете убийцей, — пояснил он. — В глазах общественности, конечно. Уезжайте.

— А мои показания? Они не нужны? — Доминик нахмурился.

— Нет. Есть другие доказательства. Есть признание. И я точно знаю, что адвокат не станет выкручиваться, — Саймон усмехнулся. — Да, наш друг сядет за решётку.

— И Норт?

— Против него слишком много прямых улик, — Рид пожал плечами. — Он был небрежным подражателем, одержимым глупой идеей. Никакой адвокат его не вытащит.

— И он тоже признан вменяемым? — удивился Доминик.

— Признан, — Саймон вздохнул. — Понятие вменяемости сейчас столь причудливо… Я бы сказал, что они оба больны, инфицированы своей одержимостью. И желание показать внутренностям человека свет, и жажда обратить на себя внимание убийствами для меня за гранью нормальности. Но есть процедуры.

— Что ж… Не представляю, что было бы правильнее для них обоих, — Доминик отпил вина. — И не хочу этого представлять.

— Покиньте город, — снова начал Саймон. — Я не ваш друг, знаю. Вы не впустите меня в свой круг ни за что, но как любезный враг я прошу — уезжайте, Доминик.

Вэйл не возразил. Он чувствовал, что Рид в чём-то прав. Переезд — такая неприятная вещь, но в этот раз, наверное, действительно необходимая. Нужно было созвониться с Алексом и спросить у него. Однако прямо сейчас Доминик посмотрел Саймону в глаза. Те были светлыми и честными.

— Жаль, что Терри так и не понял, — Доминик не мог не высказать этой мысли вслух, — свет может быть разным. Один — простой и ясный — сияние солнца. А другой — незримый — свет души, если позволите. Сияние разума. И чтобы воспринять свет полноценно, не нужно вскрывать тело. Нужно взяться за скальпель, который распотрошит душу.

— И что же это за скальпель? — Рид всё ещё слегка улыбался.

— Искусство, — ответил Вэйл и отвернулся. — Искусство…

Ему было больно. Терри сам не сознавал того, что творил. Его идея была ложной. Он не чувствовал красоты. Зато Доминик точно знал, что именно должно было быть вложено в слова «увидеть свет».

Примечание автора

Приобрести электронный или книжный вариант можно здесь: https://ridero.ru/books/uvidet_svet/

Content

Ярослав Зарин
(RavenTores)
Увидеть свет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечание автора