Двое из Ада

Вязь

Пролог

— Эй? Вы как? Вам вызвать скорую?

Верона пощелкала пальцами перед лицом мужчины, небрежно развалившегося на живописной груде мусора ближайшей к ее дому помойки. Спальный район, красота парков, спокойствие и безопасность — это все правда про центр необъятной матушки-родины. И даже про Подмосковье — правда. А в крайнем на карте страны городке ты обнаружишь на помойке, помимо естественных человеческих отходов, мужчину. Грязного, липкого. Возможно, мертвого, но Верона случайно заметила, как от его дыхания разлетается невесть откуда взявшаяся шерсть. Жесткая, похожая на собачью. Верона поморщилась.

— Вы пьяны? — она принюхалась, но, помимо запаха протухшего мяса от валявшейся неподалеку кости, трудно было разобрать что-то еще. Алкоголя в композиции аромата городской мусорки точно не угадывалось.

Незнакомец вдруг крупно вздрогнул, рывком вдыхая осеннюю слякоть разбитыми губами. Тяжело перевалившись на бок, он отвернул лицо к земле и зашелся в глубоком клокочущем кашле. Нечистый рот извергал из себя слюну, мокроту и кровь, и в конце — одинокий всхлип. Бедолага вместе с болезнью заодно и все силы выплюнул, потому что снова рухнул на спину, медленно моргая слезящимися темными глазами. Его заметно трясло. Лихорадило.

— Маша… — вот и все, что он смог сказать, прежде чем лицо исказилось в истеричной гримасе и скрылось под дернувшейся вверх ладонью. — Я не хотел…

Верона испуганно отпрянула, чтобы запустить руку в сумку. Она достала телефон, оживила его прикосновением пальца позади корпуса.

— Я вызову вам скорую. Подождите… И ментов… И, может, сразу МЧС, — девушка уже добиралась до контактов, глядя на светящийся в сумерках экран. Она положила руку на дрожащее горячее плечо. А оно и впрямь было горячим, и даже слишком: настолько, что это чувствовалось после лежки в луже сквозь кожаную куртку.

— Я хочу умереть… — прохрипел мужчина, медленно жмурясь и вновь захлебываясь кашлем. Но на вызов нажать Верона не успела — грязная, окрасившаяся чем-то бурым ладонь из последних сил крепко вцепилась в запястье, до боли скрутив кожу. — Пожалуйста… Лучше… уходите…

— Да как же, — Верона так и зависла взглядом на лице несчастного с телефоном, бесполезно, неудобно лежащим в руке. — Так нельзя. Давайте… Давайте…

Верона выдохнула. В голову внезапно пришла мысль: в сумке лежал платок и отвар, которым девушка отпаивала приболевшую на днях коллегу. Она грубо вывернула руку, чтобы вновь зарыться в безразмерную сумку. Платок был смочен желтоватой пряной жижей, и Верона приложила его мужчине ко лбу.

— Должно стать легче, — она успокаивающе улыбнулась, смахивая с бровей незнакомца неуместные струйки отвара. Верона оглянулась в поисках помощи. — Как вы здесь оказались?

Тот прикрыл глаза, надолго замолчав. Под ресницами поблескивали слезы, а дыхание стало лишь более рваным.

— Я не знаю, — вымученно и надорванно ответил мужчина. — Я правда не знаю… Я шел на шоссе… кажется. Я хотел выйти из города… Где я?

— В Б. Это… Спальный район, тут… мусорка, — осторожно подбирая слова, уточняла Верона. — Давайте все же скорую?

— Не надо. Я не хочу. Я уйду…

Неизвестно, как мужчина оценил свое местоположение, но озвученное желание внезапно пробудило в нем силы. Кашляя и подтягиваясь на трясущихся конечностях, он медленно встал на ноги и так же медленно отвернулся от Вероны. Сделал шаг — и повалился на колени, с воем закрыв руками лицо и затылок.

— Пожалуйста… — шептал он исступленно. — Хватит… Хватит…

Верона с ужасом подоспела с бесполезным платком, который тут же прижала к виску. Она была вечным спасателем: улитки на дороге, котята, щенки, потерявшиеся дети и попавшие в беду бабульки. Но сегодня она вышла на новый уровень, и за внутренний крючок неустанно цеплял и цеплял слегка чернявый молодой мужчина.

— Вы так никуда не дойдете! — Верона закусила нижнюю губу, решаясь на самый безрассудный поступок в ее жизни. — Давайте я… давайте ко мне? У меня дом тут рядом, в двух шагах. Я вас напою, потом решим, что делать, давайте?

Страдалец медленно выдохнул. В конце концов он будто снова потерял сознание, провалился в себя, в болезненный горячечный бред, но Верона видела, что темные влажные глаза открыты. Так же безмолвно мужчина позволил помочь себе подняться, крепко вцепился грязной рукой в девичье плечо.

— Нам туда, — Верона указала на кирпичную пятиэтажку в окружении зелени и медленно зашагала вперед, утаивая от незнакомца трепещущее сердце. — А как вас зовут?

— Исмаил.

Глава 1

Ведьмы живут на чердаках. Верона жила на верхнем этаже старой пятиэтажки с деревянным полом на лагах и сухим теплом. Вот она, странная магия убогой архитектурной действительности, когда рядом соседствуют старый хрущев дед и новомодный, пафосный монолитный дом. Под ногами приветливо хрустнул порог и запели по-птичьи странного вида грызуны. Верона с трудом перетащила Исмаила в пределы своего жилища, впервые проклиная отсутствие лифта. Вместе с гостем на светлый пол выплеснулись грязь, вонь и холод.

Верона была непростой девушкой. За спиной — годы магической практики староверской славянской школы. И стоило снять пальто, как из-под воротника неосторожно показался плетеный крестик, почти вызывающе лег поверх глубокого декольте. Верона дернула блузку выше, после подхватив Исмаила под локоть. Девушка провела гостя на маленькую кухню, сама сняла с него обувь. Она пыталась говорить с мужчиной, проклиная себя за неосторожность и самонадеянность, за дерзость и безрассудство, но вскоре заметила, что Исмаил ничего перед собой не видит. Ни заваленную ценнейшим хламом квартирку, ни ведьминские знаки, ни защитные письмена, ни стройную вязь из искривленных временем букв — ничего. Исмаил не видел перед собой ни ведьмы, ни сумасшедшей, ни женщины.

Верона успела снять с мужчины куртку, обнаружить права и паспорт и усадить на кухне.

— Керимов Исмаил Даудович, — каталось на языке чужое имя. — Исмаил… Керимов… Даудович.

У Исмаила были жена и дети, неплохая работа, судя по уровню машины в найденных правах, водительский стаж и, кажется, беда. Беда ломала хребет мужчины так, что его молчаливым треском заполнилось все пространство вокруг Вероны. Сердце тяжелело при взгляде на несчастного, а руки боялись прикасаться к грязному лицу. Затем обнаружились испачканные в крови ладони. Верона не сразу заметила, что струи отваренной толченой калины окрашивались не только в грязный серый цвет, но и багровели. Скоро под табуретом Исмаила образовалась страшного вида лужа.

— Вы поранились… — Верона дотронулась до руки Исмаила теплой марлей, смоченной все в той же желтоватой жиже. Но под ужасающей краской не было ран. Только светлая кожа. — У вас болит что-то?

Верона все задавала какие-то вопросы, чтобы прервать давящую тишину. Недоуменно обращали на нее свои взоры пустые черепушки мелких птиц и деревянный, наполненный сеном, муляж человеческой головы. «Я не должна его оставлять здесь… Это все неправильно… Вдруг он маньяк какой, урод, убийца… Еще и чернявый…» — маялось ведьминское нутро, но оно же необъяснимо тянуло к глубокому брюнету с темными, словно адская бездна, глазами. Такими темными, что при одном взгляде в них явственно жгло вытатуированный защитный славянский оберег Вайга. Холодные пальцы исступленно терли запястье, сбрасывая с себя и страх, и неверные знаки.

— Я хочу умереть. — Исмаил отвечал сухо и безжизненно, и даже краткие фразы заставляли его на долгие минуты задыхаться. Все говорило о том, что на улице он провел не один день. Будто нарочно изматывал себя, убивал болезнью — будто по какой-то причине не мог найти более быстрого разрешения своему желанию, но упрямо твердил его в ответ на каждое слово Вероны: — Я сотворил… непростительное. Я не хотел… Тебе не стоит мне помогать, — бормотал Исмаил. Отогревшиеся, ожившие мысли и воспоминания сотворили с ним нечто еще более страшное — толкнули в бездну душевного страдания. В одну секунду взрослый мужчина завыл в беспомощных захлебывающихся рыданиях. Он ронял горящий лоб в ладони ведьмы и качался вперед-назад, обхватив себя руками. Верона убаюкивала чужую боль как могла. А потеряв всякую веру в силу человеческого отношения, поднесла к губам Исмаила блюдце с успокаивающим отваром. Бабушка говорила, что такой быка на ходу остановит.

— Выпейте. Я уложу вас спать, а вы выпейте… Я боюсь вызывать вам скорую или бригаду, потому что… Боюсь испортить вам жизнь. Понимаете… У вас нервный срыв, наверное…

Верона почти насильно залила мужчине зелье с мелиссой и мятой. Потом еще немного, и еще, пока успокаивающий отвар не начал забирать из него лишние силы. Ведьма знала, как это действует: тело немеет, конечности тяжелеют. Хочется спать.

Понемногу Исмаил затих. Его дыхание выровнялось, хоть он и дышал с присвистом одним ртом, а напряженные плечи опустились. Вести в гостевую комнату теряющего сознание мужчину оказалось ничуть не легче, чем на пятый этаж по лестнице, но Верона справилась и с этим. Временной постелью для Исмаила стал небольшой диванчик, прикрытый простыней. Белая бязь быстро перестала быть белой, как и все, к чему прикасался больной. Но белье выстирается, полы отмоются… А вот душа человека?

— Я должен уйти, — пробормотал Исмаил, едва голова коснулась подушки. Его веки смыкались, но, оставаясь в сознании, он до последнего пытался смотреть Вероне прямо в глаза — умоляюще, отчаянно. — Ты должна увести меня… Все равно… И не слушай… Пожалуйста, не слушай, если я буду говорить другое.

— Спите, пожалуйста, — убаюкивала Верона, гладя Исмаила по грязным волосам. Она положила ему под голову подушку и укрыла пледом. — Утро вечера мудренее.

Верона не спала всю ночь, часто подбираясь к закрытой на ключ двери. Это была гостиная. Точнее, бывшая бабушкина спальня. Полная книг и пряжи, комнатка представляла из себя уютное пристанище для мышей, крыс, дегу и случайных залетных гостей. Редким явлением были только последние: Верона, как и любая ведьма, людей не жаловала. Однако не потому, что не любила. Напротив, слишком любила. Настолько, что чувствовала каждую ментальную или физическую болячку. Горевала вместе с ними так, словно ее собственное сердце сжималось от очередной крупицы вселенской несправедливости, раздавившей чью-то жизнь. Белая ведьма лишена естественного защитного барьера — эгоизма. Мучилась совестью за малейшую ложь и притворство, была неспособна к греху, потому как задумана мерилом чести. Верона за проступки наказания получала больше других. В этом суть любой белой ведьмы: пройти жизнь праведно. Это одно из самых сложных испытаний для человеческой души, по определению грешной.

Верона терла запястье, что не унималось с момента встречи с Исмаилом. Так, в раздумьях, она дождалась рассвета, а после занялось под пение птиц утро. Порыжевшие, словно волосы ее бабки перед наступлением седины, деревья качали нарядными ветвями в такт заунывной песне октябрьского ветра. На плите томились очередная порция травяного успокоительного, приправленного наговором, и манная каша. Ведьма подготовила свежее сливочное масло и отправилась открывать дверь.

Вероне было страшно. Если Исмаил умрет — то как объясниться перед полицией? А его слова? Почему просил увести его? Верона решила обезопаситься и проверить, пока тот спит, не забрела ли к ней в дом какая темная сущность. Вооружившись тремя скрученными во единое свечами, ведьма совсем скоро оказалась у дивана Исмаила и уставилась на огонь, обводя в воздухе мужскую фигуру по часовой стрелке. Описав один круг, пламя на почерневших фитилях затрепыхалось. Могло статься, что это сквозняк или просто выгорает воск, но сплетающиеся огоньки не думали успокаиваться, а в один миг заплевались искрами так, словно жгла ведьма не кислород вокруг, а пороховую взвесь. Исмаил, спавший мертвым сном, поморщился и хрипло застонал. Его руки, свободно брошенные вдоль тела, сжались в кулаки и подтянулись к груди, улеглись на ней крест-накрест. Верона выгнула бровь.

— Черный, — она принюхалась. Жженую серу ни с чем не перепутаешь. — Черный…

Верона села на колени, чтобы быть на одном уровне с Исмаилом поднесла истаявшую наполовину свечу к его лицу. Треск усилился соизмеримо страху. Шепот сам собой срывался с губ: «Предки хранят дом мой от всякой злобы, зависти и черни… Не разрешаю тут быть нечистому, сгинь… Сгинь». Верона поднесла свечу так близко, что тепло и искры попадали на движущиеся губы: «Сгинь». И вдруг черные глаза открылись. Исмаил взметнулся, хватанул воздух ртом, разразился кашлем. Сгибаясь все сильнее, пока лоб почти не коснулся колен, он вздрагивал, отхаркивая телесную болезнь, а вместе с нею — что-то гораздо худшее.

— Что, — просипел Исмаил, запинаясь, когда приступ закончился, а испуганный, затуманенный взгляд смог сфокусироваться на лице Вероны и огне, — что ты делаешь?..

— Свечки жгу, — криво улыбнулась ведьма, качнув рукой, покрытой воском. Желтые капли давно застыли на коже. Только сейчас она обратила внимание, что от черного фитиля пошел дым. Пламя погибло. Верона соскребла длинными ногтями воск с руки, стряхивая остатки ритуала, и продолжила: — Как ты себя чувствуешь?

— Набожная, что ли?.. — гость истерично усмехнулся и тут же, вновь сморщившись, приложил руку ко лбу. — Не знаю… Плохо. Я… Где я? И кто… Кто ты? Прости меня, я… Не помню ничего. Башка болит… Сильно.

— Нет, не верю в бога, — Верона мотнула головой, запрокидывая за плечи длинные черные кудри. — Ты в городе Б. Вчера я обнаружила тебя на помойке и каким-то чудом не сдала ментам или в скорую. Я приготовила завтрак и обезболивающее. Пошли? А потом тебе надо помыться, а то нечистоты пугают хорошее. Только хворь от грязи, только хворь, — Верона сморщила нос. — И Лихо, у-у-у! Скорее мыться.

Исмаил рассеянно уставился на ведьму. Наконец в глазах блеснула осмысленность, взгляд зашарил по комнате. Видно было, что гость опасался хозяйки не меньше, чем она его. Да и себя — тоже. Осмотрев пропитавшуюся грязью простыню, Исмаил едва не прыжком вскочил на ноги.

— Да… уж, — шмыгнув носом, раздосадованно пробормотал он. — Прости за это…

До ванной гость, словно забыв про вчерашний срыв, дошел за Вероной вполне послушно. Он все молчал, подавленно горбился и почти не разводил скрещенных на груди рук, понятливо кивал, когда ведьма показывала принадлежности для мытья, с тихой благодарностью забрал полотенце. А дальше Верону ждала уборка и около сорока минут на размышления, пока ее гость снова становился человеком.

Ведьма собрала грязное постельное белье, но прежде уборки жгла сухоцветы и травы: полынь, чтобы предки защищали ее дом и очистили от черни; незабудки, чтобы ее сердце помнило старые травмы; ваточник сирийский для отвода беды. Когда все жилище погрузилось в легкий туман, Верона успокоилась и отправилась разливать отвары для Исмаила.

— Так, я… Закончил, — ознаменовал он свое присутствие за спиной у Вероны, которая размешивала половником теплую жижу в кастрюльке. Только тогда ведьма вспомнила, что не позаботилась о чистой одежде для незваного гостя! Тот стоял в дверях кухни, как неприкаянный, в одном полотенце, смущенно улыбаясь. Нужно сказать, конечно, что в чистоте стесняться Исмаилу было нечего. Смыв толстую корку грязи и избавившись от измятой одежды, он явил себя ладно сложенным молодым мужчиной, лет тридцати с небольшим. Восточного в его внешности на деле оказалось несколько меньше, чем в имени. Особенные глаза, что-то еле уловимое в чертах лица, яркий контраст темного и светлого по-прежнему выдавали в Исмаиле кавказскую кровь, — но хватало и привычного глазу: розовая кожа, высокий лоб, заостренный нос и грубоватые скулы говорили о примеси родного, славянского. За исключением нескольких больших синяков на плечах и боку, болячек на стертых руках и локтях да печати смертельной усталости на лице, гость выглядел ухоженно и почти живо.

— Чистое тело — здоровый дух, — улыбнулась Верона, хитро сощурившись на Исмаила. Какое-то время она все еще искала в нем признаки, что могли бы указать на одержимость, страсть или зависимость. Но видела только обычное тело. Ни тебе язв, ни следов от игл, ни кровоизлияний или неправильных оттенков на коже.

— А! — опомнилась ведьма и в три прыжка ускользнула под визг грызунов в комнату, чтобы вернуться с большой черной футболкой и спортивными штанами. Она толкнула Исмаила на стул, припечатав сверху одеждой. И пояснила:

— Это чистое, но не мое. Думаю, тебе подойдет. Я потом твое постираю, не переживай. Сейчас будем пить лекарство от головных болей и есть.

Верона исчезла лишь на мгновение, в которое Исмаил не успел бы даже двинуться. А скоро вновь нависала над ним с половником, полным травяного отвара. Металлическое тело едва касалось обрамленных ровной короткой бородой губ.

— Пей!

— Что это? — спросил Исмаил, но выбирать ему было не из чего — пришлось пить. А там и жажда дала о себе знать: отняв половник, гость жадно осушил его в три глотка, после закашлявшись. Утерев рот тыльной стороной ладони, Исмаил вернул посуду Вероне. Та удовлетворенно хмыкнула.

— Обезболивающее. Лечебный отвар. Чтобы голова не болела, Исмаил… Я хочу, чтобы ты был здоровым. Манную кашу будешь?

— Я буду… Думаю.

С любопытством и опаской оглядевшись, Исмаил сообщил, что отойдет одеться и на минуту вновь скрылся в ванной. Футболка сидела на нем в облипку, штаны, к счастью, пришлись по размеру; но гость явно был из тех, кто хорошо выглядит почти в чем угодно. Задумчиво ощупывая ткань и расправляя на одежде складки, он вернулся на место, за стол, где уже ждала полная тарелка горячей и ароматной каши.

— У тебя есть молодой человек? — поинтересовался вдруг Исмаил, сконфуженно хмуря густые вздернутые брови. — В смысле, если это не твоя одежда, то… От меня столько проблем…

Ведьма вжала голову в плечи и, поймав себя на нервном жесте, скрыла его за разминкой для шеи. А бояться было чего! Огромный, здоровый и сильный мужчина зачем-то разведывает обстановку. То ли проверяет, будет ли кому защитить Верону, то ли просто любопытный до неприличия, то ли настолько приличный, что кажется неправильно азартным до знаний. Женщине в зубастом современном мире страшно быть одной. Если у тебя нет мужчины — это твой выбор собственной беспомощности. Значит, тебя можно обижать. Значит, о тебя можно вытереть ноги. Можно не заботиться о твоем комфорте. Не считаться с твоим мнением, ведь плоть всегда побеждает разум. Плоть быстрее реагирует на раздражитель и стирает его с лика мирского.

Молодого человека у Вероны не было. У ведьм вообще редко складывается личная жизнь: так уж суждено. В вечной борьбе с нечистым ты теряешь дух. Ты принадлежишь миру. Это особенный вид сознания — никогда не быть для себя. И Верона являлась той, кто разорвет на себе последнее, а если и его не будет, то скормит себя по кусочку нуждающимся. В ином случае — сгорит от чувства вины.

— Меня есть кому защитить, — Верона стрельнула взглядом на Исмаила, грозно срезав отточенным движением кусочек масла. Желтый уголок упал в кашу и тут же начал плавиться. — Ты мне не мешаешь. Мешал бы — я бы нашла иной способ помочь. Ешь, тебе нужно восстановить силы. А потом расскажешь мне, что с тобой произошло.

Верона расположилась напротив Исмаила за маленьким столом, который едва вмещал на себе трапезу для двоих. Мужчина, казалось, слишком близко сидел, и ведьма откинулась на спинку стула, ворочая в каше ложкой. Ее кусочек масла погиб под тонной белой смерти за долю секунды, и только золотистые разводы напоминали о его существовании.

— Я… — запнулся Исмаил, уткнувшись взглядом в тарелку Вероны, но, так и не заговорив, начал есть. Его вновь сковало странное внутреннее напряжение: пальцы мелко дрожали, а рот искривлялся всякий раз перед тем, как принять еду. Будто бы в каждую секунду гость хотел снова зарыдать, провалиться в истерику, как вчера, но в то же время нечеловеческое самообладание заставляло его держаться. Это сопротивление прорезалось набухающими на лбу венами и скрипом зубов, перемалывающих и так мелко тертую еду. Исмаил давился, пока тарелка не опустела. А затем словно и ему полегчало, и в сознании воскресла потерянная мысль: — Я так и не узнал, как тебя зовут.

— Верона, — осторожно ответила ведьма, проглатывая кашу. — Вероника.

Исмаил кивнул:

— Спасибо… Верона. — Он скрестил руки на груди, снова дернулся рассматривать кухню. Верона видела, как напряженно поднялись широкие плечи, стоило взгляду остановиться на уже пятом по счету, судя по движению зрачков, птичьем черепе.

— Жутковато… — облизнувшись, выдал гость и странно икнул: то ли подавил нервный смешок, то ли ему стало дурно. Во всяком случае, травяное варево действовало, и эмоции Исмаила больше не выжигали воздух, не делали его тяжелее.

— Я просто коллекционер, — машинально выдала ведьма и дернула плечом. Врала, но откуда ж знать незнакомцу с детства заученные реакции на внутреннее напряжение?

Вероне и самой было любопытно. Хотелось спросить про жену, детей, про путь Исмаила, но каждое слово застревало в глотке: нет, никак нельзя сейчас лишать ценного спокойствия этого человека. Можно унять боль, избавить от нужды думать. Правда, Вероне тяжело давалось даже просто общаться, куда там извилистыми тропинками опутывать сломанное сознание.

— Я люблю крыс. Ты их видел?

— В смысле, у тебя? Твоих крыс?

Когда Исмаил удивлялся или не понимал, что ему говорят, он выглядел даже забавно. В высшей степени безобидно. Верона хихикнула.

— Да. Они были в комнате, в которой ты отдыхал. Не мешали?

— Нет… Спал, как убитый. — Исмаил опустил веки и глубоко вздохнул, — а когда заговорил в следующий раз, его голос надломился и загрубел: — Это все из-за бутылки… Нет. Это все из-за меня.

Верона горько выдохнула и смяла платье на коленях. Не умела она словом лечить души. Только делом.

— Ты не похож на алкоголика.

Но Исмаил покачал головой.

— Я не пью. В смысле… Я не придерживался шариата, но я не пью. Только это и усвоил… Но я про другое. У меня была бутылка, — гость неожиданно заговорил быстро, в спешке, хотя и запинался, как раньше. Он хмурился и вздрагивал, словно речь сама по себе причиняла ему боль, словно тяжело было даже думать, но явно пытался сквозь страдания выговориться. Торопился куда-то? Боялся забыть? Так сильно переживал из-за того, о чем рассказывал? — Я атеист. В смысле, я… Я не знаю. У меня была эта бутылка, отец привез ее из Махачкалы. Оставил мне. Он вернулся на родину, но всегда говорил, что нужно следить, чтобы… Чтобы ничего не произошло. Он говорил, что если я не хочу ничего знать, никаких традиций, то это неважно, но нужно, чтобы я ее берег. Ее оставил еще дед… Вроде, это память… Я не знаю. Ее дал ему какой-то мулла.

Верона поджала губы, изучая лицо Исмаила. Она догадалась: он был другой веры. Запахло кровью, пылью и шерстью. Ведьма слышала про мусульман, читала про них, но никогда не углублялась. Она пообещала себе разузнать побольше обо всем позже.

— Я предлагаю оставить черные мысли. Ты тревожишь моего домового, — Верона указала на нервно затрепетавшие без ветра пучки с зеленью, что на карнизе соседствовали вместе с прозрачным тюлем. Темные силуэты мяты, петрушки и зверобоя раскачивались из стороны в сторону практически синхронно.

— Еще немного, — дополнила Верона, — и придется его кормить. Он очень прожорливый. Давай ты отдохнешь? Придешь в себя, соберешься с мыслями. Я тебя подлечу.

Исмаила слова ведьмы отвлекли — да так, что он посмотрел на нее совершенно диким, непонимающим взглядом.

— Домового?.. То есть он… Ладно, неважно, пускай будет еще и домовой, — невесело отсмеялся гость и вытер влажное веко. А после бесцветно прошептал: — Она тоже в домовых верила…

Но Исмаилу не позволили упасть в бездну черных воспоминаний. Верона уже тут как тут оказалась с половником, полным отвара.

Гостю все еще нездоровилось, а потому после завтрака и новой порции успокоительного он уснул. Верона только и успела, что провести Исмаилу небольшую экскурсию по квартире и временно принадлежащей ему комнате, познакомить с соседями. Две большие деревянные двухэтажные клетки с дегу и крысами стояли около окна. Первые смотрели на Исмаила с любопытством, вторые — не смотрели вовсе. Ведьма с гордостью рассказала про питание своих друзей, показала вкусности и веточки, которыми лакомились грызуны вечерами, и красную лампу, обогревавшую их круглые от хорошей жизни бока.

Но после Верону ждала большая работа. Хвала новым технологиям — сегодня не приходилось искать специальных людей и книги, чтобы узнать о чем-то, и это хоть как-то облегчало тяжелое погружение в дебри чужеродной культуры и религии. Корни у Исмаила, так уж сложилось, уходили в очень сильную веру. Настолько сильную, что даже быт атеиста с Востока неизбежно опирался на Коран и сунну. Ни побег с родной земли на чужую, как диктовалось в исламе, ни вероотступничество не отрывали мусульманина от корней. Всему там было свое определение.

По части личных интересов Верона и вовсе успела запутаться. Как и в христианстве, в исламе были свои ангелы и демоны — шайтаны, — существа духовного плана, которые боролись за душу человека, чтобы склонить каждый на свою сторону. Праведники верили в Аллаха и беспрекословно служили ему. Грешники отреклись от Всевышнего и подчинились Иблису. Были там и свои языческие боги, большая часть из которых перешла в демонический ранг, но среди всех сверхъестественных тварей особое внимание уделялось джиннам, которые, наряду с людьми, оказались созданиями божьими. Эти, как говорилось, порой вступали в контакт со смертными и, ведомые то шайтаном, то верой в Аллаха, то личными мотивами, нередко сводили людей с ума. Верона поняла, что мусульмане приписывали джиннам огромную свободу воли. И еще она знала: хотя во всех религиях «законы божьи» являются, в сущности, плодом человеческого творчества, было бы ошибкой считать сказанное в них абсолютным вымыслом.

А вот ответить на вопрос, по своей ли вере Исмаил нашел врага в тонком мире, было сложнее. Современность диктовала новые законы: одержимые бесом, на Востоке ли, на Западе, мало чем отличались от душевнобольных в мирском сознании. Религия предлагала универсальное средство — веру. Зло ее боялось, а добро — уважало. Возможно, выбор языка и божества в борьбе с проклятием и темным духом важной роли не играли — тогда Верона справилась бы сама. Но нужно было вернуть и Исмаила к корням, заставить его поверить в спасение…

Оставалось лишь понять, с чем конкретно ведьма имеет дело — и чего ей бояться в ответ.

— Ритуал.

Верона разложила перед собой камни, переплетенные белой нитью ветви ивы, соль. Свечи, расставленные на все четыре стороны, остервенело трещали, и маялось, гнулось пламя без ветра и ведьминого дыхания.

— Невидимое видимо. Вайга, прошу тебя, невидимое видимо…

Верона запалила веник полыни, чтобы после затушить пламя и заставить высушенную траву тлеть в руках. Она шептала. Молила предков подсказать верный путь и поведать, кем являлся ведьмин гость. Тревожно стало сразу: треск пламени, что бенгальских огоньков в новогоднюю ночь, сбивал ее с толку, а нагревшийся плетеный крест на груди подсказывал о злом духе. Татуировку на запястье все так же кололо. Даже жгло.

— Эта вонь. Похоже на псину, фу! — Верона поводила тлеющим пучком перед лицом, чтобы опутать неприятный аромат привычным травяным духом. Но стоило взглянуть на плошку с солью у ног, как ведьма отпрянула в сторону. Песок почернел почти полностью, оставляя лишь небольшой белый ореол.

Ведьма уронила себя на живот Исмаилу. Он встревоженно охнул, проснулся, залепетал что-то, но ее крест был прижат в ту же секунду к вспотевшему лбу: так Исмаил не сможет встать или двинуться. Ведьма знала и то, что магическое воздействие на людей разной культуры и веры может давать совершенно непривычный результат. Но староверский крест защищал от черни, духов и бесов. К чему из этого относился Исмаил, ведьма не знала, но точно поняла: в доме одержимый. И с таким феноменом она не имела опыта работы, но вот обездвижить могла попробовать.

— Черный! Что ж ты сразу не представился, — шипела она, как кошка, вдавливая потемневшее серебро в кожу. — В вашей вере не так много тварей могут занять чужое тело.

Лицо Исмаила исказилось в выражении крайнего отвращения, а зубы в оскале он стиснул так, что в тишине послышался скрежет, будто крошилась эмаль. Поднялись дрожащие руки, вцепились скрюченные пальцы в запястья Вероны. В горле заклокотал низкий рык. Ненавидяще щурясь, демон — а это точно был он, — выплюнул:

— Kus 'ummak, ye sharmoota[1].

Верона ничего не поняла, только еще туже зажала мужчину коленями.

— Ты отсюда не выйдешь. Я запечатала тебя, не выйдешь. Захочу — оставлю здесь, пока не сдохнешь от голода. Так что повежливей! Где ты еще тело себе найдешь в стеклянной колбе, а? Думай, черный, думай, с кем дружить нужно!

Верона дернула зажатым кулаком, с которого посыпалась на лицо Исмаила зола. Тот зажмурился, яростно сипя, а затем почти по-звериному замотал головой, отряхиваясь.

— Не зли меня, женщина, — процедил демон. — Я тебя не трогал, мне плевать на тебя и твой быт. Вот и ты не лезь в чужое дело и оставь нас.

— Я спасла твое тело, черный! Разве так выражают благодарность? — фыркнула Верона. — Какой ты черный? Бутылка… Джинн же? Тогда тебе очень нужно было это тело… И ты у меня в долгу.

Верона сверкнула глазами.

— Ну, мы же сказали «спасибо», — криво усмехнулся демон, но тень ненависти на его лице стала еще гуще. — Что тебе надо? Чтобы перед тобой кто-то взлетел, сложил рученьки и выдал «слушаю и повинуюсь»? Это так не работает! Ты понятия не имеешь, что нужно мне и что я мог бы сделать с тобой! Отступись, в последний раз предупреждаю. Иначе этот человек сгорит в мучениях на твоих руках… Ну или твой дом…

Что-то сбоку задрожало — и вдруг полыхнули свечи, пламя взметнулось почти на метр вверх, поползло кругом по полу и стене. У Исмаила на лице бугрились вены, а огонь ярко отражался в темных глазах — будто горел внутри. Нечеловеческий жар исходил и от ладоней, и от лба одержимого.

— У меня защитная вязь под обоями на всю стену, черный. На каждой стене. Ничего серьезного ты бы сделать не смог… — Ведьма скривилась и посыпала демона золой от души: припылились и волосы, и лицо, и постельное белье.

— Оставь человека, черный. Нельзя безвинную душу мучить…

Исмаил зажмурился и взвыл, замотав головой еще пуще. Облако золы заполнило пространство между ним и Вероной. А пламя затухло, погрузилась во тьму комнаты. Одержимый кашлял, пытаясь освободить нос от едкого порошка; его хватка ослабла, руки задрожали, а вместо злого рыка из груди вырвались всхлипы:

— Зачем?.. Зачем ты так со мной?.. С ума сошла?

— Прости, прости… — Ведьма обняла лицо Исмаила ладонями, успокаивающе погладила по щекам. — Не пугайся меня. Я знаю, как лечить твою хворь.

Но гость оттолкнул ее, попытавшись вскочить с постели, запнулся, упал на пол. Паника отразилась в глазах Исмаила, когда полуосмысленным взглядом он нашарил и причудливый крестик, и золой засыпанный диван. Наконец стала складываться в больном рассудке полная картина, вновь будя недавно усыпленный ужас.

— Ты сумасшедшая…

— Я? Разве я следую не своей воле, Исмаил? — ведьма оскорбленно фыркнула. — Я хочу тебе помочь!

— Ты не сможешь мне помочь… Ты не понимаешь, — Исмаил подтянул колени к груди и закрыл лицо руками, качая головой. — Все кончено. Я виноват. Мне лучше… умереть. Я… Я сам с ума сошел…

Истерика засасывала одержимого неумолимо. Что-то сделал с ним демон, в этом не было сомнения. Что-то такое, что секундная мысль становилась последней каплей в переполненной чаше вины. Верона подобралась к Исмаилу, быстро перебирая конечностями, и надела на него свой крест. Только так она могла урезонить воздействие злой силы. Она что-то нашептывала, почти прижавшись губами к взмокшему виску. Заговаривала боль и мысли, накручивая невидимые нити себе на пальцы. Исмаил несколько долгих минут бормотал бессвязно и мучительно. В конце концов горячий лоб упал на ведьмино плечо. А когда слова почти иссякли, только одну страшную фразу Верона смогла выхватить в стихающем потоке слез:

— Они все мертвы…

Глава 2

На расспросы Исмаил не отвечал. До конца дня он вообще не разговаривал с Вероной, глубоко закрывшись в себе — только благодарил, когда принимал еду и питье. Один раз ведьма застала его о чем-то перешептывающимся с крысами в клетке. Звери не шли к Исмаилу в руки, опасливо обнюхивали пальцы, и его это угнетало до апатии. Потом до ночи мужчина сидел у окна, высматривая что-то на улице.

Демон тоже больше не показывался, — но Верона не могла знать наверняка. Зато знала, что твари из другого мира коварны и редко действуют в открытую. Ей, впрочем, вряд ли следовало бояться за себя, — да и она умела защищаться. А вот раздавленный трагедией Исмаил — нет. Что хуже, он мог и не обрести смысла в борьбе за жизнь. Верона не слышала в нем веры: одержимый не обращался ни к своему богу, как делали многие отрицающие, стоило им почувствовать близость смерти и зла, что охотится за душами, — ни к ведьме, как она ни старалась вызвать доверие заботой и теплом. Не верил Исмаил даже в себя самого, как положено человеку. Только блуждал, неприкаянный, и все думал, думал о чем-то…

Но на следующее утро зажегся огонек надежды. Гость выглядел уже лучше; ломающая тело простуда на заговоренных отварах почти унялась. Исмаил все крутил Веронин крестик за завтраком, обращая рассеянные взгляды к телевизору, доброжелательно и бодро бубнящему утреннюю программу. А потом спросил прямо:

— Все эти… Проклятия, колдовство… Они существуют?

— Конечно, — Верона отвлеклась от измалывания сухоцветов в ступе. — Но не для всех. Только для тех, кто пострадал от них. Кто знает, что такое настоящая вселенская несправедливость, нелогичные, каждодневные мелкие и крупные несчастья. А еще для слабаков. Слабаки верят в магию до абсурда.

Исмаил горько усмехнулся:

— Боюсь, из всего этого мне подходит лишь последнее… Я не справился. Я перед отцом слово не сдержал… Какая-то вещь… всех погубила.

— Это и называется колдовство — когда какая-то вещь всех губит, — выдохнула Верона, умолчав, что слабостью считает отсутствие борьбы. — Не опускай руки, Исмаил. Что бы ни случилось. Даже если все мертвы — твой долг отпеть и проводить.

— Я не могу вернуться. — Гость поджал губы и поморщился, бросив ложку и крепко сжав задрожавшие руки в замок. — Я не могу… Я даже похоронить их не смог. И не смогу. И не имею права…

— Это из-за бутылки? Все началось из-за нее, Исмаил?

Лицо Исмаила скривилось сильнее, но, как и в прошлый раз, именно это воспоминание заставило его говорить. Будто в правильном месте иголка проткнула нарыв — и полилось, полилось, полилось все воспаленное и темное наружу, смешиваясь с кровью.

— Ее передал дед. Он в детстве… Он рассказывал отцу, а потом мне, когда я был маленьким, про то, как воевал… Он еще при Советском Союзе воевал и в Сирии, и в Афганистане… На востоке не было спокойно, и на Кавказе тоже. И он… Он знал, что будет война в Чечне, и моя семья уехала из Дагестана до этого. Дед все знал… Он говорил, что боевики, — что все, кто извращает джихад, на самом деле служат шайтану. Что они ведут войну не во имя Аллаха… Что их обманывают, и сами они обманывают. И он, и отец верили. И они рассказывали мне, что в этой бутылке… Джинн… Поэтому они все знали… Дед видел, как из одного главаря моджахедов изгоняют джинна, ты представляешь? — Исмаил нервно рассмеялся, кусая губы. Глаза его вновь стали влажными — и совсем безумными от ужаса. — Он так рассказывал. Мулла подарил ему ту бутылку. И дед наказал, что пока моя семья хранит ее… наш дом не затронет война… Это же просто притча была. Сказка. Но я никогда не верил… Мне кажется, что мои предки слишком много страдали от этой веры… От ограничений. От войн. Но я ее разбил… Правда, случайно разбил… Мы играли с сыном… И вот…

Ведьма слушала и горевала за невинные души. Оставалось верить, что родня могла их успокоить. А вот кто поможет Исмаилу? Верона знала, что земным существованием ничего не заканчивается. Даже физика говорила, что любая энергия просто переходит в другое состояние. Если энергия есть — она уже не может бесследно оборваться. И самое страшное в мире — остановка. Даже если Исмаил бы не справился с горем и погиб, Верона видела своим долгом успокоить его душу и отправить в дальнее путешествие без груза вины, без цепей, без страха.

— Мне жаль, что так вышло. Река судьбы строптива. Мы не всегда в силах понять ее истоков. Но одно точно — не бессмысленна… Это не ваша вина. Что произошло потом?

Ровный тон ведьмы усмирял беспокойство и боль Исмаила. Отдышавшись и сглотнув горький ком, он потупил взгляд и продолжил:

— Мне стали сниться странные сны. Такие яркие… Каких никогда не было. Там были пустыни и огонь, какие-то прозрачные дворцы… Мне снились войны, и мне даже казалось, что они… настоящие? А потом ко мне во сне пришел дед. Он сказал, чтобы я шел в мечеть. Я не помню… Все было тревожно — и вместе с тем… Все было хорошо. Сначала. Мой ресторан выиграл конкурс. Моя дочь… младшая… Она сильно болела и выздоровела… Но через месяц что-то пошло не так. Все стало… рушиться. Сначала мое дело. Потом моя семья. Я не мог… Меня просто злило все. Каждая новость. И когда я узнал, что у меня умер отец… — По щеке Исмаила сбежала слеза. Он стиснул пальцами собственную одежду и плетеный крестик на шее, оцепенев в сгорбленной позе. — Он уже давно вернулся в Дагестан… Начался какой-то ад. Но такое ведь у всех бывает, правда? И люди… Переживают это?

— Иногда.

Верона выдохнула, растерев пальцами по коже неприятное жжение в татуировке. Ведьма перевела взгляд на экран маленького телевизора, утопающего в корзинах, просто чтобы не заблудиться в пустых сожалениях и чужом горе. Но и там оптимизм, с которым ведущие подталкивали жителей региона начать новый день, сменился безучастным выпуском новостей. Очень, очень плохих новостей.

«…Жестокое убийство в Н… Задушил… Нанес восемь ножевых ранений… Мать с двумя детьми… Подозреваемый в преступлении — Исмаил Керимов — скрылся… Находится в розыске…»

— Мы просим жителей быть бдительными, — мрачно и угрожающе вещала диктор, рядом с которой немым приговором мелькали фотографии — еще живых и счастливых Марии, Миши и Дианы Керимовых, — и сообщить о местонахождении преступника в полицию или по телефону, который вы видите на экране.

Плач бывает тихим. А бывает — оглушительно тихим. Волна боли затушила даже грохот покачнувшегося стола, даже звон упавшей и разбившейся тарелки. Едва удерживая собственное тело, стискивая в ладонях пробивающие череп кошмары, Исмаил задыхался. Из груди рвался хриплый вой, мольбы о прощении и смерти. Верона напряженно старалась угадать жертву или убийцу.

— Исмаил…

Ведьма подняла руки в обережном жесте. Ее магия была опасна для черни, но что казалось озлобленных человеческих душ — это не смогло бы защитить хрупкую девушку. Но она самоотверженно старалась перекричать истерику, осторожно подбираясь к Исмаилу:

— Послушай. Это злой дух, это не ты. Ты не виноват, как бы трудно это ни было осознавать.

Однако тот не слышал. И не боролся, не нападал, лишь прятался, сжигаемый заживо осуждением и ненавистью к себе. Плач заглох сам собой в дыхательных спазмах, смазался шумными всхлипами и кашлем. Что-то Исмаил пытался шептать — в этом потоке смутно угадывались имена родных. Но потом Верона перестала узнавать слова. Она поняла: Исмаил сквозь рыдания бормочет что-то на другом языке. И могло статься, что на самой последней грани молчания он обратился к молитвам своего народа, но чем дальше лилась речь, тем спокойнее становился одержимый. Ведьма отступила, наблюдая за Исмаилом. Только теперь в груди разгоралось тревожное чувство опасности, но Верона молчала, одними пальцами вычерчивая на предплечье защитные вязи.

Исмаил поднял голову и медленно выдохнул, сглатывая слезы. Он морщился, утирая лицо, будто необходимость прикасаться к горькой влаге была ему противна, будто это были не его собственные, а чужие слюна и слизь. А потом черные глаза открылись. Демон. Он смотрел на ведьму устало, недобро, но все же самодовольная и мрачная ухмылка дернула сухие, истерзанные губы:

— Наконец-то.

— Ты убил его? Мы должны проводить душу… Так нельзя, — замотала головой Верона, отступая на шаг.

— Ну, он больше не будет мне мешать, во всяком случае, — сощурился тот, кто не был Исмаилом. — Потом я смогу его сожрать. Медленно. Я это заслужил. Каждый заслужил свое… А тебе я в последний раз говорю, hablya [2], отступись и дай мне уйти. Я тебя не трону — даже после того, что ты со мной пыталась сделать.

— Нет, не смей мучить! Я чувствую, что не врешь, но… Черный, — Верона зло усмехнулась, — я тебя заперла. Сделаешь со мной что-то? И не сможешь выбраться никогда, потому что моя магия, ведьминская, ты знаешь, живет дольше хозяина. Особенно проклятья.

— Ты так уверена, что она переживет меня? Меня? — ощерился демон. Он шмыгнул носом — вынужденно, конечно, но это сделало злобу смешной и больше похожей на обиду. — Эти люди тоже попытались меня связать. Даже если мне придется просидеть взаперти еще десяток-другой лет, найдется какой-нибудь идиот, который испортит все твои труды. Но скорее я буду пытать тебя, пока ты не раскаешься, — одержимый облизнул губы и медленно поднялся с места. — Вот только раскаиваться будет поздно.

Верона насупилась. Слова застряли в горле и, как ни давила их ведьма, не желали соскакивать с губ, кроме последних, самых наполненных эмоцией:

— А ты уверен, что не переживет? Иди к бесам, черный. Здесь моя земля. И вера сильнее моя!

Верона сорвалась с места, и последним аргументом стал хлопок двери собственной спальни. Сюда джинн зайти не мог, здесь все было окутано защитой, артефактами и энергетически сильными предметами. Здесь ведьма собиралась подумать, избавившись от испепеляющего черного взгляда.

Недолго Верона могла спасаться в тишине и одиночестве, оплакивая судьбу несчастного Исмаила и его родных. Пускай она и заперла демона, но не усмирила, и в своем новом теле тот метался по квартире из угла в угол, как зверь по клетке. Верона слышала, как после неудачных попыток выйти за дверь и вылезти в окно черный бьет стены и мебель, слышала охрипшие гортанные выкрики, одним набором звуков больше похожие на плевки. Полные ярости удары сыпались и на ее дверь. Но страшнее становилось, когда одержимый затихал. Иногда после этого молчания в глубине квартиры что-то падало и трескалось, а дегу носились по клетке и испуганно верещали. Но самые сильные чары не рвались, запах смерти не пробирался во владения ведьмы. Это значило, что демон не трогал живое, — по крайней мере, пока.

Решившись наконец выйти, Верона закуталась в кардиган длиной по самые пятки и ступила за порог. Не впервые ей приходилось иметь дело с чернью, отсюда и бесконечные средства безопасности: замки на своей двери, соль под порогом, ладан. В квартире царил хаос. На полу коридора валялись растоптанные черепки и украшения, сорванные с потолка и стен, битое стекло, нарочно разбросанное там, где его легче всего не заметить — и наступить. Обои были надорваны в нескольких местах, обнажая защитные знаки. На кухню заходить и Верона и вовсе боялась — эта комната стала первой на пути гнева черного… Ведьма с горечью подняла истоптанные талисманы, сметая в сторону острые осколки. И все корила себя то за судьбу Исмаила, то за незваного гостя, то за опасности, которым подвергла домашних животных.

Вылив ярость, виновник беспорядка ушел в комнату, отведенную Исмаилу. Как назло, ее-то демон почти не тронул. Верона нашла его сидящим по-турецки на аккуратно застеленном еще с утра диване. Впервые лицо одержимого было спокойным и совершенно расслабленным — а потому словно чужим. Верона застыла в проходе, решаясь. И все равно желание проведать любимцев пересилило страх и обиду.

Еда для грызунов хранилась в тумбе, на которой стояли клетки. Дегу тут же расшумелись, а крысы с меланхоличным спокойствием наблюдали за ведьмой. Пару зерен в одну клетку, пару в другую, потом удостовериться в наличии воды, — вот и все, что Верона должна была сделать, чтобы маленькие друзья не погибли с голода и от стресса. Ведьма старалась не поворачиваться и даже случайно не посмотреть на одержимого, но затылком чувствовала прожигающий взгляд. Джинн наблюдал, внимательно следил за каждым шагом и жестом.

— Если ты не дашь мне уйти, я напишу пару своих слов на твоих стенах. Их кровью, — с остывшим гневом в голосе произнес тот.

— Еще не написал, значит, не все так плохо… — ухмыльнулась ведьма, приласкав один из мохнатых комочков и обернувшись. — Как тебе земное тело? Уже хочешь есть? Пить? Или ты все нашел, пока бесполезно выпускал свою ярость на предмет моих многолетних трудов, черный?

— Полдня без еды — не семьдесят земных лет, глупая женщина, — джинн сморщился и пересел, свесив одну ногу и скрестив руки на груди. — Пришлось бы терпеть — потерпел бы. Но я жив, пища нужна мне всегда, а не потому лишь, что так хотел бы kwanii [3], чье тело я занял. А если ты собралась морить меня голодом, следовало наложить заклятие на этот ваш… холодильник.

— Семьдесят земных лет… — пораженно охнула Верона, потупив взгляд. — И каково это? Быть в предмете?

Ведьма опустилась на колени напротив одержимого, пряча руки в вязаное полотно одежды. Сейчас она сама была похожа на своих любимцев, но и джинн с приближением Вероны держался куда менее смело. Черные брови настороженно нахмурились, а взгляд явно искал угрозу.

— Сядь в глухую обмазанную глиной пустую яму и живи с мыслью, что изнутри нет выхода. Даже рисовать на стенах ты сможешь не вечно, а вскоре возненавидишь это занятие, потому что вслепую не придумаешь ни единого нового узора. — Черный крепче сплел руки, пальцами до белизны впившись в свои предплечья. Его искрящая эмоция заставляла еще слабое человеческое тело дрожать, выдавая душевную боль — вовсе не Исмаилову. — Мне повезло, что я мог по крайней мере слышать чужую жизнь. Даже понял ваш покатый язык прежде, чем освободился! Те джинны, кого ловили и бросали в пустыне, спустя вечность становились злее и безумнее шайтана, даже если до того были добросердечными праведниками.

Верона едва ли могла представить ужасы, пережитые черным. Но вполне сумела вообразить ту цепочку несправедливости, которая привела джинна к ней. И теперь все становилось на свои места. Даже его ядовитая натура.

Ведьма нахмурилась, смаргивая скопившиеся внезапно слезы. Страшнейший ужас, который любое живое существо способно испытать на своей шкуре — это лишение надежды. Отсутствие света впереди. Вероне стало дурно от того, что она теперь являлась крупицей боли одержимого.

— Ты не видел, как изменился человеческий мир? — поборов дрожь в голосе, поинтересовалась ведьма.

— Ну… — в паузе осело сомнение — совершенно узнаваемое, понятное. — Увидел, как изменился, за то время, которое провел с ним, — джинн ткнул пальцем себе в висок. — Но не видел, как менялся. Слышал. Как я уже сказал, в моей темнице было… Радио.

— Точно, — Верона миролюбиво улыбнулась. — Хочешь пощупать? Принесу тебе свой ноутбук. Интернет творит чудеса! И книжки почитать можно, и новости разного времени посмотреть… Чтобы тебе не скучно было. Только, пожалуйста, если соберешься еще что-то уничтожить, бей его, а не живое, ладно?

Ответить джинну Верона не дала, тут же вскочив с места и убежав из комнаты. А вернулась она уже с электрическим другом, которого бесцеремонно — но все же осторожно — водрузила черному на колени. Теперь она расположилась ближе, у дивана.

— Вот тут открываешь, а тут включаешь. Интересно, могущественный джинн угадает мой пароль?

Но могущественный джинн даже не попытался угадывать. Его лицо скривилось в смятении, а ноутбук удостоился лишь секунды внимания. Оно было приковано к ведьме. Черные глаза больше не горели кровавой злобой, но в них читалось неверие и отчужденность.

— Что ты хочешь от меня? — наконец выплюнул черный, и запалившись, казалось, от собственной мысли, вновь пришел в ярость. — Ты либо желаешь обмануть меня, женщина, либо ветрена, как долина Нила в хамсин! Ты хотела, чтобы я оставил человека. Угрожала мне. Заточила меня. И я убил его! Убил его семью! А до них убивал и сводил с ума еще больше. И теперь ты говоришь мне, что я могу ломать твое добро, думаешь о моих желаниях, льстишь моим силам?

— Нет, — Верона вздохнула, легко смирившись с тактическим поражением. Не удалось усыпить бдительность черного. Не удалось так просто втереться в доверие. — Я неумело пытаюсь унять твою горечь неуместной шуткой. Вероятно, зря, ведь в тебе нет действительно ничего, кроме злости и обиды. Я не хочу тебя держать здесь и быть еще одним поработителем. Но я боюсь, что ты причинишь еще больше боли от желания мести. Ты — Лихо. У беды только один глаз, оттого она видит узко… У тебя один глаз. Ты не ведаешь, что творишь, пока так сильно болен душой.

Верона отползла в сторону, подобрав ноги и спрятав их в складках ткани, а после уставилась на джинна. Она чувствовала, что глаза вновь щипало от эмоций.

— Я хотела помочь Исмаилу. Я молю предков дать мне мудрости поступить правильно. Не злись, а то мне придется давить тебя, а я не хочу, не хочу плести против тебя еще больше заговоров.

Черный выслушал терпеливо, хотя лицо его и серело на глазах от досады и разочарования. Напряжение изломало позу, вычертило узор вен на лбу и висках. Верона чувствовала, что внутри джинн мечется так же дико, как мог бы сейчас метаться снаружи. И когда последние слова были сказаны, а тяжелая тишина повисла между ведьмой и одержимым, тот наконец взял в руки ее скромный дар. Казалось, что сейчас снова начнется буря, а несчастный ноутбук полетит прямо в хозяйку, — но он лишь мягко упал на подушку. Черный же встал, чтобы медленно опуститься на корточки перед Вероной, опираясь кончиками пальцев о ковер. Ведьма тревожно подобралась.

— Моя месть уже свершилась. И если ты хочешь знать, чего я хочу, женщина, то я жажду свободы. Мне нужно это тело, я хочу наслаждаться жизнью и не думать о том, чтобы выбирать кого-то, кроме самого себя. Ты… — джинн глубоко вздохнул, наклонившись еще ближе, и, не скрывая пренебрежения, выдавил: — Так и быть, я исполню для тебя три желания. Я могу многое, когда меня питает чужая воля. А потом — отпусти меня. За мою службу.

— Избавь меня от навязанного чувства вины, черный. Если бы не я, твоя история закончилась бы на той помойке. И ты это знаешь… Все остальное честно. Я согласна.

Джинн ухмыльнулся, тут же ободрившись:

— Тогда неси бумагу и нож. Не люблю договариваться на словах.

Верона не стала спорить. Однако и хорошим эта затея ничем не пахла: зло всегда остается злом, и не является ли работа по его законам потаканием кровавой сущности? Но уже через несколько минут то, о чем просил черный, было у него. Притянув к себе один лист бумаги, джинн надрезал палец и начал что-то чертить кровью, бормоча под нос. Ведьма не могла разобрать в речи ничего, кроме зычных отзвуков «ра», «ха» и «лах», а письмо со стороны представлялось хаосом искривленных росчерков разной длины, петель и точек. Джинн же, закончив, выглядел даже довольным.

— Вот заклинание. Теперь ты должна будешь повторить его за мной и пролить свою кровь.

Верона внимательно изучила листок.

— Я ничего не понимаю, черный. Я не знаю твой язык. Ты думаешь, я подпишу то, что не смогу прочитать? Еще и на крови поклянусь?

Такого вопроса джинн явно не ожидал. Выгнув брови, он было набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться руганью, но замолчал — и только спросил возмущенно:

— Ну а что тогда прикажешь делать? Я, между прочим, себя к тебе привязываю!

Верона терпеливо вздохнула:

— Как я могу это знать? На слово тебе поверить? Я тебе не доверяю. Ты хитрый бес, еще и кровь горячая… Пиши на моем наречии. Вот как раз и узнаем, работает это или нет. Крови тебе хватит, я тебя хорошо кормила, — ведьма вручила джинну еще один лист. Тот, выхватив бумагу, что-то прорычал под нос, но сделал второй надрез. Выбор у черного был невелик.

— Ладно. Дай подумать, это дело творческое.

Новые росчерки ложились на белое полотно под совсем тихий и неторопливый шепот. Заклинание внешним видом напоминало старую русскую скоропись — может, оттого, что буквы у джинна выходили такие же хвостатые и почти лишенные острых углов. Он странно располагал слова и предложения, будто рисовал ими, но Верона не без труда понимала все написанное. Работа у черного заняла в десять раз больше времени, и так доволен, как прежде, он не был, — но все же, встряхнув лист и вытерев руку от крови, повел пальцем по строчкам и начал читать вслух:

— «О, Шахрур сладкоголосый, ночной гость! Я исполнила свой долг и теперь у меня ты в долгу. Волею своей заклинаю: когда позову я тебя по имени и скажу слова Я ЖЕЛАЮ — три раза ты откликнешься и дашь мне все, что я хочу, кроме того, что не можешь дать. Не попрошу у тебя бессмертия и смерти всему сущему, не попрошу тебя сгинуть и вечно служить. На крови клянусь, Шахрур, за то дать тебе свободу, как ты на крови клянешься не причинить мне вреда». А потом я говорю «слушаю и повинуюсь» и мы жжем бумагу.

Джинн бросил листок обратно на пол и откашлялся, переведя взгляд на Верону. Он явно ждал ответа, но заговорить ведьма все же не успела — в последний миг черный вдруг поднял руку и оборвал ее:

— Поясняю сразу: древние пеклись о жизни как таковой, так что не причинять вреда я клянусь только физического и духовного, но не морального — это раз. Два — да, меня зовут Шахрур, можно короче — Шах. Три — сладкоголосым я буду, потому что нас положено просить с уважением. Четыре — моя магия существует в рамках порядка миров, и я не делаю что-то из ничего. Захочешь сказочных богатств — значит, чтобы попасть к тебе, они исчезнут где-то. Захочешь власти — готовься, что не все этому будут рады. Ну и это все… Если сработает. Впрочем, я верю в силу слова. Теперь тебя устраивает?

— Сладкоголосый, — беззлобно усмехнулась Верона, скрещивая руки на груди. — Мы, славяне, не ждем почестей, только кровь льем.

Шахрур сморщился в очередной раз, никак не в силах скрыть раздражения.

— Я добавлю регалию, а ты потом накормишь меня мясом. Все, давай руки! И последнее — пятое — в конце должно быть больно.

Ритуал свершился. Ведьма повторила все слово в слово и пролила несколько капель крови туда же, на бумагу. Затем, свернув листок с заклинанием, Шахрур поднял его в своих ладонях, соединенных с ладонями Вероны.

— Слушаю и повинуюсь, о, могущественная и прекрасная! — пророкотал джинн, и в ту же секунду в их руках вспыхнуло пламя. Кусачий огонь побежал по пальцам, обернул запястья — и затух, оставив после себя тонкие красные браслеты шрамов. Верона легко снесла ощутимую боль, вперившись в джинна немигающим взглядом. А потом таким же — на руки. Интерес затмил неприятные чувства и быстро вытеснил все прочее.

— Красивая магия, черный, — ведьма отстранилась, разглядывая шрам. — Теперь мне стоит быть осторожнее в общении с тобой.

— То есть ты не хочешь ничего пожелать прямо сейчас? — обескураженно переспросил джинн.

— Нет, — улыбнулась Верона. — У меня все есть, черный. Кроме… — она возвела глаза к покрытому мрачными тенями потолку.

— Кроме?..

— Надо будет завтра убраться. А то где бардак, там и хворь, — серьезно ответила Верона. Но Шахрур, казалось, на глазах терял едва засиявшую на лице жадную надежду.

— Это и будет твоим первым приказом?

— Нет, это план на завтрашний день после работы. Пошли спать, черный. Утро мудрее вечера.

Джинн не ответил. По крайней мере, ничего не ответил ведьме на понятном ей языке; а уж что на своем басурманском он плюется в спину только проклятиями и грязными ругательствами, Верона успела разгадать.

Глава 3

Утро началось со звонком будильника. Верона не выспалась. Не могла сомкнуть глаз после произошедшего и все гадала, правильны ли были ее поступки. Шахрур едва ли оказался желанным гостем, а вот проказником стал. Это ведьма поняла особенно явственно, когда услышала, как кто-то грызет ее дверь.

«Совсем, что ли, обезумел от заточения…» — подумала Верона, но поспешила подняться. А там все оказалось до банального просто, словно у нее проводил ночи семиклассник: джинн выпустил грызунов. Пушистые комочки свободно гуляли по коридору, кухне и ванной. Кто-то вальяжно восседал прямо на столе и плетеной скатерти, кто-то корректировал красоту обоев, кто-то с удовольствием завтракал комнатными растениями. Верона тяжело вздохнула и отправилась к джинну с дурным настроением.

— Зачем? — шипела ведьма, а у самой от гнева, казалось, волосы шевелились. Того и гляди зашибет статическим электричеством кого-нибудь из крыс. А Шахрур веселился! Впервые за эти дни невольник хохотал почти в открытую, гоняя ладонью по дивану одного из грызунов.

— Может, чтобы ты сказала «Шахрур, я желаю, чтобы ты навел порядок!»? Я ужасный сожитель, госпожа. Тебе будет спокойнее, если ты отпустишь меня поскорее, — сладко улыбнулся он, хитро щуря черные глаза. Верона выдохнула. Внезапно ее руки взметнулись, слова сами сплелись в лихую вязь, прося выжечь черного с ведьминской земли. И действительно жгло. Джинн взвыл, вцепился пальцами в ворот, залез под футболку. Грудь негодяю жег староверский крест, что все еще висел на нем, как напоминание о случившимся с Исмаилом.

— Maaras! Elif air ab dinich! — ругался Шахрур, срывая с себя ведьмин подарок, что в ту же секунду полетел ей под ноги. — Yaleinkum [4]. Ты хочешь моей смерти, женщина. В следующий раз я тоже буду бить тебя по больным местам, если захочу досадить!

— А ты и бьешь, нечисть неблагодарная, — фыркнула Верона. — Вы потому и черные, ибо душу испачкали. Обижаешься, что у меня нет желаний? Так не придумала я еще. Придумаю. Это быстро не делается для человека, у кого в крови не желать большего. Что оставила тебя здесь, это обидно? Так тебя ищут, дурья твоя башка! Вот и оставила. Ты тут в безопасности. Ты не сможешь обеспечить себя в человечьем мире. Ешь мою еду, спишь в моей кровати, тепло тебе, не сыро, так еще и гадишь. Попробуй что-нибудь со мной сделать. Я посмотрю, что с тобой твое же кровавое обещание сотворит, Лихо.

Верона сплюнула джинну под ноги и не дала ответить. Сразу отвернулась, зашептала что-то, и скоро все грызуны сбежались к ней. Осталось только рассадить их и закрыть клетки. К счастью Шахрура, каждый из любимцев оказался цел.

Лишь на кухне ведьма пришла в себя. Гремела с досады кастрюлями, едва ли глядя в сторону джинна, что стал теперь ее мрачной тенью. Он бродил за Вероной по дому нахохлившись и молча сверлил взглядом, так ни за что и не ответив, не извинившись. Еще и правда, небось, завтрака ждал.

— Ты бы хоть по имени меня звала, женщина, — рыкнул Шахрур наконец вполголоса, скрестив руки на груди. — Я тебе предложение сделал — такое, в котором мне никакой свободы нет, — это для тебя лучше, чем дружба! А ты меня все — черный, черный. Я тебе не какой-то там бес подколодный.

— Ты скот. Как себя ведешь, так зваться и будешь, — зло ответила Верона, не глядя на джинна. Она уже пожалела о своем решении, а только утро наступило. — Я сниму заговор перед работой и катись на все четыре стороны. Не забудь свои пожитки несчастные отмыть, а то босиком осенью несладко. И желательно не в моей ванной. Ты ж у нас самодостаточная нечисть.

«Это тебе не лампа», — застряло у ведьме в горле, но так и не было высказано. Потонуло в кипящей воде вместе с гречкой, которую готовила Верона. Не могла она Шахруру приносить лишней боли, а от этого самой только хуже стало. «Слабая. Вот черный бы не жалел», — кусала губы ведьма. А он и не жалел.

— Ну вот видишь, как можно было, — ядовито бросил Шахрур. — Аж на душе полегчало.

Ведьма стрельнула взглядом, выключила плиту и швырнула в джинна горячий половник. Тот увернулся и зашипел, мешая брань со звоном упавшей стальной посудины.

— Язык у тебя отсохнет, черный. Земную жизнь уважать надо и не пачкать, бессовестное отродье.

Верона никогда так быстро не собиралась на работу. Даже краситься не стала, пошла как есть.

Весь день ведьма провела как на сковородке. Дела не клеились, а она работала экономистом. Должность серьезная, требующая внимания и сосредоточенности, но не из-за счета. Выдержка необходима была для борьбы с неприятным коллективом. Цифры в формулы даже к концу рабочего дня не сложились, а потом о себе напомнила коллега. Мол, Верона обещала ее младенца посмотреть: у сына женщины часто случались истерики. Ведьма и правда обещала, только вот вести пациентов домой не хотелось. Что там могло ее ждать? Саранча? Нападение жаб? Пожар? Стрелка часов остановилась на семи, казалось, с оглушительным треском. Ведьма домой плелась с той скоростью, какой позавидовала бы себе в детстве с грузом двойки в портфеле.

Веры Шахруру не было, но в этот раз дом встретил хозяйку спокойным и нетронутым. На минуту Верона даже подумала, что джинн, возможно, и правда ушел, но обувь и куртка Исмаила нашлись в прежнем виде и на том же месте, где ведьма оставила их. Дурной гость добился, чего хотел, но своей победой так и не воспользовался!

— Здравствуй, — приветствовал Верону Шахрур, когда она заглянула в его комнату. Джинн сидел на полу, привалившись спиной к дивану, рядом со стопкой книг. Каждую из них ведьма узнала — это была ее библиотека. Ботанические справочники, мифы и легенды, художественная литература, история — никакой системы в выборе джинна не нашлось. А может, и не должно было найтись. Удивитело другое — Верону не встретили ни язва, ни издевка, ни злоба или обида. Шахрур казался лишь задумчивым и утомленным, не более.

— Что ты делаешь? — хмурилась ведьма, складывая руки на груди. — Зачем тебе мои книги?

— Я читал. Изучал твою землю, ваши взгляды и быт, ваш язык, — тем же серым тоном ответил Шахрур. — Обращался аккуратно. Поставлю на место.

Верона напряженно застыла, бегая взглядом по джинну. Хотелось высмотреть в нем подвох, но ничего не намекало на обман или подлость. Только на вездесущую обиду Шахрура на мир. Верона осторожно спросила:

— На улицу ходил?

— Нет. Ты права, пока что я не могу этого сделать даже без твоих заклятий… Душа Исмаила все еще здесь. А пока она здесь, тело принадлежит ему. Его узнают.

Джинн вздохнул и потер лоб, а затем собрал все книги в стопку и, придержав ее двумя руками, донес до шкафа. С тихим шорохом пожившие тома возвращались на свои законные места. Верона сверлила спину Шахрура, думая о том, что упрямее осла она в своей жизни еще не встречала.

— Мы можем его отпустить к предкам? — сдалась ведьма через пару мгновений.

— На самом деле немного толку мне будет от его души… Поэтому — можем, хотя его проводы и будут в высшей степени неправедными. Я фа́сик [5], как и он. Как и он, я отверг веру в Аллаха, но если Исмаила еще можно считать лишь заблудшим, то отпевать его будет фа́джир [6], которому уже нет прощения, если кто-то наверху волен прощать.

Джинн фыркнул и, отряхнув руки от книжной пыли, встал. Он приблизился к Вероне почти вплотную, внимательно глядя ей в глаза, будто там хотел найти окончательный ответ — верно ли его намерение.

— Мне нужен текст Корана, — добавил Шахрур. — Как ты понимаешь, проклят я уже настолько, что не помню Писания.

— У славян это называется склероз.

Верона, пока джинн не передумал, притащила тому ноутбук с запущенным браузером. По запросу поисковая система выдала Писание, а ведьма ломала руки в нетерпении. Неужели он действительно отпустит несчастную душу? Не издевается ли опять? Но Шахрур, пробормотав под нос «спасибо», уселся на ковре по-турецки и начал читать. Он тихо ругался, когда не выходило с первого раза совладать с ноутбуком, но удивительно быстро добивался сноровки и в этом. Неизвестное не пугало джинна, и иногда он даже позволял себе отвлекаться, с любопытством пробуя на ходу какую-то новую функцию; а спустя некоторое время не без восхищения выпалил:

— Кто бы мог подумать, что за два столетия ваш глиняный народ освоит такие технологии… Вы не одарены природной магией, но явно умеете творить ее разумом.

— Это еще что. Это старенький ноут, совсем не вершина технологического прогресса. Знал бы ты, что уже существует… Хотя и на нем можно развлечься.

«Сладкоголосый умеет кого-то хвалить, удивительно…» — смеялась про себя Верона, отмечая, правда, и то, что похвалы джинна были чуть приятнее ругательств.

— И как же развлекается госпожа в свободное время? — Шахрур отнял взгляд от экрана и обернулся к ведьме. Та нахмурилась.

— Ты искал Писание, черный. Вот и разбирайся с ним, не отвлекайся.

— Я приберегу этот вопрос на потом, — промурлыкал джинн.

Ведьма решила оставить Шахрура в его поисках. Она верила: необходимый обряд можно было найти гораздо быстрее, но, вероятно, джинн не ограничивал себя в поиске лишь того, что отпустит Исмаила. Свою цель он, тем не менее, выполнил и в конце концов явился к Вероне с несколькими исписанными листами.

— Я решил, что правильнее будет, если сначала я покаюсь. Мне нужно совершить омовение. И после этого — чистая одежда. Или чистая простыня… Все остальное я сделаю сам. Ты можешь присутствовать, когда я буду читать аяты — я тебя позову. И поминать его имя на том языке и теми молитвами, какими захочешь, на третий, седьмой и сороковой день.

— Хорошо. Спасибо тебе, Шахрур. Это много стоит.

Верона подготовила все, что просил джинн. После этого он ушел — сначала в ванную, а затем назад в комнату. Несколько минут за закрытой дверью царила полная тишина — даже животные в доме притихли, будто стали соучастниками обряда. А затем ведьма смогла слушать и смотреть, как Шахрур, повернувшись лицом и телом к углу комнаты, неторопливо вполголоса читает погребальные молитвы на родном наречии. Наконец оно не звучало, как звериный рык или варварская ругань, а походило больше на песню причудливой птицы или взволнованное дыхание. Джинн держал руки на животе, и мышцы на его спине вздрагивали от внутреннего напряжения на каждом новом аяте, неизменно начинавшемся с «Аллаху Акбар!» А затем слова смолкли, Шахрур повернул голову сперва в правую сторону, в левую — и в ту же секунду колени у него подогнулись. С тихим стоном черный упал, опершись на дрожащие руки, с хрипом рывками втянул воздух — будто задыхался. Верона даже дернулась в его сторону, но вовремя себя остановила. Конечно, обряд нельзя прерывать непрошенной помощью. Тишина в последний раз забрала все. Шахрур, встрепенувшись, поднялся, отряхнулся, подвигал руками и размял шею; задумчиво посмотрел в потолок, вслушался:

— Ушел. Его больше здесь нет.

Ведьма согласилась. Исмаила действительно больше не было; тени по углам дома казались обыкновенными, не загадочными, не скрывающими в себе страданий. Не отягощала больше истерзанная душа жилище ведьмы, светлее стала энергетика. И даже домовой облегченно зашевелился на антресолях, сняв со своих плеч тяготы горя.

— А сразу так можно было? — ухмыльнулась ведьма, надышавшись очищенным воздухом. Шахрур ответил ей усмешкой и прищуром.

— Возможно. Если верить Корану, теперь ему придется пройти через могильные муки. Но если верить ему же, это лучше, чем Ад. А может, все будет гораздо проще и ему сделают скидку за то, чего он натерпелся в конце своей жизни… Во всяком случае, он свободен от меня, а я от него. Осталось нам расплатиться с тобой, женщина.

— Я надеюсь, с ним все будет ладно. И с нами тоже… Ты голоден?

Джинн тихо рассмеялся:

— То есть теперь накормишь меня мясом?

В семье у ведьмы было все просто. Гостеприимство — это когда ты даруешь свою энергию другому человеку. Через еду, подарки или напитки, — неважно. Главное, обмен и сохранение баланса во всем. Верона решила, что раз Шахрур встал на мирную дорожку, стоило его и в этих первых шагах поддержать. Тот, расслабившись и успокоившись, вовсю наслаждался хозяйкиной щедростью. А с аппетитом проснулось и любопытство.

— Так как ты развлекаешься, о, милостивая? — прожевав очередной кусок, вернулся к своему прежнему вопросу Шахрур.

Верона выключила отчаянно засвистевший чайник, после залив кипятком чай в заварнике.

— Как все, наверное. Смотрю фильмы, читаю книги, гуляю… Играю в игры. Я чаще провожу время в одиночестве, люди меня утомляют. Я слышу их беды и боль. Поэтому и вкусы в развлечениях у меня такие, чтобы самого себя развлечь.

— Живешь, как подобает мудрецам. К плотским утехам, значит, тоже не стремишься? — томно выгнул брови джинн.

— Ну, я люблю готовить и кормить, а не есть, — напряженно сообщила Верона, дожидаясь чая. Шахрур на минуту замолчал, скрестив руки на груди и задумчиво окинув ведьму взглядом с ног до головы. Масленая улыбка расплылась на его заметно посвежевшем лице.

— Мы говорим об одних и тех же плотских утехах или ты уходишь от ответа, скромная госпожа? Я клоню к тому, что ты красивая молодая женщина — и хотя я понял причины твоего одиночества, мне сложно уложить в уме его полноту.

Верона нахмурилась и даже скрутила в руках полотенце, приготовившись отхлестать джинна за неуместные вопросы.

— Плотские утехи — потребности тела. Я не знаю, какие именно ты имеешь в виду. У-у-у-у-у, бесовская натура твоя! Ел бы молча, а не о дуростях спрашивал. Тоже мне, развлечение нашел…

— Я много лет провел взаперти! У меня там ни разговоров, ни плотских утех, ничего и никого. Я соскучился даже по боли! — рассмеялся Шахрур, очевидно, всегда крайне довольный, когда удавалось вывести ведьму на эмоцию. — Не сердись, хозяйка, поговори со мной, раз у нас мир.

— Не называй меня «госпожой», — добавила Верона, едва ли услышав слова про мир. — Почему не по имени?

— О, твое имя для моего уха звучит… Непристойно, госпожа, — джинн хмыкнул под нос, кусая губы. — Не хочу соблазнять себя неуместными мыслями и невольно издеваться над тобой. Мне нужно привыкнуть.

— Непристойно? — Верона удивилась. — Почему? Я слышала только хорошие интерпретации…

— Потому что там, откуда родом я… Ох, арабы могут быть очень злословны, хозяйка, — вздохнул Шахрур и возвел глаза к небу, потирая запястья. — Это всего лишь глупая разница языков, похоже звучащие слова, — но тот, кто скажет «вараа ника» — можно сказать, предложит… не совсем традиционную форму сексуального соития [7].

Шахрур коротко кашлянул, прикрыв рукой секундный смешок. Верона сдавленно выдохнула, скрывая за подготовкой к чаепитию смущение. Скоро перед джинном оказалась полная чашка, сладости и надломленная в своем спокойствии ведьма.

— Ладно, называй как хочешь, — смирилась она, пряча нос в чашке. — У меня уже ощущение, что у вас все связано либо с кровью, либо с сексом, либо с соблазнами… Кошмар какой-то…

— Нет, у нас многое связано с красотой, сдержанностью, терпением, смирением и так далее. Мой народ, как и ваш народ, из тех, кто верят — они очень… Очень правильные. Слишком правильные, — закатил глаза джинн. — Но у тебя в гостях — проклятие рода моего, и если красоту я уважаю, то в преступлении остального привык себе не отказывать. А уж когда удается вселиться в молодое тело из плоти и крови!.. Все несдержанные мысли сами собой в голову лезут. Свобода пьянит.

Невинно взмахнув черными ресницами, Шахрур водрузил локти на стол и с удовольствием вдохнул запах угощения. Потчевала Верона ватрушками, и джинн сперва с любопытством разглядывал невиданное лакомство, а затем, отломив кусочек, решился попробовать. Последние отголоски дерзости как волной смыло.

— Вкусно.

— Наверное, тебе непривычна моя еда, — вздохнула ведьма, стараясь избавиться от сковывающих ее тем. — Ты можешь мне рассказать, что тебе нравится, я буду готовить.

— Я могу не только рассказать, — Шахрур подпер челюсть рукой, — а научить. Могу и сам приготовить, если покажешь, как обращаться с твоей утварью. Но вообще я ем все. Главное, что вкусно. У тебя вкусно. А еще я хорошо торгуюсь, поэтому если возьмешь меня на рынок…

Верона усмехнулась, расслабляясь. Стало легче.

— Ого, я бы с радостью попробовала… А на рынок я не хочу, все в супермаркете покупаю. Там торговаться нельзя, к сожалению.

— Ну, это ты меня туда не отводила еще! Я умею творить чудеса… Нужно же мне как-то отработать свою новую одежду? Парикмахера? Исмаилу было не до ухода за собой, а я люблю выглядеть хорошо… — уже вовсю планировал Шахрур, набивая щеки. Верона только отмахивалась. Ел джинн жадно, будто пытался утолить голод за каждый год из проведенных в заточении, а потому совсем скоро большая часть ведьминых трудов упала ему в желудок. Закончив, Шахрур откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

— Доволен? Вкусно? — улыбнулась ведьма.

— Лучший день в моей жизни за долгие годы.

— Ко мне скоро придет знакомая. Ты будешь вести себя тихо? Если интересно, можешь наблюдать, но старайся не пугать человека.

— Да, буду тихим, как немой монах. Если пожелаешь, могу даже не выходить.

— Как хочешь.

Поздним вечером к Вероне действительно заявилась подруга. Невысокая девушка с младенцем на руках уже на входе лепетала сначала благодарности, потом нервно шутила неуместные шутки, но стоило ей раздеться — были слезы. Самая безутешная боль — боль человека, который не в силах помочь родной душе. Оксана сжимала сына, когда они уже сидели с Вероной на кухне, и глотала со слезами слова. Медленно поднимался пар над чашкой чая. Шуршал на антресолях хором с дегу и крысами домовой. Ныло, маялось сердце вместе с октябрьским ветром за окном.

— Мама говорит, что Господь не посылает испытаний больше, чем можешь вынести…

Верона резко опустила взгляд в пол, как делала всякий раз, когда не соглашалась с чем-то. ДЦП у дитя, к сожалению, не редкость даже в прогрессивном мире. Сколько таких детей было и будет произведено на свет? Но Оксана жила несчастно задолго до того, как у нее появился Кирюша. Ее судьба была сложна и неказиста, будто поросший бурьяном сад: куда не ступишь — либо колючка, либо грабли, либо штырь из земли торчит. Безотцовщина, лишенная злополучной бабьей доли с самого рождения, бывшая одноклассница никогда не жаловалась на злой рок, проклятие или сглаз — и только с появлением сына начала рыдать. Выла белугой, оправдываясь за каждый свой шаг перед Вероной, словно та могла бы рассудить, найти причину бед. Ведь отыщись явственная точка, булавка, зацепка в полотне судьбы, с которой началось самое страшное горе, Оксана могла бы все исправить — так ей казалось.

— Может, не в любви я его родила… Ну да, изнасиловали, но я же оставила…

Верона накапала в чай успокоительного отвара из бутылочки, которым поила еще Исмаила. Она молчала. Так водится, что перенасыщенной душе можно только давать выговориться. Секрет церквей прост — туда никогда не идут в хорошее время. Молитвы придуманы с горя. Каждая молитва — чья-то кровь. Вот тебе и справедливый Всевышний, что тысячами лет не слышит детей своих.

— Может, я неправильно питалась…

Верона выдохнула, подталкивая к Оксане чай. Ведьма сразу увидела, что ребенок будет с дефектом, и предлагала сделать аборт. И никакие витаминки, диеты и курсы для беременных не помогло бы. Тогда подруга страшно обиделась и не разговаривала с Вероной целый год, пока в три месяца не обнаружили первые нарушения двигательной функции. Но женщина не хотела лишиться ребенка, потому что мужчин после не одного предательства боялась до холодного пота. Знала, что больше не сможет отдаться. А разума на альтернативные методы зачатия не хватило. Темная была… И глубоко православная, как ее абсолютно честный, критически гордый, справедливый и безгранично уважаемый всеми алкашами на районе отец.

— Сил никаких нет… Не могу я вынести эти испытания. И сдаться не могу, потому что на кого он останется… Молюсь каждый день. Вон, свечки во здравие ставила…

— Не верю я в эти ваши, — выплюнула Верона, морщась. — Если бы у мира был один хозяин, не было бы столько хаоса.

— Какая уже разница…

Верона занималась с Кирюшей почти с самого его рождения. Разработала руки и ноги, врачевала, но ведьминой магии не хватало, чтобы исправить серьезные функциональные нарушения. Она могла увидеть будущее, могла очистить, успокоить, избавить от пролежней, решить какие-то несерьезные болячки, но перед злым роком ведьма была все так же беспомощна. Белые не умеют ничего, кроме исцеления чужой души. Они вольны окунуться в человека, достать до самых глубоких струн сознания, ускорить выздоровление, направить на путь истинный, особенно если это восстановит равновесие. Но и все.

— За что? — задавала Оксана каждый раз один и тот же вопрос, но Вероне нечего было на него ответить. Христианство велит предаваться смирению. Язычники ищут разгневанного Бога. Ведуньи верят в путь, законы которого непостижимы для человека. Но ни одно из этих оправданий не принесет больному горем разуму облегчения. Только соль на рану сыпать, расписываясь в чужом приговоре. «Обречен, терпи, смирись».

В глубине квартиры под писк грызунов хлопнула дверь, а затем по коридору в сторону кухни двинулись шаги. Это Шахрур торопливо метнулся в ванную, но поняв, что его заметила не только Верона, но и гостья, на миг остановился, мазнул черным взглядом по ребенку на руках и бросил короткое «Здравствуйте». Оксана вытянулась струной, уставившись на Верону.

— Ты мне не говорила..!

— Что?

— Что у тебя есть парень.

Верона выдохнула, продолжая аккуратно разминать скрюченные руки и ноги.

— Так это и не парень. Это мой друг. У него сейчас проблемы с жильем. Потерял… потерял квартиру, и вот…

— Хорошенький, — шепотом одобрила Оксана, словно не услышала никаких объяснений. Ведьма только закатила глаза. Ох уж эти любопытные люди.

Зашумела вода, а еще спустя миг джинн вывалился обратно в коридор. От ладоней его поднимался пар. Оглянувшись через плечо, Шахрур было вознамерился уйти к себе, но Оксана того окликнула:

— Может быть, вы хотите чаю? Лишнюю кружку найдем.

Пришлось черному выйти на свет. Сдавленно улыбнувшись, он медленно вышел на порог кухни и скрестил руки на груди, сутулясь.

— Ну, — сказал, — если уж приглашаете… Не откажусь.

И тут Верона заметила, что взгляд джинна стал горячечно-обеспокоенным. Шахрур смотрел прямо в глаза Оксане, а та — на него. Ведьма поправила Кирюшу на коленях и хотела было прервать гнетущую тишину, да не успела.

— Я вас где-то как будто видела… — напряглась подруга.

— Очень вряд ли. Я буквально пару дней в городе, — поспешил разулыбаться джинн и тут же сорвался с места. Он присел на корточки и медленно обернул лицо прямо к ребенку, при этом явно не намереваясь слишком приближаться — и тем более дотрагиваться. Руки прятал, а сам нашептывал: — А кто это тут у нас?.. Как зовут? А маму?

— Это Кирюша. А я Оксана.

— Я Ис… — запнулся джинн. Очевидно, хотел назваться именем своей жертвы, но быстро передумал: — Я Шахрур. Можно просто Шах…

Верона видела, с каким интересом разглядывает подруга Шахрура. Тот и правда был диковиной среди людей славянской внешности. Джинну досталось столь удачное смешение кровей, что Вероне теперь льстили его комплименты.

Ведьма поправила на руках сползающего Кирюшу. Его было тяжело держать: он не ходил и не ползал, только лежал. Даже конечностями почти не двигал.

— У нас ДЦП, — с грустью сообщила Оксана.

Шахрур сморщил брови и перевел растерянный взгляд на Верону, шевельнул губами. В едва слышном шепоте удалось разобрать: «Что это?»

— Это заболевание, — поспешила пояснить Верона. — Ему уже два года, а он может только лежать.

— Я просто не все понимаю по-русски, — оправдал заминку перед Оксаной джинн. — Соболезную.

С этого момента он стал еще более нервозным. Сложно было сказать, притворялся ли Шахрур, отчего-то боялся за себя — или же правда сожалел? Во всяком случае, Верона еще ни разу не видела черного таким взволнованным.

— Да ничего. Вы не переживайте, садитесь пить чай, — вымученно улыбнулась Оксана. Скоро и Верона закончила свои занятия, настолько утомив Кирюшу, что тот уснул прямо в люльке. Когда ведьма вернулась, Оксана вовсю заваливала Шаха вопросами:

— А вы к нам откуда? Чем занимаетесь? Как вам у Вероны гостится?

— Я военнослужащий. Был. Служил на Ближнем Востоке, там и прожил долгое время, собственно. Вот… уволился из армии, травма, думал, перееду сюда, тут родственники, — скороговоркой отчеканил джинн и криво улыбнулся, запив вранье чаем. — Бывает так, понимаете: возвращаешься на землю строить жизнь, а на самом пороге что-то да происходит. Хозяйка помогла, приютила пока. Буду сейчас новое жилье и работу искать.

И снова на Верону — глядь. Словно сверялся. Ведьма улыбнулась, да только Оксана уже с интересом сверкнула глазами.

— Так вы еще и военный… Внешность у вас любопытная. Метис? — женщина беззлобно рассмеялась. — Жгучий брюнет. Кем работать хотите?

— В торговле, — также безапелляционно ответил Шахрур и разулыбался сладко. — Я с людьми неплохо работаю. Семья восточная — дядя вот в Ливане свое винное производство держал. Но я больше так — продать что-нибудь кому-нибудь, клиента найти, с конкурентом договориться… Потерял времени, конечно, пока с автоматом бегал! — вздохнул он. — Но что уж тут…

— Ого! Какие планы. Желаю вам только удачи, Шах. Я думаю, что вам очень повезет. Вы выглядите счастливчиком, — Оксана живо улыбнулась. Общение с джинном словно придало ей новых сил, а вместе с тем, как водится, и дурости немало. Женщина чуть наклонилась вперед и заговорщически прошептала: — А вы про таланты Вероны-то знаете?

— Оксана!

— Что? Мне интересно! Мужчины обычно против таких вещей!

— Это какие такие таланты? — Шахрур округлил глаза. — То, что она ведьма, что ль?

— Да, именно, — закивала Оксана. — Она у нас всех тут лечит. У нас, вон, в больницу сходишь — больным вернешься.

— Это точно, — джинн зацокал языком и так закачал головой, словно сам в последний раз именно оттуда и именно в таком состоянии возвращался. — Ну вот она меня подлатала. Говорю ж, из-за травмы уволился! А последствия-то несладкие… Голову мне вот лечила.

На этих словах Шахрур снова повернулся к Вероне и растянул губы в хитрой улыбке. Ну вот, опять издевался! Ведьма даже пальцами зашевелила, желая еще раз пришкварить джинна, да запоздало вспомнила, что крестик уже на собственной шее. Пришлось только кулаки сжать.

— Да, Верона волшебница. И просто человек хороший… Ладно, пойду. Приятно было с вами поболтать, да надо малого успеть оттащить домой до темноты. А то никто не поможет коляску поднять. Шах, — Оксана сладко улыбнулась. — А не поможете спустить? Вы выглядите сильным.

— Ну почему ж не помочь хорошему человеку…

В тот вечер Верона поняла, что Шахрур похож не иначе как на кота-подлизу, который на хозяйку шипит и когти выпускает, а при гостях ужом вьется и хвост пушит. Галантный был настолько, насколько отвратительно вел себя до этого — и комплиментов Оксане отвесил, и что с Кирюшей все наладится — пообещал, а в связи с этим Верону такими похвалами обласкал, что впору в них потонуть было. Хозяйственная, мол, и готовит вкусно, и дар у нее такой, что сразу видно — кровь сильная. Про самых красивых на свете русских женщин тоже добавить не забыл. Не врал джинн, когда говорил, что сладкоголосый! Было бы у него к этому сладкому голосу еще поменьше грязных слов в кармане…

Едва Верона закрыла дверь и развернулась к джинну, не заметить ее скепсиса было просто невозможно.

— Знаешь, Шах, ты словно мой родственник…

— Это еще почему? — переспросил тот.

— Потому что своих бьешь, а перед чужими семенишь, смотреть противно. Все-то я у тебя хорошая. Не так давно последними словами крыл.

Верона ушла на кухню, чтобы прибраться после чаепития. Но перед тем Шахруру на нос спустился паук; домовой явно развлекался.

Впрочем, в покое джинн ведьму не оставил — и как обычно, когда его что-то не устраивало, мрачной тенью нависал сзади.

— Чего это тебе противно, госпожа? — нудел он. — Мы ведь с тобой сегодня помирились. Я тебе весь день хорошее говорю! Ну, были у нас с тобой проблемы — но так и ты меня своими заклятьями гоняла… А тут. Душу я — отпустил. Веду себя — хорошо, вежливо. Что тебе не нравится?

Шахрур скрестил руки на груди и мрачно сощурился, устроившись на стуле в такой изломанной позе, будто на гвоздях сидел. Верона усмехнулась. Вместо ответа чашки загремели в ее руках, но, когда все стихло, она продолжила уже более напряженно:

— Ты говорил, что желания тоже поддаются правилу равновесия, — Верона повернулась к джинну, опираясь спиной о влажную раковину. — Выходит, если я попрошу вылечить одного ребенка, заболеет другой?

Какое-то время джинн молчал. Он тоже насторожился, а черный взгляд оценивающе бродил по лицу Вероны. В конце концов, облизав губы, Шахрур ответил:

— Это не совсем так работает. Равновесие не должно нарушаться в том смысле, что каждое желание исполняется естественным образом. То есть оно будет выглядеть… Закономерным, — Шахрур описал в воздухе жест и резко вскочил на ноги. Объясняясь, он наворачивал круги по крохотной кухоньке. — Не всегда это означает что-то плохое. Здоровье — штука тонкая. И вот — ты этого мальчика лечишь. Значит, может быть, желание исполнится так, что твое лечение подействует. Или же то, что внезапно твоя Оксана с сыном попадет… ну, на какое-нибудь экспериментальное лечение. Такое же бывает? И это поможет. Но я не могу знать, что случится потом. — Джинн резко остановился напротив Вероны, навис над ней. — Мы можем лишь предугадать, какова будет причина его исцеления — и каковы последствия.

Верона резко уставилась в пол, закусив губу. Разум изломало желание помочь давней подруге. Тело — неопределенная тревога.

— Ты правда не знаешь, что может случиться, верно? — ведьма обратила взгляд к джинну. — Я боюсь повлиять на ход вещей, в которых мало что понимаю.

— Не знаю, — кивнул Шахрур. — И я не вру тебе, хозяйка.

— Мне нужно подумать.

Глава 4

В эту ночь сон к Вероне не шел. Осенние тени особенно мрачно рисовали на потолке свои узоры. С закрытыми глазами казалось, что они вот-вот наползут на тебя и схватят за ногу. С открытыми — виделись убогие образы прошлого в ночных красках. Под кроватью сопел домовой, выдыхая пыль слишком громко, чтобы не обращать на это внимания. Била о подоконник капля, обрывающаяся с крыши, словно душа решившегося. Кап. Кап. Верона раздраженно потерла глаза, пуская по неоднородному мраку перед ними странные маслянистые разводы.

У ведьмы особенно близких людей никогда не было, кроме бабушки. Семьи Верона лишилась еще в детстве: она не знала отца, а мать рано погибла от вмешательства. Какого? Хотелось бы, чтобы банально операционного, но на самом деле ментального. Мистического. Вот жила женщина самой обыкновенной жизнью: растила ребенка, работала, радовалась. А вот ее не стало. Сгорела как фитиль. Бабушка говорила, что вселился бес, но вот родная сестра — тетя Вероны — водила мать по врачам. Те не смогли ничем помочь, раз за разом выписывая успокоительные посильнее. Никаких нарушений не было. Все анализы казались замечательными. Не было травм или провоцирующих сломов, да только однажды Верона обнаружила маму пожирающей собственные руки. Сначала до заусенцев, потом обкусывающей кожу, мясо, пускающей ручейками кровь. Она ночами шептала какую-то околесицу, сидя в самом темном углу. Ведьме иногда казалось, что она воочию слышит, как со сладким хрустом рвется на части душа родного человека.

Когда мама покинула этот мир, тетя Вероны брать ее на свои плечи отказалась. Да и вообще от семьи отвернулась. Ведьма осталась с бабушкой, которая и передала ей всю силу. Верона приняла на себя долг: помогать. Тем, кто не справляется сам — помогать. Ее собственную душу путь не вылечил: Верона до сих пор прислушивалась в ночной тишине к звукам, пытаясь распознать в них нечеловеческое бормотание или обламывающиеся о бетонную стену ногти. А бабушки, которая накрывает уши, позволяя уснуть, теперь не было.

Оксана стала единственной, кто прошел с Вероной путь почти до конца: с самого детства. Едва ли подруга, скорее хорошая знакомая, казалась ведьме неким уютным элементом жизни. И помочь хотелось. И лезть было страшно. А вдруг появившаяся возможность по-настоящему решить все проблемы Оксаны только сильнее отяжелила Веронину ношу: последствий никто не знал. Даже джинн не знал.

«Я спасу его, а он окажется насильником. Или уродом. Гены не вода, гены плохие…» — кусала нательный крестик ведьма, переворачивая ситуацию в голове и так и эдак. Видела она, что Кирюше суждено было мучиться. А если суждено, кто она такая, чтобы мешать? Мироздание ее за подобное своеволие вряд ли бы простило. Наказало бы только. Жестоко и справедливо.

«Я не хочу, чтобы он мучился…» — выдохнула Верона, обрекая волю в слова, и тут же вскочила на месте. Действительно! Вот оно. Она просто не хочет, чтобы кто-то мучился. Разве это не самый верный посыл из всех имеющихся? Самый благородный? Никто не накажет за прекращение мучений детей! Ведь это чистые души в любой религии, в любом веровании.

Верона так запалилась идеей, что уже через двадцать минут мучительных и неудачных поисков аргументов против сидела верхом на укутанном одеялами джинне.

— Я знаю!

Шахрура подбросило во сне. Он вскрикнул, почти вскочил, но смог лишь напряженно поднять голову — слишком надежно его придавила ведьма. Минуту своего пробуждения джинн посвятил бранному шипению — как и всегда, в основном не по-русски. Аккомпанементом ему служили обеспокоенные крики дегу.

— Тебя кто-нибудь учил не вламываться так в личное пространство, женщина?! Не с тем ты явилась, чтобы на меня присаживаться!

— Желание! — легко отмахнулась от джинна Верона. — Я придумала. Знаю, как сказать. Надо сказать, а то я передумаю, честно. До утра не доношу, черный.

— Ладно, — Шахрур остыл резко, будто спичку затушили. — Говори.

— Шахрур… — Верона запнулась, сжав в ладони крестик на груди. — Шахрур, я желаю, чтобы Кирюша не мучился.

Ожог на запястье отозвался секундной болью — будто кто-то протянул раскаленную проволоку под кожей. Джинн немо сощурился на ведьму и медленно опустил затылок обратно на подушку, устроившись удобнее.

— Твое желание исполнится, — сипло проговорил он. — А пока ложись отдыхать. Как ты там сама говорила? Про мудрое утро? У нас говорят, что оно богатое. Вот и тебе работать завтра, хозяйка. Так что иди.

Верона выдохнула, поблагодарила джинна и извинилась за нападение. В свою комнату она вернулась с тяжелым сердцем, а уснуть так и не смогла.

Утро ознаменовалось тревожным звонком от Оксаны. Верона поднимать не спешила, только смотрела на знакомый контакт, высветившийся на дисплее. Казалось, тот даже мигал взвинченно, нервно. А первая же фраза била больнее выстрела:

«Кирюша умер! Уснул и не проснулся!» — рыдала в трубку Оксана. Верона, спроси ее кто-нибудь тем же вечером, как она успокаивала подругу, ничего бы и не вспомнила. Сначала то были неуместные обрывистые фразы, потом советы, затем просьбы успокоиться и принять валерьянку или еще что-нибудь.

Ведьма кое-как утихомирила Оксану. А сама вышла на кухню подавленная, замкнутая. Она тихо села пить воду за стол. Шахрур уже был тут как тут, даже раньше Вероны — он цедил самостоятельно заваренный чай и разбитые с сахаром сырые яйца. Этим утром черный не морщился и не паясничал. Он лишь остро посмотрел на Верону — и, казалось, сразу все понял.

— Лица на тебе нет, — заметил джинн, дернув бровями. — Чую, не из-за того, что не спала.

Верона плотнее сжала кружку. Нет, слишком много смертей на ее пути было в последнее время. Целых две. И одна из них — детская. Но все правильно: он не мучился. Просто прекратил быть больным местом и гореть в этой боли.

— Я убийца. Я плохой человек, — выронила ведьма, ссутулившись.

— Что? — обескураженно уронил кружку на стол джинн. Но через миг в его черных глазах отразилось понимание: — Ах, постой… Младенец умер?

Ведьма вздрогнула, словно не ожидала слов Шахрура. Словно одним вопросом он пробил весь накопившейся пузырь сомнений, страхов и боли. И чувство вины резануло глаза, потекло соленой водой по щекам.

— Не проснулся, — подтвердила Верона. — Через день похороны…

Джинн напряженно молчал. В конце концов, прочистив горло, он отодвинул от себя завтрак и пересел, скрестив ноги и наклонившись ближе к ведьме:

— Почему ты плачешь?

— Потому что… Я понимаю, что это нормальная ситуация… Я сама такое загадала, и, вроде как, понимала, на что иду, но… Это жизнь, а кто я такая, чтобы решать ее причины и следствия? И то, когда она закончится, — Верона нервно прикусила крестик. — Я потому и сформулировала так, чтобы он не страдал… Получается, это был единственный вариант?..

— Но его судьбу решала не ты. И не я, — качнул головой Шахрур. — Ты лишь пожелала ему… В сущности, добра. Желать таких вещей, хозяйка, — немногим отличается от того, как вы, люди, вмешиваетесь в жизнь друг друга ежедневно. Ты хотела помогать этой женщине и ее сыну — и ты лечила их. Ожидала ли ты, что исцелишь однажды? Или что Оксана твоя будет благодарна хотя бы за попытку? Могло случиться всякое. Так и сейчас. Произошло лишь то, что должно произойти. Ветры моего мира указали путь и подтолкнули время. А желание исполнено: чадо не мучается. Возможно, и мать вскоре утешится. У нее есть шанс выбрать другую жизнь.

Верона пыталась подавить всхлипы, но не выходило. Ей просто было всех жалко в этой истории.

— Хорошо, спасибо, Шахрур… Спасибо тебе большое.

Джинн дернулся, будто хотел еще что-то сделать или сказать, но так и не решился. Нахмурившись и опустив взгляд в стол, он просидел рядом с Вероной в преданном молчании, пока та не утихла. Время было собираться на работу.

Калькуляция себестоимости продукции — несложная задача, но не под женские всхлипы. Под музыку горя все становится невыносимым. Заразительная печаль хуже любой болячки, и только зудит, зудит под ребрами до ломоты в напряженных плечах. Верона поила слезливых дам, провожающих Кирюшу чаем с ромом. На столе Оксаны стояла фотография сына с черной рамкой, а в рукаве постоянно прятались таблетки. А он был похож на маму: белокурый с яркими голубыми глазами. Посеревшая от горя блондинка рядом со светлым изображением дарила невыносимый контраст. Ведьма молилась, чтобы время среди людей иссякло скорее и отправилось к предкам дымком на истлевшей свече.

Приблизившись к двери родной квартиры с лестницы, Верона поняла, что внутри стоит ор и ругань. Отчетливо слышался низкий и звонкий голос разъяренного джинна, какой-то грохот, метания по квартире… Верона напряженно оглянулась, не собирается ли возмущаться никто из соседей? И открыла дверь, боясь увидеть последствие очередного торнадо с игривым именем «Шахрур».

Однако следов погрома внутри не нашлось. Разве что посреди коридора валялась смятая футболка, в которой Шахрур ходил все эти дни, зато грязная одежда Исмаила — исчезла. Да еще настежь открыта была дверь в ванную, а возле порога рассыпалась пригоршня белого порошка.

— Ты пыльный меховой мешок! Это я здесь гость, а ты — отвратительный хозяин! Не много я от тебя просил, так ты… Пожалуюсь ведьме, чтобы она не оставляла тебе еды! — доносились из гостиной перемежающиеся с арабской бранью возмущенные возгласы.

Бросившись на помощь, Верона и вовсе стала свидетельницей весьма странной картины. Шахрур на первый взгляд попросту тронулся умом: мокрый, растрепанный и голый, придерживая на бедрах полотенце, он стоял посреди комнаты и кричал на сжавшуюся под подоконником батарею. Ведьма потупила взгляд, уставившись на босые пятки и трогательную лужу воды вокруг них.

— Ты с ума сошел? На кого кричишь? — возмутилась Верона, прикрывая ладонью лицо. От напряжения длинные ногти впились в висок.

Шахрур резко развернулся. Его лицо, как и жилистая шея, были красны от злости, а развитая грудь тяжело ходила, качая воздух для гневных тирад.

— Я сумасшедший? Да это все он! Я попросил его — помочь! Мне нужна чистая одежда! А этот драный кот… — захлебнулся джинн, тыча пальцем в тот же пустой угол, с которым только что пререкался.

— Я не вижу… Как ты… — оправдалась Верона, пряча глаза пуще прежнего. Джинн явно не стеснялся наготы. Зато ведьма — еще как! — Ты про домового? Он не любит гостей. Он тебя обижал, пока меня не было?

— Я пытался разобраться с твоей машиной… — цедил сквозь зубы Шахрур. — Попросил его показать. Но из-за него одежда превратилась в чертово ничто! Там были не те установки, не тот порошок, неправильное количество — все не то! Так он еще и домашние вещи, пока я мылся, унес и разбросал по хате!

Верона мужественно старалась сдержать смешок.

— Так… Давай ты успокоишься? Иди домывайся, я соберу твои вещи, а с одеждой мы потом разберемся, и я все тебе покажу, ладно? — ведьма нащупала плечо джинна, чтобы одобрительно потрепать, но одернула руку. Прикосновение к черному жгло кожу. — Я тебе одежду повешу на дверь.

— Ладно…

Шахрур согласился уже тише, и жар его движения, сопровождаемый ворчливым бормотанием, проплыл мимо плеча Вероны. Вскоре раздался уютный шум воды, а искрящее пламя гнева совсем угасло. Верона собрала вещи, что действительно разлетелись по всей квартире и были отданы из плена домового только за молоко с печеньем, да отнесла джинну. На ручке повисли штаны, футболка… И вдруг Шахрур, словно уловив стеснение ведьмы, спросил из ванной:

— Тебе что, нельзя смотреть на мужчин?

Верона вздрогнула от неожиданности.

— Можно, просто… — она помялась перед тем, как ответить. — Ну не знаю. Я смущаюсь. Я не хочу смотреть на тебя.

Несколько секунд в ответ лишь задумчиво шумел душ.

— Потому что я для тебя «черный»?

— Нет, — фыркнула Верона на дверь. — Потому что я ценю твое личное пространство. А ты красивый. А я любопытная. И это будет не очень удобная ситуация. Я не хочу тебя смущать, это невежливо.

— Ну, я же прикрытый был? — голос Шахрура звучал смешливо. — А даже если и нет…

Вода умолкла. Несколько мгновений изнутри доносилась лишь довольная возня — и вдруг дверь приоткрылась, а из-за нее высунулась мокрая голова и плечо. Верона тут же надулась, что мышь на крупу, и отступила на шаг. Ровно настолько позволила сбежать противоположная от Шахрура стена.

— А даже если бы я не был прикрыт, — масляно проговорил джинн, забирая одежду, — то в моем положении было бы огромной глупостью смущаться этого перед молодой и привлекательной хозяйкой. Особенно любопытной. Я же тоже такой…

Черные глаза впились в лицо Вероны азартным и испытующим взглядом. Шахрур все еще стоял за дверью; но казалось, что одно неверное движение — и та откроется, а ситуация станет совсем неудобной. Ведьма опустила взгляд и сползла по стене в сторону. А там и убежала, бросив в джинна неодобрительное: «Шальной».

Вечер грел уютным, прирученным спокойствием. Кухню наполняли ароматы свежего ужина и травяного чая, домовые духи перестали шалить, а Шахрур, умытый и довольный, сам похожий на черного кота, то мечтательно жмурился, то переводил жадный и цепкий взгляд на телевизор. Показывали какой-то не рвущий звезд с неба отечественный сериал и рекламу, но джинну явно и того хватало. Верона заметила, что он охотился буквально за каждой крупицей знаний о новом для себя мире — и взаправду нечеловечески быстро их усваивал. Даже говорить спустя дни стал иначе, словно и не был никогда древним духом из иного мира.

— Завтра выйду в люди, — поделился Шах. — Хочу посмотреть, что здесь и как. Приведу себя в порядок и разживусь добром. У Исмаила были документы — вернешь их мне?

Верона оставила бумаги на антресоли. И, пока несла их джинну, из любопытства заглянула; вместо имени Исмаила на страницах красовался во всем великолепии Шах. Казалось, даже взгляд с фото немного изменился: стал наглым, дерзким, чуть опустились на глаза брови.

— Великая магия, — удивленно выдохнула Верона, положив паспорт рядом с Шахруром. — Получается, тебя никто не будет искать? Ты чист? Удивительно. И сама реальность подстраивается под тебя.

— Да. Никто не будет, — кивнул джинн, заглянув в слегка потрепанную книжку. Все ненужные документы, вроде чужих визиток и водительского удостоверения, упали на стол печальной неровной стопкой. — Во всяком случае, из тех, кто искал его… Другая душа — другая судьба. Так это работает, как мне говорили… Ну, видать, правда работает.

— Удивительно, — Верона разлила чай в пузатые белые чашки. — Собираешься работать? Денег у тебя нет, то, что при Исмаиле осталось, я тебе отдам, конечно. А жить где? Я тебя у себя конечно, сколько будет нужно, подержу, но аппетит у тебя как у трех медведей.

«И дури столько же…» — ухмыльнулась в чашку ведьма, когда с сервировкой стола было покончено. Напиток отдавал горечью, осевшей за день. Не пережила ведьма последствие своего выбора.

— Ну вот выполню тебе три желания — тогда и буду думать, где жить, — пожал плечами Шахрур. На секунду показалось, что разговор о будущем выселении расстроил его. — Пока что у меня один долг. А там… Нашему брату среди вашего почти всегда легче. Главное, сильно наверх не метить — я в политику не лезу, но уверен, что у нынешних царей среди демонов и духов слуг не меньше, чем во времена Сулеймана.

— И то верно. Прокляты они все, черный. Потому и силы в них много, и людской ропот не берет. Тебе помочь с работой? Могу поспрашивать кого-нибудь…

Джинн усмехнулся и сощурился:

— Добрая ты, хозяйка. Но я не пропаду. Дай мне привыкнуть к вашему быту. Я быстро учусь, но еще не все знаю, что мне нужно… Ты мне лучше расскажи о ваших нравах. Я русских только в бою видел на своем веку, но не в мире.

— Ну, что рассказывать, — Верона отпила чай. — У нас народ сильный, но в основном глупый. Вот и все, что я могу тебе сказать. Ты здесь жить научишься быстро, ты подходишь: говори сладко, улыбайся и побольше бессмысленной мишуры, которая едва ли показывает статус. Толпа будет в восторге.

— Очевидно, от восточных людей вы отличаетесь не столь многим, а время лишь стирает границы… — расхохотался Шахрур — и утопил смех в чашке, а потом и вовсе замолчал, погрузившись в раздумья. Ведьма с упоением наслаждалась спокойствием.

— Я смотрел ваши новости, — вдруг резко начал джинн спустя время. Верона стала жертвой уже знакомого хитрого, прощупывающего взгляда. — И ваши… фильмы. Все еще не понимаю, чем тебя смущает мое голое тело, когда у вас не стесняются показывать наготу на всю страну, если не на весь мир. И секс. И судя по всему, вы в любой момент можете просто смотреть, как кто-то занимается сексом, даже не выходя из дома…

— Все люди разные, — напряженно ответила Верона, уже тысячу раз пожалев о сказанном. — Но да, какой-то сексуальный контент ты можешь получить в любой момент, если тебе нужно. Конечно, это не сравнится с телом… Но и здесь есть свои умельцы.

Шахрур разулыбался слаще и пересел, подался корпусом навстречу, подперев щеку ладонью. Верона закатила глаза и вжалась в спинку стула.

— Что за умельцы?

— Шлюхи. Ты можешь заказать женщину или мужчину. Но в моем доме этого делать нельзя, в свой заказывать будешь.

— А без дома как-то можно обойтись? Я не местный! Что за ущемление! — Джинн раздраженно отпрянул и скрестил руки на груди, но все же быстро смягчился: — Ну не злись ты, хозяйка. Я столько лет был взаперти! А до того столько лет жил в запретах, столько лет был бесплотным духом… Вторая сотня идет, а я чуть не впервые дышу полной грудью, — Шахрур драматично вздохнул, — и наконец все чувствую.

Ведьма ощутила укол совести, от которого сложно было отделаться, глядя на мучающегося джинна.

— Чтоб тебя, черный… Можно и без дома. На дому такие тоже принимают. Контакты можно найти в интернете. Бедные и жадные снимают женщин в клубе. По цене получается примерно одинаково, только в клубе ты платишь еще и совестью со сладкими обещаниями. Я не буду учить тебя, как это делать, избавь меня от этой грязи, — брякнула Верона, оглушительно поставив опустевшую посуду на стол.

— Действительно, зачем тебе учить дельца торговаться и давать обещания, — цокнул языком Шахрур и опустил веки. Он вальяжно растекся на стуле, состроив такое лицо, будто вот прямо сейчас и думал о самом сладком и порочном. Верона была уверена, что думал, — и эти мысли нагружали воздух тяжелым жаром.

— Можешь идти хоть сейчас. Или можешь идти на порносайт, чтобы избавить меня от этой энергетики, — зло процедила ведьма.

— Порносайт? — Шахрур вновь поднял на Верону заинтересованный, горящий взгляд.

— Да, — Верона покривила губы, подбирая слова. — Сайт с роликами порнографического характера, разделенными на категории…

— Ты отдашь мне свой ноутбук? На ночь.

— Боги, Шахрур! Забирай, только не испачкай! Фу!

Ведьма потерла глаза руками, а потом ринулась к себе в комнату, оставив джинну на диване ноутбук.

Встретить Оксану утром второго дня после похорон оказалось для ведьмы невероятным потрясением. И вовсе не из-за лика горюющей женщины, напротив: впервые за четыре года Верона увидела подругу с укладкой, каким-то макияжем, который зачем-то подчеркивал синяки и красноту носа. Но то был точно не от слез, ведь они еще никогда никого не красили.

— Ох, Вероночка, сложно все, знаешь… Очень сложно, — жаловалась Вероне на обеде женщина. — Сегодня пыталась перебрать игрушки Кирюши…

— И что?

— Все выкинула.

Верона старалась не осуждать подругу. Чем черт не шутит, а горе каждый переживает по-своему, и универсального рецепта нет. Кто-то бьется в истерике, кто-то оплакивает трагедию, кто-то до остервенения пытается растрясти душу, чтобы почувствовать себя живым. Ведьма приготовила для Оксаны не один успокоительный отвар, зная, какая та тонкая, нежная и хрупкая особа. Однако женщина справлялась лучше, чем Верона могла бы себе вообразить.

Оставив немного времени на рассказы о том, как она расправилась со всеми детскими вещами и как убрала фотографии с полок, Оксана вдруг переметнулась на новое поле для разговора. Верона решила: отвлекается.

— А как там твой друг?

— Шахрур? Да вот работу ищет, вроде, тоже немного отошел от своих бед… — отмахнулась ведьма, припоминая, что утром шального гостя не встретила.

— Обо мне не говорил?

Верона удивленно уставилась на подругу и непонимающе покачала головой.

— Нет, а должен был?

— Ну… Возможно. Хотя я перед ним была не в лучшем виде, и с ребенком…

Что бы Оксана ни сказала дальше, Верона не хотела этого слышать. Не хотела узнать лишнего, вдруг разочароваться в единственной родной душе, а потому просто сбежала, прикрывшись важными делами. Там и вовсе отпросилась домой. Начальник отпустил: ведьма всегда свои задачи выполняла раньше положенного, да еще и отпаивала его перед выходными, избавляя от язвы.

«При чем тут черный… зачем он ей… При чем тут Кирюша… Ох, наверное, от горя помутилась рассудком. Лихо — оно такое. Оно одноглазое…» — вздыхала Верона, отпирая ключом дверь квартиры.

Родные стены молчали. Спустя неделю наконец действительно молчали — ведьма не застала Шахрура дома. Сложив спальный комплект одежды у себя на диване и забрав вверенные ему Вероной запасные ключи, джинн скрылся в неизвестном направлении, как и обещал. Оставалось лишь догадываться, какие желания он отправился выполнять сегодня… И не было ли в этом все-таки для него опасности?

За окном уже стемнело, когда в коридоре пискнул домофон, а через минуту и заворочался прочный замок. Сонная Верона вышла встречать загулявшегося гостя, но тут же ее негу как рукой сняло от представившегося вида. Джинна было не узнать. Прежде отросшая, неровная борода заметно укоротилась и благородно обрамляла лицо, беспорядок на голове стал оформленным и стильным, одежда шуршала новизной, а из кармана джинсов выглядывал недешевый смартфон… Да и пахло от Шахрура — пахло. Не чужим, пускай и вымытым, мужиком, — а парфюмом с ожидаемо восточным, мускусным, сладким шлейфом. Страшно было подумать, сколько такой мог стоить — и как достаться почти нищему в человеческом мире джинну. Догадки в голову лезли самые мрачные, потому что еще два набитых вещами пакета Шахрур держал в руках.

— Что так смотришь? Волновалась? — промурлыкал он, довольный до неприличия. Ведьма нахмурилась еще больше, кутаясь в кардиган.

— Откуда ты такой красивый? Откуда у тебя на все это деньги, черный?

— Ну вот видишь, снова красивый! Может, услышу и «салям, Шах, как твой день»? — скривился джинн, скаля зубы в улыбке, и ответил в тон, только еще втрое противнее: — Было бы желание, а деньги найдутся, женщина. Скажу откуда — начнешь меня отчитывать, а я не хочу портить себе настроение! Подарок принес тебе, между прочим.

— Шахрур, я волнуюсь. Ты не понимаешь! И как этот мир работает — не понимаешь! Зря я тебя отпустила, — сокрушалась ведьма, запустив руки в волосы. — Ты никого не ограбил? Или ты с кого-нибудь желание выторговал?

Джинн вздохнул и поставил хрустящие пакеты на пол, выскальзывая из ладного черного пальто и разуваясь.

— Ну, я невовремя забыл, что Исмаил был при деньгах и стоило подсуетиться… Но вот неувязочка: теперь мир считает, что этого человека не существовало, а значит, все его имущество и счета — вовсе не его. К счастью, в большом городе нет никаких дурацких оберегов, которые сдержали бы меня, и другие незримые услышат, если обратиться, — джинн постучал себе по уху. — Провернуть какую-нибудь хитрость с бумагами в ваш век уже не так просто, но есть же те, кто знает, как выкрутиться и здесь? Ну вот… Ваши черти — не такие уж плохие ребята… Не бесполезные точно. Особенно если отдать им больше, чем получишь сам! Ну, на три месяца совершенно безбедной жизни у меня финансы есть… Вернее, я потратил уже половину, но это дело наживное. А ничьих желаний, кроме твоих, хозяйка, я исполнять не могу, ибо служу тебе. Но как буду свободен — легко найду тех, кто согласится заплатить мне за услугу. И наконец по моим правилам. Не пропадать же таланту? — Шахрур ухмыльнулся и вынул из пакета мягкий узорчатый сверток, который и вложил в руки Вероне. Под тканью было что-то еще — тяжелое, продолговатое и гладкое. — За свою новую жизнь я плачу долг, а это — за гостеприимство. Не откажи.

Верона только хлопала ресницами, стискивая в пальцах подарок. С одной стороны, она понимала Шахрура, с другой — злилась на него. За излишества и своеволие, которые позволял себе черный. И крепче становилась вера в то, что нельзя давать неумелой душе полную свободу. Слишком много в нем было обиды и страсти к тому, чтобы ее воплотить. А Верона до сих пор чувствовала тяжесть исполненного желания.

— Ты договорился с чертями? Шах! Не с того надо начинать новую жизнь! — забеспокоилась ведьма, прижимая к груди подарок. — Деньги не любят бессовестной траты, понимаешь? Тогда нужна работа…

— Ну вот, я же знал, что ты будешь меня отчитывать! — воскликнул Шахрур. Он вздохнул еще раз, упрямо нахмурился и, прихватив Верону за запястья, начал толкать в сторону комнаты. — Я — тот, кто я есть, Верона. Умею то, что умею. Тебя смущают черти? Они не такие плохие — просто часть этого мира, как я и ты. Они мыслят довольно узко, любят счет и страшные карьеристы, тоже во что-то верят, и мне не так уж сильно хочется знать, во что… Но они существуют не просто так. Как… Банкиры. Или уборщики. Ты бы стала меня ругать, если бы я заключил договор с вашим банком?.. Уверен, для меня это как раз опаснее, потому что менее привычно!

Договорил джинн ровно в тот момент, когда ведьма, правдами и неправдами пройдя то спиной, то боком полквартиры, столкнулась икрами с сиденьем дивана. Но так и не села.

— Лучше на меня посмотри. И на свой подарок, — примирительно и заискивающе разулыбался Шахрур. — Ну разве оно того не стоило?

Верона вырвала свою руку и тут же пригрозила джинну кулаком.

— Еще раз схватишь меня, и я тебя настрогаю на щи, — зло прошипела она, дерганно поправля кардиган. Где-то в глубине квартиры недобро зашуршал домовой. К подарку Верона вернулась спустя три долгих неодобрительных взгляда на демонстративно усевшегося на ковре поодаль и заметно скисшего Шахрура, а потом руки сами собой начали разворачивать ткань. Не привыкла ведьма к подаркам. А оттого в глубине грудной клетки зарождалось не приятное предвосхищение, а только страх.

Расписная упаковка на деле и оказалась частью подарка. Цветной палантин из тонкой, невесомой ткани — в углу нашелся ярлычок, поведавший, что из смеси кашемира с шелком, а еще родом из Италии — бессчетными волнами стелился по ладоням, предплечьям, коленям… Сложный рисунок, явно восточного мотива, смешал в себе изумрудный, коричневый, темно-синий, бирюзовый и золотой цвета; декоративный орнамент переплелся со сказочным пейзажем. В его центре пряталась прежде замотанная в палантин бутылка вина — судя по этикетке, не менее пафосная и дорогая, чем обертка. Верона в немом восторге сминала ткань пальцами, прикасалась к холодной бутылке. И дрожь пробила тело, а ведьма не могла скрыть малодушного удовольствия.

— Так красиво… — выдохнула Верона, уперевшись взглядом в подарок. — Не стоило тратиться, тебе больше нужно.

— Я свободен. Почти. И уж точно не хочу ни в чем себе отказывать. Благодарю за гостеприимство — значит, благодарю. И никуда от тебя не денусь, пока третье желание не загадаешь, — важно напомнил джинн и прищурил черные глаза. Помолчав секунду, он уточнил: — Ну, больше не будешь меня отчитывать?

— Я просто за тебя переживаю, — призналась Верона, взглянув на него. — Каким бы ты всесильным ни был, а перед собой сейчас беззащитен.

Шахрур непонимающе потер бровь.

— С чего это я беззащитен?

— С того, что кровь кипит и обиды беснуются. С этого.

Верона перекинула платок через плечо и обмотала вокруг шеи. Бутылка осталась дожидаться своего часа на диване, а ведьма вовсю красовалась перед зеркалом в прихожей, примеряясь то так, то эдак.

— Мне идет? — спросила она, когда из всех возможных вариантов был выбран свободный узел на шее.

Джинн взбудораженно потер ладони, пристально разглядывая Верону. Он даже забыл про сердитые пререкания вполголоса, которые обычно начинал, когда не был с чем-то согласен.

— Ты яркая девушка, хозяйка. Тебе подходят такие вещи. У вас зимы холодные — надеюсь, мой подарок тебя согреет…

Верона кивнула. Вино получило свое место на полке, что гордо называлась «баром», платок был уложен среди самых дорогих вещей, а джинну — определен поцелуй в щеку. Как еще показать благодарность, ведьма не знала, но настолько сама смутилась своей реакции, что поспешила в убежище и долго после утирала губы тыльной стороной ладони. Не потому что неприятно. Потому что должно быть неприятно.

Глава 5

Следующий день Верона провела наедине со своими мыслями. Затертая до дыр линия жизни: работа, магазин, дом. Однако не успела ведьма окончательно закрыть за собой дверь, как с обратной стороны назойливо постучали. А после и позвонили. Три раза. Четыре. Верона с надеждой смотрела на замочную скважину, выдыхая проклятия, но гость был слишком настойчив.

— Кто?

— Оксана!

Необычно писклявый голос подруги Верона узнала и без подсказки, вот только интонаций ее не поняла. А открыв дверь, удивилась еще больше: перед ней во всей красе показалась скорбящая мать с укладкой, новенькой дубленкой, коротенькой юбкой и сочными цитрусовыми губами. Верона смущенно отступила в сторону, пропуская женщину в дом. Оксана за смятение заехала ведьме каблуком по пальцам ног, тихо извинившись под ее шипение.

— Ты что это? — немного раздраженно бросила Верона подруге. — Мы с тобой не договаривались вроде.

«И Кирюши больше нет…» — проглотила ведьма неозвученную фразу, и боль с ноги неприятным импульсом отозвалась в сердце.

— Я на чай! — Оксана радостно дернула рукой с пакетом, в котором аппетитно хрустнули упаковкой булочки. — Зашла в кондитерскую. А твой гость дома?

Верона пожала плечами и смущенно объяснила, что она сама только вернулась домой и еще не успела разведать обстановку. Однако в гостиной горел свет, а обувь Шахрура стояла на месте. Выходить джинн, впрочем, не спешил — может, таился, как и в прошлый раз. Впору было подумать, не совесть ли это в нем сегодня говорила, — но Верона чувствовала: в душе Шахрура нет того сожаления, что разрывало ее собственную. А были — любопытство и настороженность.

«Чего ей от меня надо?» — подозрительно зажужжал телефон Вероны, когда на экране вдруг всплыло сообщение от джинна, освоившего современные технологии. Точно под дверью подслушивал!

— А что? — подыграла Верона вопросу Шаха, прямо уставившись на Оксану.

— Я просто и на него булочки взяла, — невинно захлопала глазами подруга и вновь потрясла пакетом. Неловкая пауза начала неприлично затягиваться, когда ведьме пришлось пригласить к столу незваную гостью.

Через несколько минут в дверях кухни показался и Шахрур. Он растерянно трепал затылок, нервно поглядывая то на Верону, то на Оксану.

— Я слышал, что случилось с твоим сыном… Соболезную, — выдавил джинн сразу после приветствия.

Верона изумилась, как быстро на глазах Оксаны появились слезы, а на лице — дурной, болезненный румянец. Она всхлипнула, едва не расплескав в руке свежий чай.

— Ох, спасибо большое, Шахрур, вы такой внимательный человек…

Ведьма предложила подруге платочек, а джинн, простояв еще несколько мгновений с посеревшим лицом, все же сел рядом. Он явно не мог подобрать слов, да и несложно было догадаться: ему не приходилось раньше жалеть людей.

— Можно на ты, наверное, — вот и все, что еще придумал сказать Шах.

Верона захлопотала на кухне, предложила джинну чай, угощение. А там и Оксана отвлеклась за уютной суматохой, подперев голову рукой и улыбаясь Шаху широким алым ртом. Тот повторял эмоцию, но с заметной осторожностью.

— Ну как тебе у нас живется? Где-нибудь уже побывать успел?

— Потихоньку. Изучал город… По мелочи, знаешь, — дела, дела… Все ищу работу, а то Верона уже беспокоится.

Черный взгляд остановился на ведьме. Верона удивленно вскинула брови, зло откусив булку.

— Сейчас подумает, что я тебя денег лишаю и буквально выгоняю на улицу! Я просто один раз озвучила опасения.

— Вероятно, так, что хватило… — спрятала Оксана в кулак усмешку, но быстро переключилась обратно на джинна. — Если что, у меня тоже двушка. Одна комната свободная.

Верона не смогла скрыть внезапно всколыхнувшегося отвращения. Уставившись на подругу, она с трудом осилила тот кусочек пищи, который уже положила в рот.

— Но… а как же… — пыталась собрать в стройную мысль ведьма слова.

— А, если что, я ремонт уже делаю! Не брезгуйте, — миролюбиво улыбнулась Оксана.

— Я ни на что не намекал! — поднял руки в защитном жесте Шахрур. Потрясенным выглядел и он. — Я лишь о том, что Верона беспокоится, — а мне вовсе не хочется быть нахлебником! Да и приглашать вот так незнакомого мужчину — право слово, Оксана… Ты меня пугаешь. — Джинн усмехнулся, сощурившись. — Все русские женщины такие бесстрашные?

— Нет, — синхронно ответили Верона с Оксаной. Правда, первая со злостью, а вторая — с готовностью.

— Дело не в бесстрашии, — ведьма выдохнула, запив свою горечь чаем. — Я просто хочу помогать…

— А я доверяю! — перебила Верону Оксана. — Такой мужчина не обидит, а я осталась одна. Мне и помощь иногда нужна какая-то, да и знакомый подруги. Уж как обидеть-то может?

Шахрур хохотнул; а Вероне уже хотелось спрятаться от этого взгляда — снова он что-то мерил, и казалось, до ушей даже долетал похожий на шорох песка шум мыслей. Джинн давал себе время подумать, прожевывая очередной кусок. Потом с таким же пристальным вниманием обратился к Оксане.

— Ну, откуда ж тебе знать, что не обижу? Я парень бедовый, за мной глаз да глаз нужен…

Шахрур обезоруживающе улыбнулся. Оксана эмоцию вмиг отзеркалила.

— Да все мы бедовые, Шахрур. Все мы на самом деле желаем свободы. Кто-то просто смелее, кто-то проще… Вы не хотели бы сходить в кино? Все вместе? — Она подобралась, сложив ладони перед губами.

— В кино? — переспросила ведьма, чуть ли не вжав голову в плечи. Толпы Верона боялась — ведь чем больше душ на один квадратный метр, тем проще беде найти жертву. Потому погрязли в боли города.

— Да! — Оксана повела плечами. — Я приглашаю и угощаю. Развеемся.

— А в кино я хочу! — подхватил Шахрур, встрепенувшись. Ведьма знала: любопытство джинна и его вкус к культуре сравнимы были, разве что, с его же наглостью и горячностью. Этим он походил на ребенка. — И что мы пойдем смотреть? Что-то страшное? Или о любви? О, люди столько выдумывают…

Верона успела показать джинну кулак и мысленно послать ему мольбы следить за языком. А когда подруга повернулась к Вероне узнать об ее отношении, та умудрилась изобразить кривую улыбку и спрятать руку в нехитром жесте за растрепавшимися локонами. Вот только никогда Верона за волосами не следила, а темные волны на голове едва ли слушались хозяйку. Оксана сложностей ведьмы не приметила.

— Ох, ну я не знаю, я как-то не планировала…

— Ну Верона! Давай, это будет так интересно! — Оксана теребила рукава Верониного кардигана. — Побоимся, поедим.

— Не для всего нужны планы, — подначивал Шахрур. — Пожалуйста! А то я в кино вечность не был… Кажется. И уверен, ты тоже.

— Ладно, — несмело согласилась Верона, отбившись от надоедливых рук.

Если бы от Оксаны Верона еще как-нибудь откупилась, то с Шахруром это представляло собой невыполнимую миссию. Стоило подруге шагнуть за порог, — а затем и весь следующий день, — джинн истязал ведьму расспросами да рассказами: куда пойдем? что будем смотреть? а что любишь ты? Замолкал или переставал заваливать Веронин телефон сообщениями ненасытный, лишь когда отвлекался на чтение истории кино и просмотр фильмов. И то, каждые полчаса Шах выдавал развернутые рассуждения на тему — чем дальше, тем больше — человеческих идеалов и ценностей, поступков и выборов. Вроде:

— Не понимаю, почему он не убил предателя. Враг не перестанет быть врагом! Это вообще не в вашей природе — исправлять ошибки.

Или:

— Да он же врет, что любит ее? Боже, как человечество умудрилось выдумать любовь с первого взгляда там, где виноват стояк… Я сам это теперь чувствую! Вы же думаете телом!

Или:

— Почему самое достоверное, что вы научились изображать — это мир духов, который вы обычно даже не видите? Или остальное принято приукрашивать, потому что это касается непосредственно вас?

В завершение пятницы Шахрур встретил Верону дома и вовсе с одной из тех тонких и ехидных улыбок. Ведьма уже не ожидала ничего хорошего, когда тот спросил:

— Вы с подругой не определились, на какой фильм мы собрались завтра идти? Если у нас сеанс вечером, то сразу предупреждаю: у нас из вариантов — только боевик, который зрители назвали бессмысленным и скучным, второсортный ужастик и романтическая комедия для взрослых, где, судя по всему, непомерно много секса… Я сегодня гулял по торговому центру с кинотеатром — так услышал, что плохие фильмы годятся только для одного: лапать друг друга в полупустом зале, — джинн скривил лицо, пародируя экстаз, — аж глаза закатил, — и страстно обнял себя за плечи. Верона поморщилась и отступила на шаг от греховника.

— Я думаю, мы обойдемся ужастиком. Люблю второсортные ужасы, они смешные. А наблюдать за перевозбужденным одержимым не очень хочется, — отмахнулась ведьма.

— А если у меня перевозбуждение по другому поводу будет? — не унимался Шахрур. Вот он уже вырос за спиной, зашептал на ухо вкрадчиво и наигранно жутко: — Проснется во мне темный голод по чужому примеру, начну терять контроль и бесчинствовать, в шайтана за свои грехи обращаться…

— Тогда ты будешь снова заперт, а я поддамся чувству вины и не загадаю более ни одного желания, — злилась Верона, отмахиваясь от джинна, как от назойливой мухи. Только что ладонью по лицу не заехала, скрываясь от Шахрура за косяком двери собственной комнаты. Ответом с той стороны был злодейский раскатистый смех.

В назначенный час — к девяти вечера субботы — Верона и Шахрур подъехали к кино. Джинн продолжал старательно платить по счетам и взял на себя такси, за пять минут так обаяв водителя-татарина, что тот сделал скидку за проезд. После этого ведьме пришлось в очередной раз выслушать, насколько полезно иметь такого слугу как Шах, но слишком разойтись в похвалах драгоценного себя тот не успел — впереди замаячила светлая фигура заждавшейся Оксаны. Вероне оставалось только неуверенно вздохнуть и прятаться за джинном от нестерпимой, вызывающей красоты высокого каблука, тугого хвоста, винной помады и длинных, острых стрелок.

— Я взяла три билета рядышком прямо посередине зала! — ознаменовала Оксана личную победу заразительной улыбкой. — Третий ряд, лучшие места. Давайте закажем еды и насладимся.

Ведьма была бы готова наслаждаться, да только скопление людей пусть и меньшее, чем можно ожидать вечером, сбивало ее с толку. Слышались в толпе беды: детские слезы, материнские печали, отцовские горести, привкус предательства и зловоние страха. Верона зябко закутывалась в пальто, пока Оксана крутилась перед джинном, требуя помочь ей снять дубленку, подержать еду, показать силу и решительность, пробурив путь в уютной тьме кинозала, — и Шахрур покорно галантничал. Зачем-то он каждый раз обращался к ведьме ищущим одобрения взглядом, порывался на помощь и к ней, но едва ли успевал сделать шаг в сторону, как вновь становился жертвой почуявшей власть женщины. Между синими рядами кресел у Вероны с подругой образовалась какая-то внеплановая толкучка: Оксана неудачно оступилась, вроде как повредила ногу, а потому плюхнулась прямо посередине, разделяя места Шахрура и Вероны своим. Последняя боли в тонком теле подруги не чувствовала, но оправдала Оксану про себя, мол, та давно не выходила в люди.

Темнота схватила зал в цепкие лапы, колонки взорвались непривычным уху бодро-воинственным грохотом рекламы и трейлеров. Только теперь, в этом шуме и под выжигающим светом экрана, Верона смогла вздохнуть свободнее — чужие беды остались за толстыми стенами, в отдалении. Но полностью отвлечься никак не удавалось — даже спустя время. Маленький, но зубастый червячок подавленного страха ворочался неподалеку. Оксана щебетала что-то джинну на ухо, полностью отвернувшись от Вероны, делилась переживаниями за глупую главную героиню, хватала за руку, льнула в полунаигранном испуге, — а Шахрур минута за минутой будто бы чернел все гуще, сжимался и отчуждался. Он, который еще вчера действовал ведьме на нервы пошлыми рассуждениями, беспричинной и бессмысленной похабщиной, готов был выпустить шипы на почти доступно ведущую себя женщину. Через сорок минут от нечеловеческой злобы начало подкатывать к горлу неприятное, тошнотворное чувство, и Шах, сконфуженно ухмыляясь, вдруг вырвался и сбежал. Оксана с Вероной переглянулись, и последняя поднялась за джинном.

Ведьма не умела не волноваться. Ей иногда казалось, будто ответственность за спасение всего мира лежит на ее не то чтобы очень сильных плечах. Верона вышла из зала, нашептывая извинения за то, что помешала просмотру, но спиной чувствовала, как буравит ее недобрым взглядом Оксана. «Бесы в нее вселились, что ли, что происходит…» — вздыхала ведьма, разыскивая в приятном полумраке кинотеатра нужные двери; некуда джинну было бежать, кроме уборной.

Конечно, рваться в мужской туалет не стала и ведьма. Умостившись на небольшой тахте, она разглядывала искусственные растения, выгодно контрастирующие с бордовыми стенами. Редкие люди сновали туда и обратно, дожидаясь последнего сеанса. Но среди их силуэтов было что-то еще. Нечто чужеродное. Верона сощурилась, уставившись в самый мрачный из углов, радом с которым находилась дверь технического помещения. Темное пятно шевельнулось.

Верона распахнула глаза и подобралась в попытке унять разыгравшееся сердце. Дернулась пластмассовая ветка. Дрогнул локон возле уха. Ведьма подскочила, круто развернулась, и зубастая тьма оскалила клыки из-под багетов вычурных картин. Голова вдруг закружилась, а земля оказалась у самого носа. Верона загнанно вдохнула пыль с пола. За спиной щелкнула дверь туалетов.

— Ох, как же ты… — послышался искренне обеспокоенный возглас Шахрура, Горячие ладони подняли ведьму под локти — джинн помог встать. Его нервный взгляд на секунду стрельнул за плечо Вероны — та была уверена, что ей не показалось. — Ты в порядке?

— Да, — Верона встряхнула рукой, и несколько алых капель осели на песочном свитере джинна. — Или не совсем, — вздохнула она, подняв кисть на уровень своего лица и обнаружив вывернутый ноготь.

Шахрур странно сморщился и потупился, как будто бы виновато. Он поймал руку ведьмы в свои ладони, задержал, всмотрелся получше — вздохнул.

— Ужасно. Люди такие хрупкие… Тебе есть, чем обработать рану? — джинн не скрывал расстройства. — Вроде бы, на первом этаже была аптека…

— Да, ты возвращайся смотреть фильм, а я сама схожу, — Верона смущенно опустила глаза в пол, пытаясь отнять у джинна ладонь. Это удалось не сразу.

— Уверена?

— Да, — Верона оглянулась еще раз для веры. Странные видения ушли вместе с ощущением безопасности. — Наверное, резко поднялась, за тебя испугалась. С тобой-то все хорошо?

— Да, — ответил Шахрур быстрее, чем стоило бы, желай он сказать абсолютную правду. Джинн отступил на шаг, спрятал ладони в карманы. — Я тогда пойду. Возвращайся скорее.

Когда ведьма вернулась, все было спокойно. Оксана так же тянулась к Шаху, пускай чуть менее настойчиво, и даже в совершенно темном зале тени лежали на стенах смирно и ничем не выдавали опасности. Будто не было наваждения, но раненый палец напоминал о себе ноющей болью.

После фильма подруга вела себя живее всех. Даже по обыкновению энергичный и эмоциональный джинн выглядел уставшим, и когда Оксана предложила зайти в какое-нибудь кафе или сразу к ней в гости, чтобы выпить, раньше Вероны замотал головой.

— Я не пью. Мне алкоголь нельзя — у нас с этим строго, — Шах почти вызывающе прикрылся своим происхождением и религиозными порядками, которые наедине с Вероной успел изругать самыми грязными словами. Но для Оксаны это стало неоспоримым, а потому крайне прискорбным аргументом.

— Ну, тогда до встречи… — грустно пропищала женщина и растворилась во мраке ночи.

В дороге до дома джинн уже заметно встрепенулся — начал задумчиво разглагольствовать о том, как в хорроре любопытно, хотя и неправдоподобно, был изображен охотившийся за семейством демон. Больше всего Шахрура возмутило то, что у вымышленного духа не было ясной мотивации.

— У вас почему-то думают, что даже низшим тварям с той стороны нечего делать, кроме как живых жрать. С живыми всегда сложнее! У них с этим целая система, говорят, — если, конечно, не личные счеты…

А Верона молчала, прокручивая в голове произошедшие события. Не чувствовала она чужого присутствия, не уловила, а влияние на нее извне случилось. Палец болезненно пульсировал, но ведьма едва ли обращала внимание за тревожными мыслями. И в этом волнении они добрались до дома.

Быстро сняв пальто и обувь, Ведьма зашипела на нечаянно задетую рану.

— Кошмар, только ноготь, а так болит! Бесовы происки.

— Твои стены тебя сейчас вылечат, — неожиданно серьезно, со знанием, ответил Шахрур, сняв ботинок. Через миг — захлопотал: — А я помогу по дому. Не тревожь руку… Чаю поставить?

— Да я сама, не надо… Ты мой гость, а не я твой! — шутливо возмутилась Верона, но тут же поникла. — Я видела нечто странное, знаешь. Что-то, что не почувствовала и подпустила слишком близко.

— Что именно?

Джинн, вопреки протестам, все делал сам. Они переместились на кухню, и Верона была упрямо усажена за стол — не позволил ей гость ни чайник поставить, ни ужин разогреть, ни накрыть. «Сиди», — и только.

— Чернь какую-то. Не знаю, что это конкретно, но… Я не понимаю, почему не почувствовала приближение опасности. Я всегда чувствую, — Верона ревностно наблюдала, как джинн хлопочет по хозяйству. Домовой шебуршал на антресолях.

Вскоре кухню заволокли ароматы чая и домашней еды. Шахрур, может, и мог продержаться без пищи, но Верона уже не раз подмечала: обжившись и привыкнув, он не упускал случая что-нибудь закинуть в рот. Может, оттого и холодильник наполнился значительно плотнее с момента, как джинн разжился деньгами.

— А меня ты как чувствуешь? — переспросил он вдруг с любопытством вместо того, чтобы успокоить ведьмины опасения, и отправил кусок картошки с вилки в рот.

— Как мурашки, — Верона изобразила пальцами движение по предплечью. — Такое странное чувство. Щекотное. Не совсем злое. Злое — это мелкие твари, чернь. Ее я чувствую спиной, на затылке. А ты словно шерсть большого пса, что спит рядом, касается кожи. Будоражит… потому что сила.

Шахрур повел бровью и хмыкнул, пряча улыбку, — точно смутился. Но светлая эмоция быстро ускользнула в задумчивый мрак. Несколько мгновений джинн смотрел на перевязанную руку ведьмы, шурша ногтем по отросшей щетине на подбородке, а затем сухо произнес:

— Тебе не стоит продолжать общаться с Оксаной.

— Почему? — удивилась Верона. — У меня ближе нее никого нет.

— Потому что ты светлая, хозяйка. А она в грязи. И этой грязи на ней стало больше, — Шахрур сощурился, заглянув ведьме прямо в глаза. — Я не вижу в ней добра к тебе. И уверен, что зло тоже она призвала.

Верона отмахнулась, не желая продолжать разговор. Оксана не могла никого призвать. Все то время, сколько ведьма знала подругу, та показывала себя исключительно доброжелательным и, чего греха таить, слабым человеком. Она редко могла себя в очереди отстоять, не то что близкому беду принести. Истинно одинокие души ценят тепло куда больше тех, кому его хватило.

— Ты что-то путаешь, — выдохнула Верона едва слышно. — Давай лучше чай пить и говорить о кино.

Следующие несколько дней о случившемся несчастии никто не вспоминал. Шахрур чувствовал себя свободно, продолжал изучать изменившийся мир, хозяйничал и почти не беспокоил ведьму, как раньше. Разве что, хотя бы однажды за вечер джинн не забывал напоминать о своем подневольном положении, которое стоило бы поправить, — но и только. Верона подмечала, что он быстро стал куда более самоорганизованным и почти ничем на вид не отличался от современного молодого человека: точно так же с головой уходил в соцсети и даже с кем-то переписывался. В будние дни за ужином новенький блестящий смартфон порою буквально разрывался от входящих, и некоторые из них Шах, закатывая глаза, игнорировал. Верона же ловила очередное сообщение от подруги: «А где твой милый знакомый? Чем занят?»

В дела гостя ведьма, однако, не лезла. А в четверг утром Шахрур сам прислал ей сообщение:

«Я нашел работу! Жди меня теперь поздно — смены вечерние. Если придумаешь желание — просто говори вслух. Я все исполню. <3»

Верона не успела удивиться, как в угасающий рабочий день ворвалась яркая искра, подпалившая весь ведьмин быт.

— Зарплата пришла! Идем в магазин! — вскрикнула Оксана, привалившись к испугавшейся ведьме плечом. — Скорее! Хочу себе красивенный, обольстительный, невероятный комплект нижнего белья! Кружево! Вроде как, у нас открылся крутой новый магазин с брендовыми шмотками от местных дизайнеров.

Как ни уговаривала Верона подругу успокоится, как ни отнекивалась, как ни придумывала причины остаться дома и закончить свой день привычным маршрутом, Оксану было не переубедить. С упорством великого воина она, понабравшись каких-то нелепых аргументов в свою защиту («Мне нужно выглядеть достойно! Мне нужно жизнь налаживать!»), ведьму до розовой неоновой вывески магазина она таки дотащила. Вычурно смотрелись расписные буквы, вензелями своими подпирая потолок. В витринах красовались белые манекены с утонченным кружевом на холодных пластиковых телах. Верона смутилась первого же кривого взгляда консультанта в идеальном геометрическом царстве рюшей и сатина.

— Смотри! Какая красота! — Оксана подлетела к одной из неживых безликих красавиц, демонстрирующих новую коллекцию корсетов. — Чудо какое, а.

— И куда тебе такая красота? — Верона недоверчиво смотрела то на подругу, то на белье, зябко укутываясь в безразмерное пальто поглубже.

— Как куда? Мужчин заманивать в свои сети, — дразнилась Оксана.

Но не успела ведьма решить, стоит ли продолжать спор и расспросы, как у нее за спиной прозвучал знакомый голос:

— Могу вам чем-то помочь, девушки?

Шахрур под ярким витринным светом буквально ослеплял: широким оскалом голливудской улыбки, белизной накрахмаленной рубашки и глянцем именного бэйджика. Верона уставилась на джинна, но не успела она оправиться от шока, как услышала полный отчаяния вздох Оксаны. Только и оставалось, что шепнуть возмущенно:

— Это ты сюда устроился? Ты же не разбираешься в белье!

— Разбираюсь! — округлив глаза, зашипел джинн. — И не надо мне тут такой критики, это мой первый день…

— Цыц, Верона. Какая разница. Здесь главное говорить комплименты. Вот и мне достанется…

С этими словами Оксана прильнула к джинну, заулыбалась сладко и продолжила:

— Мне бы бюст подобрать. Красивый…

— Это можно, — с готовностью закивал Шахрур, однако ушел от лишней близости. Он тут же подлетел к вешалкам, где возле табличек со скидками выстроились ровные ряды пестрых кружевных комплектов. — У нас как раз представлена новая коллекция… Очень красивые модели — Франция, Италия, Турция. Вам куда? Ну, в смысле, — джинн повел бровью, — для какого случая? Или для повседневной носки?..

— Нет, для случая, — Оксана кокетливо прикусила ноготь, сгибаясь перед вешалками. — Но грудь у меня большая, так что, — она с готовностью натянула на себе блузку, чтобы та врезалась в формы. Верона скрыла смущение ладонями.

— Ну, размер уж вы сами уточните… — вздохнул джинн, не спеша снимать с себя маску отстраненного вежливого профессионала. Он протянул Оксане три модели, каждая из которых выглядела дороже другой. Особенное внимание привлекал винного цвета бюстгальтер с черным кружевом, бандажными вставками на чашках и закрытой спинкой. — Но для случая могу посоветовать это. Их хорошо разбирают — говорят, даже начальница себе один выкупила… — Шахрур кивнул в сторону стойки администратора, а в следующий миг остановился взглядом на Вероне, вновь зубоскаля. — А вам?

— А мне не надо ничего, — пролепетала ведьма под радостные возгласы Оксаны, которая уже тянула ее к раздевалке с тяжелой, дорогой ширмой вместо двери. Верона послушно последовала за подругой, желая скрыться от надоедливого джинна. Тот, по счастью (ведьмы, не Оксаны), за ними и не последовал — отвлекся на новых посетительниц.

Верона изучала затирку между плиткой, ковыряя ее каблуком, пока Оксана комментировала комплекты белья.

— Ой, ну это мне даже не нравится… А это что? Цвет не тот, кожа от него такая бледная… Верона, зайди!

Ведьма заглянула за ширму, наблюдая за красующейся перед зеркалом подругой. Оксана была аппетитной во всех смыслах: нежное лицо, светлый образ, красивая женственная фигура, талия, зрелая грудь. Вычурный винный комплект подчеркнул румяные с холода щеки и плечи.

— Как тебе?

— Мне кажется, красиво… Тебе идет. За такой вид и побороться не грех, — улыбнулась Верона, а Оксана как-то яростно сверкнула на нее глазами. Передернуло.

— Думаешь? Хм… Ой, смотри, он дал тут какой-то пыльный цвет. Лавандовый, что ли, — подруга поднесла к Вероне симпатичный бюстгальтер с ненавязчивым кружевом и тонкими бретельками. — Это, наверное, тебе подойдет. Не хочешь померить?

— Мне чашка большевата будет, — отмахнулась ведьма. — Да и зачем, не надо.

— Ой, перестань! Давай я попрошу принести? Или сама сходи, а я пока померяю этот бежевый.

Оксана столь профессионально вытолкала Верону наружу, что та едва успела опомниться, как потерянным взглядом уже искала консультанта. К Шахруру со своими размерами она решила не идти, да и его нигде не было видно; зато поблизости перевешивала по корсеты коллега джинна. Консультант, сухая блондинка по имени Валерия, одарила ведьму надменным взглядом и холодной улыбкой, заменяя пышный «85D» на «75C».

— Вы только смотрите, эта модель маломерит, — с ядовитой сладостью в голосе предупредила женщина. Верона потупила взгляд, уставившись на спазматически дрогнувший живот консультанта.

— Лера! Ну что вы делаете! Хотите покупателя сдуть?!

Шахрур грозовым облаком выплыл из-за колонны с зеркалом, строго глядя на Валерию. Судя по тому, как та скривилась, джинн уже на пороге своей карьеры заработал статус непререкаемого авторитета — может, он что-нибудь наплел начальству, пользуясь нечеловеческим обаянием, а может, просто был тем самым единственным мужчиной в женском отделе. Закрыв Верону, он начал читать своей напарнице страстную лекцию о красоте тела и о том, что большинство брендов, включая едва не ставший причиной оскорбления, придерживаются золотого стандарта европейской размерной сетки. Воспользовавшись суматохой, ведьма скрылась с новым комплектом белья и поспешила спрятаться в раздевалке рядом с Оксаной.

— Вот черт меня дернул сюда идти… Еще Шахрур этот. Это нормально вообще работать мужчине в таком месте? — причитала ведьма, сбрасывая с себя пальто, шарф, свитер. — Это все потому что на баб посмотреть хотел. Вот и устроился… Пока всех не покроет… Господи, как застегнуть этот адский замок!

Верона, надев лямки, старалась за спиной справиться с крючками. Чашки удачно обняли грудь, и даже сейчас было понятно, что сел бюст, как надо. Но удовольствие ведьма распробовать не успела. Оксана, которая точно слышала раздосадованную тираду, спустя минуту молчания защебетала из-за шторы, едва услышав голос Шахрура. По дешевому кафелю торгового центра застучали каблуки новых ботинок.

— Помочь? — переспросил джинн. — Посмотреть? Я могу позвать девушку…

Но Оксана отвечала уверенным «нет». За шторой что-то закопошилось. Звякнули металлические кольца о карниз, обжег прохладный ветерок обнаженные плечи — и Верона поняла, что Шахрур заглянул к ней.

В таких ситуациях женщины обычно визжат, судя по кинематографу и литературному миру. Верона молча смотрела на джинна, обернувшись и прикрывшись руками. Шах — в ответ, прямо в глаза. Ведьма чувствовала, как словно с неприятным скрипом спадают с плеч черные локоны.

— Тебе в соседнюю, — наконец пересилила себя ведьма и строго дернула головой в сторону кабинки Оксаны.

— А тебе идет, — сдержанно улыбнулся Шахрур в ответ, прежде чем укрыть Верону от своего наглого взгляда.

Время шло, а Оксана, казалось, была готова примерить на себя весь ассортимент, лишь бы ей подносил белье джинн. Он работал исполнительно, тактично, холодно, — а та только сильнее заводилась. Конец всему пришел, когда Шахрура снова сменила Валерия, отозвавшись на вопрос «Где?» кислым «Перерыв».

— Брать будете? — спросила консультант, покачав на пальце лавандовым комплектом напротив лица Вероны, когда Оксана уже упаковала свои покупки. Ведьма с мольбой разрешить собственные сомнения обратилась к подруге, но та неопределенно пожала плечами:

— Ой, ну не знаю… Куда тебе такое? Зачем?

Верона вздохнула, потупив взгляд. В голове всплыли слова надоедливого джинна, а вместе с ними необъяснимое чувство протеста.

— Буду, — кивнула ведьма. — Пакуйте.

Верона встретила Шахрура чаем и старалась не рассказывать о результатах магазинного улова. Она справилась о первом дне джинна, похвалила его за сознательность и пообещала иногда баловать кофе в перерывах. А распрощавшись и умывшись, ведьма с удовольствием закрылась в комнате с чаем и своей библиотекой. Медленно вступала в законные права ночь. Догорала на тумбе последняя ароматизированная свечка.

Ведьма укрылась теплым одеялом, ощущая на себе тяжесть пережитых приключений. Все прокручивались в голове по кругу мысли об Оксане и ее странном поведении, легкая обида на консультантов в женском магазине, необоснованный страх бесполезно потратить деньги, да так и не воспользоваться новым комплектом белья. Потом Верона себя ругала за мелочность, сонно прятала за ладошкой зевок. За окном умиротворяюще качались ветки дерева. Завывал поздний октябрьский ветер.

Темный бархатный покой сделал сон сладким, несмотря на все переживания. В дреме Верона чувствовала, что спустя время ночь стала отчего-то жаркой и густой, словно в осеннюю слякоть ворвалась середина июля, а родной дом переместился куда-то далеко на юг. Даже дышать стало трудно, — захотелось проснуться. Но открыв глаза, ведьма обнаружила себя вовсе не в родной постели, а под навесом тяжелого узорчатого шатра, среди расшитых золотом подушек и простыней, чей рисунок — она сразу узнала — повторял узор подаренного Шахруром палантина. Темноту разрезала тончайшая полоска солнечного света, прокравшегося под навес сквозь узкую щелку. Тяжело колыхались на горячем ветру плотные ткани. Верона слышала снаружи мерный шелест песка и звонкое пение птиц. Потянуло выбраться поскорее на свет, убежать от гнетущего мрака, и ведьма вышла, закрывая рукой от слепящего солнца не привыкшие глаза. Хотелось морщиться и стирать влагу с век.

Ведьма оказалась в оазисе немыслимой красоты. Шатер стоял на самом краю: за спиной пылили бледно-желтые пески под ярким лазурным небом, но впереди уже дышала живой свежестью зелень, пальмы самых разных форм бросали на землю причудливые тени, а вокруг прозрачного озера, отразившего на своей глади сразу все оттенки, распускались пестрые экзотические цветы. Прямо перед лицом пролетела, шумно трепеща крыльями, похожая на райскую птичку бабочка, развернулась, присела на голое плечо. Верона и правда не была одета в свою любимую пижаму. Вместо нее на теле изящно сидел новый комплект белья — только и он в рисунке кружева и вышивки приобрел восточный характер.

Жаркое солнце уже спустя считанные секунды начало жечь кожу точно так же, как любопытство обжигало ум, и Верона несмело шагнула под навес пальм. Свежесть воды манила приблизиться, потрогать, искупаться — и вот уже ведьма пробовала ее стопами. Стоило теплу обнять кожу, как ветер, до сих пор беззаботно шевелящий зелень и поднимающий пески в пустыне, вдруг стал сильнее. Он разом устремился к Вероне, подтолкнул в поясницу. Это ощущение было столь отчетливым, что на миг даже показалось: то не раскаленный воздух, а чьи-то незримые руки уговаривают ведьму не медлить. Но она, оглянувшись через плечо, никого не увидела.

«Терять нечего», — решила Верона, уверенная, что все вокруг — просто очень яркий, осязаемый, чувственный сон. Она смело вошла в воду и с силой оттолкнулась руками. Озеро уже в метре от пологого спуска стало значительно глубже, зато даже на середине ведьма могла достать дно носочками, погрузившись всего лишь до подбородка. Так и не нашлось в самом сердце навеянной Морфеем сказки ничего страшного, и какое-то время Верона посвятила беззаботному, самозабвенному купанию. Ныряла — и видела, как солнце вычурно переплетается с тенями под водой, а поднятый ногами песок опускается на дно искристой вуалью.

Немного утомившись, Верона пробралась вдоль берегов. В одном месте, где почва поднялась над озером крутым высоким склоном, взрезанным извилистыми корнями, ведьма нашла подводный поток — что-то вроде горячего ключа. Там она и устроилась, подставляя уставшую спину и ноги теплым волнам. Воды обволакивали тело, вились вдоль бедер, иной раз будто бы поднимались до плеч — соблазняли вытянуться и раствориться в природной магии. А солнце целовало лицо и едва приподнятую над водой грудь. Даже глаза открывать больше не хотелось. Верона и не открывала, на мгновение крепче сжимаясь всем телом от удовольствия и все глубже окунаясь во внезапную негу. Легко становилось опоясанным обычно от напряжения мышцам, а мысли казались все мягче и проще крутились в голове. Патокой растекалась по телу новое чувство. Но едва ли Верона могла это назвать расслабленностью… Нет, что-то иное, не достигнув крайней точки удовлетворения, вдруг принялось подогревать кровь. Теплые потоки между бедер не в шутку гладили самые нежные места. Или это ей казалось? Нет, точно казалось.

Вода, словно ожив, обрела напор и обняла ведьмины бедра. Призрак тепла требовал: «Раскройся», щекотно толкался в ягодицы, лизал живот и пах. Невозможно было сопротивляться тому, чего нет наяву, — да и не хотелось. Наркотической слабостью по мышцам растеклось возбуждение, чтобы в конце концов вспыхнуть внизу живота и между ног, где колдовское озеро вскипало особенно бурно, целовало и кусало кожу, забиралось под белье.

Верона распахнула веки и сжалась. Испуг пересилил приятное напряжение, заставил скрутиться в угоду страху. Она оглядывалась по сторонам, тонко ощущая чужое присутствие, — так знакомы казались мурашки на руках и спине, что Вероне чудились в тени черные глаза. Но оазис был безлюден, а вода снова невинно обтекала тело, как ей и положено. Выдохнув, ведьма повернулась к озеру, как вдруг — перехватило дыхание.

— Ты ведь говорила, что ты любопытная? — улыбнулся возникший из ниоткуда Шахрур — мокрый, обнаженный, дышащий жаром. Он нависал прямо под Вероной и теперь клонился еще ниже, хватаясь за спутанные пальмовые корни над ее головой. Предчувствие неотвратимой близости пекло губы ведьмы злее пустынного солнца, — но в тот самый миг, когда джинн почти смог прикоснуться, паника заволокла взгляд непроницаемым мраком и лишила рассудка.

Глава 6

Верона проснулась. Грудная клетка так трепыхалась, словно от ночного кошмара ведьма бежала на своих ногах. Ладони неприятно взмокли. Солнце разрезало тьму, пробираясь сквозь шторы, совсем как в кошмаре, но выхватывало лучом знакомые силуэты и подсвечивало родные текстуры. Верона удивленно рассматривала свою обитель с четким ощущением, словно видела ее впервые; никак сознание не хотело переключаться, никак что-то внутри не верило случившемуся расставанию. Ведьма схватилась за голову, стискивая между пальцами растрепанные со сна волосы.

«Ну что это такое, что это… Он совсем с ума сошел… Я же не могла… Я же… Зачем…» — метались, а на деле бежали по кругу, чувства, мысли, распадающиеся в песок времени образы. Зачем Вероне снится жаркий сон? Зачем женщина желает мужчину и может ли сама от себя утаить это желание? Ведьма верила, что нет. А еще — что черные помыслы присущи проказливым демонам.

Утро началось с ритуала очищения. После — диагностики. Верона снова и снова, будто одурманенная, выхаживала по углам комнаты с шепотом и свечой. Та не трещала. Не отвечала ведьме желанного: «Прокляли тебя». Или «заворожили», или «бес попутал». Но пространство оказалось чистым. Значит, вмешательство произошло на высшем уровне.

— Это все ты, да? — Верона напала на Шахрура, когда тот вышел на кухню после утреннего душа, и дерзко пригрозила пальцем. Джинн выгнул брови в непонимании.

— Что — я?

— Сон! Ты призвал этот отвратительный сон! — ведьма сжала кулаки и так пригнулась, словно вот-вот прыгнет на нарушителя спокойствия.

— Majnun [8]! Я без понятия, что тебе снилось! — он всплеснул руками. — Да и зачем мне?

— Я не знаю! Этот песок, вода, оазис… Я никогда не была в таких местах, с чего мне живо представлять шатры и теплые потоки, а? — взвилась ведьма. — Зачем ты мучаешь меня?

— И что такого мучительного в оазисах? Вот мне — я понимаю… Понимаю: мучение просыпаться после того, как я во сне лежал на мягкой кровати в окружении каких-то книжек по ботанике и мифологии, читал зачем-то вашу Библию, отдыхал головой… А потом на меня снова залезла ты! Опять! Махала своим этим крестиком у меня перед лицом — да еще совершенно голая… Не такое я ожидал нафантазировать после порно с гаремом… — Шахрур раздосадованно хлопнул себя по лбу и тяжело упал на стул. Корча уязвленные гримасы, он сгорбился над столом и подпер голову рукой. А ведьмин взгляд забегал непонимающе от джинна к собственному запястью с татуировкой-оберегом и обратно. — Не обижайся, хозяйка, но ты — последняя женщина, с которой я стал бы играть в такие игры. Больно ты мудреная. Да и не могу я тебе навредить! Тут еще везде твои обереги.

Ведьме хотелось выглядеть высокомерно, холодно. А получилось больно. Верона дернула плечом, фыркнула для правдоподобности и повела рукой.

— Больно надо, черный, играть с тобою в игры. У нас это, знаешь… Не в цене белой бабе под такое ложиться, — она оскалилась. Заломило нос — сощурилась, скорчилась, как лиса на гнилую тушу.

Повисла тяжелая пауза. Джинн упрямо смотрел перед собой, сжав губы.

— Скажи мне только, была в твоем сне на моем теле какая-нибудь интересная деталь?

— Ну была. Татуировка еще одна. Вот тут, — Шахрур, помрачнев, похлопал себя по левому бедру. — Вроде вашей буквы «Ж».

— Тогда это не сон, — ведьма закусила губу и отвернулась, впившись в волосы. — Проклятье. Ладно, я подумаю и разберусь.

Джинн мгновение молчал. Вероне совсем не хотелось на него смотреть, но она знала: черный взгляд ищет, мерит ее, ждет ответов. Наконец, не выдержав, Шахрур спросил:

— Слышишь, Верона. Какое — «такое»?

— Ты видел, чтобы последние женщины отвечали на вопросы? И не увидишь, — ехидно ухмыльнулась Верона через плечо и скрылась за закрытой дверью в ванной.

Новые день и ночь не принесли облегчения. Все повторилось: шатер, оазис, белый песок и черная злость на утро. Верона винила Шаха, ожидая от него исчерпывающих комментариев и оправданий, но тот только посыпал ведьму завуалированными оскорблениями, отнекивался и в конце концов уходил в свою комнату, избегая общаться и даже смотреть на Верону. Внезапно джинн стал не просто знакомым, а бесконечным раздражающим элементом, отношение к которому не меняло своего отрицательного заряда с течением времени. Возможно, притирка? Слишком много провели вместе? Ведьме было сложно ответить на этот вопрос: никогда и ни с кем в одной квартире она так долго не жила. В безысходности Верона погрязла в книгах и старых записях родни, выискивая лекарство от преследовавшей ее напасти. Делала обереги, писала краской прямо на обоях новые вязи, но со следующей ночью только глубже погрязла в чужой фантазии. Еще Оксана со своими влажными вздохами давила Веронино потаенное чувство.

«Ах, если бы Шах твой на меня посмотрел…» — мурлыкала женщина в телефонную трубку, и Верона сразу спешила закончить разговор и поскорее умыться. Кровь приливала к лицу, и со злости так отчаянно хотелось разорвать тонкую ниточку, протянувшуюся между двумя совершенно разными людьми.

Вечером Верона узнала, что Шах «пойдет развеяться».

— Познакомился с девушкой, — буркнул он, уже стоя в прихожей, одетый и надушенный.

«Славно, катись», — сердито подумала ведьма и пожалела, что не вручила холеному кавалеру в дорогу выбросить мусор, но быстро остыла. Вот теперь-то точно ничего эксцентричного не случится. Верона сможет расслабиться дома одна, зажечь свечи, пообщаться со своими любимцами, посмотреть кино. Отдохнуть. Не чувствовать назойливой щекотки под кожей от очередного смешливого черного взгляда. Забыть про джинна хоть на время, отдавшись приятным девичьим слабостям. И даже спокойно уснуть, не закрывая на щеколду чертову дверь.

Улеглась Верона позже обычного. После проведенного наедине с собой вечера она чувствовала приятную усталость, лишь немного подтачиваемую тревогой: около часа ночи Шахрур прислал еще одно сообщение на грани издевки.

«У меня все шикарно, — смеялись буквы и смайлик с жестом «ОК». — Возможно, завтра домой не вернусь. Не скучаю».

Верона не знала, опечатался ли джинн в последнем слове, но в чат Шаху полетели три страшные рожи черта с исчерпывающим ответом: «Смотри, не проснись без макияжа, испугаешь». Правда, еще одного часа сна Шахрур ведьму все равно лишил. Она, смотря в потолок, перебирала в голове, с кем бы тоже могла пойти прогуляться, кроме Оксаны. У двухсотлетнего джинна получилось, а у нее нет? Несправедливо!

Сон забрал Верону в свои объятия неожиданно, на грустной полумысли об одиночестве. Она погрузилась в привычную мутную темноту, перемежающуюся образами прошедших дней. Только спокойствие — и больше никаких интимных наваждений… Это было последним, чему ведьма успела порадоваться сквозь сон, — а после немая тьма захватила ее.

Утро началось со звука поворачивающегося во входной двери ключа. Даже для Вероны было слишком рано, чтобы вставать, а потому, поморщившись, она лишь глубже зарылась в одеяло. Шахрур привычно скрипел половицами в коридоре, волнуя домового и оживившихся грызунов. Но уснуть крепко Верона так и не смогла — она точно почувствовала, что больше не одна в комнате. Джинн уже был тут как тут: зашуршал по ковру и остановился возле постели.

— Верона… Ты на моем диване спала?

Ведьма подорвалась. Бездумно ощупывая пространство вокруг себя, она действительно обнаружила чужие подушку, покрывало, запах. Казалось, запах кожи и одеколона Шаха пропитали все: и ворох постельного белья, и ведьмину сорочку, и волосы.

— Я… — Верона сонно заморгала и совершенно внезапно для себя выдала один из самых глубоких душевных камней: — Я боюсь спать одна.

Шахрур взглянул на ведьму удивленно и смущенно. Однако он не смеялся, не осуждал; присел на диван рядом и уложил ладонь Вероне ее руки в утешающем жесте.

— Но ты ведь все время одна? И спишь?

— Сложно назвать сном забытье смертельно уставшего человека. — Верона улыбнулась, втянув носом воздух. От джинна пахло им самим. Не слышалось среди перечно-древесного аромата ноток женских духов. Ведьма поймала себя на неясном торжестве, а от того засуетилась, забеспокоилась: — Я думала, ты не придешь. Извини. Я поменяю постель…

— Не стоит. Это ведь твой дом, а постель свежая. Да и… — джинн замешкался, а после все же обронил смешок: — Возможно, это единственный раз, когда строптивая ведьма была в моей постели. Проведу с этой мыслью пару ночей.

— Греховный.

Шах нервно сглотнул — это Верона видела точно. Снова черный взгляд глаза в глаза будто стремился проникнуть в глубины разума, узнать потаенные мысли, — но ведьма не слышала ни опасности, ни давления. Шахрур был спокоен, и только неясное скованное ожидание читалось в том, как он подушечками пальцев гладил Веронины ладони. Рядом с джинном становилось жарко. Верона несмело шевельнулась, тщетно попытавшись разбить странное тягучее взаимодействие.

— Не хочешь меня отпустить? — улыбнулась ведьма, взглядом указывая на свои руки. Она не сразу посмотрела в глаза джинна снова. Внутри поселился отвратительно честный страх увидеть, что он готов отстраниться. Готов лишить ведьму столь редкого в ее жизни тепла.

И горячая ладонь замерла, но не отнялась, а, казалось, лишь крепче обхватила запястья.

— Хочешь уйти? — Шах дернул головой то ли в отрицании, то ли в непонимании.

— Нет, — Верона улыбнулась. — Я хочу погреться. Я замерзла.

Ведьма отняла руки только затем, чтобы забраться к Шаху на колени. Совсем как в детстве: вьющиеся волосы, со сна оформившиеся в крупные кудри, лезут в глаза, цепляются за чужую одежду; сорочка забилась между бедер, очертив почти созревшую красоту; лицом хочется уткнуться в сильное плечо, врасти, позабыв все свои маленькие тревоги. Ведьма прижалась. По телу расплывалось до того приятное тепло, что впору было закрыть глаза и утонуть в, возможно, иллюзорном ощущении безопасности.

— Обними меня.

Замешкавшись на секунду, джинн устроил руки на талии Вероны. Поначалу в прикосновениях угадывался страх — наверное, показаться слишком вульгарным, слишком далеко зайти, — но с каждой секундой они наполнялись свободой. И вот уже ведьма чувствовала одну ладонь у себя на пояснице, вторую — под лопатками. Шахрур откинулся назад, на спинку дивана, — а Верона потянулась следом, буквально улегшись на его живот.

— Вот так будет лучше. Тебе — тепло, мне — удобно, красиво и приятно пахнет. Стоило ради этого прийти домой раньше, а, хозяйка?..

— Не знаю. Зачем ты пришел домой раньше? — Верона прижалась теснее, согреваясь в чужом тепле.

— Потому что… Здесь хорошо. А еще потому что не могу перестать о тебе думать. Особенно после тех снов. Когда я сказал, что не стал бы играть с тобой в «такие» игры, я имел в виду лишь магию, — и то, что ты слишком мудреная и разгадала бы в этом угрозу. Но я был зол, выразился двусмысленно и, кажется, обидел тебя… Я ведь пытался показывать, что ты нравишься мне, Верона. И если говорить всю правду, то сейчас мне уже не по себе от того, насколько. Может, потому что в этом наша природа? Ведь я не человек. И ты — обладаешь энергией и силой духа, редкими для простой смертной. А потом мы связаны договором… Это тоже много значит. Я всегда слышу эхо желаний в тех, кому служу…

Джинн немного повернул голову, зависнув над Вероной. Он поймал закрывший лицо ведьмы локон и бережно заправил за ухо. Медленно разбивалось о щеку и губы дыхание Шаха, рождая под тонкой кожей дразнящую щекотку; тем же чувством во всем теле откликались движения кружащих по спине пальцев. Ведьма закрыла глаза, принимая полузабытую ласку и окунаясь все глубже в неясную готовность к любому исходу их встречи. Впервые не хотелось думать о чем-то, кроме своих желаний и удовольствия. Несколько томных, вязких секунд — и скулу Вероны уколола щетина, оттеняя ласку поцелуя. Ведьма вздохнула и отстранилась, но Шахрур немедля отдал новые прикосновения губ плечу и бережно обнятой пальцами ладони, запястью. Пламя под кожей беспорядочно вспыхивало всюду, куда он пытался дотянуться, но ведьма то и дело увиливала, словно кошка, не позволяющая себя гладить без спроса.

— Ты умеешь зажигать свечи издалека? — прошептала Верона столь заговорщически, будто их с Шахом вот-вот поймают за хулиганство. Она съехала с колен джинна, указывая пальцем на первую длинную восковую свечу с уже немного подтаявшим верхом. — Сначала вон ту.

Свечи утром — дурная затея, но только если шторы не скрадывают почти весь свет в своих крупных складках. Шахрур не ответил, но ему хватило одного беглого взгляда — и на фитиле поселился крохотный огонек. Потом еще один, еще, до тех пор, пока комната не оживилась трогательно дрожащими тенями на мрачных стенах. А после все помещение наполнилось мягким дурманом тлеющих в воске трав.

Верона оказалась у джинна на коленях сразу же, как он выполнил просьбу. Но теперь длинная сорочка была задрана до самых бедер, которыми ведьма обнимала чужие ноги. Ей хотелось дотронуться. Несмело поднялась рука, длинные ногти коснулись кожи, но не оцарапали, а нырнули в богатую шевелюру, зачесав пряди назад. Шахрур вздрогнул, словно удивленный. Его ноздри трепетали, как у разыгравшегося зверя, а ладони вновь искали приюта на талии ведьмы.

— Эта одежда, в которой ты спишь… Сексуально, — бархатно прошептал джинн, одним взглядом указав на грудь Вероны, очерченную невесомой тканью. Больше огня, больше жара вокруг — и вот уже горели сами черные глаза Шахрура, взволнованного, а оттого торопливого и немного неловкого. Верона ощутила, как его руки соскальзывают со спины до колен и снова бредут вверх по бедрам, норовя влезть под подол; лицо клонилось ближе к лицу. Пьяно качнувшись, джинн задел губами губы ведьмы — и в последний миг удержал себя, оторвался. Верона улыбнулась. И вот вторая рука оказалась у Шаха на затылке. Между пальцев лежали жесткие черные пряди, и ведьма думала о том, что экзотичнее мужчины она никогда в своей жизни не видела. Уж тем более не прикасалась.

Верона прижалась губами к Шахруру первая, когда ее руки уже удобно лежали на плечах. Она была осторожна и пуглива: то и дело вздрагивала и рвалась отстраниться при каждом резком движении. Но спешки не было: Шах быстро понимал, подстраивался и манил ведьму неторопливой и чувственной лаской. Словно все тот же огонь, что медленно занимается на самом краю бумажного листа, он завоевывал больше и больше дозволения, чтобы в конце концов потащить Верону за собой в пекло. Она таяла в поцелуе, глубоком и жадном; джинн прикусывал и вылизывал губы, язык и небо, чувственно вздыхал и тискал раскрывшееся для удовольствия тело. Когда пальцы с силой сминали бедра, ведьма едва удерживала полный желания вздох — и жалась к раскаленному телу, стоило Шаху случайно или нарочно дернуть бретели сорочки на плечах.

Они не были близко знакомы. Эти капли мыслей немного остужали пыл ведьмы, оставляя за собой удушливый пар. Задыхаясь в нем, Верона обнимала ладонь Шаха и, пристыженно опуская взгляд, вела в те места, узнав которые, он точно ее сожжет: давала целовать внутреннюю сторону руки, обнимать ладонями шею, чаще ласкать плечи. А ее все еще смертельно холодные пальцы забирались на живот джинна, под свитер, и в какой-то момент задрали его так высоко, что пришлось просить:

— Сними.

С глухим шорохом и хлопком о диван ненужная вещь отлетела в сторону. В лицо Вероны пахнуло ароматом разогретого тела — в него вмешались пыльно-сладкие и острые ноты парфюма. Грудь, припорошенная темными волосками, неровно вздымалась, и мышцы напряженно перекатывались под ладонями на развитом торсе, когда Шах вновь тянулся к Вероне навстречу, прижимал к себе в объятиях и впивался губами то в шею, то в плечо, то снова в рот. А еще ведьма чувствовала, как приподнимаются, опускаются под ней напряженные бедра, — джинн нетерпеливо покачивал тазом и норовил сильнее, сильнее и ближе притереться к тому самому месту, где ярче всего вскипало греховное желание.

Верона отстранилась от джинна еще раз только затем, чтобы сбросить с плеч лямки, а потом пустила его руки под сорочку. Когда пальцы задели кружево нижнего белья, внизу живота окончательно раскрылось возбуждение. Верона чувствовала себя безобразно порочной, не обнаруживала ни одной здравой мысли. Только мольбы снова скорее окунуться в пекло чужих ладоней, прижаться к груди.

Сорочка легко соскользнула с ведьмы, стоило встать во весь рост. Шахрур громко сглотнул — эхом беззвучного падения рубашки. Джинн откинулся назад, и Верона склонилась над ним, чтобы расстегнуть джинсы, спешно стянуть их вместе с бельем. Как было глупо, как стыдно осознавать вдруг ослабшие перед открывшимся видом колени. И даже отвести взгляд — уже недостаточно, чтобы победить в себе низменные желания.

— Верона…

Шепот Шахрура обжег губы, и в следующий миг стены, потолок закружились над головой. Верона больше не чувствовала пола под ногами; она упала на руки джинна, а оттуда — спиною на диван. Чужая кожа бесстыдно липла к собственной, и уже неясно было, так сильно зудит под нею удовольствие или мелкое покалывание — знак близости темной силы.

Терзая поцелуями шею ведьмы, Шах прижимался к ней теснее и теснее, и шептал на ухо что-то (Верона была уверена: страстное и неприличное) на своем языке. Пальцы джинна, больше не видя преград и запретов, лезли всюду, куда им вздумается; прикосновения раздразнили соски, нежную кожу на плечах и возле ребер; ладони хватались за бока, ягодицы и под коленями, — а к бедру чувственно и жаждуще жалось налившееся кровью мужское естество. Вспышками между возней слышались несдержанные вздохи. Игриво шептались свечи, вдруг молчаливо вздрогнув, когда с раздразненных до красна губ сорвался чей-то стон.

Верона распустилась под джинном, обвив ногами его талию и легко овладев чужим порывом. Лежа на ягодицах, ее руки задавали первый темп, что совсем скоро потерял сдержанность, стал рваным, торопливым. Ведьма позволила джинну тереться не о бедро, а о собственное средоточие, и с удивлением отметила: между ними стало влажно. Преступно влажно. От пота, от соков, от поцелуев… От проклятий. Это ведьма игриво и зло шипела на джинна, когда он растер ее до того, что мольбы о большем выкручивали суставы и дальше друг от друга разводили колени. Верона в какой-то момент запустила руку в испепеляющее пекло между их с Шахом телами, чтобы, приласкав член, направить его в зудящую желанием плоть. Новое резкое движение принесло боль и чувство заполненности. Верона заскулила, впиваясь в джинна колкими объятиями и укусом.

Время сбилось, задохнулось вместе с опьяненными страстью любовниками. Низкие, протяжные, искренние стоны Шаха прошивали висок, когда он, прилаживаясь, разрывал тесное слияние с ведьмой, чтобы овладевать ею снова и снова. Минута — и саднящее чувство растворилось в блаженстве, которым отзывался каждый глубокий, властный толчок. Еще минута — и Верона почти ослепла, а в сознании не осталось ничего, кроме мыслей об испепелившем всю ее душу наслаждении.

Шахрур не был нежным. Но и грубым — тоже не был. Его характер походил на стихию: раскаленную, кусачую, но в то же время изящно обнимающую свою добычу шелковыми языками перед тем, как сжечь дотла. Джинн трепыхался, словно разросшееся в тесной печке пламя, мучился от нечеловеческой, душераздирающей истомы, безжалостно терзал Верону, — эмоции хлестали так, что настоящий огонь на свечах трещал и плевался искрами. Ведьма почти достигла пика, как вдруг ее внутри словно прижгли расплавленным железом. Издав тихий вскрик, Шахрур натужно застыл, изредка содрогаясь в оргазменном экстазе. Верона почти издевательски ерзала под ним, насаживаясь плотнее и теснее обнимая джинна в себе.

— Жаркий, — улыбалась ведьма в его висок, прилипая к влажному телу. Шахрур поднял на Верону темный затуманенный взгляд — и, отдышавшись, резко откинулся назад. Легким болезненным спазмом отозвалось протестующее тело, когда джинн выскользнул из нее; с новой силой ярко вспыхнуло прерванное удовольствие, едва Шах поднял и широко раздвинул ведьмины бедра. Стыдно было смотреть — его пальцы заблестели от семени, стоило один раз погрузить их в жаждущее лоно; по ягодицам стекли густые капли.

— Сладкая, — ответил Шах и, не отводя взгляда от лица Вероны, медленно наклонился, чтобы в конце концов прижаться ртом к чувственно раскрытым створкам. Ведьма жарко охнула; язык джинна толкнулся выше в одном ритме с растянувшими ее изнутри пальцами. Откровенно и влажно звучало под напором сильных рук жаждущее тело. Затаившееся внизу живота удовольствие неумолимо разбухало, и ведьме оставалось только сдаться. Сдаться, закатывая глаза под чужим внимательным взглядом, и потонуть в требовательных ласках, беспомощно лопоча рвущиеся из груди признания.

Перелилось. Верона дернулась, поднялась на локтях. Пустой взгляд наткнулся на Шаха, а мозг словно запоздало осознал, что толчки внизу становятся все чувствительнее. Тело содрогнулось в спазме, обнимая чужие пальцы, сжимая столь крепко, что прервалось их движение — осталось давить лишающим воли гнетом. Верона всхлипнула, запрокинула голову, переживая очередную волну удовольствия и бездумно улыбаясь пустому потолку.

Глава 7

Ведьма подорвалась на кровати. Внутри мучительно отозвалась пустота, словно чужие руки и тело действительно совсем недавно были в ней. Резко рванув одеяло в сторону, Верона с удивлением обнаружила одиночество постели. Стыдом обожгло щеки: под собой она отчетливо чувствовала мокрое пятно. Простыни пропитались тяжелым запахом секса. Что это было? Неужели Шахрур обнаглел настолько, что принялся вмешиваться в чужие сны и изводить доброго человека отравой похоти?

Ведьма никогда так быстро не просыпалась. Под витиеватые проклятья на древнем наречии она рванула в комнату Шахрура, путаясь в неверных ногах, но обнаружила там всю то же немое одиночество. Ванная? Кухня? Нет, везде было пусто.

— Проклятый черный. Натравлю на тебя чертенят всех мастей!

Верона нашла телефон под кроватью. Сообщение с лихими ругательствами в сторону джина полетело незамедлительно. А за ним еще одно: «Будешь проклят за своеволие!»

«Своеволие?!»

Ответ пришел слишком быстро — так быстро, как мог лишь от человека, ожидавшего разговора и готового к нему. Шахрур злился, обвинял Верону в лицемерии — ведь она, клянущая джинна в похоти, сама показала себя порочной; но ярость быстро затухла.

«Я не приходил в твой сон, госпожа. Не играл с твоим разумом. Я не могу вредить тебе, не могу путать твои мысли — мы заключили договор на крови. А вчера вечером я изо всех сил старался выкинуть тебя из головы. То, что случилось — не моя злая воля…»

«Это не могло быть случайностью!» — с досадой выкрикнула ведьма в чат россыпью букв. Слишком явственно она помнила прикосновения, дыхание, вкус и запах. Слишком точно чувствовала связь между не душами, но телами. Да и проклятая внутренность ныла, словно руки, оставленные без объятий чужих ладоней на морозе.

Утро Верона провела в немом сопротивлении случившемуся. И день: на работе, в магазине, везде, где выходило ее дороге пролечь сквозь городской пейзаж, ведьма угрюмо спорила с джинном в мыслях, обвиняя его во всех грехах. «Он хоть пишет?» — обращала внимание Верона на телефон, заглядывала в уведомления и убеждалась: пишет. Ищет ее, просит о разговоре, ругается и звонит; но ни одно из сообщений Верона так и не решилась прочесть. Она даже распробовала на вкус теорию о возможной влюбленности, совместимости на крайний случай, но горькая мысль тут же была отброшена в самый дальний уголок подсознания. Нет, чувств к черному ведьма не находила даже на глубине самобичевания. Страх, злость, отторжение, торги с совестью и жажда справедливости — этим мутил ее рассудок черный.

Альтруизм — медленное самоубийство. Лихая роспись в несостоятельности перед строгим судом эго оправдать свое существование. И кажется, что, отдавая по кусочку желания, мечты и надежды, ты обязательно станешь кем-то достойным строптивого потока судьбы. Кем-то, кто сможет пусть не сопротивляться, но плыть по течению, равновесно получая и отдавая. Не тонуть. Люди испачкали любовь к себе непростительной грязью, хотя на самом деле истинная болезнь — не знать, не понимать, не чувствовать сил смириться с собой и позволить себе жить. Просто жить. Без чеков, самозванных долгов и жажды наполнять смыслом каждую минуту отведенного времени. Верона остро чувствовала, как страх перед удовольствием, перед непростительной вседозволенностью цепляет ее за нервы.

Вероне хотелось оглядываться в поисках спасительной тростинки под аккомпанемент вибрации телефона. Вот пропойца стоит с протянутой рукой на опохмелиться, — нет, не подходит. Вот женщина пытается с сумками и коляской протиснуться в магазин между дверьми, — ведьма подхватила, помогла, судорожно вдохнув: чувство вины голодно, лениво бурлило внизу живота. Она не хотела идти домой, столкнуться с джинном. Предвосхищала наглый прямолинейный взгляд, самодовольный оскал. Нет, куда лучшим вариантом казалось шататься по подворотне, в которой, как назло, не было даже ни одной замерзшей души, кроме самой Вероны.

Во дворе на окраине района панельки содрогались от звуковых волн. Пьяные компании виднелись в проемах между домами, а на углу судорожно дышало черное пятнышко. Три шага к нему, и видение задрожало. Женщина, казавшаяся мокрой от пота, забилась под балкон многоэтажки. Одежда даже в темноте выглядела небрежной, свалявшейся, а черные волосы спутались, прилипли к лицу и, наэлектризованные, тянулись редкими ниточками к стене. Ее дыхание не было нормальным: Вероне казалось, что несчастная скоро упадет в обморок.

— Вам помочь? С вами что-то случилось? — ведьма сделала два несмелых шага, а потом присела, чтобы оказаться на уровне взгляда незнакомки. — Вы что-то выпили?

Выпила. Женщине не пришлось кивать или издавать хоть один звук, чтобы дать ответ. Все и так было ясно по сузившимся зрачкам. Верона повторила попытку:

— Помочь вам добраться домой? Вызвать такси? Скорую?

Но не успела незнакомка ответить — а может, и не смогла бы, — как грязный шум нищих дворов разрезал грубый оклик:

— Машка! Ну куда ж ты сбежала, а? Ты нам кое-чего должна, не забыла?!

Из-за угла выплыли две мужские фигуры, и на отрешенном, онемевшем лице Машки пролегла тень ужаса — и тут же угасла. Взгляды у незваных гостей были кровавые, хищные, цепкие; а приметив Верону, они налились злой радостью.

— Оп, а вот и наша подруга. Гражданочка! — криво ухмыльнулся один из бандитов, бритоголовый и жилистый, и уставился прямо на ведьму, сделав осторожный шаг вперед. — Вы это, не беспокойтесь. Она наша. Мы ее заберем куда надо.

Второй амбал позади медленно сунул руки в карманы. Ему улыбки давались и того хуже. Верона поднялась, сощурилась и потянула носом воздух. Отчетливый душок серы неприятно защекотал ноздри. Силуэты мужчин трепыхались, а от них, ведьме показалось лишь на мгновение, исходил смоляной дым. «Черные», — фыркнула ведьма.

— А куда надо? — Верона запустила руку в сумку, сдвинув ее на бедро. — Ей плохо, надо скорую вызвать.

— Не стоит, — буркнул амбал, когда как бритоголовый поспешил пояснить:

— Она ж просто перебрала. У нас тут вечеринка с прошлого вечера, видишь ли, и Машка на радостях слегка перестаралась… Это хорошо, конечно, что добрые люди в мире не перевелись, но поверьте, гражданочка, не нужно тут излишне сердобольничать. Вы ее нашли — и на том спасибо…

Жалкие два метра отделяли Верону с бессознательной Машкой от недоброжелателей, как те вдруг разошлись в разные стороны, подобно окружающим жертв голодным волкам. Болтливый бритоголовый остался в поле зрения ведьмы, а вот его товарищ, позвякивая в карманах чем-то металлическим, стал заходить сбоку. Густые тени под ногами черных, казалось, зашевелились лишь отчетливее, но ведьма не металась взглядом от одного к другому. Редко Верона встречалась со злой силой настолько жадной и своевольной, чтобы выходить во всей красе еще до наступления глубокой ночи, но в этих глухих дворах она явно властвовала, жила и кормилась. И слуги у нее здесь были сытые и сильные.

— Они меня убьют, — слабым голосом прошептала вдруг Машка и всхлипнула, перевалилась на бок ближе к Вероне. Беззаботный восторг слетел с лица бритоголового.

— Да что ты за скотина такая! Если б не мы — ты бы сама раньше окочурилась…

Верона выхватила из сумки мешочек, который тут же был раскрыт, а его содержимое осыпалось полукругом у ног. Ведьма зашептала витиеватый оговор, пальцами рисуя в воздухе символы древней веры. Только теперь она могла следить взглядом за черными, но не сбивалась с молитв ни на секунду.

— Ты глянь…

Тени, касаясь ведьминого оберега, выгорали и обрывались, словно чернила, на которые пролили отбеливатель, и отползали обратно к ногам своих хозяев. Заволновалась ночь — и заспешила в проклятый двор, мигом заглушив свет. Казалось, даже живой монотонный шум из окон и соседних подворотен пропал, уступив место давящему на виски немому, неземному гулу. Бритоголовый ощерился:

— Лучше бы ты ушла, гражданочка. Мы бы тебя не тронули. Машенька — она наша. Она сама выбрала. А ты… Ты теперь тоже — сама…

Амбал, замерший у левого плеча Вероны, наконец выудил из глубокого кармана то, чем гремел все это время — порванную мотоциклетную цепь. Свистнула в воздухе тяжелая сталь — и, перелетев почти на метр через невидимую преграду, обрушилась на ведьму. Верона зашипела: теперь молитвы сочились сквозь зубы, а проклятые путы болезненно обняли запястье. Но вопреки инстинкту, ведьма не сопротивлялась — взялась за цепь пальцами, крепче охватив ее, и как только почувствовала крепкое установление барьера, запела другую песню. Она освещала молитвами предмет, чувствуя, как оцепеневшая от ужаса Машка таращится в спину. А по стали к демону тонкой струйкой бежала святая ведьмина кровь.

— Осторожно! — шикнул бритоголовый, вцепившись одной рукой в висок и ухо. Его ноздри гуляли от ярости и боли, но отступать черти не намеревались. Тьма бурлила злее, стекалась вокруг защищенного уголка, до щиколоток обнимала ноги своих слуг. Амбал, покуда ведьмина кровь не коснулась его пальцев, резко рванул цепь на себя. Но выдернутая из защитного кокона Верона едва ли оказалась уязвимой. Она чувствовала жжение всех языческих писем на ее теле, когда сама она вжалась во врага. Но это было лучше, чем оказаться разорванной раззадоренными демонами.

— Наглые твари. Средь бела дня людей морите? — сплюнула ведьма, когда амбал, взревев дурным голосом, бросил ее на асфальт и отступил. На руках и лице черного дымились язвы, и его человечий облик вмиг показался дешевым хрупким гримом, налепленным поверх уродливого нутра. Позади, Верона слышала, дернулся и бритоголовый; что-то щелкнуло с его стороны — может, нож. Но черный запнулся, так и не добравшись до ведьмы. Стих и прикрывший лицо амбал. Лишь его тяжелое, хриплое дыхание, да надсадные всхлипы Машки слегка прикрывали повисшую над двором тишину, от которой закладывало уши. Полнокровная темнота, темнее любой ночи в трущобах, смеялась в ответ Вероне:

— Не такой уж он и белый. Если точно, сейчас семь тридцать три, — да и темнеет нынче рано, не то что летом. А на севере уже совсем хорошо. Солнце почти не поднимается… Ну, разве вот такое — живое да боевое — на ногах забредет!

Вероне почудилось, что за кривым мрачным облаком прячется нечто огромное. Темное, какого она никогда не встречала в жизни. Мощное, какого не могла себе и вообразить. Кости ломило от ощущения силы, и ведьма поспешила забиться за обережную вязь. Молитвы полились с губ, пока палец чертил еще один круг. Верона, как завороженная, смотрела только на свои белые руки на фоне черной холодной земли. Но слово за словом — говорить становилось все труднее. Язык и губы, казалось, немели, татуировки жгли кожу, а рассыпанная смесь под напором темной силы с шипением и треском начала тлеть.

— Э… Мы почти разобрались тут, начальник, — заискивающе оправдался бритоголовый, вытянувшись по струнке. Он сделал шаг, еще шаг — и, споткнувшись о край ослабшего ведьминого барьера, все же осмелился схватить Машку. Сырой асфальт в замершем и исказившемся по велению демонов мире стал похожим на нефтяное болото, и на его глянцевитой поверхности Верона заметила приближение третьей фигуры.

— Наркоманка сбежала, когда ее отпустило, — прорычал амбал. — Мы ее нашли. А с ней была эта…

— И вы, конечно, не могли поднять какой-нибудь камень и кинуть ей в голову? — с издевкой перебил главный черный. — Сразу? Ведь болтовня, по-вашему, куда более эффективна! Бездна… Подними ее с земли, в конце концов.

Тяжелая поступь за спиной ознаменовала приближение врага. Через секунду промедления Верона ощутила, как руки амбала вцепились ей в ворот пальто и волосы, как потянули наверх. Ведьма зашипела, схватившись рукой за чужое запястье, о чем его хозяин тут же пожалел: еще один крик прямо над ухом едва не оглушил Верону. Но черный не выпускал ее, даже несмотря на боль. Что-то — а именно власть разыгравшейся тьмы — заставляло амбала терпеть.

— Сволочи, — фыркнула ведьма, зло окатив взглядом нечистых. Но потом она наткнулась на новую пару ног. Перед Вероной стоял коренастый мужчина средних лет, ухоженный, с аккуратно стриженной бородой — и весьма дорого одетый только в черное. Тонкие губы кривила почти сочувствующая ухмылка, а глаза… Даже в колдовском полумраке Верона различала цвета, но глаза на лице демона выглядели так, будто на них не хватило всей краски мира, — они были светло-серые, почти белые, прозрачные, как слеза, и бездушные. Внутри словно кто-то задул пламя последней свечи. Верона ощутила, что тьма гораздо глубже, чем она ее когда-либо знала. В ушах шумело не то море, не то дьявольское варево из грешников: шепотом кричали миллионы голосов. И Машка, казалось, безмолвно вопила где-то сбоку.

— Дьявол, — вывалились из рта ведьмы вымороженные страхом слова. Она попала в плен бесцветного, слепого от ярости взгляда и не могла избавиться от оцепенения.

— Лестно, — сощурился демон, склонив голову набок. — Ты уж прости, милая, они не мастера вести разговоры — особенно с такими, как ты. Но, может, будут так любезны, что наконец доделают работу?.. Думаю, всем собравшимся пора усвоить свои уроки.

Бритоголовый, нервно моргнув в сторону обернувшегося к нему хозяина, толкнул Машку прямо в бережные руки. Верона видела, как женщина ожила, словно протрезвела, прозрела окончательно перед лицом своего судьи. Белоглазый с плотоядной нежностью провел ладонью по грязным и спутанным волосам наркоманки.

— Дальше-то ничего не будет, Машка. И ты это знаешь. Выбирай — или в этой подворотне кончишься, или мучиться — до какой-нибудь следующей…

— Не хочу мучиться, — всхлипнула Машка, таращась на Дьявола. — Не хочу так больше. Правда, не могу уже. Не могу! Забери, забери все, что хочешь…

— Прямо-таки все-все? Значит, согласна ты на наше предложение?

— Да! Забери!

— Ну вот и славно. Вот и порешили.

Два белых пальца прижались к разбитым губам, и Верона с ужасом увидела, как затухает сознание на измученном женском лице. Тьма зашумела еще громче, колыхнулась за плечами у Дьявола, и сам он на ее фоне вмиг словно стал красочнее, свежее, реальнее; а Машка — наоборот поблекла, посерела. Сломанной куклой она сделала шаг назад, и тут же черная бездна насмешливо булькнула хором с отвратительным мясным хрустом. У бритоголового в руках был нож. Был — да оказался у Машки под ребрами. Та даже не всхлипнула — просто повалилась, как мешок с песком, на липкий асфальт. Ведьму словно щелкнули по носу: шок спал, остались только страх и адреналин.

— Нет… Почему… Почему я не слышу ее больше? — Верона обернулась на тело, а потом на самого словоохотливого из черных. Ее лицо исказилось от горя. — Вы… вы забрали душу?

Ведьма дернулась, пытаясь освободиться от мерзкой хватки. Она даже не чувствовала, как тянут чужие руки волосы. Она знала, что ни одна вязь не поможет против самого терпкого угля в этой компании. Чувствовала силу и только зло терла запястье да смотрела на врага, ожидая его решения.

— Какая наблюдательная, сообразительная ведунья. Да еще и очень любопытная! — Дьявол приподнял брови. — Это моя работа. Наша, вообще-то… Но эти двое сегодня плохо постарались. Ну, я уж дам им шанс реабилитироваться. Как думаешь, смогут они изувечить тебя так, что ты начнешь молить о смерти? Эти улицы любят страдания и какие-нибудь изнасилования, знаешь… А невинные сердца всегда особенно приятно терзать! Ну, или почти невинные.

Тонкие ноздри шевельнулись, пропуская глубокий вдох. Дьявол вслушивался и всматривался в Верону так бесцеремонно, что едва ли не лапал и ее душу. Ведьма чувствовала, как по щекам потекли слезы.

— Камнями? Они не могут и не смогут до меня дотронуться. И ты меня не трогай, черный… У меня после твоих зверств не осталось на тебя сердца. Просто отпусти.

— Это пока. А вот если срезать с тебя твои обереги вместе с кожей, ведьма… Но даже если нет, — пока здесь есть я, — черный неожиданно схватился за подбородок Вероны, и ладное мужское лицо исказилось в гримасе отвращения, когда на его руке проступили уродливые рубцы и язвы, — им придется брать пример и терпеть. Никто ведь не говорит, что наша доля легка и приятна. Зато ты больше сюда не сунешься — да и во всем городе, глядишь, свободнее будет дышать…

Стоявший сзади амбал тряхнул Верону за ворот и плечи пальто, намереваясь сорвать верхнюю одежду; бритоголовый, переступив через Машкин труп, направил нож на новую жертву. Верона бы вскрикнула, но спазм в горле не позволил вырваться эмоции. Она только крепче сжала запястье и зашептала прямо в тонкий шрам:

— Шахрур, я желаю, чтобы ты защитил меня и наказал обидчиков.

Верона закрыла глаза, зажмурилась, ожидая боли.

— Что ты там сказала?..

Голос Дьявола дрогнул, — а вместе с ним и восторженная тьма вокруг. В следующую секунду она загудела, словно лесной пожар, и хор взвывших бесов вторил ей. Если до этого Верона чувствовала лишь пробирающий до костей холод ужаса, то теперь воздух раскалился от гнева, сбоку запахло жженой серой и плотью. Амбал, что держал ведьму, отпрянул назад.

— Верона!

Голос Шахрура звучал что рокот извергающегося вулкана. Открыв глаза, Верона увидела: бритоголовый корчился в охваченных пламенем руках. Джинн вдавливал пальцы в его глазницы, выжигал лицо и заодно все черное существо мучителя. От амбала же, оказавшегося первым, остался лишь пепел.

— Это что, джинн?! Так у тебя свои демоны, ведьма! Это уже не назовешь любопытством!.. — истерично хохотнул белоглазый, что от огня отскочил на добрых три шага. Шахрур, плюнув искрами и дымом себе под ноги, где растеклась тень второго соперника, вышел вперед и заслонил собой Верону.

— Kol khara, mitneka [9]! — пророкотал он. — Да, свои…

— Это непростительно… Шахрур, да? Это же нонсенс — служить белой ведьме! Или ты склоняешь ее к греху, а? Ну, знаешь… Говорят, если извратить святого — изгоняют из бездны… Мол, выше нет святотатства.

Дьявол все смеялся и осторожно отступал, не позволяя Шаху приблизиться настолько, чтобы тот мог достать врага руками. Верона прижала кисти к груди, всхлипывая от переполнявших внутреннюю чашу эмоций.

— Осторожно, — шептала ведьма Шахруру. — Этот… Он Дьявол. В нем тьма чернее всего.

— Я знаю. Я вижу его, Верона, но…

— Но! — вновь перебил белоглазый, отфыркиваясь. — Не хочу марать руки. Не мне и не сейчас решать вашу судьбу, голубки. Так что летите. И поосторожнее с желаниями, ведьма, — напутствовал он с мрачной и злой улыбкой. — Они дорого стоят.

Давящий на виски беззвучный шум нахлынул с новой силой — да такой, что на миг Верона потеряла способность видеть, слышать и чувствовать. Все закружилось, и ведьма осела на землю. А когда тьма рассеялась, улица приняла привычный вид — разве что ночь наступила в полном праве, а с мелкой моросью и ветром пришли холода. Бездыханное тело женщины неподалеку да грубый шрам от цепи на руке — вот и все, что осталось от наваждения.

— Верона! Как ты? Тебя ранили? — горячие ладони джинна вцепились в плечи. Шахрур исполнил ведьмину волю, но голос его надламывался от искреннего волнения: — Я весь день тебя пытался найти… Звонил… Как тебя вообще унесло сюда?

— Они ее убили, — всхлипнула Верона, больше не в силах держать горе. Немо указывала на тело. — Они ее просто убили. Забрали душу. Душу сожрала тьма, я видела… Они… Я пыталась…

— Верона…

Шахрур помог ведьме подняться и отвел в сторону, прежде чем крепко прижать к себе. Твердая ладонь ласково разглаживала мокрые волосы.

— Есть вещи, в которые опасно вмешиваться… Демоны… Черные… Они ведь все не просто так существуют, правда? Это жестоко, но эта женщина… Это она сделала выбор. И делала много выборов в прошлом. И за нее кто-то, возможно, делал выборы. Нельзя спасти всех, Верона. Особенно — когда они сами не находят сил спасаться. Особенно когда след грязи и крови — слишком… слишком длинный. Нас всегда учили… Нас учат искать именно таких людей, чтобы предлагать сделки. — Шах вздохнул и, осторожно взяв Верону под локти, внимательно посмотрел ей в глаза. — Я думаю, нам нужно вызвать полицию и решить, что мы им скажем. Придется немного врать…

Верона судорожно выдохнула, прижавшись крепче. Руку жгло, а сердце и того сильнее, от горького привкуса чужих слов. Где-то на краю сознания зависла неприятная, злая, страшная мысль. Но ведьма так и не превозмогла ее.

Верона прятала запястье в пальто, пока Шахрур являл дар сладкоречия. Представителям закона одного взгляда на ведьму хватило, чтобы удержаться от повторного допроса. Как-то очень легко была принята версия, будто она нашла труп женщины и так перепугалась в темноте, что, пытаясь ее откачать, устроила какую-то возню вокруг тела. А после увидела ножевое ранение, пришла в шок и теперь не может говорить, не заикаясь.

Верона едва дотерпела до дома, чтобы поскорее снять одежду, хранящую запах и воспоминания. Теперь, когда ведьма лишилась объятий джинна, она всеми силами избегала смотреть ему в глаза. Хватило бы просто запереться в ванной или вновь сбежать из дома, но Верона смогла только спрятать взгляд в стряпню.

— Прежде чем ты произнесла желание… — вдруг заговорил Шахрур ведьме в спину. Он молчал большую часть вечера, но постоянно был рядом по этой своей дурной привычке: пристальный взгляд жег кожу, ворошил мысли и эмоции. Джинн все лез, лез без спросу, куда не звали. — Я очень остро чувствовал тебя, хозяйка. Чувствовал, что ты в беде, будто даже знал, в какой ты стороне. Сначала казалось, что с ума схожу…

Верона тяжело вздохнула в попытках избавиться от спрессованного напряжения внутри. Но свинец в груди никак не выходило вытравить.

— Я заплачу душой? Так теряется свет. Во грехе… — ведьма шмыгнула носом, и слезы снова полились сами собой.

— Черт, нет! — Шахрур вскочил на ноги. — Я не трону твою душу. Я и Исмаила отпустил, ведь помнишь? У нас просто договор — в обмен на мою свободу… Никакого греха здесь нет. Я не причиню тебе вреда.

Сухие пальцы Шахрура опустились на ведьмино лицо, чтобы стереть соленую влагу. Джинн заставлял смотреть на себя, держался твердо, а тепло его тела пахло защитой и состраданием.

— Сказал демон, который на моих глазах измучил человека, — невесело усмехнулась Верона, отмахнувшись от чужой руки. — Я испачкалась. Все испортила. Я думала, что смогу спасти всех. Но с каждый шагом становится только хуже… От черного инструмента благих деяний, выходит, все превращается во тьму… А этот… Дьявол. Он всю мою защиту сломал… Как щепку!

— И ты спасаешь, — настаивал Шахрур. — Но ты не можешь быть ответственна за каждого, Верона, не можешь решить за каждого! Он был сильнее — этот Шайтан. И в том месте, очевидно, он обладал особой властью. Прикормился. Но разве ты сделала что-то злое, скажи мне? Ты и меня призвала к смирению. Убедила. Еще без всяких договоров. Ты предлагаешь помощь. Ты честная, и душа у тебя добрая. А клясть себя, терять веру… Этого тьма и добивается. Этим она испытывает каждого. Ты не должна верить врагу, не должна поддаваться — вот что важно.

Верона сдавленно всхлипывала, глядя на Шахрура. Она впервые столкнулась с той силой, которую никогда не ведала. Стать затворницей теперь захотелось пуще прежнего, но пока единственный свой покой она вновь смогла обрести в объятиях черного: ведьма спрятала лицо в его груди, крепко вжимаясь в сильное тело. Шахрур бережно укачивал ее, уложив подбородок на макушку.

— Прости, что вызвала…

— Зачем тебе просить у меня за это прощения? — утешительно улыбался джинн. — Ты жива, Верона. А значит, сможешь помочь еще многим, многим людям. Может, и Шайтана прогонишь — медленно, но верно. Днем-то, глядишь, он прячется где-то! Что если в другую ночь он придет, а там вязи твои повсюду?

— Он их сломает. Я слабая ведьма. Я боюсь… Вдруг будет мстить? И тебя он так легко узнал… Много ведать — благо.

Верона вжала голову в плечи, но сразу же получила легкую встряску — видно, за сомнения.

— Ты связала дома джинна, которому уже два века от роду!.. Ты сильная ведьма. Но тогда ты была уязвима. Не готова. Это было не твое время.

— А еще это все… Эти сны.

— Именно, еще и сны! — подхватил Шахрур и вновь, отстранив Верону и вцепившись пальцами ей в плечи, заглянул в глаза. — Винила ты себя за них все эти дни? Боялась, сомневалась? Как можно бороться силой веры, если душу рвет смятение? Но ты не должна бояться, Верона.

Ведьма затихла, придушенная чувством вины и страха. Но запах джинна неуклонно убеждал успокоиться, раскрывал в памяти еще свежие сладкие раны. Ведьма отвела глаза от темного южного взгляда.

— Я тоже тебя чувствовала. Это какой-то морок.

— Да. Я не знаю, что это… И я не хотел врываться в твои сны. Не искал способа надругаться над тобой. Или посмеяться. У нас не было влечения друг к другу, кажется, и… Я правда не знаю, что это. И это то, о чем я с тобой хотел поговорить.

Шахрур смущенно кашлянул. Перед лицом настоящего откровения его похоти, насмешек и издевок как не бывало. Казалось даже, что джинн, изворотливый и греховный, стыдится и пугается произошедшего не меньше, чем сама ведьма. Верона отвела взгляд на чуть сочащееся кровью запястье.

— Как ты это сделал? — она сощурилась. — У меня квартира — кокон из защиты уже не в одном поколении. Под обоями и штукатуркой, слой за слоем… Как проник?

— Ты мне не веришь, — раздосадованно вздохнул Шах. — Я ведь говорю, я ничего не делал! Я никуда не проникал… Просто… — Он вздохнул, задумчиво шаря взглядом по квартире. — Ты ведь понимаешь, что прошлой ночью — это был не совсем сон, верно? Или совсем не… Ты это ни с чем не спутаешь, если ты хоть раз жила не земным телом. Это может значить, что ты сама вышла ко мне…

— Я пытаюсь разобраться. Слышал, что сказал Дьявол? Сказал, что растление святоши… Я не знаю уже, чему верить.

— Он не знает, чего я хочу, — Шахрур нахмурился. — И я никому не служу, кроме тебя. Мне плевать на их законы… Слова этого Шайтана — лишь яд змеи, которой прищемили хвост.

— Ты… Ты меня не обидишь? — Верона посмотрела на джинна серьезно и внимательно, прежде чем вслух продолжить мысль: — Ты же хочешь только свободы… Как ты можешь меня не обидеть…

— Ты должна верить мне, Верона, я клянусь. А если нет, если ты боишься… Можешь отпустить меня. Я обещаю, что не причиню тебе вреда и после этого. Просто уйду, и ты никогда больше меня не увидишь, если пожелаешь. Глядишь, если наша связь оборвется, то и греховные видения тебя оставят…

Шахрур говорил о том, чего раньше страстно требовал, но теперь Верона не слышала в его голосе рвения, — словно джинн с тоской думал о возможной разлуке, словно готов был принять наказание. Или это только обман воспаленного страхом разума? Верона долго испытующе смотрела на джинна, как вдруг улыбнулась:

— Я хочу тебе верить. Хочешь помочь мне это сделать?

— Как?

Вода — лучший переносчик воли уже потому, что из нее состоит человек. В наговоре правды самым важным было не только упросить стихию выслушать тебя, но и не дать повода объекту влияния распознать намерение. Верона тревожилась: врать она не умела, а потому решила пригласить подругу для отвода глаз. «На чай», — оправдалась ведьма, когда рассказала Шахруру о скором приходе Оксаны; джинн выглядел совсем недовольным такой новостью и долго бормотал, что сейчас не лучшее время для гостей.

Вечер меховой лапой наступил на квартиру Вероны, погребая под своим тяжелым уютом небольшую кухню. Табуреты с мягкими сиденьями аккуратно расположились вокруг стола, а под ними черной тучей копошился домовой. Потел только вскипевший чайник. Оксана лениво мотала ногой, а ведьма доливала в заварник волшебной водицы.

Верона предложила гостям чай из шиповника. Странный выбор под томный вечер, но подсластить пилюлю хотелось и себе самой. А отвар правды для Оксаны казался забавным дополнением к плану: вот Верона и узнает все чувства к умершему сыну и виды на джинна у смекалистой женщины.

— Шиповник очень полезен для сосудов и кровеносной системы в целом… Сейчас вам рано об этом думать, но чем лучше забота о теле смолоду, тем проще будет жизнь на склоне лет.

— Все-то у тебя для пользы, Верона, — кривовато улыбался Шах, отпивая большим нервным глотком. Он все не спускал с ведьмы глаз. — Хоть думай о бессмертии и о том, хорошо это или плохо…

— Никто из нас не проживет больше, чем запланировано, — усмехалась Верона, а сама не пила, только осторожно пробовала принесенное к чаю печенье.

— Как у тебя складываются дела на работе? — обратилась Оксана к джинну, запивая ухмылку шиповником. — Притерся? Вдруг познакомился там с кем?

— Все потихоньку. Привыкаю. Мало слишком времени прошло… — вздохнул Шах и неожиданно выпалил серьезно и даже мрачно: — Мне с людьми сложно. Не могу ни с кем сближаться.

Верона впилась взглядом в джинна: «Неужто уже подействовало?»

— Да что ты? — Оксана подняла брови, а после хищно потянула уголки красного рта в ухмылке. — По тебе и не скажешь. Такой активный, спортивный, красивый.

— Ну, Оксана, не суди людей. Никогда. Это хорошо, что человек из души спертые переживания выпускает, — одернула подругу Верона.

Но джинн лишь отмахнулся и отпил еще.

— Да ладно. Дело в том, что я ведь ото всех это слышу… Вот только это ложь.

Чашка Шахрура с грохотом опустилась на стол. С неожиданно прорвавшейся во взгляд яростью джинн схватился за печенье; Вероне казалось, что он вот-вот отшвырнет и тарелку или поломает все. Но Шах замер, вернувшись в прежнее напряженное оцепенение, задумчиво уставился на кругляшок сладости у себя в руке.

— А правда обо мне никому не нужна. Она даже мне не нужна, вот только без нее я никто.

— Мне кажется, пора перейти к более крепким напиткам, — выдохнула Оксана и прикончила свой отвар. — А то что-то плохое настроение у нашего красавчика.

Верона напряженно стиснула руками платье, заглядывая джинну в лицо. Не ожидала она, что из приоткрывшихся чертогов разума первым делом польется боль и страх, отчуждение. Такие человеческие чувства, словно Шахрур никогда и не был черным.

— Мне нужны, — успокаивающе улыбнулась ведьма, но тут же исправилась под жгучим взглядом Оксаны. — Всем… Всем, кто тебя окружает. Ты хороший, Шах.

— Не думаю, что такой уж хороший… А, к дьяволу.

Шахрур поморщился и все же съел печенье, щедро запив его последней порцией настоя, будто тем самым проглотил вместе с угощением и страдания. — Не хочу говорить о себе. Лучше вы мне что-то скажите… У тебя, Оксана, дела, гляжу, идут неплохо? Новая жизнь полным ходом?

Под столом тени метнулась под ноги Оксаны. Верона сначала решила, что домовой, но того смыло с кухни на антресоли первой жгучей эмоцией Шаха. Никого чужого в квартире ведьма, впрочем, не чувствовала. Показалось по свежей памяти?

— Иногда мне трудно смириться с потерей, но я уговорила себя, что так Илюше только лучше… Я думаю о том, что он в месте, где больше нет страданий.

На лице Оксаны расцвела сначала одна эмоция, потом другая, затем третья, но никакую из них Верона не смогла бы для себя четко определить. Ведьма кусала губы, ожидая, когда же прорвется пузырь печали, что давит материнскую грудь по утрате ребенка, но находила только ужимки и ловкие прыжки с темы на тему.

— А как вам с Вероной живется? Не покусали еще друг друга? — Оксана посмотрела на Шаха.

— Ну, я бы не прочь и покусаться, если бы она не бегала от меня, как от огня…

Шах вдруг вытянулся на месте, встревожился, смутился, а потом поспешил загладить осадок тоски в глазах глупой улыбкой. Верона вжала голову в плечи. А под почти яростным взглядом Оксаны хотелось и вовсе раствориться, но рот подруги, словно игнорируя встревоженную позу и злые глаза, неизменно кололся ухмылкой.

— Даже так? Что это ты, друг мой хороший, влюбился в нашу ведьму?

— Нет, — протестовала Верона. — Он так шутит. Какие глупые у тебя шутки, Шах!

— Я не знаю. А разве не мог влюбиться? — перебил джинн, уставившись в глаза Оксане. Он вновь сглотнул нервный ком, — Шахрур выглядел человеком, который боится собственных мыслей, но, будучи загнанным в угол, пробует их на остроту.

— Мог, конечно… Но разве это случилось? — допытывалась Оксана.

— Прекратите говорить так, словно меня здесь нет! — взвыла Верона.

Шах нахмурился и поджал губы. Он повернулся к Вероне, как-то странно повел ладонью, вздохнул тяжелее, — но в конце концов лишь крепко переплел руки на груди.

— Я не знаю, потому что никогда не испытывал таких чувств. Но ты мне правда нравишься, Верона. Слишком сильно. Я думаю о тебе постоянно… И мне стыдно, что это легче выражать похотью или издевкой. Стыдно за эти сны и страшно обидно из-за того, что ты меня сторонишься. Но когда после той ночи… Когда ты плакала у меня на плече, мне было спокойно оттого, что я рядом…

Слова из сна мантрой слетали с губ Шахрура, вплетаясь в поток эмоций, что наконец нашли свободу. Без своей дерзкой маски и едкой злобы джинн казался еще более беззащитным, запутавшимся, сломленным. Верона не могла оторвать взгляда от его лица, заставляя замирающее сердце вновь и вновь начинать свой ход. И даже фыркнувшая сбоку Оксана не вызвала в ней чувства вины и сожаления за то, что чужое откровение могло причинить боль. Ведьма прижала руки к груди, когда подруга вдруг поднялась с места.

— Думаю, стоит вас оставить, — процедила она. — Не знаю, зачем приглашать человека, когда вы сами ищите уединения. Извращенцы какие-то.

Оксана встала, и в этот момент свет в кухне моргнул. Шахрур вздрогнул, настороженно и резко подорвался следом, но шагу так и не сделал. Не дал он пойти в прихожую за подругой и Вероне, отчего-то крепко схватил ее за руки на пороге кухни и все напряженно вглядывался в полутьму, где Оксана торопливо и зло одевалась. Ведьма дернулась пару раз, а там и затихла.

— Я сам ее провожу, — проговорил джинн спустя минуту, когда донеслось нервное бормотание замка.

Шах сдержанно извинялся, оправдывался сложностями, навалившимися на них с Вероной в последние дни. Оксана отмахнулась от потока слов, бросила что-то колкое в сторону хозяйки вечера и упорхнула за дверь. А вместе с ней рассеялась и гнетущая атмосфера, которую ведьма ощущала спиной.

— Я думаю, тебе все же стоит перестать с ней видеться, — отрешенно произнес джинн, вернувшись на кухню. Одна недолгая встреча сделала его уставшим, и в глаза Вероне он уже не смотрел так твердо и нагло, как раньше. Напротив, в лице Шахрура виделось что-то, что напоминало ушедшего хозяина тела — Исмаила. Загнанность. Скорбь.

— Почему? — Верона собралась, накопила в себе все отложенные вопросы. Сейчас перед ней Шахрур был более нагим, чем когда-либо. — Она опасна?

— Она во власти тьмы. У нее сильные покровители… Я пытался тебе сказать, еще когда ты поранила палец. Когда мы были втроем… Она желает тебе зла, Верона.

— Какой тьмы? Зачем Оксана тьме? — Верона непонимающе мотнула головой. Она не могла проверить по себе: уже не чувствовала жжения на запястье, потому что рядом с Шахруром защитные вязи всегда рвали плоть, кричали об опасности.

— Я не знаю, — джинн нахмурился и мотнул головой. — Говорю то, что вижу. Она вся насквозь грязная. В ней ненависть и пороки… Жадность. Похоть. Ты разве не чувствуешь? Ты ведь должна видеть, как она изменилась — даже по-человечески. Ты знала ее все эти годы… Я застал лишь один раз ее с ребенком на руках — и в ней не осталось ни капли той, прошлой, простоты и наивности. В ней нет любви и смирения. И она вовсе не жертва Шайтана.

Верона согласно покачала головой, тревожно стиснув в руках платье. Действительно, Оксана словно не была собой. Но и ведьма, если подумать, возможно, никогда не знала ее настолько глубоко, чтобы судить о личности.

— Я до сих пор не могу поверить, что видела настоящего Дьявола, а тут еще с Оксаной какая-то беда… Это же ей помочь надо.

Верона на несколько минут ушла в себя, переваривая полученную информацию. Джинн врать не мог под действием отвара правды. Точно говорил, что видел, — а подруга… Разве она не сказала бы ровно то, что думала? Верона видела обиду и уязвленность обычной женщины, когда внимание интересующего ее мужчины перенеслось к сопернице.

— Кстати, — ведьма обратила взгляд на джинна. — Шахрур, ты нарочно проник в мою комнату?

— Что? — тот удивленно посмотрел на Верону и вскинул руки. — Я ведь уже сказал тебе — нет! Не могу я к тебе зайти, Верона… Ни ногой, ни духом. Ничего я не делал нарочно и не сделал бы, даже если бы хотел… Почему ты спрашиваешь опять?

— А хотел? — Верона удивилась. Не тому, что говорил джинн, а резко обжегшему ее интересу. Рядом с ним меркли и напряжение от бесконечных загадок, ворвавшихся в жизнь ведьмы, и страх перед отродьем тьмы.

— Хотел.

— Зачем?

Шахрур глядел исподлобья. В его глазах осело мрачное понимание — может, он наконец догадался, что не способен даже уйти от ответа; губы джинна шевельнулись раз бесшумно, он напряг лоб, но все же заговорил:

— Сперва — потому что меня раздражала защита. Я хотел избавиться от тебя. Хотел власти. Хоть немного. Узнать, что у тебя там. Потом — просто потому что ты сбегала от меня туда в моменты, когда я пытался с тобой поладить. Понравиться тебе. Мне было… одиноко, как в той чертовой бутылке, когда ты уходила — единственный человек, с которым я могу общаться свободно. И я не выломал эту чертову дверь от досады лишь потому, что не смог с самого начала, когда хотел тебя убить.

Верона невесело усмехнулась, а после едва зардевшийся огонек эмоции был затушен бездонным морем вины.

— Извини меня. Я не умею общаться с людьми… Умею помогать, но не общаться. После того, как умерла бабушка, кого-то близкого у меня и не было. Я тебя боялась, когда ты был добр ко мне даже больше, чем…

— А еще просто я хотел тебя, — резко перебил Шахрур, словно пропустив мимо ушей покаяние. Черные глаза джинна воинственно, отчаянно блестели. Но это было не признание. Лишь правда, несущая за собой море немых вопросов. — Хочу. И я никуда не могу деться от этого желания. Оно затихает, когда я здесь, в стенах твоего дома, и мучает меня, когда я ухожу. Особенно с тех пор, как я случайно подсмотрел… Я думал, это просто голод живого тела, и поначалу приставал к тебе просто потому, что ты была ближе. Но потом все началось… Я не мог избавиться от мыслей и снов о тебе ни днем, ни ночью. И мы оба знаем, что ты тоже.

— Какой ты наглец, — зашипела ведьма почти пристыженно. — Но ты же уходил на гулянки. Разве они не утолили твоего голода?

— Ничего не было, — усмехнулся Шахрур. — Ты ведь спрашивала уже тоже, помнишь? Я попытался один раз — и ничего не вышло. Меня тянет к тебе, как пьяницу к бутылке, а все остальное — блекло и противно… Это словно одержимость.

Верона закусила губы и заломала пальцы. Нет, все действительно было похоже на правду: джинн отвечал без промедления, глаз не отводил и, казалось, даже не дышал. Ведьма вспомнила, что и сама к слепому альтруизму была загнана плетями похоти. Шахрур не выходил из мыслей, но быть уязвимой Верона не могла себе позволить.

— Тебе интересно только мое тело? — наконец спросила ведьма, когда пауза слишком затянулась.

— Нет, — так же твердо произнес джинн и отвернулся к окну, тревожно выглянув в глухую синеву позднего вечера. — Но чувств своих я не могу разобрать. На этот вопрос я уже давал ответ — и он не понравился твоей Оксане…

Вот он, ожидаемый укол совести. Шахрур перед ней раскрывал душу, находился в смятении, которое делало его беззащитным. А Верона упивалась только своей силой, своей хитростью, словно самый злой на свете человек, способный отнять конфету у младенца.

— Прости меня, — выдохнула ведьма. Она соскольнула с табурета и уселась на аккуратно скрытый под столом ковер. Верона протянула к Шахруру руки, приглашая его сесть напротив. Ей хотелось, чтобы их взгляды наконец встретились. Несколько мгновений джинн смотрел на нее отстраненно и непонимающе, но не отказал, устроился в конце концов напротив, обнял ее ладони Вероны своими. Сильные плечи опустились под неведомым грузом, а тревожный холод с пальцев ведьмы согнал жар чужого тела. Верона поймала себя на низкой мысли, что именно этот жар окутал ее во сне.

— Твое заклинание пока действует. Я чувствую его в себе, — произнес Шах уже в открытую, вздыхая. — Хочешь — спроси меня еще о чем-то. Вдруг тебе поможет эта правда.

Ведьма смущенно потупила взгляд.

— Все-то ты знаешь… Когда ты освободишься, ты сбежишь от меня? Я не думала, что черные вообще могут любить…

— Если ты спрашиваешь о моем собственном желании — нет, бежать я не хочу. Больше нет… А любить, наверное, все могут, — усмехнулся Шахрур беззлобно и привычным жестом склонил голову на бок. — Но не все верят и не всем хватит на это глубины чувств. Всю свою жизнь я и любовь смертных подвергал большому сомнению. Приходилось, даже испытанию… От раза к разу она больше напоминает либо глупость и слабость, либо ложь. А теперь и мне быть глупцом.

— Все верно, — улыбнулась ведьма, выискивая пальцем дорожки вен на руках Шаха. То и дело она натыкалась на браслет общей клятвы — тонкий шрам. — Любовь — это обещание будущей смерти. Она обязательно убьет тебя, Шахрур. Смертные ее ищут и жаждут от того лишь, что подыхать приятнее в агонии оргазма, а не в пошлой, ущербной муке плоти, прощающейся с духом.

— Ты не оставляешь мне надежды, госпожа, — в голосе Шахрура просквозило смирение висельника, которому уже накинули на шею петлю — настолько сильное и внезапное согласное спокойствие пришло на смену метаниям и тоске. — Жестокие слова для белой ведьмы, и какие честные. Но умереть от оргазма я предпочел бы и без всякой любви, Верона. А вот жить… Кто бы объяснил мне, как с такой правдой жить?

Верона посмотрела на джинна. Лихо имеет только один глаз, поэтому пораженный болью ничего не видит вокруг себя. Но ведьма чувствовала, как слепнет при каждом новом вдохе рядом с Шахруром. И в голове вертелось: «Быть беде».

Глава 8

Что-то изменилось в обыденности. Словно пронизывающий сквознячок зимы проник в еще живую осень и укусил пораженные артритом ноги. Внутри Вероны было неестественно тепло, но снаружи… Снаружи кололся взгляд Оксаны, нестерпимо жгло ее натужное молчание. К концу рабочего дня ведьма начала всерьез переживать, но допытаться до подруги не успела: последняя исчезла, едва часы показали шесть вечера. Оставалось только идти домой.

Выбралась из офиса Верона через десять минут после окончания смены. Попрощалась с коллегами, охранником, остановилась поболтать на выходе со знакомой. Та обыденно рассказывала что-то об удачных покупках по акции, и в этом разговоре мирными водами плескались обманчивые безопасность и простота, о каких Верона за несколько недель успела совсем позабыть. Но даже перебору плюсов новой кофемашины суждено было оборваться на полуслове. Приятельница всмотрелась ведьме за плечо, услышав какой-то оклик, потом одарила ее оценивающим взглядом. По спине проползло ставшее родным жаркое электричество.

— …Верона? Привет! — явно повторил обращения невесть откуда взявшийся Шахрур. Он выглядел немного растерянным, — совсем как обычный человек, с трудом нашедший дорогу в незнакомом районе и мгновение назад еще не уверенный в правильности пути. Ведьма округлила глаза при виде джинна; спина теперь ловила совсем не приятный энергетический поток, а злой, колкий взгляд. Шах после очередного тяжелого и странного вечера не писал и не звонил весь день, не говорил о своих намерениях. А теперь — сияя особенным лоском, возвышался над ведьмой: по-хулигански взъерошенный, ярко надушенный, горчащий новой кожаной курткой. Выглядел так, будто вот-вот достанет еще и ключи от спортивной иномарки и сложит окончательно безумное впечатление о ведьме у всех ее коллег и знакомых.

— Привет, — рассеянно улыбнулась Верона, неловко формируя круг из себя, коллеги и Шаха для удобства. — Ты чего здесь?

— За тобой решил заехать. Меня раньше отпустили. Как раз хватило на дорогу. — Джинн коротким строгим взглядом и словом поприветствовал ведьмину собеседницу. — Не хотел, чтобы ты ехала домой одна. Уже темнеет.

Коллега ехидно улыбнулась и бросила хлесткое: «Ну, я оставлю вас тут…» А ведьма смутилась еще больше и, как только та исчезла из поля видимости, беззлобно зашипела на Шахрура:

— Ты бы хоть написал! Я бы вышла одна. Теперь слухи будут.

— Какие? Что мы вместе?

— Да! — возмутилась Верона. — И что у такой меня, такой…

— Какой? Красивой молодой женщины, которая к тому же свободна? — Шах лукаво прищурился и наконец разулыбался. — Надеюсь, я произвел впечатление и тебе позавидуют, что и я «такой».

Верона бессильно надула щеки и едва слышно прошептала:

— Пошли отсюда скорее, а то увидит Оксана, и нам конец…

Джинн было открыл рот, чтобы выпустить какую-то колкость — судя по выражению его лица, — но посуровел, не решился. Не успела Верона сделать и шага сама, как ее локоть оказался в объятии горячей руки, а Шах потянул ее прочь с территории бизнес-центра. Спешка не прекратилась до тех пор, пока они не отошли на достаточное расстояние — до автобусной остановки. Там-то растрепанная ведьма и смогла освободиться.

Еще минута, рассчитанная, как казалось, на ожидание транспорта, прошла в тишине. Шахрур уткнулся в смартфон, что-то активно высматривая на чистеньком экране — в приложениях, на карте… И вот, как раз вовремя, у тротуара остановились сразу два автобуса; снова на запястье Вероны сомкнулись горячие пальцы.

— Проведешь со мной вечер? Отсюда минут пятнадцать езды до центра города — на другом автобусе. Там парк небольшой. Набережная. Не хочу опять расходиться по комнатам…

Голос джинна звучал спокойно, но в черных глазах горела мольба. Верона узнала и прежнюю страсть, и вчерашнюю одинокую тоску, которую сама разворошила.

— Хорошо, только в следующий раз ты меня сначала спрашивай, а потом веди, ладно? — ухмыльнулась Верона, но на этом вся ее уверенность в себе и закончилась. Съежился внутри нервный ком: было страшно оказываться среди людей, отвлекаться, гулять… Но ведьме развеяться хотелось не меньше джинна.

Шахрур растерянно пожал плечами:

— Ну вот я и спросил…

Пятнадцать минут езды превратились в сорок — вечерняя пробка загнала Верону и Шахрура в самый угол салона, где джинн закрыл ведьму своим телом от лишних глаз. Чтобы как-то отвлечься, он предложил играть: ведьма должна была угадывать, чего хочет тот или другой пассажир, кроме как поскорее добраться домой. Сокровенные желания.

— Я ведь не могу читать мысли. Но слышу эмоции, — шепотом объяснял Шах. — Когда оказываешься на службе у кого-то, всегда об одном думаешь: поскорее освободиться. И вот приходится в основном изучать своих хозяев: как живут, о чем говорят, куда смотрят…

Первой стала студентка, что долго и задумчиво глядела в окно, опустив выключенный телефон на колени, но крепко сжимая его в ладонях. У нее были цветные волосы и яркая одежда, кричаще сильно выделяющая девушку среди попутчиков.

— Она, наверное, ждет письма от кого-то. Или реакции на свое, — рассуждала Верона. — Бывает так, что напишешь, а ответа нет. И ждешь, волнуешься.

— Но это не то, чего она хочет больше всего, — прищурился джинн. — Если бы к ней подошли с предложением исполнить ее сокровенное желание — что бы она могла загадать?

— Ну, я не знаю… Любви? Она же ждет чего-то, насторожилась вся. Мне, правда, кажется, что любовь ни одна магия создать не может. Настоящую.

Шахрур почесал заросшую щетиной щеку, дернул бровью и в конце концов помотал головой.

— А я думаю, что оказаться в месте, которое соответствует ей. Или среди таких же людей. Смотри, ну она же разрядилась так, что ты из всего салона только на ней первым делом взгляд остановишь. А здесь — она ничего не ждет. Пока мы едем, она даже в экран ни разу не глянула. Люди вокруг ее тоже не волнуют. И ей явно наскучило все то, что она видит. Попросила бы перевернуть всю ее жизнь на голову — отправить в другую страну или сделать кем-то, кому все дороги открыты. Я чувствую в ней смятение человека, который хочет перемен, но не знает, как их создать, кроме как на собственном теле.

Верона усмехнулась, обратила еще один взгляд на девушку, а после — на Шаха. Тонкий ум философа соседствовал с горячим духом. И впору было восхититься, но игра придала ведьме особенные настроения.

— А знаешь, что я чувствую? Угадаешь?

— Чувствуешь? Стыд, потому что постоянно начинаешь искать взгляды окружающих, когда я наклоняюсь к тебе слишком близко, — снисходительно вздохнул джинн. — Страх, потому что все еще не веришь мне до конца и не можешь смириться с моими внезапными выходками. Вдруг я тебя увезу прямо к каким-нибудь своим дружкам? Ну и, наконец, любопытство. Не могу тебя за него винить — я сам рассчитывал побольше узнать о тебе в этот вечер, не боясь, что ты просто уйдешь в ванную или свою комнату, потому что пора готовиться к новому дню или что там у тебя… Ну что, провидец? — он развел руками — и едва не задавил стоявшего позади работягу, покачнувшись из-за резкого тормоза.

Верона скривила губы и опустила взгляд вниз, чтобы одернуть шелковую юбку и поразмыслить над предложением. В чем-то он оказался прав: стыдно было с непривычки. Интересно — от жажды нового взаимодействия. Но главного Шахрур не разгадал.

— Ну, провидец на три с плюсом, — открыто улыбнулась джинну Верона. Тот рассмеялся.

— Потому что угадал три с плюсом чувства? Ты слишком загадочная, Верона, — или я слишком хорошо знаю тебя только с этих сторон. Может, откроешь мне тогда свой секрет?

— Нет, потому что не понял, что очень ревниво наблюдать, как ты ощупываешь другую девушку. Пусть даже мыслью. Пусть даже невинной. Наверное, это самое острое, что жжет сейчас меня.

Шахрур было ухмыльнулся, но кривая улыбка тут же сползла с его лица. Он смешался, не выдержав прямого взгляда Вероны, а темные глаза на миг помутнели. Тяжелого шумного вздоха и мгновения сложного напряжения в теле джинну хватило, чтобы перебороть какое-то наваждение.

— Ладно, — мягко признал он свое поражение, — тогда на девушек больше не смотрим…

Следующие несколько минут поездки Шахрур старательно делал вид, словно ничего странного в таком откровении для него не было — словно вообще ничего не было. Они с Вероной успели немного поспорить насчет сурового чопорного старика поодаль, молодого мужчины, который всю дорогу отчаянно теребил крестик на шее, и полупьяного парня с гитарой. Мысли лениво клубились в душном сухом воздухе, как дым из выхлопной трубы и изморось снаружи над дорогой. Только там было холодно, свежо. А ведьму укачивало от тепла и сильного сладко-перечного запаха, которым дышало тело джинна. Когда он замолкал, Верона ощущала: тяжело давило на грудь его голодное, мучительное ожидание, почти хорошо спрятанное за беззаботным кокетством и прозрачной стеной неприкосновенного пространства, выторгованного и тщательно хранимого вопреки давке. Но черный взгляд сегодня не мог врать: он жадно и настойчиво впивался в лоб, глаза ведьмы, и еще в губы, когда та заговаривала.

Остановка. Парк. Дорожки освещали фонари и видно было каждую мелочь, словно днем. Прохладный ветерок заправлял волосы Вероны за плечи, глаза разбегались от мерцающих миллионом огней ларьков. Главная улочка парка не была безлюдна. Напротив, среди дорожек и киосков сновали прохожие, покупали еду, напитки, катались на местных аттракционах, ели в кафе. Ведьме вскружило голову, как в детстве, и вот уже она тащила Шахрура за собой, а сама — неслась за любопытством. Пришлось сцепить руки, переплести пальцы, чтобы не потеряться.

— О! Я сейчас угощу тебя своей любимой сладостью! — вдруг вскрикнула Верона и исчезла в одной из очередей. Вернулась к джинну, только когда в ее руках очутились два огромных розовых облака на картонной палочке.

— Сладкая вата, — представила Верона джинну угощение. — Отвратительно неполезно, но невероятно вкусно. Держи.

Ведьма сунула лакомство Шахруру в руки и показала, как его принимать в пищу на собственном примере: оторванный кусочек от невесомого тела ваты быстро отправился в рот, пока не растаял на пальцах. Джинн повторил, но слишком длинный кусок, затрепетав на ветру, одним своим концом налип на густую щетину около рта, получив в ответ тихое и наверняка неприличное ругательство на арабском. Верона захохотала и помогла справиться со строптивым угощением.

— Странно… На вкус как рахат, или даже как татарский талкыш калеве — только без муки, — джинн медленно облизал губы, смакуя. — А на деле — будто слизал воздух. Чего вы только не придумаете… И это твоя любимая сладость? Даже не подумал бы, что это в твоем характере.

— Почему? — сощурилась ведьма. — На самом деле это просто сахар. Цветной. Да, совсем не вершина кулинарных изысков, но очень напоминает детство.

— Ты не выглядишь такой легкомысленной. Предпочтения людей обычно отражают их характер, а…

Ведьма оторвала еще один кусочек. Вата таяла, образовывая маленькие розовые капли, бликующие в свете вечерних огней. Пальцы были липкие, и приходилось их облизывать после каждого нового поцелуя со сладким облаком.

— Может быть, я мечтательна? Или жду праздника? — Верона посмотрела на Шахрура, но тот отрешенно вел взглядом за ее руками, словно пьяный. Потом, вероятно, осознал течение времени. Вздрогнул.

— Это многое объясняет, но не отменяет того, что ты очень скрытна. А еще тут слишком много людей. Я тебя плохо слышу, — торопливо проговорил джинн и сдержанно улыбнулся. Он подступил к Вероне, чтобы зацепить ее за локоть и подтянуть к себе, повести прочь с главной аллеи под протесты ведьмы.

Их ждала уединенная улочка под липами, рядом с киоском кофе. В этот раз угощать вызвался Шахрур, и в дополнение к сиропно-сладкой вате появились два стаканчика терпкого горячего напитка. Джинн пил, оправдывая свою теорию о предпочтениях, черный, а Вероне достался капучино.

— Что ж, мечтательница, — начал Шах, отрывая небольшой кусок от ваты, — теперь твоя очередь отвечать на все мои откровенные вопросы. Не думай, что я просто так оставлю тебя после вчерашнего.

— Ты всегда можешь спрашивать.

Стук Верониных каблуков тонул в уютном шелесте листьев. Кофе грел руки и душу.

— Ты сама когда-нибудь влюблялась?

— Нет. Я видела свое призвание в другом. Да и нам, белым ведьмам, трудно находить пару.

— Почему? И в чем? Расскажи, каково это быть… тобой. Я заметил, что ты не как все люди. — На лицо Шахрура читался искренний и давно сдерживаемый интерес. Верона смущенно потупила взгляд под ноги.

— Потому что сложно смириться с тем, что дорогой тебе человек привык жертвовать собой ради других. А моя жизнь заключается в этом. В жертве. Точнее, в готовности ее принести. Такая черта характера сильно мешает строить отношения… Никто не готов делить любимое со всем миром.

— Да уж, в этом смысле джинны на время действия договора — фактически выгодная моральная собственность… — усмехнулся Шах. — Но это и для тебя сложно. Это твой выбор?

— Это условие сил. Мое родовое проклятие, если хочешь. Если есть кто-то, способный творить безусловное зло, должен быть кто-то, творящий безусловное добро. Закон равновесия в действии.

— И кто диктует эти законы? Ты сейчас говоришь с джинном — с черным, — который не хочет тебе зла. Ты владеешь его душой, что, очевидно, возмутительно для иных демонов, но… Солнце не упало. — Шахрур приостановился и захватил рукав ведьмы, нашел ее взгляд. — Ты хотела бы изменить свою жизнь? Сама? Никаких условий, никаких родовых проклятий. Никаких законов.

Верона было выдохнула, чтобы ответить, но тут ее взгляд наткнулся на потонувший в полумраке детский уголок и качель-лодочку. Ведьма предложила присесть, чтобы говорить лицом к лицу и поставить кофе. Так и сделали.

— С белыми это не работает. Если я малодушничаю, то меня настигает хворь, — Верона уперлась коленями в колени Шахрура. — Хворь убьет меня очень быстро. Поэтому я не могу бросить человека, каким бы негодяем он ни был.

— Но ведь есть я. Есть магия. Достаточно просто захотеть свободы — и ты ее получишь. Не подумай, я не хочу прямо сейчас призвать тебя к ответу или навязать тебе что-то… Просто это не так плохо, разве нет? Ведь ты могла бы стать счастливее. Ты вообще когда-нибудь об этом думала? — Шахрур оперся на сырую рукоятку качели и улыбнулся.

— Не верю в счастье. Верю в долг, — сощурилась Верона, пряча ухмылку в стакане кофе. — Я чту долг не из страха, Шах. Не боюсь наказания и даже смерти. Я просто знаю цель своего существования. А ты пытаешься мне навязать сейчас, что птице можно не петь, а собаке не лаять. Последнее, что я хотела бы — менять порядок мироздания в угоду своему эго.

— Ну а я хотел бы, — скривился джинн и скрестил руки на груди, нервно дернув коленом. — Свободы. Принятия. Жизни, а не этого всего. Мне тоже говорили про долг, Верона… Да пускай подавятся своими долгами.

Залпом допив кофе, Шахрур раздраженно запустил смятый стаканчик в стоявшую поодаль урну. Тот угодил прямо в цель — и два раза ударился о металлические стенки с оглушительным в тихом уединении грохотом.

— Метко.

Верона добила сладкую вату и теперь с упоенной задумчивостью занималась тем, что обсасывала картонную трубочку. Внутри роились вопросы, злые вопросы разбудили смятение. «Грех какой», — думала ведьма, но впервые сама себе верила с трудом. И от этого в осадке мысленного варева оставался горький страх.

К счастью, Шахрур после непродолжительного молчания все же заговорил снова. Он еще казался несколько подавленным, но, очевидно, тоже бежал от непрошеных мыслей.

— У тебя есть семья? Или была? В смысле, конечно, была, это же для вас естественно… Я имею в виду близких, с кем бы ты продолжала общаться.

— Только бабушка. Мама умерла, когда я была маленькой. Даже не помню ее. Отца как-то никогда и не было. Только бабушка. Она тоже ушла четыре года назад. Сейчас никого нет.

— Расскажешь о ней? О своем детстве. Мне любопытно…

Верона смутилась, подбирая слова на стаканчике с кофе.

— Она была доброй. Хорошо меня воспитывала, баловала… Но была старомодной. Очень старомодной. Это повлияло на мое детство: сложности со сверстниками, непохожесть на других девочек, вкус, — словно в подтверждение, ведьма поправила юбку. — Потому друзей к нынешнему моменту я так и не завела. Я хороший товарищ, соратник, но, очевидно, не друг… Да и мне довольно сложно долго находиться среди людей. У них всегда что-то болит. А я всегда чувствую эту боль. Бабушка строго наказывала оставаться человеком. И бояться черных, — Верона бросила насмешливый взгляд в джинна. — Как видишь, я непослушная девочка.

— Ну, бояться ты, справедливости ради, боялась. И все время была наготове, — разулыбался Шах — его настроение сменилось уже с началом рассказа. — Так что можно сказать, обещание выполнила. Ну а дальше… Какой черный, такое и исполнение, разве нет? — Он подмигнул. — Человеческие дети забавные. Смешные. Но порой ужасно раздражают — во всяком случае, когда приходится стоять рядом с ними и изображать обычного человека. А вот джинны детьми не бывают.

— Да? А я думала, что джинны не бывают взрослыми. Всегда дети. То ему дай, это ему дай, отойди, встань здесь, не дыши, а потом дыши, — спрятала смех в стаканчике Верона.

— Это следствие из предыдущего утверждения, — поддержал шутку Шахрур. — Но если серьезно, это лишь потому, что у нас нет физических тел, как у вас. Мы просто бываем слабыми или сильными. Молодыми или старыми. Старым по несколько тысячелетий — и большинство из них не имеет никаких дел со смертными и не выходит из… плана. Сидят, пухнут от могущества и знаний. Насколько мне известно, они ужасно гордятся созданным ими мирком и обществом. Говорят, он сильно отличается от того, как живет большинство демонов.

— О, у нас тоже такие есть… Те, кто сидят и пухнут от своих сил и знаний, — Верона задумчиво пожевала губу. — Выходит, вы не столь многим отличаетесь от людей. А чувства у вас есть? Дружба, влюбленность?

— Да. Мы — в меньшей степени, потому, наверное, человеческие пророки и рассказали о джиннах в своем Коране так… Мол, мы наделены волей и правом выбора. И хоть в бога я не верю, это мне внушало больше доверия, чем действительность. Ну а чувства, как видишь, есть. По крайней мере у меня. — Шахрур важно вздернул подбородок. — Что касается остальных… За свою жизнь я точно успел понять, что у каждого джинна есть эмоции, но мало кого я видел привязанным к кому-то. Нас воспитывают в строгости — одиночками, отреченными от собственных желаний и способными их сдерживать, потому что мы должны исполнять чужие ради общего блага и обещанной свободы. Каждый джинн обязан исполнить девятьсот девяносто девять желаний — тогда ему будет разрешено уйти. Это больше, чем может показаться. Либо же джинна отпустит щедрый господин, но таких еще меньше. Я не знал лично никого, кто прошел бы подобный путь, — но они, с другой стороны, и не возвращаются. Пока мы хорошо работаем и приносим пользу своему царству, нам дозволен отдых — тогда мы можем найти себе партнера и провести с ним время. Обычно к этому моменту каждый джинн успевает узнать о плотских наслаждениях от людей. Но именно по этой причине немногие джинны предпочитают искать их с другими джиннами. Наш секс не похож на ваш. Это всегда иллюзия. Вроде той, которую нам с тобой пришлось пережить во сне. А иллюзия не всегда удачна — потому что, если ты такого никогда не ощущал, ты не сможешь достоверно это воспроизвести. Главная причина, по которой многие джинны стремятся к людям, а порой сбегают и преступают наш закон, например, порабощая человека против его воли — страсть к чувственному. Так силен голод до жизни, что некоторые даже теряют разум и уподобляются зверью. Нас учат, что это козни шайтанов — мол, именно к ним джинны и идут за желанной вседозволенностью, а те из зависти и ради забавы делают из нас чудовищ.

Верона слушала внимательно. И, казалось бы, стоило затеряться в новых знаниях, вообразить дивный мир, но мысли все ускользали поближе к насущному: к джинну, к его опыту, к влюбленности, к пристрастиям. Стыдно было до ужаса, отчего ведьма неуютно ежилась от себя самой.

— Вы необычные… Даже представить не могу, как так жить, но… Выходит, вы можете никогда и не познать плотcкого удовольствия? Ну, еды, например…

— В сущности, да. Обычно и не должны. Но тут сама понимаешь — смирным это и не нужно. Не говори рабу, что он раб, и он не станет мечтать о воле, — усмехнулся Шахрур и скосил глаза на свое запястье с меткой. — А я всегда был слишком любопытным. Как и ты. Но мне, очевидно, куда сложнее держать себя в руках, когда я уже вижу запретный плод и уверен, что он сладок.

Верона уловила очередной пристальный, пронизывающий взгляд и отвернулась, словно позади них кто-то мог пройти. Смотреть в глаза джинна было целым испытанием воли.

— Получается, все вы разные. Как и люди. Мы мало чем отличаемся. Ну, кроме того, что я для тебя, наверное, кажусь совершенно несуразно мелкой…

— Мелкой? Но это ведь значит только то, что я могу сделать так.

Качель медленно накренилась под Вероной, когда Шахрур встал. Не было времени понять, что он удумал, — и в последнюю секунду, когда ведьму все-таки осенило осознанием, она уже полетела наверх, поднятая сильными руками под спину и колени. Верона сама от себя не ожидала, но взвизгнула и вцепилась в кожаную куртку. Где-то позади покатился и гулко стукнулся о землю пластиковый стаканчик.

— Отпусти! С ума сошел?! Опусти! — хохотала Верона, но держалась за джинна крепко; почти придушила, наверное.

— А если бы я был в своем истинном теле, то смог бы поднять тебя еще выше — хоть к самым звездам, — мурлыкал Шахрур, вовсе не спеша ставить ведьму на ноги. Он лишь взял ее удобнее и, прихватив заодно брошенную сумочку, двинулся к лавочке в углу площадки. — Не так уж плохо быть мелкой.

Мир покачнулся еще раз, и в конце концов Верона оказалась на коленях у джинна. Он все так же придерживал ее, хоть и ослабил хватку; одну руку переложил из-под колен — на них. Верона хотела было удовлетворить секундный порыв, отстраниться, но вместо этого подкралась пальцами ближе.

— Ты теплый, как разогретые камни на солнце. Хочется прижаться и греться.

— Тогда прижмись. Мне будет приятно.

Горячее объятие сдвинулось по спине чуть выше, уговаривая Верону прижаться, прилечь на плечо и грудь. Темный осенний вечер медленно оборачивался ночью, принося с собой холод. На руках у Шаха он почти не чувствовался — только теребил ветром волосы, тщетно силился забраться под ворот и юбку, кусал икры повыше голенищ сапог. Верона прижмурилась, ощутив разливающееся внутри тепло. Это было чувство безопасности, давно забытое в детстве ощущение легкости. И близкий запах чужого тела окунал в негу.

Верона ощутила, как за их спинами что-то шевельнулось, и встрепенулась. Послышались шаги, хруст веток и смех, а потом на ту же лавочку приземлились незнакомцы: молодой человек и девушка едва ли могли разорвать жаркий поцелуй. Руки, губы, волосы, — все между ними смешалось в один чувственный ком. И ведьма исступленно смотрела на парочку, потеряв где-то естественное раздражение.

— Ой, — пискнула девушка, когда губы ее партнера промазали мимо розового от размазанной помады рта. — Извините!

— Здесь уже занято, — констатировал молодой человек, и они оторвались от скамейки с хохотом и неловкими оправданиями.

Шахрур, чьи мышцы вмиг налились каменным напряжением, еще долго не мог расслабиться — и сверлил испепеляющим взглядом спины нарушителей спокойствия, пока те не скрылись за деревьями.

— Как страсть может быть одновременно чем-то столь желанным и отвратительным? — выдохнул он наконец, с приглушенной неприязнью опустив веки.

Верона положила ладонь на руку Шахрура и успокаивающе улыбнулась, а после вновь устроилась у него на плече.

— Они ослеплены. Любовь — она такая. Ты теряешь границы реальности и видишь только предмет своего чувства.

— Пожалуй, им можно позавидовать. Раньше меня так поглощала лишь ненависть.

Со вздохом джинн уронил голову чуть набок. Он долго и задумчиво смотрел на их с Вероной руки; двинул запястьем — медленно высвободил пальцы, чтобы переплести их в теплый и тесный узел. Только сейчас ведьма ощутила, что ладонь Шаха еле заметно дрожала. Неестественно погруженный в себя, он плавал в каких-то тревожных мыслях, отвлекаясь лишь на то, чтобы погладить Верону по волосам или по плечу, бегло тронуть мочку уха или сжать ладонь на талии.

— Ты переживаешь? — ведьма приподнялась, чтобы заглянуть Шахруру в глаза. — Что-то не так?

Но тот лишь улыбнулся, встречая этот взгляд, и покачал головой.

— Ты сказала, что ревнуешь, когда я смотрю на других девушек — независимо от того, какие у меня намерения. А хочешь знать, что я думаю теперь, когда смотрю на тебя?

— Хочу, — выпалила Верона до того, как успела все обдумать.

— Что я теряю голову совсем от другого, — произнес Шахрур так тихо, осторожно и медленно, словно в этот миг забыл язык и каждое слово подбирал с трудом. Но он вздыхал глубже и продолжал говорить, поглаживая кончиками пальцев ведьмино запястье. — Что страшно прикоснуться, запачкать, испугать тебя снова. И что хочу тебя поцеловать. Наяву.

— Каждую секунду жду твоего поцелуя…

Верона придвинулась ближе, зависая над джинном в миллиметре. Ее кончик носа касался его, рука — стала продолжением пальцев Шахрура. Черные глаза напротив, казалось, стали еще чернее — в темноте и от лихорадочного, чувственного блеска. Мир замер перед прыжком. Даже легкое жжение на запястье увязло и захлебнулось в бесконечной нежности; ведьма прижалась губами к губам джинна. Белое прикоснулось к черному.

Лицо обжег теплый выдох, а ладонь на талии крепче впилась в тело — горячая настолько, что, казалось, прожжет или расплавит пальто. Шахрур целовался, как человек, который никогда этого не делал: то осторожно, но слишком торопливо, то чересчур невесомо, то неуместно напористо. Он внимал губам Вероны, медленно становясь их отражением — и выговаривал одним долгим прикосновением всю недосказанную тоску; и притягивал к себе, и прижимал к груди.

Под водой все звуки притупляются. Когда окунаешься в человека, в тихий омут чувства, безразличие к окружающему накрывает тебя пуховым одеялом: тепло, душно, безопасно. Верона ощутила на себе эту тишину. Ощутила и усомнилась в ней, когда даже шелест последних листьев словно перестал проникать сквозь вату в ушах. Тревожно жгло запястье и тянуло под сердцем. Шахрур тоже заметил: словно на пламя кинули мокрую тряпку, угас, остановился, оторвался. Медленно запорошило неживым холодом теплый след на губах. Сосредоточенный взгляд джинна устремился мимо лица Вероны, во тьму парка, где между серых стволов расплывалась рыхлая чернота.

— Нам лучше уйти отсюда, — мрачно сказал Шах, крепко сжав руку Вероны в своей. Ведьма повиновалась, но в висок билась дурная мысль.

— Это черные… Опять черные. Никогда в своей жизни не видела столько черных… — Верона бегала взглядом по стволам деревьев.

— С кем поведешься… — попытался отшутиться джинн, но в его голосе слышалась нота вины. Изредка оглядываясь и принюхиваясь, настороженный, как пес, он вел ведьму за собой по засыпанным листвой дорожкам. Людей не видать — будто сдуло всех, хотя Верона готова была поклясться, что они гуляли совсем недолго. Не было и дождя, ветра — хоть чего-то, что очистило бы наполненный жизнью парк. Жутким запоздалым эхом звучали в пустоте шаги. Через минуту Верона осознала, что звука, которому это эхо принадлежало, нет вовсе — просто стук каблуков глухо отзывается позади секундой, двумя позже. Ведьма вздрогнула и напряглась, прижимаясь к джинну теснее. Она не хотела оборачиваться, потому что для черни испуганный взгляд — самое сладкое лакомство.

— Не бойся, — нежно и спокойно, несмотря на видимое напряжение, шептал Шахрур. — Не верь ничему и руку мою не выпускай. Я тебя выведу.

На центральной аллее, через которую Верона с Шахом уже проходили, фонари и гирлянды горели все так же. Мирный и живой, теплый свет обещал защиту, но джинн резко остановился на его границе, вглядываясь задумчиво под козырьки опасливо умолкших киосков. Верона только сейчас улучила секунду, чтобы задрать до локтя рукав пальто: татуировка горела, и краснота стремилась выше, к плечу.

— Печать ломает, — ошеломленно выдавила ведьма.

— Все будет хорошо, — дернулся Шахрур. Он встряхнул Верону, развернул к себе — смотрел в глаза пристально и жестко. — И я сказал, не отпускай мою руку.

— Хорошо.

Джинн потянул дальше — но не на свет, не к главному входу. Верона не успела спросить почему: большие фонари и маленькие фонарики за спиной вдруг беспорядочно замигали, стоило повернуть, — а потом оказалось, что никакой аллеи там и не было. Они с Шахом очутились в незнакомой и темной части парка — на грунтовой дороге, среди разросшихся, диких кустов сирени и черемухи.

— Нам прямо. Мы так пройдем насквозь через лесопарк, выйдем с другой стороны, — заверял Шахрур. Он уверенно шагал по сухой грязи в кромешной темноте, почти не глядя по сторонам, — и даже болтал, храбрился, усмехался: — Видишь, я подготовился к свиданию. Запомнил карту. Хорошо быть джинном, а? Главное — не выпускать из виду дорогу.

— Это и напрягает, — выдохнула ведьма, стискивая пальцами теплую руку, но перечить не спешила. Верона даже говорила шепотом, ибо стойкое ощущение присутствия кого-то за спиной не покидало ее ни на секунду. Но что бы это ни было, кто бы это ни был — он не являл себя. Мрак копошился на периферии зрения, тишина давила на слух, — а Шах нес ведьму через небытие, и тропа будто по велению одного его взгляда раскатывалась под ногами в глуши.

И вот впереди — просвет. Облезший забор, прикрытая калитка. Улица. Редкие машины. Затхлый, но столь драгоценный в страшный час дух цивилизации. Ее звукам, запахам, копоти хотелось верить; так по-настоящему скрипнули петли на волю, когда Шахрур приотворил дверцу.

А потом сзади и сбоку, откуда-то из леса, донесся задавленный растительностью истошный крик. Рев пронесшейся одинокой иномарки на мгновение сбил его, но зов раздался снова и снова, за ним — заглушенные рыдания, резкий мужской оклик. Верона развернулась и метнулась обратно в парк, на помощь, влекомая чьим-то страшным отчаянием, но горячая ладонь крепко стиснулась на ее запястье вновь. Больно дернуло плечо и локоть от рывка.

И все стихло.

— Верона, нельзя! Там никого нет. Давай, выходи.

— Но там кричали! — Верона несколько раз рванулась из рук джинна, но спустя мгновения осознала мертвую тишину за спиной.

— И закричат еще, если ты будешь верить. Это тьма. В прошлый раз Шайтан уже увидел твое слабое место. Ты пойдешь туда по зову своего долга — и пропадешь, обманутая. — Шахрур напряженно стиснул челюсти, двинул желваками, заглядывая ведьме в глаза. — Кому ты веришь: мне или голосу из ада, что только что наступал нам на пятки?

Показалось, что между деревьев вновь на секунду скользнуло эхо рыданий. Мрачно гудела чернота, глубокая и необъятная, словно подначивала, насмехалась: «Бежишь, бежишь, значит?» Верона измученно выдохнула, и с этим воздухом лишилась всех сил; ведьма уткнулась Шахруру в плечо.

— Хочу домой.

Шаг за калитку на улицу оглушил размеренным ночным дыханием города; зашумел лес на ветру, и сырой воздух обдал лицо. Теней стало меньше — будто с глаз темные очки сняли. Когда Шах достал из кармана телефон, чтобы вызвать такси, часы показывали уже полтретьего.

Глава 9

Верона не обладала развитой силой, чтобы сопротивляться тьме. Такой жирной и всепоглощающей, словно глубоководный спрут, ожившее черное нечто. Ведьма всей душой чувствовала, как его щупальца проникают под одежду и тянутся сразу к шее, но лишь чтобы напугать. А после — сквозь плоть и в сердце.

Дом казался нерушимой крепостью. И за его порогом, за закрытой дверью сразу стало легче дышать. Ведьма скинула пальто, сапоги и, забыв обо всем, рванула в комнату к свечам, благовониям, молитвам. Только когда каждый угол убежища приятно подсветился, Верона успокоилась и поспешила снять с себя уличную одежду, словно она пропиталась непростительным смогом чужеродного присутствия. И только тогда ведьма обнаружила свое одиночество, закрытую дверь комнаты. Сбежала. Как всегда, сбежала в муку самостоятельности, лишь бы не казаться обременительной.

Ведьма на цыпочках, стараясь не наступить на подол сорочки, подкралась к двери и припала к деревянному телу ухом. Тихо. Секунда прошла в ожидании, другая… С той стороны скрипнул под живым весом косяк, раздался вздох, и затем — короткий осторожный стук.

— Верона?

Ведьма дрогнула. Пока открывала дверь, придумала колкую фразу: что джинн действительно исполняет желания даже без сил. Хочешь его видеть — он тут как тут. Но Верона так и не смогла произнести шутку.

— Я хотела немного обезопаситься, — неловко улыбнулась ведьма, поджимая пальцы на ногах. Между нею и джинном стоял невидимый барьер, переступать который смел лишь белесый дух тлеющей полыни.

— Я, очевидно, тоже все еще несколько небезопасен, — беззлобно усмехнулся Шахрур, мельком взглянув на порог. — Просто хотел узнать, как ты… Думал, что, возможно, ты легла спать, но услышал, как ты подходишь.

Верона посмотрела вниз. Джинн тоже успел одомашниться, переоделся в трикотажные брюки и майку.

— Не говори так… Я просто не привыкла и боюсь теперь спать. Ну… — ведьма отвела взгляд в сторону, собираясь с мыслями. И не вернула его Шахруру, даже когда поинтересовалась: — Ты хочешь зайти?

— К тебе в комнату? Я… хочу.

Верона жестом попросила у джинна руку, переступив к нему за порог. Пальцем она чертила на запястье знаки и открывала один за другим свои невидимые замки. Позади раздраженно ворчал домовой — даже швырнул что-то с полки на пол в знак протеста.

— Все, — улыбнулась ведьма, перехватив руку джинна так, чтобы потянуть его за собой. И увлекла с самое сердце своего логова: на мягкий ковер, под мертвые взоры сухостоя и пустоглазых черепов. Шахрур шагал за Вероной осторожно, оглядываясь по сторонам. На его лице отразилась беспокойная задумчивость: наверное, сравнивал то, что видел прежде во сне, с тем, что было наяву. Внимание джинна привлекала каждая мелочь: соседствующие на полках огромных шкафов тома и колдовские знаки, свечи с письменами, что таяли иначе обычных, тяжелые ткани в текстиле и сложенные на маленьком столике в углу рукописные книги. Наконец взгляд Шахрура остановился на небольшой кровати, примостившейся между комодом и стенкой. Любопытство сменилось смущением, и черные глаза метнулись к лицу Вероны.

— У тебя здесь красиво. Уютно и странно. В этой комнате вся ты…

Сухие пальцы вновь сплетались с пальцами Вероны где-то внизу, вне взглядов, даря близость и густое тепло — будто огонь, занявшись ровным жаром, послушно лизал попавшие в него ветви. Ведьма прижалась к плечу джинна. По руке побежала привычная колющая щекотка. Сама суть светлой напоминала ей, что черный всегда будет оставаться черным. Но Верона только заглядывала в теплые угольные глаза и забывала все предназначения и страхи. Возможно, потому теперь она почти не слышала зов крови, казалась беззащитной. Предала свою веру. Предала предков.

— Ты смешно целуешься. Я думала, черные все развязные, как бесы, — ухмыльнулась ведьма, вдруг отпрянув от Шаха, — словно убегала от него, но на деле — от собственных мыслей, — и усаживаясь на кровать. Сверлила джинна взглядом.

Тот, не заставив ждать, вновь оказался совсем близко; присел рядом.

— Я могу быть развязным. Но с тобой чувствую себя иначе. Я боялся напугать, сделать что-то не так… К тому же это был мой первый поцелуй. Во плоти. И я не жалею, что не знал прежде такой ласки, потому что попробовал ее с самой желанной из всех.

Шахрур потянулся рукой к лицу Вероны, чтобы убрать прядь волос ей за ухо, а затем провести костяшками пальцев по щеке. Теперь, дома, он казался спокойнее и увереннее. Джинн доверял, у него было разрешение — и он тянулся навстречу, не боясь, увлеченный своим чувством.

— Вот так. Двести лет в обед, а целовался впервые.

Верона несколько раз про себя повторила новое определение: «Самая желанная». Можно ли было в это верить? Нет, нельзя.

— Я не понимаю, как так вышло… — выдохнула ведьма, поймав руку джинна и уложив ее на подтянутые к груди колени. Она перебирала пальцы, сталкиваясь своей прохладой с теплом чужой кожи. — Мы как травоядное и хищник. Я могу быть для тебя желанной только в одном смысле. Самом злом из всех.

— Разве это важно — как? — джинн усмехнулся. — Разве это важно к тому же, если я желаю тебя совсем иначе? Я уже говорил тебе, Верона. Не знаю, кто выдумал эти правила, но мне на них плевать. Верь только себе. Я тоже верю своему сердцу. Ahtagu elaik [10].

Верона улыбнулась себе под нос и какое-то время просто перекатывала внутри слова джинна. И даже самые загадочные, чужеродные из них казались медовыми. Натужно ведьма выискивала в сердце червоточину, злое чувство. Но молчало чутье, и только горела на запястье печать, но теперь говорила одно: «Рядом с тобой черный».

— Останешься со мной? — ведьма подняла взгляд на Шахрура.

Тот кивнул, щурясь. Щелкнул на стене выключатель, не тронутый ничьей рукой. Только свечи теплым сиянием разгоняли мрак; но в родном доме тьма не пугала. Джинн сам уложил Верону головой на подушку, устроился рядом — лицом к лицу, в томном полуобъятии.

— Inti albi [11], — шепнул он. А потом долго рассказывал что-то еще: нежно, напевно, совершенно неясно, — но каждый звук походил на молитву или колыбельную, но больше — на мерный шепот песков. Паузы между фразами были поцелуями: в щеки, веки, лоб, губы.

Эта неделя напоминала Вероне сон сильнее, чем самый невероятный из миражей, что она видела в своей жизни. Шахрур выглядел счастливым. Окрыленным. Буквально на следующий день дома завелись турка и кофе: джинн варил его по утрам, сдабривая ароматными специями, и встречал Верону на кухне с любовно приготовленным завтраком. Он строил какие-то планы, увлекал вечерами, среди дня засыпал комплиментами в сообщениях, говорил признания и сочинял целые оды на своем языке, учил таким сложным для славянского уха словам, чтобы ведьма могла понять хотя бы половину из них.

Они сближались. Пробовали друг друга. Привыкали. Ведьма была до немоты обескуражена, когда Шах, осмелев, стал чаще прикасаться к ней: прижимаясь, обнимая или увлекая в поцелуи, случайные и пылкие; он никогда не напирал, но заметно зажигался, стоило Вероне ответить или самой потянуться к нему. А еще — несколько раз дурачился и нарочито демонстративно пытался подсматривать, когда ведьма ходила в ванную; при случае сам терзал ее любопытство, то лениво стягивая свитер от жары, то оставляя дверь в свою комнату по утрам открытой во время переодевания. Верона всеми силами уговаривала себя не переходить черту, но как можно было унять девичье любопытство? А чувства? А страсти живого, трепещущего сердца?

В конце концов, после того страшного вечера Шахрур каждый день провожал Верону утром на работу — и встречал оттуда, от раза к разу с пакетом подарков. Ведьма нехотя ругала джинна за расточительность. Настолько нехотя, что впору себе было выписать плетей: это все было излишнее, неважное, ненужное, эгоистичное, греховное, но лакомое… Лакомое. Верона боялась заглянуть внутрь, в тени разума, и осознать, насколько глупые поступки совершает: принимает лживые богатства бога эволюции, лишает себя сил, путается с черным. Но хватало одного взгляда поздним вечером на джинна, который так просто, по-человечески, по-домашнему поправлял бороду перед зеркалом в ванной или спешил по коридору в одном полотенце, задорно бросая: «Страшно — не смотри!», — который убирал со стола или застилал кровать в комнате Вероны, оправдываясь тем, что ей можно один раз и отдохнуть, — хватало, чтобы выловить и убить в себе каждую злую мысль об этом мужчине. Как можно было так отдаваться другому человеку? Как мог черный так любить? Разве они не лишены ничего, кроме злобы? Разве их души не отравлены? Разве любовь, верность могут тронуть увязшего во грехе? Но, видно, могли. И могли так сильно, что впору было забыть, кто Шах на самом деле и что не так давно он силой забрал себе тело невинного человека, жизни чужой семьи… В одночасье, дав волю чувствам, он изменился так сильно, что перестал даже вспоминать о свободе, о договоре, о последнем желании.

Шахрур тревожился, лишь когда они с Вероной шли темными улицами домой. Он порой говорил, что видит бесов; видит даже среди дня, чует, что они вечно рядом, что следят и выжидают чего-то. Но джинн горел сердцем так ярко, что казалось, никакое зло больше не осмелится тронуть их.

Верона чувствовала над головой тучи. Тоже затылком ощущала злой взгляд, но, оборачиваясь, натыкалась только на Оксану. Женская дружба давно превратилась в убогое подобие — красивое соперничество за внимание мужчины. Но Верона в такие игры играть не умела и каждый раз еще искреннее влетала к джинну в объятия после работы.

— Хочу уехать. Отсюда, — сказала однажды Верона за ужином. — Сбежать. Меня здесь что-то душит. Я чувствую удавку на шее.

— В этом городе у нас слишком много врагов. Но Шайтан обычно привязан к той яме, возле которой кормятся. Те, кто желает тебе зла здесь, вряд ли пойдут следом. Ты, возможно, права, Верона, — улыбался джинн. — Возможно, тебе пора начать совсем другую жизнь. А я пойду за тобой, куда бы ни привела тебя эта дорога.

— Нам пора, — поправила ведьма Шахрура, прижимая его руку к своей щеке. — Я без тебя не ведала жизни… Не знала тепла. Меня словно стало больше. Даже сон стал слаще, представляешь? Я готова отмолить все твои грехи и взять на себя любую черноту, лишь бы тебе хорошо было.

Верона смежила веки и долго грелась о теплую ладонь, упиваясь безумием любви, в котором все темное лишается пугающей глубины. В теле щекоткой отдавались прикосновения. Ведьма знала, что чувства Шахрура не ложны. Даже секундное сомнение казалось предательством.

— У меня есть накопления. Мы уедем. Куда бы ты хотел?

— Куда угодно. В место, что ты считаешь лучшим. Покажи мне свой мир, — Шахрур поглаживал скулу Вероны пальцем. — А можем пожить дорогой какое-то время. Попробовать все. Остановиться там, где захотим…

Новый поцелуй отпечатался на лбу. Томную патоку признаний Шахрур в своей манере разбавил шуткой:

— Могу даже украсть тебя на свой дикий восток, к пескам и верблюдам. Спрячемся в пустыне — и никто нас не захочет искать…

Верона обронила беззвучный смешок и потянулась за еще одним поцелуем. И еще одним. И еще одним, — пока голодные губы не начало жечь от перенасыщения прикосновением.

Счастье — абсурдная диковина. Ты можешь иметь все блага человечества, но не ощущать полноты душевной чаши. А можешь обнаружить искреннюю радость заплутавшего путника на дне бутылки воды в твоей руке. Злая шутка человеческой натуры: вожделеть несуществующего в моменте и неизбежно привыкать к имеющемуся, теряя в рутине времени и любовь, и гордость, и мечту.

Счастье — лезвие контраста. Тщедушный миг между жаждой и тошнотой от перенасыщения.

Стук каблуков заигрывал эхом среди бизнес-центров и случайных жилых домов, разжалованных в офисы для бедных. Верона улыбалась понурым лицам прохожих после трудного рабочего дня. В голове играл приставучий мотив из рекламы по радио, которое слушал кто-то из коллег. Желудок скручивало приятным, нужным чувством голода; а скоро домой, скоро булочки с чаем, поцелуи и, конечно, объятия во сне.

Ведьма завернула в излюбленную пекарню, где продавались самые вкусные ватрушки из тех, что она пробовала за всю свою жизнь. Полупустое помещение, которое пересекала кишка очереди, мерцало теплым светом по углам. Уютно укрывались полумраком посадочные места с редкими парочками и одинокими работягами, что ждали заказа или уже пробовали свежую выпечку. Верона пристроилась за последней унылой спиной ожидающего и достала мобильный телефон. Шахрур сегодня не смог ее встретить. Задержали на работе, но отчитываться о каждом своем шаге ведьма была обязана — джинн все тревожился.

Тепло освещенная витрина под конец дня почти опустела — лишь крошки сбивались по углам подносов, — и продавщица спешила поскорее обслужить последних покупателей. Минуты тянулись за сонным попискиванием кассового аппарата, а за Вероной дверь пекарни хлопала только на выход. Перед ней успели даже принять вечернюю партию выпечки — а значит, ватрушки будут совсем свежими. Приятно было сознавать, что терпение вознаграждается.

— Подождете еще десять минут? Я отойду за булочками — получите почти горячие! — с улыбкой пообещала продавщица, вручив Вероне ее стаканчик с чаем — скрасить паузу, — и скрылась за углом. Даже рассчитать не успела: ведьму здесь знали и часто откладывали по просьбе лакомства, чтобы она точно могла забрать их после работы. Вот и теперь — сначала товар.

Шахрур, узнав о заминке, тут же захлопотал в мессенджере — предлагал подождать его чуть дольше, встретиться и только тогда пойти домой вместе; Верона успела отказаться и записать голосовое сообщение с обещаниями, что все будет хорошо, как глухой хлопок входной двери отвлек ее. В сладко-хлебном воздухе задребезжало что-то чужеродное, горькое. Дым. Слякоть. Сера.

— А, булочки с корицей все разобрали? Жаль. Ну ничего.

Ведьма напряженно смотрела перед собой, не оборачиваясь. Вошедший точно был чем-то черным. Веяло угрозой, которую не удавалось забить чаем, которая встала костью в глотке.

— Интересно, а чем же угощается в столь поздний час эта золотая рыбка? Хотя, глядишь, и не себя балует, — вновь прозвучало за плечом насмешливо. Звонко ударился о дешевую плитку еще один шаг, приблизив голос. — В прошлую нашу встречу ты не решалась поворачиваться спиной, милая. Неужели так быстро привыкла, что наш брат — не враг тебе? Или все потому что твой ненаглядный любит пристраиваться сзади?

Ведьма поморщилась и несмело повернулась к источнику голоса. Зло смотрела Верона в знакомую морду: на свету обычный мужчина среднего роста, во тьме — истерзанная чем-то кожа, оскал, ненастоящие глаза.

— Не смей меня обижать, Дьявол. У меня осталось еще одно желание, а ты не бессмертный, я уверена. Что тебе от меня надо?

— Ах, вы просто посмотрите, как она теперь скалит зубы! — черный в наигранном блаженстве закатил глаза и прижал руку к груди. — Ну, наверное, не бессмертный, рыбка. Только и ты, как видно теперь, не святая. Грозишь мне — да еще чем? Прихотью, которую исполнишь силами тьмы! Разве не страшно за душу, милая? Он зачал в тебе такое сильное эго, трахая тебя? Верю, мог. Ведь его собственное — непомерно.

Черный криво ухмыльнулся и, сощурив белые глаза, подступил к витрине; причмокнул, цокнул.

— А ведь не будь этого желания — мы бы с тобой сейчас и не говорили. Знаешь, я предпочитаю, когда работа делается быстро, надежно — пусть даже грязно… Бросить тебя под машину — что было бы легче? Но я обязан дать тебе шанс исправить ошибки, пока ты не сломала все окончательно каким-нибудь жалким «я хочу тебя»! И чего ради? Обмана… Глупого наваждения, которое ты, умная девочка, готова была побороть, пока в тебе не взыграло то, что хотя бы раз в жизни подводит каждого смертного.

Верона слишком сильно сжала в руке стаканчик с чаем, но не чувствовала, что обожглась. Телефон отправился в карман, и этой заминки хватило, чтобы вернуть себе самообладание.

— Я и не была святой, моя душа изначально обещана вере. А что до угроз, так коли тебе нужно было бы, ты бы без разговоров меня бросил под машину, Дьявол. Не в этом причина промедления. И, Боги, точно не в долге.

— Откуда тебе знать, в чем состоит мой долг, рыбка? Не заговаривай зубы, тебе это не идет. — Черный круто развернулся на каблуках и вцепился пристальным взглядом в лицо Вероны. Его улыбка сгнила за мгновение, обернулась неприятным натяжением рта. — Я не буду повторять в третий раз: избавиться от тебя — легко, но ты создала слишком много мороки своим бездумным потаканием греху. И сама — извалялась настолько, что постыдилась бы поминать веру! Я делаю тебе одолжение, девочка. Такое большое, что меня самого можно записывать в праведники. И лучше бы слушать, что я скажу. Ведь если разозлишь — тебе не поможет ничто, кроме окончательного падения; обереги не защитят. Не от меня. И тем более — не теперь. Силенок-то меньше стало, — нет, скажешь?

— Ну я слушаю. Скажи и уходи, — зло выпалила ведьма, потирая вдруг огнем вспыхнувшее запястье. По всем больным местам черный прошелся котиком, но Верона едва ли могла теперь верить. Если силы шли от веры и иссякали при нарушении субъективного контракта, то чем лучше могущество обыкновенной банковской ссуды?

Черный хмыкнул, надменно вскинув голову, но через мгновение переменился в лице вновь — теперь в нем сквозила бесовская хитрость и злорадство мучителя, приготовившегося пустить кровь.

— Сколько дней прошло с момента, как твой страх и недоверие превратились в эту рабскую любовную преданность?

Верона нахмурилась. Разве она считала часы своего новообретенного, случайного счастья? Неделя. Может, больше недели… И вдруг прошила стрела осознания: «Как быстро…»

Ответом Дьяволу стал затравленный, испытывающий взгляд сознавшейся в собственной слабости мученицы.

— Это приворот, — продолжал черный, мелко морщась. — И твой ненаглядный джинн тоже стал его жертвой. Правда, ему-то колдовство предназначалось, а вот на твоем месте должна была оказаться другая…

Верона прикусила губу, чтобы не выдать эмоцию перед черным. Сердце болезненно ухнуло. Мозг сопоставлял факты и, как ни бегала ведьма от выводов, приводил к исчерпывающий доказательствам.

— Оксана… Бес попутал Оксану…

— Дважды, — перебил Верону холодный голос. — Ты не на своем месте дважды, девочка. И если с одной маленькой и безобидной ложью, — черный издевательски цокнул языком, — мы разобрались, то вторая — куда серьезнее. Негоже, что тьма служит белой ведьме. Но, думаю, чтобы это исправить, торговаться нам не придется. Тебе лучше избавиться от джинна, пока ты не погубила себя, рыбка. Исполнишь контракт с ним — сгинешь, это я тебе могу обещать. Просто утонешь в грязи и задохнешься… К твоему счастью, ты можешь разорвать договор, пока не поздно.

Хлопнула пола черного пальто; Дьявол достал из внутреннего кармана небольшую сложенную вчетверо бумажку и протянул Вероне. Та медленно приняла подачку.

— Ты хозяйка. А значит, можешь отказаться от него. Человеческое тело останется джинну сосудом — пускай проживет свою смертную жизнь, как и хотел. Об остальном мы позаботимся.

Верона дрожащими руками медленно развернула листок. На нем чернела арабская вязь, подобная той, что чертил Шахрур, ниже — витиеватым почерком расписанные перевод и указания: снова кровь, огонь…

— Я могу тебя просить, Дьявол?

Тот хохотнул, пряча руки в карманы.

— Попробуй, ведьма!

Верона судорожно вздохнула. Под пальцами булькнул уже холодный чай. Хотелось спросить о том, почему приворот Оксаны подействовал на ведьму, а не попал по адресату. Почему Верона не почувствовала подвоха, почему лишилась разума так быстро, словно всю жизнь желала этого. Но Верона выбрала то, что никогда и никто из белых не делает: она решила задать мраку логичный вопрос. Поговорить с тьмой.

— Почему этим занимается Дьявол? Ты же… Чернее ночи. Сильнее дня. Почему… Почему ты вылавливаешь нас? Я, наверное, самая слабая из всех возможных белой крови. Я видела. У тебя много приспешников, подобных мне. Мелких сошек.

— Ты льстишь мне, ведьма, — черный сморщился и дернул плечом. — Представь, что я врач. Какой-нибудь почетный профессор. Так вы — сложный случай. Любая смертельная болезнь начинается с легкого недомогания. Эпидемия — с одного плевка. Или поцелуя. Как повезет…

Хлопнула дверь служебного помещения. Продавщица, страшно извиняясь, подлетела к прилавку с пакетом выпечки.

— Господи, простите за ожидание! Вот, я вам пару ватрушек в подарок положила, — тараторила она. Осеклась, бросила осторожной взгляд на черного — тот снисходительно улыбался.

— А вам?..

— О, не беспокойтесь. Я вдруг подумал, что мне на ночь не стоит, — он похлопал себя по животу с елейной улыбкой и, развернувшись, прошел мимо Вероны. Бросил напоследок:

— Сделай все хорошо, и мы больше никогда не встретимся.

Ведьма сморгнула непрошенную влагу с глаз.

Верона вернулась домой позже назначенного ею самой срока. На звонки и сообщения от Шаха она не отвечала, а когда пришло время встретиться с джинном лицом к лицу, едва ли могла поднять взгляд. Тот метался, как загнанный зверь, злой от невозможности добиться ответа и помочь; ругался на кого-то или что-то последними словами, как в первые дни… Верона казалась сама себе предательницей: она верила Дьяволу, а не своему сердцу.

Разделась. Прошла на кухню. Открыла соль.

— Верона! Ну ответь же мне! Что ты делаешь?! — не унимался Шахрур.

— Мне нужно проверить, — всхлипнула ведьма, насыпая соль в медную чашу. А потом села, подзывая к себе Шаха; сложила его руки и свои над сосудом. Она не позволяла джинну двигаться и ругалась, если он мешал ей.

— Дьявол пришел ко мне сегодня, — прошептала Верона.

— Что? — у джинна, казалось, волосы на голове встали дыбом. Пальцы его задрожали от гнева в руках Вероны. — Зачем?! И что ты хочешь проверить? Почему ты не позвала меня, не сказала?

— Подожди, пожалуйста, секунду. Не кричи….

Верона зашептала. Наговаривала. В безутешной молитве прошло несколько долгих минут. За окном собиралась гроза. Дождь бил по стеклу упругими пощечинами. Ведьмины мольбы в конечном счете слились со стихией и превратились в единое монотонное пение, которому суждено было оборваться в мгновение движения рук. Соль под ладонями Шахрура стала черной, как слова Дьявола.

— Это приворот, — на этот раз отчаянно всхлипнула Верона. — Оксана сделала на тебя приворот, но… Все как он сказал.

Шахрур вновь вздыбился: отдернул руки, сжал в кулаки, уперся в стол.

— Что он говорил тебе? Прошу, ответь мне… И что за игры с солью? Я черный, Верона. Она могла почернеть из-за меня!

— Нет, это соль с медью — мы так проверяем, если ли вмешательство. Он сказал, что Оксана хотела тебя… Вероятно, обратилась к ним, я не знаю, — сбивчиво отвечала Верона. — И… Ох, бумажка…

Верона достала из кармана джинсов сверток, что передал Дьявол, и протянула его Шахруру. Тот с недоверием покосился на сложенный листок, принюхался — и только потом развернул.

— Велел отказываться от тебя, пока не поздно… Но это же правда, да? Я тебя боялась, ты меня ненавидел, а потом… Потом это все…

— Khalb [12], — прошептал Шах и сплюнул, а затем поднял взгляд на Верону с болезненной усмешкой. — Он хочет мести — и все. Неважно, сколько правды тебе сказал этот шайтан: ему нужен я, ему нужна ты. Он просто играет сердцами и душами. Даже этот чертов приворот ему на руку! Знаешь, что это такое? Он сказал тебе?

Листок жалобно хрустнул, вздернутый пальцами Шахрура в воздух — рисунком к ведьме.

— Нет. Сказал, что у тебя будет возможность прожить земную жизнь…

— Да. Будет, вероятно, — Шахрур с горечью поджал губы, бросая бумажку с заклинанием на стол. — Господин может отослать джинна, вновь посадив его в сосуд, Верона. Таков порядок: мы существуем ради того, чтобы исполнять сделки со смертными; на этом строится и ваша торговля. Не понравился товар — верни его. Этот шайтан жесток: чтущий традиции муслим отправил бы меня в бутылку или лампу, как сделал это предок Исмаила, здесь же моим вместилищем станет тело, которое я и так занял. Но я, как любой заточенный джинн, окажусь в нем беспомощен, будто простой человек; огонь станет обжигать меня, а чувства смертных — скроются от взгляда. А главное, что я так и не стану свободен. Стоит разрушить сосуд, как любой другой — я очнусь все тем же проклятым духом и приду на службу тому, кто меня освободил… А разрушить его можно в любой миг, Верона. Сердечный приступ. Чей-то нож в подворотне. А есть вещь и хуже смерти: годы немощи, паралич, слабоумие! Кто сказал, что это тело примет меня своим рабом в здравии, если оно принадлежит мертвецу и живо лишь благодаря моему могуществу?

Злость Шахрура сменилась болью и страхом. Он протянул руки, чтобы обнять ладони Вероны и крепко сжать горячими пальцами.

— Я не хочу такой судьбы, ruuhii [13]. Я видел шайтана, служил ему — и не поверю, что он способен раздавать дары и миловать. Он лгал тебе в прошлый раз, солжет и теперь; лишь чтобы сломить тебя и заставить умолять о прекращении страданий. Как та женщина. Как сотни других.

— Я не позволю тебя мучить, Шахрур… Но разве тебе не больно от того, что все наши чувства рукотворны? Все это просто чей-то злой умысел, сработанный неверно… Вероятно, под моей защитой ее ритуал как-то видоизменился… Возможно, из настоящего между нами только страх и ненависть друг к другу.

Верона отвела взгляд, утирая глаза, а после касаясь джинна влажными пальцами.

— Ты знаешь, что это не так. Совсем не так, — качал головой Шахрур. — Колдовство лишает разума, водит за нос; оно могло бы опьянить нас похотью… И опьяняло. Но разве может оно обмануть сердце? Хочешь сказать, джинн не способен исполнить желание влюбить или влюбиться, а какой-то приворот — да? Да пускай его хоть сотня шайтанов выдумают сообща!

Он хлопнул ладонью по столу, вскочил с места и поднял Верону, чтобы прижать крепче к себе. Сердце Шаха билось так сильно, что ведьма чувствовала его собственными ребрами. В напряженных руках гуляла огненная сила, готовая вырваться от ярости, во взгляде металось настоящее бешенство, одержимость, тоска. Казалось, эмоции двоих не выдержат резонанса, убьют скорее, чем любой враг.

— Уж к этому испытанию я готов. — Голос джинна вдруг опустился до рокочущего, жаркого шепота. — Если эта любовь — ложь, сделай, как он велит, Верона. Если хоть кто-то из нас охладеет, возненавидит… Заточи меня, хочешь — убей сразу. Все это сам позволю, клянусь, я помогу тебе прочитать эту вязь! Ты волшебнее всего, что я знаю в жизни. Верить могу — лишь тебе. И если не ради спасения меня с тобой свела судьба, — то ради наказания и гибели, которых я по их проклятому закону достоин.

Верона прижалась теснее, зарываясь носом в одежду Шахрура. Она старательно прислушивалась к ощущениям, выискивая ложную ноту в сердечной мелодии. Где же фальшь, присущая колдовству? Где жажда плоти, где жгучая, неестественная необходимость? Верона отпрянула от джинна, чтобы поймать его лицо в свои ладони и посмотреть в глаза. Белая ведьма всегда чувствует, когда ей врут. Белая ведьма чувствует чужое сердце.

— Ты любишь меня?

— Люблю. Я тебя люблю. — Шахрур толкнулся колючей щекой в ладонь Вероны. — А теперь давай снимем приворот.

Разом вспыхнувшие свечи уже не испугали Верону так, как могли бы. Чудеса углубились в сознании, стали больше, плотнее ощущались под пальцами. Ведьма умела чувствовать импульсами, заговаривать, врачевать, но никогда не смогла бы высечь искры из пальцев. А Шах мог.

Верона дрожала, что выдавали листья омелы в ее руках. В нос били пьянящие травы, а в горле стояла горечь преждевременной утраты.

— Встань в круг, — сказала ведьма, кивая в сторону свечей. Шах повиновался. Его плечи приподнялись в напряжении, а между бровей пролегли две тонких морщинки, когда он поднял взгляд, готовый встретить судьбу равно с поцелуем и пощечиной.

Верона сложила ладони перед лицом. Заговор лился с ее губ неосознанно, словно в страшном сне, постигшем под самое утро тонкую девичью душу. Пламя свеч сбилось с ритма и зашипело ровно в тот момент, когда последняя буква слетела с языка. Запахло гнилью, смрадом, жжеными волосами: вот оно, нутро чужой злой воли. Огоньки разом сгинули, когда Верона опустила руки и посмотрела на джинна. Дело сделано. Оксана была над ним не больше властна. Натянутая нить желания действительно ослабла и в ведьминской душе.

Верона не решалась нарушить подвешенную тишину. Шахрур все так же не двигался, не отводил взгляда, медленно и глубоко дышал. А потом сделал короткий шаг. Еще один. В черных глазах пламя свечей отразилось воинственным огнем и сразу затухло, стоило джинну выйти из круга; в запахе горелого воска и трав прорезался еще один — восторжествовавшей свободы и силы.

— Я же говорил!.. — выдохнул Шахрур, заключив Верону в крепкие объятия, и уткнулся лицом ей в плечо. Он гладил ведьму по спине, по волосам; терся носом о кожу, узнавал заново, как прозревший слепец. — Все так же, Верона. Только еще лучше. Скажи мне, что все так же!

— Все так же, — ведьма жалась к джинну, размазывая его прикосновения о свою кожу. В глазах резало от счастья, а Верона заглядывала в лицо Шаха. — Только дышится легче. Ты меня любишь? Все еще?

Шахрур не ответил — он засмеялся и вдруг подхватил Верону, поднял на руки, словно она ничего и не весила. Ведьма с испугу вцепилась в джинна. Горячие ладони вжались в ее бедра, горячие губы — в ямку между ключиц. Под вскрики и хохот, и рык джинн один раз кругом обернулся по комнате, разбросав угасшие свечи.

— Они не властны над нами. И больше никогда не будут. Пускай проклянут сами себя от зависти!

— Отпусти только меня! — смеялась Верона, ерзая, чтобы побыстрее спуститься. Едва ее ступни коснулись пола, как ведьма обрушилась на джинна с поцелуем. Его губы были все такие же сладкие, как и раньше. Запах сводил с ума, заставляя ежиться в ожидании прикосновения. Но змея-тревога проползла и в этот момент скоротечного счастья, придушила. Шахрур оторвался первым.

— Нам нужно уходить. Не думаю, что шайтан станет ждать. Они станут следить за нами. Один день… У меня здесь нет дел. Тебе хватит дня, чтобы все решить? Самое необходимое?

— Да. Я сообщу об увольнении и возьму отпуск за свой счет…. И…

Верона вдруг остро осознала: собирать ей здесь нечего. Работа? Это только инструмент добычи ресурсов. И все мелочи, что казались столь глубокими, важными и нужными, были сорваны надвигающимся ураганом самыми первыми. Удивительно.

— Все это неважно! — в сердцах прошептала Верона. — Уедем. Только куда?

— Завтра и выберем. Может, в столицу? Мы потеряемся там. Слишком много людей, слишком много душ. Далеко отсюда. Я смотрел на карте. И когда мы будем сбежим, ты сможешь загадать третье желание… Новый дом для нас… Что угодно. А потом я останусь твоим и только твоим.

Верона прижмурилась, когда Шахрур с улыбкой погладил ее по щеке и поцеловал в лоб.

— Нет. Последним и самым важным моим желанием будет твоя свобода. Я хочу, чтобы ты отдавал что-то теперь только по своему велению, по своему хотению… Знаешь, как в сказке.

Глава 10

На приготовления не ушло много времени. Верона позаботилась о работе, потом о дегу, в тот же вечер пристроив визгливых грызунов в добрые руки соседской девчонки. Она иногда ходила к ведьме играть с экзотической живностью. Родовое гнездо не опустело и после того, как рюкзак до отказа набился вещами: ведьма пообещала себе вернуться однажды, когда страх и горе улягутся. И знала, что обещание это пустое. Чуяла.

«А я клялась семье остаться тут навсегда, вырастить детей…»

Уже вечером Верона сидела у окна, прощаясь с липками во дворах. Вот оно как бывает: две недели, и ты уже полностью перечеркнул свою прошлую жизнь, вступаешь в новую. Все перевернулось с ног на голову. Теперь мечты просто не помещались у ведьмы в сознании, лишая сомнения шанса даже на секундный помысел. Все или ничего. Пан или пропал.

— Твой домовой позаботится о жилище, — ободряюще улыбнулся Шахрур, нарушив повисшую в комнатах тишину по окончании своих еще более скорых сборов. Он подошел к Вероне, погладил ее по плечу, обдал пряным запахом распаренной после душа кожи. — Я взял с него клятву. А еще — заказал билеты. Жаль, не самолетом. Хочу в небо… Когда у меня не было тела, я умел летать. У нас поезд ранний — сутки в дороге. Только такой остался. Встанем еще затемно…

— Они не живут в одиночестве. Дичают, — выдохнула Верона, повернувшись к джинну. — А я никогда не летала. И вообще путешествовать страшно.

Тот покачал головой, взяв в руки локон ведьмы. Темные волосы послушно вились вокруг нежных пальцев, сворачивались новыми ровными колечками.

— Не так страшно. Я буду рядом. К тому же ты не выспишься, значит, будет повод проспать все страхи у меня на плече. Я тебя так заболтаю, что мигом устанешь, — заговаривал джинн, а ведьма хихикала.

— Как так вышло, что ты ориентируешься в жизни лучше, чем я? Я-то тут вон сколько лет, а ты полвека с лишним был в бутылке… Диву даюсь.

— Мне просто пришлось изучить все, чего не знаю, — важно ответил Шах. — Слушать. Мы, джинны, быстро учимся. Легко запоминаем… Нужно понимать мир людей, чтобы предугадывать их желания. А мне — еще нужнее. И вот сейчас я уверен, что ты хочешь лечь в кровать, ведь уже ночь за окном, а ты все еще слишком напряжена и думаешь не о том. Все будет хорошо, Верона. Завтра мы будем далеко отсюда. И все еще вдвоем.

Верона шутливо фыркнула, но поднялась с места, чтобы скрыться на несколько десятков минут в ванной. А вернулась уже свежая, немного взбодрившаяся; вода смыла злые мысли. Шахрур нашелся на кровати. Верона подумала, что он спит, а потому кралась, как кошка, на свое место, — но уже на полпути оказалась поймана. Горячие руки щекотно схватились под ребрами, и зашипевшая Верона упала сверху на джинна — а затем и под бок, в объятия. Игривым хищничеством Шах выгонял страхи, поселяя вместо них мягкие иголочки под пальцами. Пришлось стерпеть шаловливые щипки и ставшие наглыми за прошедшую неделю прикосновения то к животу, то к бедрам; стерпеть ради поцелуев и теплого дыхания в шею, — и сладкого, брошенного невзначай «вкусно пахнешь». Верона сразу смиренно затихла, глядя на джина с полуулыбкой.

— Почему не спишь? — прошептала ведьма, устроившись так, чтобы смотреть ему в глаза. — Меня ждешь?

— Жду. Сначала ты уснешь, потом я. А может, я не усну вовсе.

Его рука так и осталась на боку, мягко теребя собравшуюся складками ночнушку. Казалось, что дергает за нервы. Верона поджала пальцы на ногах и положила руку Шаху на шею, гладила ухо. Он кивал, принимая ласку, смешно ерошил волосы о смятую подушку.

— До сих пор не могу поверить… Я тебя словно всю жизнь ждала. Ты… ты вообще мог помыслить о белой рядом с тобой?

— Нет, — честно отвечал Шах и мечтательно улыбнулся. — И о том, что стану испытывать такие эмоции… Даже желать, любя, — это совсем иначе. Порой мне казалось, что я сам сгорю рядом с тобой… Или от томных чувств, или от стыда.

— Почему от стыда? Ничего стыдного не припомню, кроме того раза с примерочной, — Верона усмехнулась.

— Совсем ничего? А за что ты меня тогда стыдила? Лукавишь, Верона! — зафыркал джинн. — А уж сколько раз я себя стыдил в моменты, когда ты даже не видела…

Шахрур глубоко вздохнул и поднял руку, коснулся согнутыми пальцами под подбородком Вероны. Он гладил щекотно, отводя упавшие перед плечом волосы назад, открывал ключицы. А внизу — ведьма вздрогнула — к ее колену ближе придвинулось, прижалось горячее даже сквозь ткань бедро.

— Хотя возможно, ты просто правильнее и сдержаннее, чем я, и тебе просто нечего стыдиться.

— Последнее время границы правильности выглядят для меня размытыми. И лживыми…

Верона прикусила губу, бессильно уронив руку, которая гладила джинна, рядом с ним. Соблазнам отдаваться было страшно. А сон не шел, словно в теле кипела кровь против ведьминской воли. «Надо спать», — выдохнула Верона и повернулась к Шахруру спиной, мягко отбившись от всех прикосновений возней с покрывалом. А внутри ждала, что джинн прижмется.

Повисла вязкая тишина. Шахрур оставался неподвижен и мерно дышал в затылок минуту, другую… Но ему не спалось, как и Вероне; жгучее напряжение повисло у ведьмы за спиной. А потом медленно, медленно, медленно, как на цыпочках, джинн вновь двинулся навстречу. Его грудь прижалась к лопаткам, влажное дыхание коснулось виска, щеки, уха, а затем — первый, совсем нежный, поцелуй. Он раскрылся до мурашек пробирающей лаской: кончик языка ужалил кожу, за ним — зубы… А потом был шепот: «Не хочу спать. Хочу — тебя».

Верона тихо зашипела на внезапно обжегшую бедро руку Шахрура. Сухая ладонь двинулась по краю подобравшегося выше подола сорочки: сзади — вперед, захватив с собой ткань, что предательски оголила уже и низ живота, а сразу после трусливым комком спряталась в сжавшемся кулаке. Верона просила джинна оставить ее в покое.

Не время, не место было отдаваться греху, но собственное тело предало хозяйку; от жажды прикосновений ломило внизу живота, руки сами собой забрали волосы наверх, подставляя Шахруру шею, лямка сорочки в общей возне поползла с плеча, словно заговоренная, — а после оголилась и грудь. Тяжелее прижимаясь сзади, джинн забирался руками туда, куда Верона раньше не позволила бы, туда, где теперь хотелось больше всего. С низким гудением возле виска Шах вслепую гладил и царапал затвердевшие соски, мял пальцами нежную кожу; животом терся о поясницу, о ягодицы — пахом. Томно сжал он кисть ведьмы, которой та пыталась то ли прикрыться, то ли задержать ласку, — и отвел назад, между их тел, требуя прикоснуться к мужскому естеству. Верона повернулась к джинну полностью.

Губы слились с губами. Хотелось говорить; возбуждение делало Верону эмоциональной, несдержанной. В голове рождались глупые признания про запах, вкус губ, колючую щетину, но, невысказанные, так и погибали на дне чувственного порыва. Верона прикосновениями высекала на сильном теле свои лучшие комплименты, пока рука уверенно легла на резинку штанов, а когтистые поглаживания уговорили одежду сползти ниже. Пальцы столкнулись с влажной плотью. Ведьма оторвалась от джинна — посмотреть тому в глаза, когда с нежной головкой заигрывали острые ногти. Даже в темноте, слишком плотной, чтобы хорошо разглядеть лицо, видно было, как дрожат веки, как горячие губы раскрываются шумным вздохам и первому короткому стону. Шахрур подавался бедрами навстречу, растирая руку Вероны от запястья до локтя. Он двигался — пока очередной толчок не выбросил его тело вперед и наверх, пока черный силуэт не согнулся над Вероной, а новый поцелуй и укус не отпечатались между ключиц, потом в декольте, потом снова на губах… Колено Шаха резко толкнуло ноги ведьмы, приоткрыло их. Властно, полноправно ладони закончили дело, — и вот уже две тени слились воедино, а тела — переплелись в еще более отчаянном рвении оказаться ближе.

— Верона…

Украшенное кружевами белье сдвинулись вниз и в сторону; Верона явственно ощутила, как шаг за шагом Шаг переходит грань, как лишает защиты, как все безжалостнее топит в истоме. Его пальцы, пробуя женскую плоть, с мягким, но неумолимым нажимом описывали круги и спирали, на каждом витке задевая самое чувствительное. Верону оглушил ее собственный стон.

— Сильнее, — шепнул Шах, и Верона ни за что не сказала бы наверняка, вопрос это или просьба. Но ведьма оттолкнула от себя джинна только затем, чтобы обвить его ногами и руками, потянуть к ближе и ближе, пока близость эта не окончилась влажным поцелуем бедер.

Она обняла Шахрура внизу еще раз — направить твердую плоть. Секундная заминка смазалась в очередном поцелуе, а после утонула в общем стоне: Верона ощутила, как распирает ее, но не пожалела о своей поспешности. Любовь превращала боль в истому. Наверное, в этом и есть истинное ее предназначение.

— Сильнее… — вторила ведьма Шаху теперь, когда расстояние между ними испепелилось, а сорочка подчеркивала талию, — хотелось поскорее уничтожить последние его ошметки на груди и животе. Джинн отвечал надрывным «да». До хруста суставов сжав подушку под Вероной одной рукой, другой — грубо впившись в бок, он двинулся навстречу порывистыми, короткими, частыми, горячими толчками. От того, как с каждым из нихлобковая кость придавливала чувствительную точку, Вероне хотелось жалобно скулить, от звука несдержанных стонов Шахрура — получить все, раздуть пламя еще больше. Его спина под ногтями была как нагретый камень: покатая, твердая от напряжения тем больше, чем ближе джинн подбирался к оргазму. Раз — он резко остановился, хватая ртом воздух; вышел, собрался, удержал Верону от намерения воссоединиться вновь… Шах гладил ладонью ее живот, а на растертую кожу бедра закапал, заструился вязкий сок.

— Подожди… Подожди. Ты слишком… — сквозь жаркий шепот джинна зазвучал нервный, смущенный, сладкий смех. — Если я не сдержусь, Верона…

— То и черт с ним, — закончила ведьма, прикусив губу то ли от смущения, то ли от нетерпения, то ли от озвученной случайно мысли: — Если ты не сдержишься, это будет лучшая ночь в моей жизни, Шах.

Верона поцеловала джинна в уголок рта, пряча в мягких прикосновениях губ кроткую мольбу о том, за что грешники в писаниях горят в Адском пламени. Может ли оказаться самой сладкой в жизни мысль о грядущем грехе? Можно ли простить себе голод до новообретенного чувства? А невыносимое одиночество, когда — смешно, — опустело не лишившееся напряжения лоно? Вероне было стыдно, а вместе с тем до щекотки под подушечками пальцев интересно.

— Иди ко мне, — шептала она на ухо джинну, в шутку кусая мочку уха. Тот уворачивался, уговаривал, оправдывался, но каждое слово в конце концов сгорало в новом поцелуе или прикосновении. Чувственные вздохи Шаха сменялись ласковыми угрозами и яростным рыком. И вот мир Вероны круто перевернулся следом за ней — лицом в подушку. Снова были пальцы, тискающие между ног, восхищенно похотливые «какая влажная, узкая, теплая девочка»; пробующие прикосновения губ на коже внизу, затем языка, а за ним — горячей, широкой головки члена. Верона сдавалась джинну честными, сладкими стонами. Реальность залило густым, терпким киселем сгустившегося желания. Голова кружилась от запахов секса, среди которых был и собственный, — от Шахрура, когда тот ладонью зажал Вероне рот, прежде чем взять еще раз. Волевые пальцы сминали губы с криками.

Джинн двигался, как безумный, громкими шлепками о бедра ведьмы высекая признания, возвращая все спрессованные за время томительного ожидания эмоции. Он порой прихватывал кулаком волосы, прикусывал плечо и шею сзади; в затылок бились беспорядочные стоны и брань, смешанная со словами любви. Но ярче всего отзывались внизу сумасшедше быстрые, порывистые движения, одновременно утоляющие голод и развращающие сильнее, — от самого входа до глубины, где каждая оброненная Шахом капля семени рождала живое пламя. Бешеное напряжение сменялось немотой, которая отступала перед новыми сладкими спазмами. Последний из них взорвался внизу живота с такой силой, что у ведьмы потемнело в глазах. Задрожали руки, ноги, любовно натертое нутро пело переизбытком жара, и джинну пришлось остановиться просто потому, что объятие плоти стало слишком сильным. Верона заныла, шутливо моля о пощаде.

— Ты прекрасна, — выпалил Шахрур. Он тихо рассмеялся и отстранился, позволил остыть немного; воздух в прогретой до духоты комнате показался прохладным без тепла прижатого сверху тела. Но Верона все еще чувствовала опаляющие поцелуи пальцев на спине и ногах, чувствовала резонирующую близость джинна позади себя на кровати. Она обернулась — и сама бросилась в огонь.

Верона так и не смогла уснуть. Отдав Шахруру за ночь все силы, она приводила в чувство его ленивыми, невесомыми поцелуями.

— Нам пора. В новый мир. В новую жизнь.

На часах было полпятого, а за окном — утро, еще неотличимое от ночи. Шахрур, едва ли отдохнувший, как и ведьма, смешно спотыкался, в последний раз меряя шагами затихшую квартиру: из комнаты — в ванную, из ванной — в кухню. Но даже сонное раздражение не затмевало звенящее счастье. Напоследок все проверили: документы, вещи. Перекрыли газ и воду. Отключили электричество.

— Я вызвал такси, — устало улыбался Шахрур, застегивая куртку. — Должны успеть. И дорога как раз свободна. Можешь вообще представить, что вечером окажешься так далеко от дома?

— Не могу. Но впервые это не вселяет в меня ужаса. Даже наоборот! Жду с нетерпением, представляешь?

Присели на дорожку. Ведьма удивленному джинну пояснила, что это нужно для легкого пути. Телефон брякнул, сообщил о назначенном экипаже: «Черный Hyondai с номером YM305». В последний раз Верона закрывала дверь с каким-то затхлым ощущением печали. Фальшивой нотой проскочило оно среди мелодии побега и сгинуло, не успев осесть, осознаться.

— Я все еще боюсь ехать даже на поезде и не подумала о чем-то достаточно успокаивающем, — нараспев предупредила Верона джинна, когда они спускались по лестнице. Старые коридоры мрачно затихли в предрабочий час.

Единственная горящая светом фар машина на продуваемой всеми ветрами улице встретила путников теплым салоном, подвыветрившимся запахом табака и неприветливым «здрасте» таксиста. Шах устроился на заднем сиденье рядом с Вероной; расставаться не хотелось даже на секунду.

Отправились в абсолютной тишине — только радио вполголоса мычало какие-то безымянные хиты. За окном пролетали темные провалы окон. Ветви изрезали небо, словно прутья решетки; как хорошо, что солнце еще не подсветило купол. Верона нашла руку джинна, сплела пальцы. Внутри колотилось что-то важное, незавершенное. Страх прилип к позвоночнику, и бесконечное жжение в руке… Как Верона уже к нему привыкла! Настолько, что совсем перестала оборачиваться в поисках опасности, а под ребрами больше не собиралось неуютное шевеление внутренностей.

— Шах, — прошептала ведьма, наклонившись к уху джинна. Она подняла руку, смотря на незаживающую царапину общей клятвы. — Я желаю, чтобы ты был свободен. Навсегда.

В тот же миг запястье словно раскаленной проволокой стянули — Вероне показалось, что боль была сильнее и резче, чем во время ритуала подчинения. Вздрогнул и Шахрур. Он с удивлением опустил взгляд, провожая выцветший белизной шрам; поймал ладонь Вероны и крепко сжал в порыве благодарности.

— Мне кажется, сейчас сердце остановится, — выпалил он. — Знай: я желаю того же для тебя, Верона… Спасибо. Спасибо…

Шахрур притянул ведьму к себе, наклонился за поцелуем, — но не успел осуществить задуманное. Машину вдруг тряхнуло так, что пришлось хвататься за спинки передних кресел. Такси резко свернуло на скоростную трассу и буквально на въезде подпрыгнуло на дорожном шве.

— Эй! Можно аккуратнее? Мы не так спешим! — поднял голос Шахрур. В зеркале заднего вида отразился злой и нервный взгляд. Вероне обожгло нервы, но она вновь оказалась в надежных объятиях.

— Уверен, на машине страшнее, чем на поезде, — поспешил отвлечь ведьму Шах, тычась ей губами в висок.

— Странно, — выдохнула она. — У меня сердце не на месте.

Но джинн не унимался:

— Это потому что мы здесь, а оно уже там. Впереди!

Ладони Шахрура обняли скулы. Снова поворот головы — Верона не успела запротестовать, как губы накрыли губы. Напротив был полный обещаний черный взгляд, прикрытый густыми ресницами, а шум дороги утих под теплыми пальцами. Показалось, в салоне даже запахло слаще, хотя всему виной наверняка был парфюм Шаха, — и стало душно до ломоты в костях, потому что всякий раз, прикасаясь, он лез Вероне под кожу. Тревога уснула и не проснулась, даже когда что-то большое пронеслось мимо с испуганным ревом клаксона. Мигание эстакадных фонарей в уголках глаз стало чаще, слилось в одно сплошное световое облако. И когда Шахрур оторвался, когда прижал Верону к себе, быстро-быстро бьющееся о ребра сердце еще на секунду замерло. Качнулось, набирая силы для нового удара, словно язык колокола, и с оглушительным грохотом — прав был джинн, — окрыленное, вылетело.

— Приехали! — мерзкой ухмылкой ощерился таксист, и Верона вздрогнула как ошпаренная. Электронный циферблат показывал нужное время; до отбытия поезда двадцать девять минут. Ведьмино воспоминание оборвалось в сладком плене джинновых рук. Верона подумала, что они уснули.

Заспешили. Схватили вещи, через неожиданно туманную погоду юркнули в холл вокзала, встретились взглядом с охраной, пережили всегда немного унизительный досмотр. Верона повисла на Шахруре сразу же, когда его отпустили, прощупав по бокам под пальто; хитро заглядывала в глаза. Искала там искорки счастья, не могла напиться случайными поцелуями и притушенной страстью обещанного блаженства. Только потом ведьма замечала странные, заискивающие взгляды продавцов из киосков. Неестественные улыбки спазмами приклеивались к лицам. Да и не столь пассажиры в вестибюле — со многими что-то было неправильно. Верона как никогда остро чувствовала здесь боль, горе, тоску. Некоторые скучали так сильно, что дыхание перехватывало, а иные — неслись куда-то на всех парах со смесью облегчения и страха. Никто не радовался.

— Как странно. Наш поезд отправляется с другой платформы, — заметил Шахрур, показывая наверх, на табло. Верона ощутила на спине успокаивающее тепло его руки. — Может, я пока поищу терминал с билетами, а ты возьмешь нам кофе? Хоть чем-нибудь перекусим.

— Хорошо.

Отпускать джинна не хотелось. Верона отвлекала себя размышлением, можно ли теперь вообще относить Шаха к древней расе, пока искала кафетерий. Девушка с дерганной улыбкой, заказ, ожидание. Ведьма чувствовала вокруг себя онемевший мир. «Давление, что ли, упало…» — задавалась вопросом Верона, когда руки приятно пригрели два бумажных стаканчика. А потом ей едва удалось удержать их, с разворота в кого-то воткнушись.

— Что… Как…

Верона обомлела, когда увидела перед собой Оксану. Бледную, как мел, потерянную, тусклую, словно пережеванную на художественной палитре. Страх засел где-то в глотке, забился чуть выше сердца истерическими спазмами.

— Ты знаешь, куда мне идти? — тускло промямлила женщина, словно у нее не было сил говорить. На губах трескалась матовая помада.

— Я? Нет… Нет, Оксана, ты… ты едешь куда-то?

— Да. Я должна куда-то ехать.

— Тебе плохо? — Верона прижала руку к чужому лбу и тут же одернула, ошпаренная неестественным, тянущим холодом. Так высасывает тепло бетон и камень. Так металл целует пальцы. С восковой щеки Оксаны стекла слеза.

— Господи, ты что? Подожди, надо вызвать скорую, это, наверное, обморожение!

Верона развернулась, требуя официантки позвать на помощь. Та, вытирая руку о фартук, лишь пожала плечами:

— Кому нужна помощь?

— Ей, вы что, не видите? — Верона махнула в сторону Оксаны, но, обернувшись следом, никого не обнаружила.

— Но… но… Постойте, как… — только и мямлила ведьма, пятясь. Спина столкнулась с прилавком, но за ним пустота надменно оскалилась в висок: не было в кафетерии больше ни официантки, ни фартука, ни их тени. Только два стаканчика теплом дышали на стекло.

— Не стоит переживать. Помощь ей не понадобится, — прозвучало уже сбоку и немного поодаль. Верона дернула головой. В опустевшем и утихшем кафетерии остался занят только один стол — и ведьма ни за что не хотела бы встретить того, кто устроился за ним. Дьявол лукаво щурил белесые глаза, прихлебывая нефтяно-черный кофе из небольшой чашки, и заедал его булочкой с корицей. Верона стиснула руки в кулаки, протыкая ногтями нежную кожу.

— Дьявол… — разочарованно выдохнула ведьма. — Все не могло быть так просто.

Но тот лишь рассмеялся, погрозив пальцем:

— Все могло быть просто, очень просто! Если бы ты все сделала так, как я просил. А теперь — да. Теперь все сложно.

Дно чашки холодно звякнуло о блюдце. Уложив руки на стол, Дьявол сцепил пальцы в крепкий замок.

— Ну и что ты пожелала ему? Оно того стоило, а?

Верона нахмурилась и отступила на шаг. Затем еще один, еще — пока ноги сами не перешли в бег. Что угодно она могла пережить, будь рядом Шахрур — так ей казалось. Даже самого черного из чертей перемочь. Шаги гулко отдавались в опустевшем зале ожидания, отскакивали от камня к камню — совсем поздно ведьма поняла, что ее никто не преследует. Унылые тени разбредались в стороны, иногда оборачиваясь с неприязненными, отчужденными взглядами. Но вот впереди показался родной силуэт: сильная широкая спина, всклокоченные черные волосы. Шахрур, сгорбившись, стоял посреди зала и смотрел куда-то вниз, на свои руки. Верона суматошно настигла его.

— Тут Дьявол! И Оксана! Послушай, мы…

Она не смогла договорить; слова смыло смесью отчаяния, боли и бессильной ярости, хлынувших из глаз джинна. На его щеках замерли немые подсохшие слезы.

— Все вышло не так, как мы хотели, мое сердце, — хрипло произнес Шахрур. Он старался говорить нежно, — ведьма видела, что старался. А еще — как на экране мобильного, сжатого в ладонях Шахрура, что-то ярко горит в утренних сумерках. Верона присмотрелась: это была запись с оповещением о ДТП, снятое кем-то короткое видео… Координаты — то самое шоссе, по которому беглецы ехали на такси. И страшная подпись: «Трое погибших». Верона выхватила мобильный, пробежалась глазами по буквам еще раз, нашла самое весомое подтверждение — номер машины.

YM305.

Вот так просто. Потому мир немел: он остывал, коченел, скукоживался до точки осознания, до первого сладостного душка смерти. Ведьма зашипела, сжала телефон и едва удержалась от того, чтобы не разбить.

— Мы мертвы.

Верона прижалась ладонью к щеке Шахрура. Его тепло тоже чувствовалось притупленно, словно жар камня, остывающего в тени после летнего солнцепека.

— Но я продолжаю тебя любить, — жестко отчеканила Верона. — Мы легко умерли — хороший знак. Мы просто сделаем круг.

— И сбежим отсюда. Окажемся где-то далеко и встретимся вновь, — вторил ей Шахрур. Он протянул руку к лицу ведьмы — убрал со щеки выбившуюся прядь. — Это по-прежнему вокзал — и у нас есть билеты. Я знаю, куда идти.

Джинн повел Верону за собой — сквозь горечь утраты к победе, к воссоединению. Очередной проверяющий молча пропустил их на платформу. Каждый новый шаг все больше лишал образ последней остановки знакомого, реального. Когда Верона и Шах шагали вдоль вагонов, мир уже совсем напоминал серые, шумные кадры из немого кино. Только оно все же не было немым: то тут, то там слышались вздохи, стоны, тихий смех. Другие души, придерживая багаж (интересно, что лежало в нем?), с растерянными взглядами плелись к поездам. Разные лица мелькали мимо: одни казались спокойными и светлыми, мирными; иные чернели злобой, что разъедала их, подобно ржавчине; третьи были серыми и уставшими — принадлежали они калекам, которых извратило так, что Верона бы с уверенностью могла бы сказать: они прошли Ад. В один момент на платформе снова мелькнула и Оксана. С тревогой на сердце ведьма искала и белые глаза Дьявола, его сытую и насмешливую улыбку, — но не находила.

— Вот. Этот вагон, — сбил Верону с мысли Шахрур. Он резко остановился, заглянул в свой билет. Контролер смерил джинна косым взглядом. Прямо как в жизни, холодно бросил:

— Документы.

Шахрур протянул паспорта с вложенными в них пропусками в новый цикл. Не представляла Верона и того, что пишут в загробных удостоверениях, но изучали их долго, придирчиво. Первым хрустнул корешок джиннова билета.

— Поздравляю, — осклабился контролер стушевавшемуся Шаху. — Проходите. А вы…

В документы Вероны проверяющий заглянул бегло и холодно. Ничего он не оторвал; только с противным шлепком захлопнул обложку и протянул ведьме.

— А вам не сюда.

— То есть не сюда? Мы едем вместе, — возмутился Шахрур. — Я забирал их вместе!..

Верона видела, как под кожей джинна буквально забегали огненные искры. Контролер напрягся, сморщился, приготовился плюнуть что-то в ответ, — но ни он, ни Верона не успели вмешаться. Локоть вдруг крепко обхватили чьи-то пальцы, и кожа заныла от едкой тьмы, налипшей на них.

— Нет, везунчик. Это мы едем с ней вместе, — пропел Дьявол. — Ведь билет черный, верно, милая? Билет черный…

Верона дернулась в сторону, обнимая руку. В голове уже всплыл ответ на собственный вопрос, но шок потребовал озвучить:

— Почему? Я всю жизнь отдала вере, кроме..!

— Кроме того, что заключила договор с одним из нас. Кроме того, что желала для себя у него. Правила простые, рыбка, — Дьявол цокнул языком. — Кто пользует темную силу — тот ею помечен. Это правило размена. Кто взял — тот должен отдать.

— Она не должна ничего вам! — зашипел Шахрур. Он метнулся на врага, но тень забурлила вокруг и оттолкнула джинна к краю платформы. Дьявол оскалился, и свежее лицо его исказилось, зарябило глубокими шрамами.

— Теперь — должна. А ты свободен, уголек. Иди, гори всем чертям на зависть. Все твои долги отпущены.

— Почему? — рычала Верона, стискивая руки в кулаки и отступая от черного. — Это ты убил нас, да, Дьявол? Это тебе жгло за нас! Не может один грех перевесить годы служения вере.

— Правда? Ты что, знаешь, какова цена, ведьма? — пренебрежительно усмехнулся тот, кивнув на Шахрура. — Тогда бы и одно твое слово не стоило всех его грехов. Но оно стоит, как видишь. Я намекал тебе: ты не имела права дарить ему спасение, не имела права с ним связаться, — но сделала это по доброте душевной… Или, скорее, из-за гордыни. «Благими намерениями выложена дорога в Ад», — знаешь эти слова? Туда они тебя и привели. В нашем мире есть правила, милая, которые опасно нарушать. За вас никто другой платить не будет, посему закрой свой прелестный рот и поступай смиренно, как тебя и учили.

— С чего бы ей поступать смиренно, раз она больше не у дел, а? — перебил Шахрур, все же вырвавшись вперед. Он оттеснил Верону, закрыл собой. — Покажи мне, где написан твой закон. Покажи, кто его сочинил! Уж не ты ли?!

— Этот закон — непреложная истина, — шипел Дьявол.

— И где же был ты, когда мы заключали договор, нарушая его?!

— Ты уже сбежал от ответственности, мальчишка. Но это она вызвалась нянчиться с тобой, а не я.

— Должен быть суд, — Верона прижалась к Шахруру, стараясь урвать кусок тепла. Возможно, последний. — Почему нас судит один черный? Разве это поможет хотя бы приблизиться к истине? Ты мог действовать из своих интересов. Ты и действовал… Я люблю, демон, — Верона вдруг ожесточилась. — И только попробуй разбить нас. Я буду проклинать тебя веками, пока твою черную душу не пронзит подобная моей стрела. Захлебнешься в любви, Дьявол.

Тот замолчал на несколько секунд. Искаженное лицо конвульсивно вздрагивало, — сперва подумалось, что от отвращения или злобы. но в конце концов Дьявол просто не сдержал хохота: надрывного, издевательского, высокого. Он смеялся неподдельно, искренне — как если бы услышал угрозу расправы из уст младенца. Но даже это унижение не сломило веры. Верона сплела свою руку с рукой Шахрура пальцами. Она была готова нарушить все законы мироздания, лишь бы остаться вместе. Они не успели друг другом напиться.

— Ну все, поговорили и хватит.

Дьявол выдохнул, и тени на платформе вздрогнули, поднялись на дыбы. Все уезжающие в страхе и неприятии отшатнулись, заспешили кто куда: по вагонам или просто подальше. Кто-то остановился, глазея с бессмысленным любопытством, как чернота тянется по земле под ноги Вероне. У плеча вскрикнул Шах, — и от слова его их с ведьмой отрезало от Дьявола огненным кругом, вот только враг, кривясь, легко перешагнул через огонь и смахнул с пальто.

— Уважаемый, — внезапно встрял контролер, глядя на джинна. — Поезд отправляется. Вы едете или нет? Билет только сейчас действителен.

— Один шанс на целую вечность, уголек, — вкрадчиво прошептал Дьявол. — Не поедешь — не отмоешься. И тогда я с радостью заберу твою душу вместе с ней.

— Врешь. Брось свой закон в пекло, Шайтан. Мы свободны. Мы уходим.

И тут вокзал пропал — рассыпался разбитой мозаикой. Силуэт Дьявола поплыл, как чернильное пятно под водой — он раздувался все больше, больше, больше, пока не превратился в одну плотоядную волну кромешной тьмы. Шумело в ушах так, что едва ли прорывался иной звук — только голос Шахрура, гремящий ненавистью. Вновь стеной между ними и Дьяволом вспыхнуло пламя, и было оно тем сильнее, чем сильнее кипели в упрямой душе гнев и отчаяние. Верона прижалась к джинну, словно стремилась врасти в него: отдавала силы, чтобы перемочь наступающее зло.

— Мы уходим, — повторил Шахрур. Вероне показалось, что говорил он на своем языке, но теперь она понимала все, слышала его, как свой родной. Секунда за секундой огонь заслонял собой тьму, уплотнялся, стягивал несогласных плотным коконом. Вот он уже почти коснулся кожи, вот — прыгнул на одежду, не обжигая, но даруя странную, волшебную невесомость.

— Tah-hathek [14], — выплюнул джинн, и его голос эхом отзвучал в реве поглотившего Верону пламени.

Эпилог

Серые сумерки были бездыханны. Холодец из душ монотонно гудел низкими частотами, словно старый трансформатор. Бесцветные деревья уныло клонили ветви к земле, под которой едва прощупывались вены бытия. Верона почувствовала под пальцами сырость, в воздухе — затхлость. Ведьма подорвалась, заметалась, рыская руками перед собой. Казалось, потеряла зрение. Перед глазами никак не прояснилось.

— Шах… Пожалуйста… Пожалуйста, где…

— Я рядом. Я с тобой.

Пальцев коснулось тепло — оно, будто огонь по сухой траве, расползлось по всему телу, словно силами наполнило. Вернул четкость мир. А напротив было родное лицо. Шахрур поменялся, стал будто бы еще больше. Пламя разгорелось в глазах, на руках — высветило вены. Но улыбка сияла совсем как прежде: наглая, смелая, нежная. Все сомнения смыло.

— Это посмертие. Нельзя застревать, иначе беда будет… — Верона осторожно сплела пальцы с джинном, а после тесно прижалась. Ей не хотелось видеть. Только чувствовать: энергию, тепло, запах. Чувствовать, что они вместе, что они такие же, как раньше. Но стоило открыть глаза, как собственная ладонь отчего-то медленно высыхала до синюшности, словно в кровь добавили чернил.

— Мы найдем выход. Наши души принадлежат нам — это главное. И мы теперь далеко. Можем полететь еще дальше, если потребуется, — Шахрур наклонил голову и посмотрел на свои ладони, — пока хватает сил. Следом за нами никто не пойдет. Ты молодец, Верона.

Ведьма вздохнула, ощущая себя комаром в сметане. Бытие казалось застывшим. Словно не хватало энергии ни чтобы взмыть вниз, ни упасть вверх. Они застряли в сердцевине.

— Не сможем. Нам нельзя остывать полностью, — выдохнула Верона. — Есть люди. Маяки. Они видят нас, мертвых. Мы видим их… Нам смогут помочь. Нужно только найти.

— Тогда найдем их здесь. Ты хорошо слышишь сердца, ruuhii. Я пойду за тобой. Защищу тебя от темноты. Вставай.

Шахрур поднялся с колен, — а за ним медленная взвесь серой пыли. К Вероне протянулась раскрытая ладонь. И когда ведьма взялась, когда встала следом — еще больше форм проступило в замыленном, блеклом пейзаже: мрачные, узкие силуэты близко стоящих домов, изрешеченные окнами фасады, бесконечные этажи. У подножий туда-сюда сновали тени живых — и тех, кто топтал вместе с Шахом и Вероной одну изнанку. И каждый хотя бы раз смотрел наверх — отрешенно и смиренно. Там, зацепившись за шпиль исполинского небоскреба, застыло обесцветившееся солнце.

Примечания

1

Отъебись, шлюха (араб.).

2

Дура, идиотка (араб.).

3

Гомик (араб.).

4

Шлюха! Тыщу раз клал я на твою религию! Проклинаю тебя. (араб.)

5

Нечестивец в исламе, самое широкое понятие греховности по вере — подразумевается в том числе грех богоотступничества. 5

6

Грешник, тот, кто множество раз совершил харам (грех), допускал и распространял его среди других.

7

Злобный арабско-русский слуховой каламбур: wara’a — «зад, сзади»; nak (nika) — «совершать половой акт».

8

Безумная! (араб.)

9

Жри дерьмо, ублюдок! (араб.)

10

Ты нужна мне (араб.).

11

Ты мое сердце (араб.).

12

Пес (араб.).

13

Моя душа (араб.).

14

Удача тебя покинет (ирак. — араб.).

Content

Двое из Ада
Вязь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания