Юханна Фрид

Нора, или Гори, Осло, гори

Johanna Frid

Nora eller Brinn Oslo brinn

Copyright © Johanna Frid 2018

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

Отзывы

История о судорожных метаниях души и культурных различиях, рассказанная с особой, мрачной веселостью и яркими подробностями.

Sveriges Radio

Эта книга – утешение для каждого, кто знает, что такое ревность и чувство внутренней пустоты…

Dagens Nyheter

Блестящий, поэтичный язык и трагикомический сюжет завоевывают читателя с первых страниц.

Hufvudstadsbladet

Чтобы соединить в одном тексте юмор и описание не слишком веселых событий, требуется особый литературный дар. Ясно, что это начало блестящей писательской карьеры.

Expressen

Я так много всего сказал,

Но это не помогло.

Томас Тидхольм, Смысл (2001)

1

Мой язык в твоих устах

Все началось с фотографии.

Дело было дождливым июльским вечером. Мы с Эмилем паковали вещи. На следующий день мы собирались сесть на поезд и отправиться в Оденсе к родителям Эмиля. Я нервничала и не знала, куда себя деть. К этому добавлялась ноющая боль в боку. Пару недель назад врач сообщил, что у меня неопасная киста в яичнике. Эта информация не давала мне покоя. Как и предстоящая поездка. С родителями Эмиля я уже виделась, но всего несколько раз, когда еще почти не говорила по-датски. Теперь я понимала датчан намного лучше, но отвечала по-шведски, что вгоняло их в ступор. Я не знала, чего ждать, как себя вести, даже какую одежду взять с собой. Эмиль сидел перед компьютером, за окном шумел бульвар Амагер, озаряемый синими проблесковыми маячками. Копенгаген, как и всегда, поскрипывал под непрестанными порывами ветра и потоками дождя. Кое-как сложив одежду в сумку, усталая, я уставилась на синий кардиган, погрузившись в мысли о кисте и родителях Эмиля. Что, если на самом деле они меня ненавидят?

Эмиль вырвал меня из оцепенения, позвав взглянуть на экран компьютера: в «Политикен» вышла возмутительная полемическая статья о путях датской поэзии. Прочитав ее, я уже хотела поделиться впечатлениями, как вдруг заметила в углу экрана новое уведомление от Фейсбука. Сообщение с черно-белым фото профиля. Девушка на снимке просто светилась, это видно было даже по крошечной иконке. На вид лет двадцать. На фотографии было только ее лицо: скулы, веснушки и ослепительная улыбка. Девушку могли бы звать Сюннэве, Венке или Рагнхильд, но у нее было самое обычное имя – Нора. Нормальное норвежское имя.

Меня словно обухом ударили. Из головы вылетело все, что я собиралась сказать о литературном критике «Политикен» Лилиан Муне Рёссинг. Внезапно я болезненно остро ощутила свое тело, свои руки. Нора была бывшей девушкой Эмиля. Я не знала, что они продолжают общаться. Щеки горели. Язык не слушался, меня охватил жгучий стыд. Я что-то пробормотала, не подавая виду, что только что увидела нечто красивое и очень личное. Внутри меня все пришло в движение, формируя новый, незнакомый ландшафт.

С Эмилем мы познакомились примерно год назад и несколько месяцев спустя стали kærester. Со временем мы начали лучше понимать друг друга, несмотря на языковой барьер. Приходилось не просто узнавать другого человека и учить другой скандинавский язык, но и понимать, как этот конкретный человек изъясняется на своем скандинавском языке. Датский Эмиля постепенно становился понятнее, его шведский тоже улучшился. Во время нашего знакомства – солнечным сентябрьским днем на скамейке – я не могла разобрать ничего. Я добрых полминуты просто сидела и курила, прежде чем поняла, что Эмиль просит одолжить lighter. Мы вместе учились, и я чувствовала себя полной идиоткой, оттого что не могла вычленить ни единого слова из его речи. В первый день учебы, когда Эмиль разговаривал с другим датским студентом, я просто перестала вслушиваться. Это было еще хуже, чем звуки радио, настроенного между волнами. Скорее походило на попытку что-то разобрать в кофейной гуще или пропустить рис через слишком мелкий дуршлаг. Эмиль год прожил в Швеции и имел кое-какие поверхностные познания о шведском: он был способен расшифровать смысл предложения, но не улавливал деталей (однажды на паре он подчеркнул слово «шишка» и прошептал по-датски: «Что это значит?»). Хотя другие студенты тоже испытывали трудности с коммуникацией, Эмиля и его земляка это, казалось, не беспокоило. Наверно, им достаточно было того, что они понимают друг друга. Или отделяющая их пропасть оказалась слишком широкой. Как бы то ни было, Эмилю во время наших перекуров было проще понимать меня, чем мне его, так что в нашей беседе возникал странный перекос. Тогда я впервые столкнулась с выражением лица, которое, как выяснилось позже, было стандартным при встрече двух скандинавов: парализующий ужас и отчаянное стремление скрыть, что ты ничего не понимаешь.

Большинство просто ждали, пока языковой барьер и замешательство разрастутся, а разговор утечет в песок. Но в тот раз я с триумфом протянула Эмилю зажигалку. В конце концов, по-английски зажигалка тоже lighter. Научиться понимать датский было волевым решением. Выяснилось, что взаимопонимания между соседними народами вообще-то не существует: мне потребовались гугл-переводчик, много труда и долгие переводческие дискуссии с другом Петтером, давно уже живущим в Копенгагене. Той осенью мне и в голову не приходило, что в том, чтобы учить язык ради другого человека, есть нечто романтичное. И в идеалистическом понимании – как попытка понять мир другого человека; и в бытовом – все равно что преподнести цветы или разгрузить стиральную машину. Нечто конкретное и одновременно символическое. Несмотря на то что датский и шведский объединяет близкое родство, они очень не похожи фонетически и в них сильно различаются самые употребимые слова и строение предложений. Иначе говоря, учить соседний скандинавский язык – занятие амбициозное. Но не влюбленность подтолкнула меня углубиться в эти различия. Не было никакой особой причины, просто я внезапно ощутила в себе решимость. В декабре я сочла свой датский достаточным для того, чтобы встретиться с Эмилем тет-а-тет. Он приезжал в Стокгольм на пару дней по учебе, и мы договорились выпить пива. По имейлу он предложил обмениваться записками, если устное общение не пойдет. В рождественские каникулы имейлы стали длиннее, а ветреным днем в начале января мы снова встретились в Копенгагене. Наши отношения развивались в такт с моим освоением датского. В марте я уже слушала программу о литературе датского радио P1, а Эмиль спросил, встречаемся ли мы.

И вот на дворе июль. В августе Эмиль планировал переехать в Стокгольм. Три месяца для отношений – это недолго, но достаточно, чтобы возникло ощущение чего-то прекрасного и устойчивого. Подруга говорила, что Эмиль смотрит на меня влюбленными глазами. Сама я этого не замечала, но порой в его взгляде действительно проскальзывало что-то подобное. Я полностью доверяла Эмилю, настолько, что сама себе удивлялась.

Но фотография Норы это доверие пошатнула. Я извинилась и заперлась в туалете. Там я долго сидела на унитазе с опущенной крышкой и разглядывала плитку. Лицо горело, сердце колотилось как безумное. Я была жутко зла и в полном смятении. Насколько хорошо я знала Эмиля? Я знала, что он верен своим друзьям, что он заботливый брат для своих сестер, что он сочиняет стихи с трогательной старательностью. Эмиль был добрым, вежливым, воспитанным, но было в нем что-то еще, какая-то другая сторона… Когда мне удаляли зуб мудрости пару месяцев назад, я написала ему, что мне хочется кричать от боли. Он ответил: «Кричи». Почему-то этот ответ показался мне странным. И очаровательным.

Но что мне на самом деле было о нем известно? В моих глазах он ослепительно сиял. Мне не удавалось разглядеть его как следует.

2

Это мое место!

На следующий день мы вовремя сели в поезд. Погода резко переменилась. Теперь Данию накрыла горячая волна: температура поднялась намного выше тридцати. Жара давила на землю, сотрудники «Датских железных дорог» раздавали бутылки с водой, возводя таким образом островок надежности среди этого светопреставления. Эмиль читал книгу Гофмана, на вид невыразимо скучную. Я рассеянно листала «Улисса», размышляя, что этот том может пригодиться, когда потребуется подпереть стол или придержать окно.

– Вы часто общаетесь? – неожиданно выпалила я без всяких прелюдий.

Эмиль оторвался от книги. Вид у него был такой, словно он всерьез подумал, что я имею в виду Мышиного короля Гофмана. Нет, не так уж и часто, может, раз в месяц.

– Вы с Норой, – сказала я и нагнулась к сумке, движимая непреодолимым желанием занять чем-то руки.

– Нет, – ответил он.

Рядом сидела пожилая пара; он разгадывал кроссворд, она – судоку, оба без особого энтузиазма. Люди в вагоне обливались потом. Он скапливался в подмышках, над верхней губой.

– Она ведь живет в Осло, – произнес Эмиль так, словно это все объясняло. «Осло» прозвучало как «Осле». «Она ведь живет в Осле», – перевела я.

Я не стала упоминать о белых зубах, светлых волосах и даже о потрясающих глазах, но не могла не сказать, что видела ее сообщение. Ненарочно.

– Так случайно получилось.

Эмиль нахмурился.

– Мы иногда переписываемся. И созваниваемся. – Как и всегда, он говорил со мной по-датски.

Голос его звучал спокойно. Мои наглые расспросы его не смутили. Я ждала продолжения, но Эмиль молчал. Я внезапно ощутила себя заурядной и очень, очень нелепой. Эмиль шумно перевернул страницу Гофмана.

Но фотография Норы не была заурядной. Она оставалась во мне, она жгла и трепетала на ветру, словно флаг. Я смотрела то в окно, то на пожилую пару. Книга выскользнула у меня из рук. Улыбка, локоны, губы. Я пыталась собрать воедино все, что знала о ней, – обрывки разговоров, случайно оставшиеся в памяти подробности. Она работала в детском саду. Hun købte tøj for sin løn[1].

Эмиль сидел уткнувшись в книгу.

Мне было известно, что они встречались около года, что Нора на несколько лет младше нас и что познакомились они в университете в Копенгагене. После того как Эмиль получил место на курсе шведского (несколько недель он был в листе ожидания), они перестали планировать совместную жизнь в Копенгагене, и Нора переехала к отцу в Осло. Предполагалось, что Эмиль переедет следом за ней, но внезапно Нора разорвала отношения, объяснив это тем, что «хочет путешествовать». Эмиль рассказал мне эту историю зимой во время прогулки вокруг гавани Орставикен, и меня немного насмешило, что он так сердится, а она ведет себя так инфантильно.

Но теперь мне было не до смеха.

Мы проехали уже половину пути. Судоку-пара вышла в Слагельсе. Мы переехали через мост, где когда-то маршировал Карл Десятый Густав – хотя нет, в те времена моста еще не было. Эмиль рассказывал, что еще в девяностые с Зеландии на Фюн можно было попасть только по воде. Мы пересекли границу, проехав по мосту Большой Бельт. Внезапно у меня возникла мысль: куда я денусь, если все пойдет не так? Эмиль каждое лето неделю проводил в доме родителей, пока те отдыхали на курорте в Ютландии. И обычно брал с собой свою kæreste. Два лета подряд он ездил с Норой, первый раз – во время их романа, второй – через несколько месяцев после разрыва. В последний они устроили себе секс-каникулы, которые закончились для Эмиля болезненными мочеиспусканиями, зудом и диагнозом «хламидии» (Нора уже успела насладиться ночной жизнью Осло).

Теперь была моя очередь любоваться Оденсе в летнем уборе и добавить еще один флажок к скандинавской гирлянде Эмиля. Я гадала, собирается ли он увенчать гирлянду финским треугольничком, но воздерживалась от расспросов. Сиденье было липкое от жары, но мне нечем было его вытереть: все пропиталось водой и потом. Поезд несся вперед. О Дании я не знала ничего. Что делать в чрезвычайной ситуации? Звонить 911? Что, если у меня украдут кошелек и мобильный? Как я вернусь домой? Что, если я попаду в автомобильную аварию? Пойдут мои органы на донорство или нет? Или меня просто кремируют? Эмиль отложил книгу.

– Она скоро приедет в Копенгаген.

– Вы увидитесь. – Это не был вопрос. В горле у меня стоял ком, напоминая, как детстве каждый воскресный вечер меня тошнило из-за страха перед первым уроком в понедельник – физкультурой.

– Да, – ответил он. И повел плечами. Не небрежно, а равнодушно. Они встретятся и будут говорить о прошлом, о том, чем каждый сейчас занимается, наверстают упущенное. Он собирался мне сказать, но, должно быть, забыл.

– Но теперь ты знаешь.

Теперь я знала.

Я сидела и размышляла.

Что я тут делаю? В этом поезде, с этим человеком, внезапно превратившимся в незнакомца. Просто чье-то тело. Мужчины такие большие. Большие руки, большие ступни. Их тела способны опрокидывать вещи и причинять более серьезный вред. Он мог бы ехать с Норой. Она могла бы сидеть здесь на моем месте со своей гладкой норвежской кожей. Здоровый экземпляр с чистыми внутренностями. С высокой резистентностью. Она бы болтала с ним на своем певучем Осло-диалекте (ослином диалекте?). Ее бы эта поездка не вывела из равновесия. Она уже проделала это два лета подряд. Нора, раскрой свой секрет! Как соперничать с победителем? Двукратным чемпионом? Мое лицо не могло составить ей конкуренцию. Его отсеяли бы в отборочном туре. Раз она все равно собиралась в Копенгаген, то могла бы ехать прямо в Оденсе. Появилась бы в проходе вагона и вежливо сказала по-норвежски: «Простите, мне кажется, вы заняли мое место». Думаю, я бы вскочила без промедления. Я снова вызвала в памяти ее лицо на фотографии и попыталась определить, что именно порождает это ощущение тяжести на сердце. Картину можно разобрать на кусочки – пиксель за пикселем. В ней должно быть что-то, что поможет ее обезоружить. Решающая деталь, стоит которую вынуть – и все развеется по ветру. Пуфф. Просто дым, галерея зеркал. Но у меня ничего не вышло. Я не могла найти недостающее звено. А поезд тем временем прибыл в Оденсе.

3

Леса зеленее, кроны ценнее

Оденсе оказался обычным маленьким хмурым городком с малоэтажной застройкой. Совершенно чужим. Когда мы вышли на перрон, асфальт оказался раскаленным – он долго поджаривался на солнце. На мгновение я была близка к тому, чтобы схватить сумку и запрыгнуть в поезд, уходящий в обратном направлении. Но там позади тоже ничего не было. Я находилась нигде. Сесть к отцу Эмиля в машину казалось так же немыслимо, как и попытаться вернуться в Копенгаген. Мне не на кого было опереться. В страхе, что упаду, я пошла к скамейке. В руках у меня были сумки, так что я могла разбить лицо. Все тут было незнакомым. Внутри, снаружи. Я чувствовала, что теряю равновесие. Моя подруга Нарин любила говорить: «Если стоишь в яме, перестань копать». Абстрактный совет, трудно применимый на практике. Что тут яма, что – лопата, что – я?

– Я хочу домой, – сказала я.

Эмиль зажег сигарету. Вид у него был грустный. Он сказал, что все хорошо.

– Давай сядем?

Мы закурили. Эмиль поделился со мной своими голубыми «Кингс», царапающими горло. Мне хотелось лечь на горячий асфальт. Вскоре Эмиль начал показывать мне здания: недавно построенный пешеходный мост, вокзал, в котором показывали кино, церковный шпиль. Позвонил отец Эмиля – сказал, что подъезжает к станции. Мы поплелись по мучительной жаре на парковку. Видимо, близился дождь.

Нора оставалась со мной весь вечер. В машине, пока Эмиль с отцом неспешно болтали, а я разглядывала в окно ипподром; на экскурсии по саду (клубника, виноград в теплице); в доме – таком чистом, датском, успокаивающем. Ханне и Свен показали мне запасной велосипед для гостей. Я положила руку на седло и почувствовала, что она здесь сидела. Веснушки, губы, локоны. И разумеется, задница. В ушах гудело.

Мы сели ужинать в доме, и вскоре начался дождь. Крупные тяжелые капли и датский ветер. Раскаты грома. В компании родителей Эмиля гул в голове стих. Мать рассказывала о детях в детском саду. Они с Эмилем были похожи, и мне нравилось смотреть, как они болтают, нравились их голубые глаза за стеклами очков. Ханне и Свен оказались дружелюбными и ненавязчивыми. Они рассказывали о предстоящей поездке в отель «Свинеклёв» – курорт на морском побережье. Стол покрывала финская скатерть с узором из крупных цветов. Ради меня приготовили вегетарианский ужин. На десерт подали датские булочки – Эмиль рассказал родителям, что я их обожаю. Симпатичная семья с двухэтажным коттеджем и машиной. При взгляде на них я чувствовала щемящую нежность и покой; так бывает, когда гладишь крольчонка.

Почему-то меня удивило, что родные края Эмиля выглядят так. Я познакомилась с ним в такой обстановке, где он казался датчанином до мозга костей, немного бунтарем. И от его дома я подсознательно ожидала чего-то другого, более сурового. Но Дания – это не только традиционные коричневые трактиры, где позволено курить, и строители, пьющие «Туборг» на завтрак. Не только сквоттеры на Нёрребро, старые тетеньки с сигарами «Черутти» и безумная улыбка Пиа Кьерсгор. Коттеджный поселок Solskinshøjen, то есть «Солнечный холм», был словно картинка из детской книжки. Рядом находились луга для выпаса лошадей, большой ипподром, лиственный лес.

С одной стороны, мне казалось странным, что Эмиль вырос в таком месте. С другой – все встало на свои места. Эмиль был таким цельным, что делился своей цельностью с окружающими. Он не допустил бы, чтобы я упала на перроне и разбила лицо. Разумеется, нет. Мне хотелось, чтобы ужин длился вечно, хотелось купаться в этом теплом желтом свете, к которому Нора не имела никакого отношения. В котором ей не было места. Там сидела я. Я и никто другой. К сожалению, ужин закончился, и мы поднялись в спальню. И снова в голове начало гудеть. Бум-бум – звучало внутри. Звук проникал в уют, в желтый свет лампы, впуская внутрь колючую тревогу. Холодный привкус во рту. Эмиль сказал, что я могу уехать, когда захочу.

– Ты не обязана здесь оставаться, если тебе некомфортно, – сказал он.

Без тревоги в голосе. С легким зевком на конце. Я ощутила панику. Ведь так Кьеркегор определял ангст? Страх, который нельзя выразить словами?

Мы легли спать. Постельное белье пахло свежестью.

– Godnat, – пожелал он мне спокойной ночи и поцеловал. – Я правда рад, что ты поехала со мной.

И закрыл глаза.

После того как Эмиль заснул, я еще долго лежала, зажав телефон в руке, и разглядывала Нору. Я пялилась на экран, пока перед глазами не замелькали черные точки. Какой странной была Норвегия. В глазах Норы таились сосны и горные вершины. Нефтяной фонд и равнодушие к политике Евросоюза. Густые брови красивой формы. Казалось, она не накрашена. Глядя на фото Норы, я остро ощущала собственные черты лица. Щеки распухали, рот кривился. Портрет был дорожным указателем, стрелкой, направленной в сторону Норвегии, но и в мою сторону тоже. На мое уродливое лицо. Когда я смотрела на Нору, мое уродство становилось невыносимым. Я никогда не была красавицей, даже симпатичной меня можно было назвать с трудом, но сейчас все стало еще хуже. Лицо Норы искажало, деформировало мои черты. С таким лицом жить нельзя. Его надо спрятать от глаз людских. Сама я бы никогда не отважилась так прямо смотреть в камеру. Я предпочитала позировать вполоборота. Так проще придать взгляду смелое, здоровое выражение.

Я понимала: что бы я ни делала эту неделю и всю последующую жизнь, мне никогда не стать такой, как Нора. Веснушки, волнистые волосы, четко очерченные губы, изящно изогнутые брови, открытая, простодушная улыбка. Все это не про меня. Внутри меня одно дерьмо. Дерьмо и Норвегия. И желание нацепить на голову бумажный пакет.

Нора сливалась со своей страной, ее портрет был точнее любой карты. Это была картина иных географических возможностей со всеми вытекающими последствиями. Иная жизнь. Снег. Чистый белый снег. Горные лыжи. Здоровая жизнь, богатая, полноценная. Крепкие норвежцы на лыжне. Красные щеки. Я не умею кататься на лыжах. В школе меня не учили. Пытаясь войти в эту картину, я поскользнулась на тонком льду. В Норвегии все было как дома, но лучше. Леса зеленее, кроны ценнее. Было так мучительно представлять себе эту сияющую картину, но я не могла ее прогнать. Я приняла решение: я не хочу продолжать отношения с Эмилем, если он увидится с Норой в Копенгагене.

4

Они познакомились в детском саду

На следующее утро я проснулась разбитой. Мы с Эмилем проводили родителей в отпуск на любимый морской курорт. Это была любопытная рокировка. Накануне они встречали нас на крыльце, сегодня мы их провожали. Теперь мы оказались в роли взрослых. В утреннем свете все выглядело нормальным. Нам предстоял осмотр достопримечательностей. В Оденсе находились собор, зоопарк, дом, где родился Ханс Кристиан Андерсен. Мы поехали на велосипедах в центр города, где стояли низкие дома, а мальвы тянулись вдоль шершавых белых стен и желтых фасадов. По дороге обратно мы проехали единственный в городе порнокинотеатр. После полудня, когда солнце стояло высоко в небе, гул вернулся. Пока мы катались на велосипедах и ели итальянское мороженое, я не помнила про данное себе накануне обещание. Но чем ближе к вечеру клонился день, тем настойчивее становились мысли о Норе. Все сложнее было перекричать этот гул. И когда я устроилась на диване, положив голову Эмилю на колени, меня прорвало:

– Зачем тебе с ней встречаться?

Вопрос просто выскочил из меня, словно кислая отрыжка.

– Мы давно знаем друг друга. Просто чтобы узнать, как идут дела и все такое.

– Разве вы не обсудили это по телефону?

– Да, но было бы здорово встретиться лично.

Что было хуже – ответ или неизвестность?

– И о чем вы собираетесь говорить?

– О разных вещах. Может, о фильмах…

– Она синефилка?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, Юханне.

Даже мое имя он не всегда произносил правильно.

– Почему ты хочешь с ней встретиться?

«У тебя же есть я», – хотелось мне добавить. Я знала, что это ребяческое рассуждение. Я вела себя как глупая сопливая четырехлетка в растянутой футболке.

– Я давно ее знаю, она много для меня значит.

Я уже не лежала у Эмиля на коленях. Я стояла возле элегантного стола работы Алвара Аалто – или на что там родители Эмиля выставили своих винтажных деревянных обезьянок – и почти перешла на крик:

– Если тебе так необходимо с ней увидеться, почему бы вам не сойтись снова?

И я убежала наверх. Если бы жизнь была фильмом, то на этом месте режиссер отрезал бы пленку. Но это был не фильм, так что мне пришлось громко рыдать, лежа в одиночестве на кровати – на кровати, где раньше лежала Нора, и, возможно, скоро будет лежать снова. Мне было так чудовищно больно. Безымянная боль терзала горло, глаза, грудь, кулаки, перед глазами стояла чернота. Каждое «нет», каждый отказ, каждая разлука, пережитые в прошлом, разливались по моему телу. Я не могла противиться. Мне просто не хватало сил. Разве может Эмиль любить девушку, которая неудержимо рыдает, распростершись на кровати? Избавь меня от этих нечеловеческих страданий, сказало бы мое тело, умей оно говорить. Но оно не умело. Эмиль не поднялся ко мне в комнату. Я слышала, как он включил телевизор. Может, мне просто показалось, но звуки напоминали интро к датскому сериалу «Матадор».

Когда Эмиль наконец пришел и лег в кровать, я уже успокоилась. Мне было стыдно. «Jeg elsker dig», – прошептала я. Он ответил, что тоже меня любит.

– Чего ты боишься? – спросил он. Так мог спросить только человек, выросший в районе под названием «Солнечный холм».

– Мне так больно, – сказала я вместо ответа.

– Мы только выпьем кофе и поболтаем. Ничего особенного.

– Но зачем тогда встречаться? Нельзя без этого обойтись?

– Затем, что мне хочется.

У меня сперло дыхание. Почему ему так сильно хочется? Почему ему так нужна фика[2], если в Дании даже нет такой традиции?

– Я не понимаю, почему ты так остро реагируешь. Ты боишься, что мы переспим? В этом дело?

Мысль о сексе мне даже в голову не приходила. Секс был только частью чего-то всеобъемлющего, куда более интимного, чем физическая близость. Если две души соединятся на Hovedbanegård, Центральном вокзале Копенгагена, то, скорее всего, они будут стремиться и к телесному воссоединению. В номере отеля, например. Я обожала Hovedbanegård, романтичный и сулящий приключения, как европейские вокзалы, его модернистскую архитектуру и высокие своды. Один поезд отделяет тебя от континента. Заметить в людской толпе знакомое лицо, среди запахов сосисок, аромата булочек, гандболистов-юниоров, собирающихся на соревнования, и крепких датских тетушек, ожидающих поезд на Вейле, – посреди всего этого сияет Нора. Только ее фигура не размыта.

Дело тут совсем не в сексе. И я не понимала, почему бы им не заняться сексом. Да и как можно встретиться с Норой и не переспать с ней? Мне даже стало жалко Эмиля. Я понимала всех, кто к ней приближался. Я не знала, как она выглядит без одежды, но не сомневалась, что у нее прекрасное тело. Стройное. Сильное. Полное жизни.

– Не знаю, – ответила я. – Секс? Ты собираешься с ней переспать?

Эмиль вздохнул с таким видом, словно устал объяснять, что квадратный кирпичик не влезет в круглое отверстие.

– Мы много времени провели вместе, мы с Норой. Это не имеет к нам с тобой, – он коснулся моей руки, – никакого отношения.

Голос у него был добрый. Но Эмиль забыл, что Норе всего двадцать два. Как они могли много времени провести вместе? Они же не в детском саду познакомились. Я попыталась привести мысли в порядок, но слезы сами хлынули из глаз. Из меня не шли никакие слова, только лились слезы и сопли.

– Но если ты любишь меня, – всхлипывала я, – то почему хочешь с ней встретиться?

Я и сама слышала, как глупо это звучит.

– К тебе это не имеет отношения, Юханна.

– Почему ты мне тогда рассказываешь, раз это не имеет ко мне отношения? Чего ты от меня хочешь? Чтобы я дала разрешение на встречу?

– Я пытаюсь уважать твои чувства и прислушиваться к твоему мнению, но…

– Но? И почему тогда ты этого не делаешь? Неужели ты не видишь, что причиняешь мне боль этой встречей? Неужели оно стоит того? Неужели этот кофе с Норой стоит того?

Я не понимала, откуда выскочили эти слова, но знала, что они оказались решающими. Я перешла Рубикон. Или, если быть географически точной, пролив Большой Бельт.

– Если ты встретишься с ней в Копенгагене, нам лучше расстаться.

Эмиль пристально посмотрел на меня, поднялся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я осталась лежать на кровати, накрытой мягкой овечьей шкурой. Я погладила шкуру, но та не хотела ласкаться в ответ. Как я могла такое сказать? Я пыталась спровоцировать Эмиля. Или это не было провокацией? Я плакала в овечью шкуру, пытаясь понять, почему чашка кофе способна причинить такую боль. Ощущение было такое, словно у меня в груди перемалывают кофейные зерна, а сердце поливают кипящей черной жидкостью. Кофе повсюду, кофе перед глазами, обжигающе горячий, – я не могла видеть, не могла думать. Только чувствовала стреляющую боль, от которой тело рассыпалось на части. Мне хотелось позвать на помощь, позвонить по 112. Но что я им скажу? Я зашла слишком далеко. Это был блеф? Или я говорила всерьез? Я не знала. Неужели это конец? У меня внутри все содрогалось от этой мысли, словно что-то вот-вот должно было выскочить. Я должна была утратить что-то ценное, что хотела бы сохранить. Но уже в следующий момент все поменялось. Здравый смысл взял верх. Ну и хрен с ним. Пусть будет, что будет. А потом порочный круг мыслей снова пришел в движение.

5

Бинго!

Летние ночи – пограничное явление, время, когда ни темно, ни светло. Все мерцает в сумеречных тонах синего и серого. Эти ночи не бывают черными. Но для меня сутки четко разделились надвое. Днем по большей части все было нормально: яркое солнце, вкусные булочки, ряды домов, увитых плетистыми розами. Ночью все было иначе. Мир сужался до желтого нимба ночника и мерцающего холодным голубым светом телефона. По крайней мере, для меня. Эмиль засыпал, как только клал голову на подушку. В ту же секунду разрасталось мое одиночество, достигая гигантских размеров. Светлые ресницы Эмиля лежали неподвижно, он дышал ровно и размеренно. Эмиль спал, когда нужно было спать, ел, когда нужно было есть, занимался спортом, учился, писал и читал стихи, когда нужно было заниматься спортом, учиться, писать и читать стихи. Порой его упорядоченное существование казалось мне проявлением зажатости, внутренней лютеранской строгости. А иногда возникало ощущение, будто этот тщательно выстроенный мир может рухнуть, стоит Эмилю хоть раз отступить от привычных правил, – и тогда он будет стоять, потерянно озираясь по сторонам, а в его груди будет колотиться невыносимая тоска. Казалось, его внутренний мир, его чувства были настолько мощны, что требовали жесткого порядка. Что бы он сделал, поменяйся мы ролями? Если бы сидел с зажатым в руках телефоном один в чужом доме в чужой стране? Мог ли он вообще оказаться на моем месте?

У Эмиля не было смартфона: он таскал с собой старый увесистый «эрикссон», который пережил бы даже падение с Круглой башни. Так что он в подобной ситуации наверняка вел бы себя по-другому. Я тогда и не подозревала, что тот вечер положит начало зависимости, которая не покинет меня еще долго, очень долго. Болезненное пристрастие, нервный тик, симптом, место которому в DSM-5. Мне требовалось знать о Норе больше. Я хотела знать все. Мобильный светился в руке.

От Фейсбука пользы не было. Он выставлял вперед преграждающую руку, как полицейский на месте происшествия: разойдитесь, здесь смотреть не на что. Страница Норы была доступна только для друзей. Я не могла увидеть, кто у нее в друзьях, где она работала летом 2005 года (если ей, конечно, было тогда не три года). Эмиль счастливо посапывал во сне, словно собака, которой снится, как она гоняет зайцев по лесу. Был ли он столь же непредсказуемым? Или столь же преданным? Или склонным к побегу? Ответа у меня не было. И я стала искать Нору в Инстаграме. Это была медленная, кропотливая работа – но в то же время приятная, успокаивающая. Технологический прогресс поражал. Всего несколько лет назад было невозможно так много узнать о частной жизни незнакомого тебе человека. Поисковые функции в приложениях вроде Инстаграма будто созданы для ненавязчивой слежки, но требуют определенного упорства. Такое сочетание имени и фамилии оказалось очень распространенным. Я смотрела на девочек с хвостиками, радостную мать двоих детей из Тромсё, черно-белые снимки гор. Листала фото норвежских флагов, снятых против света, пирожных «яблочные розы» и этих ужасных булочек с кокосом, которые норвежцы называют skolebrød, пока мне в голову не пришла мысль, что, возможно, Нора принадлежит к той жалкой горстке людей, у которых нет аккаунта в Инстаграме. Но нет. Все-таки я ее нашла. Обнаружив нужный аккаунт, я испытала мощную радость первооткрывателя, мне захотелось разбудить Эмиля и прокричать «Ура!». Но, как я уже говорила, у Эмиля смартфона не было, и он едва ли понимал, в чем прелесть социальных сетей. По этой и другим причинам я сдержалась.

Находка была дверью в новое пространство. У мира появился новый горизонт. Как же странно было погружаться в интернет-существование другого человека. Все равно что зайти в комнату, одновременно частную и общественную. Тебя поощряют смотреть, но ты знаешь, что это вторжение. Это как тайком открыть шкафчик в чужой ванной – и стыдно, и волнительно одновременно. Ты не знаешь этого человека с его вагинальными кремами и таблетками от аллергии. Но Нора… В Норе было что-то, требовавшее посторонних взглядов. На одном из селфи она позировала с крошечными трусиками лавандового цвета на голове; они слегка прикрывали ее лоб. Взгляд небрежно-скучающий, как у фотомодели. На другом фото она проделывала то же самое с пакетом мандаринов. Я не могла оторваться от снимков, мое сердце сияло, кровь стучала в ушах. Открывать все новые и новые фото было словно выигрывать в лотерею. Так вот какая она – зависимость от азартных игр! Очевидно, ставки были высоки, но что стояло на кону? Внезапно мне вспомнился пассаж из книги, которую я недавно прочитала. Точных слов я не помнила, но чувство, чувство горело огненными буквами.

Each time I locate something – a detail, a fact, a missing fragment of information – I have the sense of having made a match. Something lights up. Bingo! We have a winner! And for a moment everything is clear, and then just as quickly I am all too aware that still, always and forever, there will be an enormous amount that remains a mystery[3].

Это фрагмент из автобиографии Э. М. Хоумс The Mistress’s daughter[4]. В ней рассказывается, как ей впервые написала биологическая мать. Хоумс тридцать один год. Матери нужна пересадка почки. Так писательница узнает и про своего биологического отца. У него есть семья, и все это время он жил всего в нескольких километрах от дома, где выросла Хоумс. Внезапно она оказывается между двух полубезумцев, считающих, что имеют на нее право. У Хоумс есть своя семья, работа. Она в растерянности. Как понятно из названия, биологическая мать Хоумс была любовницей ее биологического отца. Тот был старше ее, женат, владел магазинами одежды, жил в достатке, пользовался уважением в обществе. Тридцать один год спустя Хоумс колеблется перед встречей с ним. Он хочет любой ценой сделать анализ, подтверждающий отцовство, потому что мало ли что там напридумывала любовница. Кто знает, со сколькими она крутила романы. Хоумс соглашается сделать тест ДНК. Согласно результатам теста, Хоумс и яростный сторонник ДНК-анализа являются тем, что люди назвали бы отцом и дочерью. И что ей теперь говорить? «Привет»? Хоумс с отцом начинают как-то общаться. Они изредка встречаются и обедают вместе в отеле. Мать время от времени посылает подарки и постоянно названивает. В ее воображении у нее совсем другие отношения с дочерью, она полна романтических фантазий о том, какими они могли быть и какими должны стать. Хоумс сначала пытается поддерживать отношения ради матери, но потом вынуждена взять дистанцию ради себя самой. Спустя несколько лет биологическая мать умирает из-за отказавшей почки. Хоумс едет к ней домой, чтобы собрать ее вещи и бумаги. У матери обнаруживается множество кукол. И ее дом помогает Хоумс по-новому взглянуть на ситуацию матери в 1961 году, когда той было семнадцать лет. У Хоумс просыпается лихорадочный интерес: стремясь узнать больше о своей биологической семье, она начинает изучать свою генеалогию с помощью интернета. Платит сотни долларов за доступ к сайтам yourheritage.com и lineage.com, роется в архивах и связывается с людьми из Австралии, чтобы узнать, как выглядят ее родственники и чем занимаются. Bingo. We have a winner[5]. Но что за победитель? И что за приз его ждет?

Я знала только, что Нора для меня загадка. Во время охоты я обнаруживала множество источников информации, ненадежных рассказчиков, второстепенных персонажей, которые пестрели на заднем фоне, громоздясь друг на друга. В Инстаграме можно долистать аж до снимков 2012 года, если знаешь как. Я просмотрела Нориных подписчиков, снимки, на которых ее затегали, и передо мной начал вырисовываться круг ее подружек – отвязных норвежских девчонок. Благодаря им: Нора в Нёрребро на праздновании дня рождения, перед оперным театром в Осло, с сигаретой в руке, в широких брюках рядом с мотоциклом. Руки унизаны серебряными украшениями, в ушах – тяжелые серьги-кольца. Как у сказочных троллей.

Одну из фотографий я узнала. Точнее, узнала сад за окном спальни, в которой лежала. Снимок был сделан 54 недели назад. Кладка стены и рыжие лилии были точно такими же. Нора стоит спиной к фотографу, одетая в голубое платье – цвет Девы Марии, золотые локоны рассыпаны по плечам. Она вытягивает руку и касается лилий. Кровь кипит. Возможно, не ее кровь. Судя по позе, она спокойна, почти возвышенно-безмятежна. Как ей удается оставаться такой бесстрастной? Мой взгляд ее не тревожит. Какие бы эмоции ни будила во мне Нора, сама она остается равнодушной к моим посягательствам.

В готическом романе Генри Джеймса «Поворот винта» есть сцена, где рассказчик видит на лестнице призрака, который не дает покоя обитателям усадьбы. Они стоят и смотрят друг на друга. И внезапно рассказчик задается вопросом, кто из них мертв.

6

Потерянный заяц

Проснувшись, я долго лежала и смотрела на Эмиля. Я была рада его видеть – те же черты лица, тот же характерный подбородок. Я заметила, что плачу, и Эмиль проснулся под теплым соленым летним дождем. Я сказала «Прости». Мы еще некоторое время лежали рядом. Киста напомнила о себе болью в районе пупка, невидимая и таинственная. Сильная чистая боль, от которой я старалась абстрагироваться.

Мы катались на велосипедах. Неподалеку петляла сквозь лес небольшая речка. В супермаркете «Нетто» в Далуме мне попалось на глаза замороженное блюдо под названием brændende kærlighed – «страстная любовь». Красная коробка с невнятным изображением. Я держала ее в руках, преисполненная чувства вселенской значимости. Вот я стою в продуктовом магазине в части мира, которая всего несколько месяцев назад не имела для меня никакого значения, и держу в руках блюдо с названием на чужом языке, который я только начинала понимать. Торжественный момент, грандиозный. Я показала упаковку Эмилю. Какое-то время мы держали ее вместе. Оба были растроганы до слез, особенно я, а поцелуй, скрепленный «страстной любовью», подтвердил, что мы помирились. Эмиль пообещал, что скоро мы попробуем вегетарианскую версию (блюдо представляло собой картофельное пюре с кусочками бекона). В соседней морозилке лежали коробки с «потерянным зайцем». Не настоящим зайцем: это был мясной фарш, обернутый беконом.

Позже дома мне попалась на глаза сковородка с круглыми углублениями для булочек æbleskiver. Я заявила, что хочу ее опробовать, и Эмиль объяснил мне, что надо делать. Он смешал муку и соду, а я мелко-мелко накрошила яблоки и посыпала их кардамоном. Мы ели булочки с сахарной пудрой и джемом. Я сказала, что они чертовски вкусные. Эмиль согласился. «Очень вкусные. Может, поэтому их едят на Рождество».

На Рождество. Только на Рождество.

– Но те, что ты приготовила, вкуснее обычных, потому что обычно яблоки в них не кладут.

Без яблок. На Рождество. Я поняла, что совершила ошибку. Большую ошибку. Непоправимую.

В четверг мы пошли в культурный центр в Оденсе посмотреть на датских художников двадцатого века. Большинство из них были мне незнакомы, но я с удовольствием ходила по светлым залам, держась за руки с Эмилем, и разглядывала картины. И хотя многие из них оказались просто кошмарными (гномы оставались популярным мотивом в датской живописи до конца семидесятых годов), в музее все равно было на что посмотреть. Дышать стало легче. Дойдя до последнего зала, где располагалась выставка местных талантов цифровой эпохи, мы разошлись, чтобы закончить осмотр музея самостоятельно. Эмиля я нашла на скамейке с телефоном.

– Идем? – спросила я, присаживаясь рядом и кладя голову ему на плечо. И случайно увидела имя Норы у него на дисплее. Эмиль не пытался спрятать его. Он не был скрытным человеком, не лгал и ничего не замалчивал. Правда ведь? Он не переписывался с ней втайне от меня. Может, это он хотел мне продемонстрировать?

Я отвела взгляд, боясь увидеть, как за его очками сверкает страсть. Стала смотреть на свои туфли, на стену с белыми афишами. Думала, стоит ли прокомментировать то, что только что случилось, но Эмиль просто выключил дисплей и ответил: «Да, идем». Он поднялся и двинулся к выходу на своих длинных ногах. Я осталась на скамейке. Нора была частью визита в музей. Все это время она реяла рядом. Когда мы держались за руки, когда мы смеялись над картиной с гномами – «гномоискусством», – Нора была рядом. Что-то в легких не давало мне дышать. Разбитое стекло, асбест. Я попыталась прокашляться, но не могла. Эмиль уходил все дальше, не оглядываясь. Хотела ли я последовать за ним? Пересилить себя и добровольно пойти к унижениям и страданиям?

Я оглянулась по сторонам в зале цифрового искусства: экраны и рисунки, вокруг неторопливо прохаживаются люди, равнодушно, наверное, уже в предвкушении мороженого и flæskesvær – свиных чипсов. Мне идти было некуда. И я потащилась к выходу. Воздух был отравлен злобой. Удивительно, что посетители музея не задыхались от недостатка кислорода.

Мы ехали домой молча. Облака плыли по небу. Было по-летнему жарко. Мы проехали пастельные домики в узких улочках, большой супермаркет «Фётекс» с парковкой, гранитную мастерскую, специализирующуюся на надгробиях (единственный товар, который всегда будет пользоваться спросом), и остановились на красный свет на большом перекрестке, соединяющем проселочные дороги и шоссе. Покатили дальше мимо отдельно стоящих коттеджей. У дома Эмиля швырнула велосипед на траву. И разразилась слезами. Я рыдала, как рыдают жалкие животные, не внушающие к себе никакого уважения. Как перепуганные ежи и запутавшиеся в рыболовной сети и нефти лебеди. Эмиль открыл дверь и втянул меня в дом. Может, решил, что лучше избавить соседей от этой жалкой шведской мелодрамы. Я с такой силой захлопнула дверь, что та затрещала, – глухой звук заставил меня задуматься, что будет, если я что-нибудь сломаю. Что-нибудь еще, помимо своих отношений с Эмилем и его доверия ко мне. В тот момент я больше переживала по поводу ракушечных и ребристых ваз: не придется ли мне возмещать их стоимость хозяевам? Ханне и Свену с их датскими кредитками, курортными отелями, красивыми детьми. Не придется ли мне склеивать осколки бойсеновских обезьянок?

– Как ты можешь? – кричала я. У меня темнело в глазах. – Как ты мог лгать мне?

– Я не лгал. Нора мне раньше написала.

– И тебе срочно пришлось перечитать это сообщение именно там и тогда?

Это был такой примечательный текст? Эпистола, блистающая поразительными афоризмами, достойными запоминания? Или это было сообщение сексуального характера – насколько это возможно по-норвежски?

– Она тебе чертов порнорассказ послала? – выпалила я. – Признайся! Как будет по-норвежски «отсосать»?

– Не говори так о Норе, – сквозь зубы процедил Эмиль.

– Я говорю что хочу! – с вызовом крикнула я. – Чертова шлюха.

– Прекрати плохо говорить о Норе. Я больше не хочу это обсуждать.

– Так ты не будешь с ней встречаться?

– Я не буду больше ее обсуждать, и ты не вправе решать, с кем мне встречаться.

– Я не хочу говорить тебе, с кем встречаться. Я хочу, чтобы ты не хотел встречаться с Норой.

– Но я этого хочу.

Мы уставились друг на друга. Дом молчал. Обставленный и украшенный заботливыми руками.

Я стояла в дверях на веранду и умирала внутри. Во время ссоры я открыла дверь в сад, чтобы иметь видимость свободы, вырваться из чувств Эмиля и из его родного дома. Ветерок пронесся по дому, создавая сквозняк. Под его действием тяжелая дверь медленно, но неумолимо надавила мне на пальцы.

– Ай, – воскликнула я. – Ай!

Эмиль смотрел на меня с удивлением и не двигался. По прошествии долгого мгновения он шагнул вперед, открыл дверь, вытянул мою руку, подул на нее, отвел меня на кухню и сунул руку под холодную воду.

– Почему ты ничего не сделал? – икнула я.

– Я забыл, что «Ай» означает по-шведски.

Я смеялась и плакала ему в плечо.

– Юханна, – сказал он, – я тебе не изменяю.

Я заставила себя поверить ему. И потом заставляла еще долго. Позволила обнимать себя и утешать бутербродами и клубникой.

7

Мужественность и честность

Наши отношения начались в марте. Пасмурным днем, когда в Копенгагене моросил дождь и черные ветки за кухонным окном были унизаны жемчужными каплями. Эмиль снимал комнату на втором этаже в коллегиуме – общежитии на бульваре Амагер. Коллежское жилье имеет в Дании давние традиции. Каждый дом предъявляет разные требования к жильцам. Например, в одном таком доме у Круглой башни могли жить только студенты с самыми высокими оценками. Но было у этих общежитий и кое-что общее: студенты селились там по доброй воле. Это был их выбор – ютиться практически на коленях у незнакомцев, согласиться на все эти совместные ужины, ежегодные тематические вечеринки и обязательные беседы за утренней чашкой дорогого кофе, за бутылкой «Туборга», за косяком с травкой, купленной в коммуне хиппи, которая располагалась в десяти минутах езды на велосипеде. Общежитие Эмиля называлось «Квиннерегенс» – женская резиденция. В этом просторном общежитии из красного кирпича до 1970 года могли селиться только девушки. Квиннерегенс был красивым зданием, расположенным в живописном месте. Окаменелости в лестничных ступеньках, витражные окна, запах мела. Одна сторона дома выходила на бульвар Амагер, другая – на набережную и Кристиансхавн. С балконов открывался вид на золотую спиральную башню церкви Христа Спасителя.

Оказавшись там в первый раз, я не могла поверить, что Эмиль действительно так живет – в комнате с одним большим окном, высоким потолком, аккуратно заправленной кроватью, раковиной и стеной, выложенной плиткой до середины, с крошечной прихожей. У него было два заполненных книжных шкафа, репродукция Мунка на стене (а также зловещий постер с Тинтином в рамке за стеклом) – и, в общем, все. Есть, принимать душ и срать полагалось в общих помещениях, выходящих в коридор. Дверь в туалет примерно на тридцать сантиметров не доставала до пола, как в старинных салунах. Мне хотелось спросить: «Ты правда живешь тут?» и «Это выше моего понимания, но скажи почему?». Мне удалось удержать язык за зубами. Но я до сих пор пребываю в недоумении. Зачем этот молчаливый, относительно закрытый, амбициозный и слегка раздражительный мужчина жил с кучей двадцатилетних гуляк? Я так и не нашла ответа на этот вопрос. Думаю, Эмиль считал, что это самое практичное – и к тому же экономное – решение.

Вернемся к тому мартовскому дню, к капающим крышам Копенгагена, первым приметам весны на серых клумбах. Мы с Эмилем ели бутерброды с сыром, поскольку датский стиль жизни предполагает в любой ситуации есть ржаной хлеб и сыр. И ничего больше. Эмилю не нужны были ни джем, ни масло. Его земляки считали это нормальной едой. Мы были одни в кухне, что случалось не часто. Эмиль долго молчал, рассеянно жуя свой бледный сыр «Эдамер». Наконец я спросила, о чем он думает. Он смутился. Здесь надо сказать, что Эмиль не был умелым соблазнителем. На год моложе меня, высокий и долговязый, с бледной кожей, симметричными чертами лица и красиво очерченным ртом, он писал стихи про страусов и крокусы, мечтательные и образные. «Husk jeg er en krokus»[6], – эта строчка из стихотворения часто приходила мне на ум при взгляде на автора.

Крокус тем не менее был заядлым курильщиком, и, доев бутерброды, мы вышли на балкон, чтобы он подымил. Эмиль обвел взглядом набережную, Кристиансхавн, спиральную башню и сказал:

– Там на кухне ты спросила, о чем я думаю… Я думаю, что люблю тебя.

У него горели щеки. Я ощутила их тепло под моими ладонями.

– И, – спросил он после того, как мы поцеловались, – мы теперь kærester?

Я ответила, что да, и он сказал:

– Я перееду в Стокгольм.

Занавес.

Казалось, именно об этом я всегда мечтала: чтобы какой-то человек ставил меня на первое место, первее всего остального в жизни. Мне нравились и последствия этого выбора: нам предстояло жить в одном городе. Внешние проявления были столь же важны, как и внутренние. Символы, как пишет Агнета Плейель, не плоды фантазии.

СИМВОЛЫ

но как проститься с человеком?

A DIEU.

Как отрезать еще живую часть самой себя?

МУЖЕСТВЕННОСТЬ И ЧЕСТНОСТЬ.

Когда Эмиль сказал, что планирует переехать в Стокгольм, меня переполняло ощущение радости и значимости, легкое и простое, словно пузырики от шампанского в носу, и в то же время теплое и надежное, словно натопленная кафельная печь. Только много позже я поняла, как крепко наши отношения повязаны разлуками. Эмиль собирался переехать в конце августа, а весне и лету – где мы находились в тот момент – предстояло стать чередой прощаний на вокзалах, автобусных станциях, по телефону. Каждый раз, уезжая из Копенгагена, я испытывала необъяснимое, безграничное горе. Я выплакала все глаза, пока мы ожидали поезд в Стокгольм на 26-й платформе. Было мучительно смотреть, как состав покидает город и здания с улицами превращаются в далекие кулисы. Самой ужасной была остановка в Каструпе. Радость, которую я испытывала, проезжая аэропорт на пути в Копенгаген, теперь швыряли мне в лицо. Давали понять, что счастье временно, а разлука вечна. Новость о переезде Эмиля была огромным облегчением. Она означала, что мне больше не надо будет отрезать еще живую часть самой себя.

Но после короткого облегчения пришли сомнения. Внезапно мне вспомнилось, что Эмиль собирался переехать и в Осло тоже. Если бы они с Норой не расстались, сегодня он находился бы в Осло. Жил бы в норвежском общежитии, ходил с мечтательным взором вдоль улицы Карла-Юхана, возможно, в toppluva – норвежской спортивной шапке. Судя по всему, мысли о переезде в другие скандинавские столицы давались ему легко. Может, его манила перспектива большого нордического турне.

Эмиль все отрицал.

– Я переезжаю в Стокгольм, потому что действительно хочу быть с тобой, – уверял он.

– Но ты ведь мог сейчас быть в Осло, – упрямилась я.

– Не думаю, что у наших с Норой отношений было будущее. Ничего бы не получилось.

В тот вечер я долго плакала. Плакала из-за Осло, из-за Хельсинки, из-за 26-й платформы на Копенгагенском вокзале, из-за того, что все временно и ничто не длится вечно. Из-за того, что каждые отношения строятся на повторениях. Слова и обещания, которым свойственно быть исключительными, продолжают повторяться. Другими устами, другим людям. Брак должен длиться вечно, но, поскольку мы живем в реальном мире и не властны над вечностью, иногда он длится меньше. Даже моногамия, несмотря на название, повторима. То, что должно было стать особенным и окончательным, распадается, а потом воссоздается в новой конфигурации. И речь даже не идет о браке или чем-то драматичном. Можно лежать на кровати своего партнера и гадать, сколько там лежало до тебя. И, как я полагаю, ваших отношений это прошлое не касается. Отношения и связи, которые когда-то казались вечными, не должны снижать градус восторга от новых отношений, которые тоже навечно. Может, это уменьшенная версия «навеки», с коротким послевкусием, но она тоже вселяет надежду. Общение, удовольствие не зависят от того, что было в прошлом. Настоящее не превращается в бледную копию прежних романов, прежних совокуплений, прежней милой свекрови, которая дарила тебе продуманные подарки на день рождения, – и тому подобное. Но, несмотря на все это, все равно странно быть с кем-то и осознавать: это уже было раньше. То же расстояние до лица другого человека. И есть что-то зловещее в том, чтобы идти по протоптанной другим человеком тропинке. Может, тропинке в саду свекрови. Наверно, это страх, что и тебя могут заменить, что ты никакая не особенная, просто тщеславное memento mori.

8

Окей, тогда пойду куплю мороженое

Был еще июль. Мартовское обещание и сентябрьский переезд отстояли далеко. Мне сложно было создать цельную картину. Нет, мне не хватало не просто последнего кусочка мозаики. У меня было много фрагментов по краям небесно-голубого и хвойно-зеленого цвета, но не было никакого представления о мотиве. Эмоциональная логика Эмиля была выше моего понимания. Она мне не давалась. Его конструктивные решения и идеи казались мне непостижимыми. Может, потому, что решали его проблемы, а не мои. А какие у него были проблемы? Я была его проблемой.

Эмиль спросил, будет ли мне легче, если он позвонит мне перед встречей с Норой. Несколькими годами ранее он проходил психотерапию и теперь вспомнил историю о терапевте, которой не нравилось, что ее муж ходит на julefrokost[7]. Супруги договорились, что он всегда будет звонить ей перед тем, как пойти на фуршет, и даже во время самого празднования. Загадочная история. Психотерапевт Эмиля не вызывала у меня доверия. Когда он рассказывал об их сеансах, у меня возникало подозрение, будто он просто сидел и болтал там с пожилой женщиной, которая ободряюще похлопывала его по плечу. Метте то, Метте это… Меня как сторонницу психодинамического подхода покоробило оттого, что эта женщина рассказала Эмилю историю из собственной жизни и представила ее как образец для подражания. Звонить перед рождественским фуршетом? Какой в этом смысл? Я попыталась вообразить нашу версию такого разговора: Эмиль в телефонной будке, оживленные городские декорации, обычный нормальный человек, собирающийся наброситься на окорок; и я, замкнутая и неуравновешенная. И отчетливо представила себе, как после этого разговора на меня навалится мучительная тоска. Что мне полагалось делать, положив трубку? Лечь на кровать и мысленным взором смотреть, как они рука об руку гуляют по улицам Копенгагена? Или попробовать выйти на пробежку? Притвориться другим человеком?

Эмиль спросил, будет ли мне легче, если они увидятся в кафе.

Спросил, будет ли легче, если я пойду с ним.

Спросил, будет ли легче, если он позвонит и до и после.

Все эти предложения только внушали мне невыразимый ужас. Не из-за того, что могло произойти между ними, а из-за того, что могло произойти со мной.

Каникулы в Оденсе подходили к концу. Никакого решения не было принято, и в доме царило хрупкое перемирие. Эмиль не решил окончательно, видеться ли с Норой. И от идеи увидеться тоже не отказался. А я продолжала гостить в коттедже. Родители Эмиля вернулись в субботу, такие же спокойные и благодушные, как и неделю назад. Может, морщинки вокруг рта отца немного разгладились. Мать выглядела довольной. Они не выражали особой радости по поводу воссоединения с сыном. Их семейная любовь не нуждалась в бурных проявлениях. Мы с Эмилем помогли занести в дом сумки – я скорее просто мешалась под ногами. Я робко улыбнулась матери и сделала комплимент ее украшению от Георга Йенсена – ожерелью из сияющих треугольников. Заметила ли она, что я хуже бывшей девушки? Что я, пока жила у нее дома, тронулась умом? Hun er vel sød nok, hende Johanne, med hun er jo ikke Nora…[8]

Разве я смогу когда-нибудь понравиться семье Эмиля? С Норой мне не сравниться. Оставалось только надеяться, что мать Эмиля все-таки сможет полюбить меня такой, какая я есть, или хотя бы принять. Из-за отца Эмиля я не переживала. Он походил на отцов моих друзей – отстраненный, но с практичным взглядом на мир, любящий шутки, к которым его родные относились с более или менее добродушным раздражением. Рядом с мужчинами его возраста я всегда чувствую себя скованно. Боюсь быть слишком общительной, чтобы не показалось, будто я заигрываю, и не хочу острословить (хотя это в любом случае было довольно сложно, поскольку отец Эмиля плохо понимал по-шведски, а моего датского хватало только на вопросы вроде «Можно мне стакан воды?»), чтобы меня не сочли наглой. От наглости недалеко и до агрессии, которая сделала бы меня плохой парой Эмилю и плохой женщиной в целом. Мне оставалось только вежливо улыбаться, как туристам, сталкивающимся в лобби уютного отеля. Поскольку я не могла быть ни Норой, ни Юханной, это было самое простое решение проблемы.

Вечером нам с Эмилем предстояло вернуться в Копенгаген на автобусе – он стоил дешевле поезда. Свен вызвался отвезти нас на станцию. Мы закинули сумки в багажник, и пришло время прощаться на крыльце. Солнце еще стояло высоко. Все вокруг сверкало. Я посмотрела на мать Эмиля, та посмотрела на меня, и я подалась вперед, приглашая то ли к рукопожатию, то ли к объятиям. В результате получилось и рукопожатие, и объятья, и я замерла, положив руку ей на голую спину. Когда следует убрать руку? Кончилось объятие или нет? Делаю ли я все правильно? Или мать Эмиля решила, что я мечтаю о лесбийской близости с другой женщиной?

Hun er vel sådan okay, hende Johanne, men det virker som om hun har nogle intimitetsproblemer?…[9]

Отец Эмиля захлопнул багажник и пожал мне руку, как делают туристы в конце отпуска, когда осознают, что их недолговечное приятельство и было недолговечным.

– Присматривай за моим мальчиком, – сказал он, и мы сели в машину.

Пока мы ехали в автобусе через Данию – зелень, влага, сереющее небо, – я думала о том, как вскарабкаться обратно на обрыв. Мне просто требовалось совершить усилие, собрать волю. Наше счастье зависит от нас самих. Если кто и был не прав, то это я. Зло в глазах смотрящего. Эмиль заснул на соседнем сиденье. Дыхание у него было свежее и сладкое, как у маленького ребенка. У меня в животе киста напевала тихую горестную мелодию.

В мой последний вечер в Дании мы в сумерках прогуливались по набережной до Кристиансхавн, где собирались поесть мороженого на мостках. Мы неспешно шли, держась за руки, и башня церкви Христа Спасителя, любимая башня Спасителя, была невероятно прекрасна. Охваченная внезапной огромной грустью, я спросила, толком не подумав:

– Тебе обязательно с ней видеться?

Эмиль не разжал руки, но лицо его стало напряженным, складки между носом и ртом заострились. Я гадала, гадает ли он, зачем я испортила такой прекрасный момент. Я и сама хотела бы это знать.

– Мне не обязательно с ней видеться…

«Но я очень хотел бы потискать ее за задницу», – перевела я мысленно.

– Мне просто хочется.

«У нее такая упругая задница».

– Если для тебя это так важно, может, тебе лучше встречаться с ней вместо меня.

– Я не хочу встречаться с Норой, – выдавил Эмиль.

«Я только хочу ее трахнуть».

– Ты ее любишь? – выкрикнула я.

Эмиль стиснул мою руку.

– Я не влюблен в нее, и не понимаю, почему ты мне не доверяешь.

– С какой стати мне тебе доверять, черт побери? – закричала я по-датски. – Если она для тебя не важна, если ты ее не любишь и не хочешь с ней встречаться, то почему не можешь перестать с ней общаться? Это ранит меня. Сильно ранит!

Эмиль остановился и повернулся ко мне. Мы стояли посреди чудесной мощеной улочки, где снимали культовый датский сериал «Дом в Кристиансхавн». Нас окружали желтые, розовые и белые дома и старинные фонари.

– Я хочу иметь возможность видеться с кем хочу. – Глаза у него сузились от ярости. Я выдернула руку и отшатнулась. – Ты не можешь меня контролировать.

«Прекрати. Это что еще за идиотские феминистские штучки?»

Внутри меня все кипело и булькало.

Мы находились в центре старого как мир конфликта. Я была подругой с завышенными эмоциональными требованиями, и мой молодой человек не мог их удовлетворить, поскольку это ограничило бы его личную свободу. Я ненавидела Эмиля с его подростковыми представлениями о свободе.

– Я имею право делать то, что важно для меня, и ты должна уважать мои желания! – крикнул Эмиль.

Его рассуждения звучали нелепо и вызывающе, но он был полностью уверен в своей правоте. Я задумалась, не заботливая ли приятельница сформулировала эту эффектную максиму. Или его терапевт?

– Да! – по-датски завопила я. – Делай что хочешь, мать твою!

И стремительно пошла прочь – однако спустя несколько секунд сообразила, что идти мне некуда. Мой демонстративный уход кончился тем, что я поплелась в комнату Эмиля в общежитии.

«Окей, тогда я пойду за мороженым один».

9

Ай

Я вернулась домой, где меня встретили пустующая летом дедушкина квартира и обильные месячные. Киста, о которой я почти забыла, прозрачный пузырек внутри, превратилась в мощный генератор боли, набирающий обороты. Сердце колотилось в груди, генератор трясся все сильнее и сильнее, а потом внезапно замер, и в мире не осталось ничего, кроме боли. В глазах потемнело, побелело, пошло вспышками. Я лежала на диване, чувствуя, как из меня вытекает жизнь. Киста должна была рассосаться сама по себе, она была неопасная, просто пузырек с жидкостью внутри. Балконная дверь была открыта, и лоб саднило от ветерка. Я утешала себя тем, что это не опасно, просто больно. Снова и снова напоминала себе: это просто боль. Просто боль. Только боль и ничего больше.

Сравнительно недавний общественный интерес к месячным мало уделял внимания болезненному аспекту, больше визуальному: картинки в социальных сетях изображали женщин с раздвинутыми ногами, гордо демонстрирующих кровь на трусиках, ниточки от тампонов на фоне дряблых бедер, менструальные чаши между тонкими пальцами с безупречным маникюром. Я обливалась потом на диване. Чаша. Чашка. Кто в здравом уме способен вставить себе внутрь чашку и ждать, пока она наполнится кровью? А потом варить ее в кастрюле на плите? Даже у Куллы-Гуллы[10] дела с интимной гигиеной обстояли получше. Может, она отскребала свои вязаные прокладки чистым шершавым камнем. Почему никому из художников комиксов не пришло в голову изобразить это? Казалось, что все женщины-художники Мальмё поставили себе задачу уничтожить табу, связанные с месячными, выпуская в неделю по новой графической антологии. Чем их не устраивало плакатное искусство семидесятых? Недостаточно откровенно для сконских графиков? Реши они изобразить свои испражнения, и то было бы занятнее.

В вопросе менструации можно было выделить три общественных движения. Первое призывало открыто обсуждать месячные, писать о них, говорить о них, стучаться в открытые двери… Второе объединяло помешанных на физиологии и гормонах. Третье, с самым сильным лобби, возносило месячные до небес и утверждало, что циклы луны отделяли «нас» от мужчин с их неизменным стилем жизни. Но если это такой важный вопрос, то почему никто не обсуждает, что женщина чувствует в этот период?

Несколько месяцев назад, когда я была на осмотре у гинеколога и на туманном экране ультразвука обнаружилась киста, врач была довольна. Она нашла проблему и заверила меня, что та исчезнет сама по себе.

– Такие маленькие кисты проходят сами, – объяснила она, крутя металлическим прибором у меня в вагине. Ощущение было, что он достает до самых легких. – Они совершенно неопасные.

Маленькая неопасная киста тем не менее причиняла жуткую боль, так что врач прописала мне мощное болеутоляющее – напроксен.

– Но меня давно уже мучает боль, – сказала я. – Я уже принимала напроксен.

Гинеколог еще повертела прибором внутри, тыкаясь мне в сердце, в горло.

– И вам помогло?

Когда я сказала «нет», она нахмурилась и записала меня в очередь на прием к специалисту по эндометриозу. Я подумала: слава богу. Но в душу закрались сомнения.

Я слышала об эндометриозе и видела кампанию, в которой смелые девушки из Берга позировали в футболках с надписью «Не просто менструальная боль». Участницы стремились привлечь внимание к проблеме и требовали от работодателей и профсоюзов особых условий для женщин с эндометриозом. Они описывали невыносимую боль, расстройство желудка, сексуальные и гинекологические проблемы – множество проблем. Иногда я испытывала боль во время месячных, но я не застревала в общественных туалетах с диареей и не заливала стулья кровью. Почему-то я считала, что ко мне все эти рассказы не имеют никакого отношения. Мою подругу Виде рвало от боли во время месячных. Со мной такого не случалось. Так, может, у меня нет эндометриоза?

Очередь на прием к специалисту была длинная. Экстремально неопасную кисту обнаружили в мае, сейчас шла последняя неделя июля, и я едва могла пошевелиться от боли. Чувствовала, как ткани разрываются внизу живота, вызывая яркие, жгучие приступы боли. И ничего нельзя было поделать. Ни одно лекарство – по рецепту или без – не помогало. Боль отдавалась в онемевших ногах и спине. Я уже давно отказалась от универсального совета двигаться, чтобы отвлечься от боли, потому что от физической нагрузки мне становилось только хуже. Сейчас даже поход в кухню был мне не под силу. Я бросила попытки противиться боли. Сдалась. Это неопасно. Это только боль при месячных. Это естественно. У меня такое уже много лет. Или они все-таки стали болезненнее? Я пыталась припомнить.

В самом начале, в средних классах, я, белая как полотно, сидела у школьной медсестры и пила напроксен. Вечером я пыталась уснуть, обернув живот шерстяным шарфом – по мнению мамы, это помогало от менструальных болей. Но на самом деле нет. Следуя советам врачей и заботливых журналов, я принимала обезболивающее до начала менструации; двигалась, поскольку это полезно, лежала на диване с бутылкой горячей воды, оставлявшей красные пятна на животе. Через несколько лет я смирилась с тем, что обезболивающие и прогулки не помогают, и подстроила ритм жизни под регулярно возвращающуюся боль. Я не планировала ничего на эти дни, пропускала занятия, целую неделю не ходила в бассейн. Я ставила жизнь на паузу на пару дней и потом возвращалась к привычному ритму. Иногда было невыносимо больно, иногда терпимо. Не то чтобы это было ужасно каждый месяц. По крайней мере, до недавнего времени.

Несмотря на все, это была моя осень, мое позднее лето. Весной я разослала небольшой поэтический цикл, наверно, в миллион малоизвестных литературных журналов и наконец получила положительный ответ. Маленькое волшебное «да». Цикл собирались включить в антологию тринадцати поэтов, родившихся в 1983–1992 годах. Я была скромного 1988 года рождения и не могла считаться ни зрелой, ни молодой и перспективной. В августе в стокгольмском Музее современного искусства планировалась презентация сборника с вином и декламированием. Для меня это было значительное событие, мое собственное достижение. И Эмиль гордился мной. Он читал мои стихи с сияющими глазами, плакал и смеялся. И хотя меня читали и раньше – читали и хвалили, – его реакция была особенной. Такого восхищения моими способностями я не видела даже в детстве. Не только мои слова были прекрасными, я сама была прекрасной.

Я записалась на два курса датского языка в университете и с нетерпением ждала начала семестра. У меня была моя жизнь, мои способности. Но только если я не думала о Норе. Я старалась думать о том, чем я наделена, но постоянно ловила себя на мыслях о том, чего у меня нет: золотистых локонов, квартиры в Осло, вечной любви Эмиля. Как могут болезненные вещи причинять такую боль? Я нуждалась в лечении, нуждалась во враче, и немедленно.

Не назначай с ней встречу. Забудь ее. Выбери меня. Я ждала и надеялась.

И пришли вести. Эмиль с Норой не виделись. Эта новость была преподнесена без фанфар и фейерверков. Я хотела, чтобы Эмиль сознательно принял это решение. Чтобы он спокойно, но торжественно сообщил мне, что его совершенно не интересует встреча с Норой. Это было бы косвенное объяснение в любви – hvem har brug for Nora i en verden hvor du findes?[11] Но моя надежда оказалась напрасной. Эмиль мимоходом сообщил: он сказал Норе, что не может с ней увидеться. Его голос звучал обыденно, но не оставлял места для расспросов. Я не знала, что ответить. Может, поблагодарить? Моим ответом было растерянное молчание, боль в теле, сжатые челюсти, ком в горле, жжение в глазах. Может, из-за моей невежливости за этой новостью не последовало галантное признание в любви. Не знаю, что Эмиль думал в тот момент. Я же по-прежнему думала о том, почему он определяет свою свободу возможностью увидеться с Норой.

10

К сожалению, они не могли о нас заботиться

В конце августа Эмиль получил ключи от своей новой квартиры в Стокгольме. Шесть месяцев прошло с того дождливого дня в марте, почти шесть недель – с драматичного отпуска в Оденсе. Время шло вперед. Его было не остановить.

Я поехала в Данию помочь Эмилю собрать вещи и сделать уборку. Это не было щедрым жестом с моей стороны: комната была размером со шкаф, и больше всего на свете мне хотелось навсегда оставить ее позади. Конец общежитию. Конец грязному общему холодильнику и придурковатым двадцатилетним переросткам, с которыми все время приходилось здороваться, которые не понимали мой датский, которые ржали как кони, ездили в Берлин на выходные или в какую-нибудь дыру кататься на лыжах. Эмиль сдал свою комнату на год, чего я никак не могла понять. Мы обсуждали совместный переезд в Копенгаген в следующим году, но не могли же мы жить там вдвоем… И все же Эмиль хотел оставить комнату за собой. Его можно было понять. Эта комната была его подстраховкой.

Стояли последние дни августа, и, несмотря на жару, от которой орешник во дворике пожух, в воздухе витала грусть. Листва начинала желтеть. Близились ясные и прохладные дни. Родители и сестры Эмиля приехали попрощаться. При виде того, как они стаскивают коробки вниз по лестнице, у меня наворачивались слезы. Ханне и Свен привезли сумку-холодильник с едой и взяли в аренду фургон, чтобы отвезти часть вещей на склад на временное хранение на улицу Лапландсгаде. Ханне настояла на том, чтобы оплатить склад. Она не хотела, чтобы Эмиль хранил свои вещи у них на чердаке. Это было как-то связано с проблемами с теплоизоляцией, я толком не поняла. Но наблюдать такую заботу о старых книгах и дисках Эмиля было очень трогательно.

Мы отнесли коробки в машину. Большие чемоданы с зимней одеждой Эмиля Ханне и Свен планировали привезти в Стокгольм в конце осени. Динамика отношений в их семье меня изумляла. Это казалось поразительным. Все они были здесь, им как бы по умолчанию полагалось помогать друг другу. Старшая сестра Анна по какой-то причине была не в настроении, но выглядела очень эффектно в широких черных брюках. Ее черты представляли собой женскую интерпретацию овального лица и тяжелых сонных век брата. В отличие от белобрысого Эмиля у Анны были темные брови и ресницы. Порой, когда Эмиль снимал очки в толстой оправе, я думала, что Анна, даже потеряй она все волосы в результате химиотерапии, будет смотреться неплохо. Она часто стояла без дела, со скрещенными на груди руками, и критиковала все подряд. Однако Анне сходило с рук это вечное недовольство – то ли придирчивость старшей сестры, то ли склонность мнить себя дивой.

В самой младшей, Сигне, было что-то детское и задорное. Ее передние зубы росли чуть кривовато, накладываясь на соседние, и это выглядело одновременно красиво и трогательно. Сигне в семье отводилась роль недотепы. Она часто с неуверенной физиономией спрашивала об очевидных, по мнению Эмиля и Анны, вещах. И те считали своим долгом сообщить об этом сестре. Мне это казалось странным.

Мы с Сигне сварили кофе и выставили на стол во дворике общежития сыр, фрукты, ржаной хлеб и колбасную нарезку. Мы почти не разговаривали. Det var sindssygt svært bare det at forstå hvad den anden sagde[12]. Когда к нам присоединилась мать Эмиля, завязалась неловкая беседа, в ходе которой она задавала вопросы и рассказывала о своей работе в детском саду. Под конец мы просто сидели за столом молча. Мать Эмиля пыталась меня угостить, и я положила себе немного лосося и винограда. От сыра я отказалась, не зная, как и чем его в Дании принято резать. Блюда передавались по кругу. Анна попросила Эмиля отрезать ей колбасы, что я истолковала как жест примирения.

Говорили мы мало. Эмиль пытался расспросить отца о его работе (инженер пожарной безопасности). Я не отваживалась ничего спрашивать из-за языкового барьера. Старалась дышать ровно – не прерывисто, но и не медленно, как умирающий от легочной болезни. Ветер трепал ветви орешника. Они любили друг друга без слов? Или их просто не интересовали жизни друг друга? Они были все такие одинаковые, такие молчаливые. Анна и Свен отстраненные, Сигне и Ханне в своих мыслях. Не знаю, что испытывал Эмиль в тот момент. Это была другая сторона его семьи, которую я раньше не видела.

После кофе мы загрузили последние вещи в машину. Еще пару раз взбежали и сбежали по лестницам и попрощались с Ханне, Свеном и сестрами. Farvel, прощайте. Отец Эмиля пожал мне руку. Мы с Ханне обнялись – надеюсь, мне удалось сделать это так, чтобы ей не почудилось сексуального подтекста. Родные Эмиля выехали на бульвар Амагер, направляясь на склад; потом они поедут в Рюпаркен, а затем в Оденсе.

Мы стояли во дворике возле чулана для велосипедов. По другую сторону дороги лежал пустырь. Эмиль предложил мне одну из своих синих «Кингс» (из синей пачки), и мне захотелось расплакаться, хотя я была рада.

– Почему бы им не остаться заботиться о нас, – сказала я Эмилю, наверно в шутку. Или что-то вроде того. Он выглядел усталым и немного напряженным.

– Они, конечно, милые, но вряд ли ты бы захотела жить с ними постоянно, – ответил он двусмысленным тоном и зажег сигарету.

Вечером я лежала в постели рядом с Эмилем, как всегда, без сна. Мне было радостно и в то же время грустно.

11

Мерзкая квартира Исака Ульссона

Мы прибыли в квартиру Эмиля в пригороде Веллингбю поздно вечером, за полночь. На месте Эмиля я бы разрыдалась. Это была однушка на первом этаже с видом на пешеходную дорожку. Линолеум был положен прямо на цемент. Пахло грязью и старым холостяком. Знакомый, у которого Эмиль снял квартиру, имел весьма специфический вкус: выцветший красный диван, нелепая кровать с двумя тонкими матрасами разного размера, комод 1992 года возле окна. Но Эмиль, казалось, остался доволен. Я же подумала, что никогда не смогу присесть на этот диван без покрывала.

На следующий день я собиралась вернуться домой. Эмилю требовалось личное пространство, это он ясно дал понять с самого начала. Ему требовалось время для учебы и творчества, и немедленно. Во время долгой поездки на метро из Веллингбю до города у меня было время подумать. Я была рада, даже счастлива, что Эмиль переехал в Швецию. Что он поселился недалеко от Стокгольма. Ради меня. Но почему он хотел жить в этой крысиной дыре, а не со мной? Разумеется, нельзя получить в этой жизни все, что хочется. И переезд, и совместную квартиру. Что я себе вообразила? Что в неделе два воскресенья? Это невозможно. Мама Корнелии, моя подруга и советчик на все случаи жизни, сказала, что Эмиль не хочет торопиться и что это хорошо его характеризует. «Он не позволяет тебе давить. Он все делает в своем темпе. Он не хочет, чтобы ты от него зависела. И хочет, чтобы ты научилась сама заботиться о себе». Барабанная дробь.

За окном мелькали пригородные поселки. Естественно, я была jobbig – проблемной подругой. Это слово настолько ужасно, что даже не имеет эквивалента в датском. Я знала, что проблема во мне, а не в Эмиле. Во мне росла опухоль злобы, которой Эмиль разумно старался избегать. Конечно, я расстроилась, что Эмиль не хочет жить вместе, но на что я надеялась? Было очевидно, что он хочет держать меня на безопасном расстоянии. Но ведь мистер Рочестер не был прав, когда запер Берту на чердаке?

Я вернулась в свою квартиру. Легла на кровать. Попыталась взять себя в руки. Удалила Инстаграм с телефона, запретила себе заходить на страничку Норы на Фейсбуке. Поклялась не делать нескольких вещей. Прежде всего, не говорить о Норе. В Оденсе я все испортила, и это не должно повториться. Тогда у меня не получилось сдержать чувства. Они хлынули, словно кровь из носа, которую невозможно остановить. Я сама во всем виновата. Никто другой. Отчасти потому, что никто меня не понимал. Я пыталась обсудить с кем-нибудь свою ситуацию, но что мне могли ответить? Разве могли они разделить мою боль? Разделить радость вдвойне приятно, но попытаться поделиться болью и потерпеть неудачу – значит стать еще более одинокой. Я поклялась себе не переживать из-за Норы. Радоваться тому, что Эмиль переехал в Стокгольм. Не добавлять его переезд в постоянно растущий список моих разочарований. Я знала, что должна взять себя в руки. Что нельзя получить все.

Я спрашивала мнение друзей. Нет, я не хотела узнать, что со мной не так, я хотела услышать, что Эмиль нормальный парень. Что это просто чудесно, что он хочет сохранить дружеские отношения с бывшей девушкой. Полагаю, именно таким он и был. Большинство моих друзей так считали. Сейчас я даже не могу припомнить никого, кто был бы не согласен. Эмиль был абсолютно нормальным. Проблема была вовсе не в нем.

12

Тысяча норвежских кусочков

Мы решили в сентябре поехать на Готланд. Эмиль никогда там не бывал, и в порыве патриотизма я решила, что ему пора познакомиться со шведской природой. У моего дедушки с его женой (точнее, у жены) был дом в Форёсунде, который нам одолжили на выходные. Я хотела показать Эмилю раукары[13], хотя и сама никогда их не видела. В отличие от большинства жителей Стокгольма я не хранила особенных воспоминаний о Готланде. Это был просто остров, кусок земли, такой же, как все остальные. Я не собиралась показывать милые сердцу места, делиться рассказами о детстве и смешными историями. Просто хотела отвезти Эмиля в новое место. Первое утро было ошеломляюще прекрасным. Каждая веточка, каждый листок четко вырисовывались на фоне кристального воздуха и ярко-голубого неба. Было легче жить, легче дышать. Бодрящая погода. Мы взяли велосипеды и поехали к морю. Там мы стоически смотрели против солнца через пролив на то, что называлось Форё.

– Ингмар Бергман, – произнесла я. Может, чтобы произвести впечатление. Может, чтобы дать понять, что в Швеции тоже есть кое-что интересное.

Вскоре начался дождь. Валуны покрылись крапинками, и мы поехали домой. Ужин, мягкие диваны, теплый желтый свет. Эмиль нашел бутылку снапса «Аальборг» и просиял. Потом мы смотрели телевизор. По каналу SVT показывали норвежский сериал – совместное производство Скандинавских стран, – ради которого норвежский, датский и шведский центральные телеканалы потратили кучу денег на аэросъемку Осло. Все было серое, как обычно в детективных сериалах. Осле лежал зажатый горами и фьордами, играл норвежский рок. Мне стало не по себе. Не только из-за мрачного и жестокого сюжета, не только из-за дома, деревьев и птиц в Форёсунде. Но еще и из-за нас с Эмилем на диване.

Эмиль увлекся сериалом. Взгляд его был прикован к экрану.

– Сразу два языка, которые я знаю! – воскликнул он, имея в виду субтитры на шведском. Он радостно говорил о том, какое это трансцендентальное переживание – одновременно находиться в трех языковых пространствах, и какое это утонченное чувство, когда норвежский и шведский открывают в душе свод за сводом…

Я кивала.

– Я тут был. – Эмиль указал на экран, где показывали безлюдное помещение, судя по всему Центральный вокзал Осло.

Я смотрела на него искоса, пытаясь определить, взволновала ли его так интрига (экологическое преступление) или теплые воспоминания о Центральном вокзале. О встрече? О расставании? О хот-доге за 75 норвежских крон? Чем дольше я смотрела на Эмиля, тем яснее понимала, что ненавижу Норвегию и, будь у меня такая возможность, – разбомбила бы ее в пух и прах. Вестфолл, Эстфолл, Сёрланн, Музей Мунка и Грюнерлокку. Сантхансхауэн и Нурмарку. Мир несправедлив. Эмиль по-прежнему был захвачен происходящим на экране, где мужчины с портфелями бегали по улице Карл-Юханс-Гате. А может, теплыми норвежскими воспоминаниями.

Когда мы легли спать, я достала мобильный. Эмиль спал, и ко мне подползла Норвегия. Как непроходящий цистит. Но вместо того чтобы пить воду и пенициллин, я упорно продолжала подтираться от ануса к вагине. Я снова скачала Инстаграм и решила проверить, что происходило на западе последние три недели. Нора была на вечеринке, как мило. Осень пришла в Осле, как чудесно. Я листала и изучала, и внезапно на дисплее возникла Норина мама. И тогда я поняла, в кого она, от кого она унаследовала свою конвенциональную красоту и эти эффектные высокие скулы. Я словно оказалась в чистилище, или открыла сундук с сокровищами, или прошла по висячему мосту над горной пропастью. Земля так далеко внизу. Живот сводило от страха.

Я погуглила имя матери. Гуро С. оказалась популярной журналисткой, много лет работавшей на государственном радио NRK. Она училась в университете в Осло, год провела по обмену в Швеции – так было написано на ее странице в Википедии. В прошлом была замужем за владельцем радиостанции. Двое детей. Я погуглила снова. Первым результатом была фотография Гуро с маленькой Норой на красном ковре. Тогда она еще не открыла свою сексуальную сторону и на высоких каблуках держалась неуверенно. Кинопремьера в Осле. Блестящее черное такси на заднем плане (даже у Норвегии есть свои пределы: машина не походила на лимузин) и свет прожекторов. Радиожурналист… Радио. Есть ли что-то скучнее, чем радио? Звук без картинки, чьи-то запутанные рассуждения, звонки слушателей и скучное стихотворение дня. Переваривая новую информацию, я обдумывала свои дальнейшие действия. Что мне делать? Бросить Эмилю в лицо, что мать Норы национальная знаменитость? Я встала с кровати. Было темно и тихо. В небе светила яркая луна. Я походила по дому, но поскольку делать было особо нечего, вернулась в кровать.

Разумеется, мне было необходимо разузнать все о матери Норы. Ее известность оказалась большим подспорьем в деле поиска информации. Гуро С. писала остроумные посты в социальных сетях, с горящими глазами комментировала политические события. Ее новый муж играл в группе, создающей музыку для детей. Его гуттаперчевое лицо часто искажали странные выражения, видимо в стремлении передать чистые и простые для понимания чувства детям: выпученные глаза, рот в форме буквы «О», оттопыренное рукой эластичное ухо. Супруги часто путешествовали, обожали скоростные итальянские велосипеды, наслаждались столичной жизнью в Осле. Как в туристическом путеводителе. Но для меня самым интересным было то, что в Инстаграме Гуро С. было множество снимков Норы. Мать ее обожала, боготворила. Восхищалась ей. Они постоянно проводили время вместе: ужины, походы в кино, ленивые воскресенья на даче, пятничный уют дома – но на большинстве фотографий не было никакой обстановки. Только Нора. В подписях значилось что-нибудь вроде: «Verdens vakreste menneske»[14] или «Nora, lyset mitt!»[15]. Самая красивая в мире и мамино солнышко оставалась невозмутимой. Она была в курсе своей значимости и не нуждалась в ее подтверждении. От этих снимков у меня пересохло во рту. Язык прилип к гортани.

Внутри тикала боль. Боль из-за Норы и та, другая. Это ничего страшного, напомнила я себе. Это неопасно. Больно, но не смертельно. Если я, конечно, еще жива, как я однажды подумала, лежа на полу в позе эмбриона и обливаясь холодным потом. Менструальная боль – это волны, разбивающиеся о скалы. Неизбежные, неостановимые. Меня ритмично окатывало холодными брызгами. Я не знала, волна ли я, или скала, или простая сухая ветка, которую швыряет туда-сюда. Но кем бы я ни была, никто не пришел мне на помощь. Никто не остановил волны, никто не вынул ветку из воды и не оставил ее отдыхать под сосной. Все продолжалось: знак бесконечности, лежачая восьмерка. Было неизвестно, закончится ли это когда-нибудь. Разве можно так жить? У меня не было другого выхода. Все, что у меня было, – это тело и аккаунт в Инстаграме.

Порой я задумывалась: не кроется ли главный ужас в том, что никто не понимает моих страданий? «Они же расстались, какая тебе разница? Прими альведон – он помогает от боли при месячных!» Мне было так одиноко. Невозможно было ничего объяснить. Никто не мог мне помочь. Но, по крайней мере, у меня было направление к специалисту. После приема все кончится. По крайней мере, боль при месячных. Осталось немного потерпеть. Я терпела десять лет, могу потерпеть еще пару месяцев.

13

Тссс…

Неспешная осенняя суббота, серость за окном. Я лежала в кровати, уткнувшись в мобильный, Эмиль читал – скорее всего, какого-нибудь сухопарого немецкого модерниста в датском переводе, подвергая текст критическому анализу в своей узкой голове. Однушка, которую я снимала, насквозь провоняла кошачьей мочой, но, по крайней мере, находилась в центре, в старом доме с высокими створчатыми окнами. Так что жить в ней можно было.

На экране телефона возникло фото Норы. Она с задумчивым видом сидела за столиком у окна в роскошном пустом ресторане. Фото было сделано пару часов назад. «Koser oss på den beste restauranten i Oslo»[16], – гласила подпись, сделанная матерью Норы. Я разрыдалась. Громко, безжалостно, беспомощно. Я чувствовала себя лопнувшим целлофановым пакетом с водой. Сначала он растягивался до предела, а потом – бах! Эмиль оторвался от книги и присел на кровать рядом.

– Как можно быть такой любимой? Как можно стать такой любимой? – спрашивала я.

Эмиль обнял меня, но я видела, что он раздражен. Что-то в его лице переменилось. Кожа на висках натянулась.

– Я больше не хочу говорить о Норе, Юханне, не хочу.

– Да, но это фото…

– Меня не волнует, что Нора и ее мать делают сегодня.

И он демонстративно вернулся к чтению.

Я продолжала рассматривать фотографию. Нора сидела, подавшись вперед, с рассыпавшимися по плечам локонами. Не нарядная, но очень красивая в своем большом мешковатом свитере. На столе перед ней стоял пустой винный бокал. Струившийся в окно косой свет выхватывал скульптурные черты лица – высокие скулы, точеный нос.

– Они часто ходили вместе в рестораны? – спросила я.

Эмиль отложил книгу и вышел в прихожую.

– Я пойду покурю. И я больше не хочу об этом говорить.

Во рту я почувствовала горечь отчаяния.

Пока Эмиля не было, я успела выплакаться. Вернувшись, он опустился на кровать рядом со мной. От него пахло холодным воздухом и дешевыми сигаретами. И датскими мечтами, конечно.

– У Норы и ее матери не такая замечательная жизнь, как ты думаешь, – полным доброты голосом сказал он.

– Как это возможно?

– Я думаю, нам пора сменить тему, хорошо?

– Но я хочу знать. Хочу знать, какая у них жизнь на самом деле.

– Не такая прекрасная, как на фото.

– А какая? – закричала я. – Какая тогда?

– Я не вправе этого рассказывать, Юханна.

– Что у них плохо? – настаивала я. – Скажи, что у них такого ужасного?

– Много разного…

– Расскажи мне! Хоть что-нибудь!

Вид у Эмиля был такой, словно он сейчас разрыдается. Глаза блестели от сдерживаемых слез.

– Когда Нора вернулась из Копенгагена в Осло, мать не разрешила ей жить в старой квартире. И Норе пришлось жить у отца, – так-так, секс с папочкой, – поскольку мать делала ремонт в ее комнате.

Я уставилась на него.

– То есть ей там были не рады, – заключил Эмиль.

Я смотрела и смотрела. Гадала, что он за человек.

– И сколько лет ей было? – спросила я. – Двадцать? Двадцать один?

– Двадцать два, – неуверенно ответил он.

– И мама решила, что ей пора выехать из детской комнаты?

Глаза у Эмиля заблестели еще сильнее.

– И тогда она поселилась у отца, у которого была для нее свободная комната? Потому что у мамы был ремонт?

Это было одно из тех мгновений, когда жизнь замирает. Я потерялась в стихотворении Альфа Хенрикссона и не могла найти выход. Еще одно сравнение с Норой – и мне конец. Я наложу на себя руки без лишнего драматизма. Просто прекращу дышать и стану одним целым с вечностью – ну или как это там сейчас происходит. Воздух застрял у меня в горле. Стало трудно дышать. Тело просто ящик, сказала я себе, полный воспоминаний, событий, переживаний. Мертвая энергия в процессе трансформации. Тело превращается в прах. Возможно, потом ты возродишься в обличье помидора. Быть ребенком – значит быть очень, очень мягким. Как и быть взрослым. У всех нас очень нежная сердцевина.

– Окей, – выдавила я.

Эмиль чуть не плакал. Как может взрослый человек так сострадать переезду Норы в Осло? Мысли о матери и ее ремонте довели его до слез. Ко мне вернулась способность дышать.

– А мне кажется, ей очень повезло.

Не знаю, было ли это провокацией с моей стороны или нет, но я осознала, что действительно так думаю. Какое облегчение. Наконец-то чистое, правильное чувство в теле, переполненном злобой.

– Я бы не хотел, чтобы моя мама так со мной поступила! – воскликнул Эмиль.

Я вспомнила, как Эмиль уезжал из родительского дома. О сшитых мамой шторах и кровати, которую он выбрал для себя в «Икее». О практичных пластиковых коробках под кроватью. О репродукциях Ханса Шерфига, которые так обожают датчане: животные в джунглях, сине-зеленые тона.

– Я бы хотела иметь такой выбор, когда переезжала, – сказала я наконец. – Чтобы это было из-за ремонта и чтобы у папы меня ждала свободная комната.

Больше мне было нечего добавить. Я приняла снотворное, потому что Эмиля это бесило и потому что это был эффективный способ поставить точку в разговоре.

Ссс…

14

We’re out of it, man

В конце октября я пошла на прием к специалисту по эндометриозу в клинику рядом с ареной «Глобен». Все прошло легко. Мне даже раздеваться не пришлось, только ответить на вопросы. Киста была сразу забыта – исторический артефакт, утративший значение.

Как вы можете описать боль? Колющая, жгучая, пульсирующая? Когда вы испытываете боль? Все время, или только во время менструации, или в конкретный день менструации, или в день овуляции? Испытываете ли вы боль во время мочеиспускания и дефекации? Во время секса?

Врач была высокая ширококостная шатенка со стрижкой «паж» и челкой. Она внушала доверие, но я была озадачена. Боль, которая до этого принадлежала мне, обрела форму и материализовалась между нами в кабинете. Она не была облачена в несварение желудка или вестибулит, это была первородная боль, леденящая. Я не знала, способен ли кто-либо ее понять, потому что понять еще никому это не удавалось.

Пожалуй, наше общество слишком много внимания уделяет удовольствию. Об удовольствии можно рассказать в интернете, или за дружеским ужином, или за холодным пивом на закате, когда все купается в золоте, а сумерки начинают сгущаться. Полагаю, многим можно поделиться. Но не болью. Боль слишком субъективная, слишком личная. Это всегда тайна, либо слишком темная, либо такая светлая, что растворяется в пустоте.

Какое-то время врачи прописывали напроксен – обычное обезболивающее, которое позже сделали безрецептурным. Каждый раз, выписывая рецепт, врачи спрашивали: «Вы принимаете таблетки до того, как начнется боль?» И еще: «Вы уже пробовали принимать оба одновременно – ибупрофен и парацетамол? Эти два препарата помогают друг другу действовать. Движение помогает при боли. Надо себя заставлять. Теплая грелка на живот – это замечательно. Просто замечательно». Когда я отвечала, что напроксен не помогает, они качали головой. Помню молодого мужчину с широким, как у боксера, затылком. Он пожал плечами и виновато произнес: «Это все, что у нас есть». Это все, что у них было в поликлинике в Русенланде в четверг 14 апреля 2007 года. Напроксен. Напроксен! Больше у нас ничего нет! We’re out of it, man![17]

У Анны Софии в поликлинике рядом с «Глобен» медицинский шкафчик был не таким пустым. Она выписала рецепт на мощное обезболивающее и сообщила, что весьма вероятно у меня эндометриоз.

Окей, подумала я, эндометриоз.

Врач объяснила, что я могу или начать гормональную терапию и посмотреть, поможет ли она унять боль, или сделать МРТ-сканирование, чтобы узнать, как сильно распространился эндометриоз, или лапароскопию – операцию, в ходе которой хирурги делают небольшой разрез и берут ткань на биопсию для четкой постановки диагноза. Преимущество операции заключалось в том, что можно было сразу начать лечение эндометриоза.

Гормональная терапия мне не подходила. Когда мне было четырнадцать, школьная медсестра отговорила меня от гормональных таблеток, с помощью которых я хотела уменьшить боль при месячных. Медсестра сказала, что таблетки могут и не подействовать. И дать массу побочных эффектов. Был ли у меня незащищенный секс? Я покачала головой и попятилась прочь из кабинета. Через несколько лет гормональные контрацептивы подверглись серьезной критике, и врачи из подростковых консультаций перестали раздавать таблетки и кольца направо и налево. Тогда я могла с удовлетворением констатировать, что школьная медсестра была права. Но времена снова изменились.

МРТ-сканирование казалось безобидным, но в случае ужасного результата операция все равно потребуется, только позже. Так почему бы не принять меры сразу?

– Я выбираю операцию, – сказала я и деловито собрала брошюры и бумаги в аккуратную стопку на столе. Как хорошо, что есть решение, подумала я.

Специалист по эндометриозу сказала, что обезболивающее я могу получить в аптеке и что через несколько недель мне придет вызов на операцию по почте. Как хорошо, снова подумала я.

Я шла домой с информационными брошюрами в руках – на обложке одной из них были стилизованные контуры женского тела с пышными формами и волнистой буквой «Y» между бедер – и думала: «Как хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо».

Эмиль хотел, чтобы прекратились мои капризы: нытье о Норе, вспышки гнева, «эмоциональная нестабильность». Я пыталась взять себя в руки. Пыталась, пыталась, пыталась. Он не понимал, почему у меня не получается, я тоже этого не понимала. Эмиль говорил, что мне нужно покончить с этим и ради него, и – как великодушно с его стороны – ради меня самой. Он часто повторял это разными словами при разных обстоятельствах, одновременно злобно, отчаянно и рассудительно. Но на меня – безумную женщину, которую следовало бы запереть на чердаке, – ничего не действовало.

– Так порви со мной, раз я тебе не подхожу! Раз я хуже, чем Нора!

– Но я не хочу! – кричал Эмиль.

Наверно, ему следовало бы меня бросить. По крайней мере, он избавился бы от Норы. Ведь не его она преследовала. Иногда мне казалось, что в глазах Эмиля я предстаю просто психически больным человеком, вырвавшимся из смирительной рубашки.

Под конец Эмиль предложил, точнее, настоял на том, чтобы мы вместе пошли к психологу. Я не пыталась исследовать природу этого предложения, а сразу согласилась. Мне это показалось хорошей идеей. Его предложение создавало иллюзию, будто я по собственному почину заблудилась в лабиринте и нуждаюсь в профессиональной помощи, чтобы найти выход и не обрекать себя на заточение на чердаке на всю оставшуюся жизнь.

Церковная семейная консультация могла принять нас раньше остальных. В приемной нужно было снять обувь и сидеть в носках, послушно дожидаясь, когда тебя вызовут. На стене висел постер в стилистике семидесятых: мальчик и девочка в нежном объятии. От этой картины становилось немного не по себе, то ли оттого, что на ней были изображены дети, то ли оттого, что их любовь была такой горячей, что могла растопить заснеженный пейзаж вокруг. В приемной было тихо, только настырно тикали часы. Я испытала облегчение, когда появилась дьяконесса. Вид у нее был заурядный, как у многих церковников: тапки, кофта, седые волосы, очки. Она представилась как Йорель – видимо, потому, что так ее звали…

Мы сели, и дьяконесса положила гигантскую пластинку снюса под губу. Я задумалась, хороший это знак или плохой. В порыве добродушия решила, что хороший, чтобы с энтузиазмом взяться за этот проект. Со стены на нас смотрел кричащий красный постер со стилизованным рыцарем на откормленной лоснящейся кобыле. Вперед!

– Итак, – понимающе улыбнулась Йорель, – кто хочет начать?

Она хотела знать, как мы познакомились, что заставило нас влюбиться друг в друга, все приятные воспоминания. Это оказалось несложно. Сложным было не это. Какое у тебя чувство юмора. С тобой так интересно говорить. Ты пишешь фантастические вещи. Ты наполняешь мою жизнь счастьем. Меня восхищает твой ум, твоя красота, твоя доброта, твоя стойкость. Йорель кивала и улыбалась. Быстро выяснилось, что она любит изъясняться метафорами. Отношения – это своенравная лошадь, весы с неравными грузиками, любовь – растения, которые нужно поливать… В этом тоже не было ничего сложного. Или неприятного. Терапия была языком, на котором я могла говорить даже во сне. Было легко отвечать, легко поддерживать разговор, легко предугадывать следующий вопрос. Нет, я делала это не со зла. Просто я словно пересела с обычного велосипеда обратно на трехколесный.

Разумеется, в процессе разговора всплыла Нора. Первой упомянула ее не я, но было любопытно посмотреть, как она внезапно возникла в комнате на третьем этаже семейной консультации с видом на детскую площадку. Мне хотелось сказать ей «Привет».

Пришло время углубиться в болезненные моменты. Эмиль описал ужасную неделю в Оденсе своими словами… У меня стучало в висках, когда я слушала его версию, жестокие слова пролетали мимо: он имеет право видеться с кем хочет, Юханне не может решать за него, мои безумные выходки, я ему не доверяю. Эмиль был во мне разочарован. Он считал, что прав. Я считала наоборот.

Йорель поинтересовалась у Эмиля, спрашивал ли он у меня позволения, прежде чем назначать встречу с Норой. Он признался, что нет. У дьяконессы была наготове целая куча правил и рекомендаций, бог знает откуда взявшихся. И одно из них гласило: никто не имеет права видеться с предыдущим партнером, не спросив перед этим нынешнего, что тот думает и чувствует по этому поводу. Бинго. У нас есть победитель.

15

На сегодня хватит

Как-то Эмиль сказал, что должен мне кое-что рассказать. Мы сидели в моей дорогой, снятой без договора, за наличку, квартире, к которой прилагалась очень старая кошка с сильным недержанием мочи. Стоило оставить ее одну больше чем на двенадцать часов, как она мстительно писала на пол. У нее была поразительная способность точно определять время. Эмиль жил в своей ужасной квартире в Веллингбю и два-три раза в неделю тратил сорок пять минут на поездку до Сёдермальма. Про визиты ко мне он упорно говорил «я съездил в Стокгольм». Такое положение дел было неудобно нам обоим, но проблему мы хотели решать по-разному. Эмилю нравилось проводить выходные у меня дома. Мне не нравилась эта неизменная разлука в воскресенье вечером. И хотя теперь Эмиль жил близко и нас разделяло совсем не большое расстояние, прощаний стало намного больше. Мне трудно было с этим справиться, я реагировала слишком бурно, неадекватно. Моя эмоциональная система дала сбой на таком глубинном уровне, что никто не мог бы сказать, как мне ее контролировать.

Когда Эмиль собрался что-то мне рассказать, я испугалась. Интересно, хоть один человек в мире когда-нибудь использовал эти слова не для того, чтобы сообщить о раке, разводе, разбитой вазе эпохи Мин?… Ничего хорошего они не обещали. В горле застряло острое стекло. Я старалась сохранять бесстрастность. Но явно безуспешно. Мы опустились на кровать. Эмиль взял мою руку в свою. Мы оказались в сцене из подростковой мелодрамы, снятой не мной, а кем-то другим.

– Позвонила Нора, – сказал он.

– Ясно, – сказала я.

Он держал мою руку в своей, его глаза наполнились слезами. Я подумала, не умерла ли Нора – правда, вряд ли она смогла бы сама сообщить эту новость.

– Я не знаю, что делать, – продолжал Эмиль.

Наступила тишина.

– Я тоже не знаю, что тебе делать, – ответила я и отняла руку.

Я не понимала, что именно произошло. Нора просто позвонила, а он тем временем сидел и разглядывал ее имя на мигающем дисплее? Или взял трубку и они поговорили? Я не осмеливалась спросить.

Вид у Эмиля был беспомощный.

Я его ненавидела. Ненавидела себя саму за то, что мои поступки привели к такой ситуации. Ненавидела Нору. Зачем она позвонила? Я ненавидела Осло, ненавидела Норвегию, ненавидела нефтяные фонды, благодаря которым норвежцы могли делать международные звонки направо и налево. Шлюхи. Почему бы им не оказать нам услугу и не заткнуться? Заткнуться, заткнуться, заткнуться. Лицо Эмиля. Твой язык в моих устах. Твои сомнения в моих руках. Рассказ о звонке вызвал во мне глухой страх. Бессловесный, мрачный, стук копыт, взбесившиеся кони, скрип рельсов под колесами поезда.

– Делай что хочешь, – сказала я.

Мне хотелось, чтобы это прозвучало сухо и холодно, как бокал совиньон-блан, но, разумеется, ничего не получилось.

Голос дрожал от злости, сарказма, ненависти к норвежцам и непостоянным мужчинам. Я встала, чтобы выйти из комнаты.

– Я просто хотел, чтобы ты знала, – сказал Эмиль.

– Заткнись! – крикнула я и с грохотом захлопнула за собой дверь в гостиную.

16

Секс с папочкой

На следующем сеансе Йорель спросила, почему я никак не могу забыть про Нору. Почему она меня так волнует?

– Разве Эмиль сделал что-то плохое? – спросила она тоном воспитательницы детского сада.

Я задумалась. Я думала о том, как накануне больше часа лежала с телефоном, изучая Инстаграм Гуро С. Я научилась моментально находить Нору на снимках. Мне достаточно было нескольких пикселей; теперь не приходилось кликать на бесполезные фото дождливых парков в Бергене или селфи с коллегой с NRK. Я хотела смотреть только на Нору. Сквозь призму маминого взгляда она проступала еще четче. Мне открылись ее новые стороны: Нора обожала своего брата, иногда раздражалась и не хотела позировать, а иногда, наоборот, делала это с удовольствием, много времени проводила на природе (но, может, все норвежцы такие), предпочитала в одежде желтый цвет. В одном из видео она гребла на каноэ. Или каяке. Откуда мне знать. Я не разбиралась в лодках. Не смогла бы отличить финский паром от колесного парохода даже под дулом пистолета. Я сомневалась, проигрывать ли видео. Готова ли я услышать голос Норы? Или это будет слишком? Вдруг у нее такой красивый голос, что у меня глаза вылезут из орбит? И потом я просто нажала – прыгнула с бортика в бассейн, потому что нельзя всю жизнь колебаться…

Весло методично взметало воду. Всплеск. Всплеск. На заднем плане раздался звук выстрела, и за ним крик Нориной матери: «Løp elga, løp!»[18] Девушка ритмично гребла в полном молчании. Я выдохнула. В груди выла пожарная сирена. Нора молчала, потому что привыкла к маминым шуточкам? Или потому что наслаждалась водной прогулкой? Горные пики по другую сторону завораживали. Леса, озера и лоси, за жизнь которых переживала ее мать.

На другом снимке Нора стояла, держа камеру у бедра, и задумчиво и пытливо смотрела вперед – за пределы снимка. Что она видела? Что было за границами объектива? Подпись – «Herved erklærer jeg et eller annet før lukket»[19] – ничего не объясняла. Что завершилось? Ее карьера фотографа? Цикл снимков с улиц Осло? В этом была замешана не только жизнь лося? Снимки были затуманены. Видимо, любовью.

Йорель спросила, приносит ли просмотр этих снимков мне удовлетворение.

На стене тикали часы. От меня явно ждали отрицательного ответа. Почему она считала, что существует единственный ответ? Разве все вещи делятся на плохие и хорошие? Почему эта смесь ужаса и наслаждения, которую внушал мне Инстаграм Нориной матери, недоступна пониманию дьяконессы, злоупотребляющей снюсом?

Вопрос «Зачем смотреть на то, что доставляет отрицательные эмоции?» был поразительно однобоким. Разве может кто-то объяснить, почему мы не можем отвести взгляда от кошмарного зрелища? Есть вещи, которые мы не хотим видеть. И все же продолжаем смотреть. Мы смотрим на шелковистые полотна Энди Уорхола, где снова и снова повторяются сцены автомобильных аварий – огромные, монохромные. Серебряного, зеленого, оранжевого цвета. Это игра. Мы отводим взгляд от разбитых автомобилей, но в то же время хотим на них смотреть.

Было очевидно, что дома у этой любительницы снюса не висят картины с изображением катастроф. Вероятно, она принадлежала к числу людей, которые не гуглят симптомы смертельных болезней и не представляют себе собственные похороны.

– Вы думаете, в интернете представлена реальность? – Йорель воспользовалась очередным утонченным риторическим приемом.

Ее глаза прятались за бликующими очками. Два белых прямоугольника. Наш разговор не располагал к обсуждению реальности. Не имело смысла начинать онтологическую дискуссию.

– Это тоже часть реальности, – ответила я, – хотя и не полноценная картина.

И что бы ни оставалось за кадром, мы видели мать, которая постоянно публикует фотографии дочери и пишет, как ее любит. Разве этого мало?

Лучшее фото, самое ужасное фото, было сделано 17 Мая. Главный праздник в Норвегии. Поздравляем, говорят они, но с чем именно они друг друга поздравляют? Из Инстаграма я узнала, что норвежские женщины имеют обыкновение фотографироваться в бунаде – народном костюме разной степени абсурдности в зависимости от региона. Часто на таких фото женщины улыбались с балкона. Нора была из их числа. Она позировала, приподнимая юбку с двух сторон, чтобы публике было лучше видно наряд. Серебристая отделка блестела на майском солнце. На голове у нее был чепец. В этом наряде она выглядела просто волшебно. Кто-то – подозреваю, знаменитый отец из Осло – оставил комментарий: «Noramin! Elskede jenten!» – «Моя Нора! Моя любимая девочка!».

Ни Йорель, ни Эмиль не нашлись что на это сказать.

Норвегия росла. Пробиваясь через государственные границы, завоевывала все новые территории. Окрашивала мир в красно-сине-белый. Если бы я могла сжечь норвежский флаг, я бы это сделала. Но вместо этого я взяла в библиотеке учебник норвежского и записалась на курс «Введение в норвежскую литературу». If you can’t beat them, join them?[20] Возможно, если я подберусь достаточно близко, противник меня не сломит. Знание – сила. Это был и шаг к перемирию, хоть и требовавший мощного подкрепления. Норвегия сама подстрекала к этому, подстерегая меня за каждым углом.

Но ночам мне снилась Нора. Этих снов становилось все больше. Военные хитрости не помогали. Вместо этого мозг создавал собственную коллекцию изображений Норы: вот я безуспешно пытаюсь поздороваться с ней на вечеринке, вот она в Стокгольме, вот я замечаю ее на перекрестке в Веллингбю. Каждый раз я просыпалась прежде, чем нам удавалось встретиться лицом к лицу.

Трудно было сказать, кто кого оккупировал – я Норвегию или Нора меня. Очевидными были только мучительные ощущения, выход за границы. Они возникали изнутри и снаружи, и мне нечем было защититься. В Норвегии было очень одиноко. Мне некого было призвать на подмогу. Эта страна была безлюдной, но где-то далеко ее населяли несколько персонажей: Нора, ее мать, отец, группа близких и не очень друзей, за которыми сложно было уследить в социальных сетях. Там была Рагнхильд, производящая впечатление круглой дуры: на фото она всегда была навеселе, танцевала на столе в перьевом боа, выгуливала неоново-оранжевые наряды, совала язык в ухо полураздетому парню в баре. Регина была более сдержанной. На ее снимках были дома, снятые наискось, снежные сугробы на солнце, Нора с пивом в руке, Нора за синтезатором, смеющаяся Нора, Нора, с вызовом глядящая в объектив, – свидетельство хороших генов, удачного света и хрупкой красоты. Я словно что-то искала в этих снимках, системно, отчаянно. Но как я могла найти что-то, не зная, что именно ищу?

Как-то обычным вечером в среду я сидела в комбинированной столовой-спальне-гостиной Эмиля с ноутбуком. Эмиль готовил еду на кухне. Ему нравилось что попроще: по его мнению, творог подходил к любому блюду, как и ржаной хлеб. По праздникам ему хотелось глазуньи и безалкогольного пива. В тот вечер на ужин была паста. Эмиль и его приятели любили наполнить форму для выпекания вареными макаронами, залить парой литров томатного соуса, засыпать парой пакетиков тертого сыра и поставить в духовку. Называлось это блюдо «спагетти в духовке».

Прежде чем приступить к готовке национального датского блюда, Эмиль помог мне с домашним заданием по датскому языку. Мне нужно было зачитать на диктофон короткий текст про горы в Италии. Эмиль помог мне с долгим е в слове «горы» – bjergene и связкой между кратким и долгим i в слове Italien; показал, как надо опустить язык во рту для звука t, чтобы вышло идеальное придыхание. Преподаватель датского критиковал мои стокгольмские гласные, и я изо всех сил старалась от них избавиться. Звуки скользили во рту, новые и вкусные. Я как раз отправляла аудиофайл, когда пришло сообщение от моего приятеля Юхана: «Я только что слышал твое имя по радио». Я решила, что это шутка. «Ты имеешь в виду мой ник в Инстаграме?» Нет. Он слушал передачу о литературе. Я открыла сайт Шведского радио в интернете. Это была короткая рецензия на сборник стихов, тихо и незаметно вышедший месяц назад. Радиожурналист болтал и болтал: современная поэзия, юные голоса и т. д. и т. п. А потом прозвучало оно. Мое имя, мое стихотворение. Критик процитировал несколько строк – его датское произношение было еще хуже моего – в полном восторге. Ему хотелось познакомиться поближе с творчеством поэта Юханны Фрид. И тут я начала плакать, плакать, плакать. Эмиль пришел спросить, что случилось, – передник с датским гербом на груди, деревянная ложка в руках – и тут услышал отзыв по радио. Я не могла унять слез. Эмиль обнимал меня, и я заметила, что он тоже плачет, но это были другие слезы – те, что блестят в уголках глаз, прозрачные кристаллики. Слезы радости.

17

Бамс

Двумя днями позже Эмиль сказал, что звонила Нора. И даже не один раз, а два. Была пятница. Эмиль сидел у себя дома. Я лежала у себя на диване. После слов Эмиля расстояние до Веллингбю стало увеличиваться, пригород улетал от меня со скоростью ракеты, все сильнее отдаляя нас друг от друга. Наконец у меня появилась законная причина ненавидеть Нору. Она сама лезла на рожон.

– Оставь меня в покое, черт побери! – закричала я и отшвырнула телефон.

Я была вспыхнувшим сухим деревом. Скоро ветер раздует пламя, и я окажусь посреди лесного пожара. Или я была сумасшедшей поджигательницей? Я шаталась по квартире, била кулаками себя по бедрам, колотила в стены. Почему она хочет иметь все? Как она может получать все? Дай, и тебе воздастся. Нора была даром этому миру, а не ношей, она имела право получить все, что хочется. Я била себя кулаками по голове, по лбу. Ну так забирай его. Забирай этого урода. Папиного сынка. Я распахивала и захлопывала дверцы шкафа. Снова и снова. Езжай обратно в свое Осле. Езжай и трахай ее в задницу.

За окном начало темнеть. Ветер усиливался, небо почернело, словно в каком-нибудь глупом готическом романе девятнадцатого века. Сердце колотилось в груди, все вокруг стало красным, глаза в буквальном смысле застилало красной пеленой. Почему цвет злости – красный? Должен быть белый, цвет раскаленного железа, к которому невозможно прикоснуться. Для тела красный – нормальный и здоровый цвет, свидетельствующий о том, что все в порядке. Красные мышцы под кожей, розовые щеки, ярко-алая менструальная кровь – индикатор женского здоровья. А белый – предупредительный сигнал. Ток крови останавливается, и у мертвого человека белеет лицо. Высокое содержание белых кровяных телец говорит об инфекции. А синий? Синий – это цвет невинности. У мертвецов и тех, кто сильно замерз, синие губы. В норвежском флаге синий крест символизирует северные страны, неонацистский небесный свод. Я рухнула на пол, уткнулась лицом в колючий красный ковер, пованивающий кошачьей мочой. Зачем она звонила? Мне хотелось заглянуть в ее мозг, увидеть, что за тайный механизм там внутри. Хотелось протянуть руку и схватить ее за плечо. Встряхнуть ее хорошенько обеими руками. Почему она жила в Норвегии? Почему бы ей не переехать сюда? Почему бы не заразить мерзкими болезнями всю Скандинавию?

Летом Эмиль спрашивал, не хочу ли я пойти с ним на встречу с Норой, может, так мне будет получше. «Ты совсем долбанулся?» – крикнула я, и на этом разговор был закончен. Почему я с ней не встретилась, когда была такая возможность? Теперь я мучительно этого хотела. Какая ошибка! Почему я не позволила им увидеться? Почему не позволила всему идти своим чередом, чтобы все произошло как полагается, почему отказала двум молодым здоровым людям в радости интимной близости? Бамс-бамс. Я увидела перед собой двух кукол Барби, которые стукались лбами друг о друга. Им нужно увидеться сейчас. Им нужно увидеться ради меня. Все причиняло боль. Я билась головой об пол, боль на мгновение утихала и потом снова возвращалась. Я не могла лежать спокойно. Мысли метались по кругу, то и дело врезаясь друг в друга. Нужно было что-то с этим делать. Эмилю плевать, ему всегда будет плевать.

Они общались у меня за спиной. Все это время. Мне хотелось собрать всю боль воедино и отправить ее в Осло. Прижать Нору к стенке и хорошенько встряхнуть. А что потом? Что я буду делать, стоя там перед ней, ниже на целую голову, с искаженным злобой лицом? Единственное, что я могла сделать, – это написать ей. Писать я умела. Ноутбук лежал рядом со мной на кровати, я потянулась и достала его. Адреналин бурлил в крови. Я кликнула на ее аккаунт. Уставилась на ее лицо. Это было бы неправильно. Это было неправильно. Я не имела никакого права так поступать. Что это изменит? Редко что-то заканчивается из-за нажатой клавиши. Нора улыбалась в черно-белом цвете, я чувствовала, как в груди сверкают молнии, тяжелые и безжалостные. Внутри что-то опрокинулось.

И я вторглась на норвежскую территорию. Выпалила из пушек, начиненных свиной кровью. Пушек отчаяния.

Привет, – написала я. – Не знаю, какие у вас с Эмилем отношения и планы на будущее, но, по крайней мере, у него больше нет хламидий. Насколько мне известно. Я не хочу вставать между вами. С наилучшими пожеланиями.

Я нажала «отправить», и это оказалось очень просто. Без всяких драм. Мне хотелось умереть. Может, я уже была мертва. По крайней мере, подобно Анне Хеберлейн, я не была жива. В завершение я отправила Эмилю фото Норы в народном костюме с припиской: «Для папки „Мастурбация“» – и пошла спать.

Утром в субботу я проснулась рано. Небо было белым. Я зажмурила глаза. Это мне не приснилось. Нора звонила Эмилю. Я ей написала. Злость внутри меня прорвалась наружу. Она запачкала человека, который не заслужил столкновения с моей уродливой субличностью. Я встала с кровати и вышла в кухню. К счастью, посуду я накануне не била. Было тихо. Мышцы онемели. Я достала кофе, тарелку, ложку. Стыд рвался наружу. Подступал к горлу. Можно ли загладить мою вину? Заколоть кого-нибудь и принести в жертву богам? Отсечь часть собственного тела и надеяться на искупление? Поев, я поехала в Веллингбю просить прощения. Мимо проносились Сёдермальм, Васастан, Фредхэль, мост Транебергсбрун. Потом начались пригороды. Нора была на пять лет младше меня. Совсем юная. Она работала в детском саду. На фотографиях, снятых другими люди, она обычно была навеселе, иногда неловко стояла с краю группы хорошо одетых норвежских молодых людей, у чьих ног лежал весь мир. Опубликованные ей самой снимки были артистически-расплывчатыми, засвеченными (видимо, у Норы были эстетические амбиции): цветы в горшках, освещенные вспышкой, ее губы крупным планом, розовеющее небо.

Я сидела, зажав телефон в руке. Оконное стекло холодило висок. Я старалась не смотреть, жмурилась, но мои глаза не знали покоя. Что бы она ни сделала, это никак не могло угрожать моему существованию. Ничто из того, на что она предъявляла права, не принадлежало мне. Нора не была талантливым поэтом. Она не планировала написать диссертацию по онтологии Ингер Кристенсен. Она была просто молодой девушкой, каких тысячи. Я чувствовала, что у нее мягкая сердцевина. В ней тоже было что-то хрупкое и незащищенное, что невозможно спрятать за роскошными волосами и красивыми глазами. Но все равно ни в Скандинавии, ни во всей Вселенной не было места для нас обеих. Зачем мне существовать, если в мире есть она? Я ни в чем не могла с ней соперничать. Ни с мамой на радио, ни с работой в детском саду, ни с бессмысленными фото рук в Инстаграме. Норе не требовалось чего-то добиваться, чтобы что-то получить. В мире существовало место, идеально подходящее для нее, но не для меня. Мое тело было слишком коротким, лицо слишком асимметричным. Существовал кусочек мозаики, который никуда не вписывался, и этим кусочком была я. Поезд прибыл в Веллингбю. Я приготовилась к паломничеству за искуплением грехов и прощением Эмиля.

18

Что-то плохое

Нора ответила в понедельник. Разумеется. Она была вежливой, воспитанной девушкой. Такой вежливой, что нашла время ответить на ругань шведской истерички. В одиннадцать утра у меня во «Входящих» появилось ее письмо. Этого я не ожидала. Увидеть ее имя на экране было словно вернуться обратно в лето: в ярко-зеленый Оденсе, в немое отчаяние. В чужой для меня край. У Норы было то же имя и та же фотография, от которой невозможно было отвести глаз. Ее улыбка ясно давала понять, что Нора вежливо отвечает на письма, гладит собак по шерстке и приветливо общается с сумасшедшими незнакомками. Почему мне раньше в голову не пришло, что она действительно может ответить? Я могла бы удалить письмо не читая и стереть этот инцидент из памяти. По крайней мере, из своей. Я прилегла и зажмурила глаза. Потом все-таки кликнула на письмо, потому что мы живем только раз…

«Я понимаю, почему ты сердишься, – писала она по-норвежски, – но твои слова причинили мне боль. Я совсем не хотела заразить его хламидиями. Я только хотела поговорить с ним, ничего больше!»

Я села на кровати и почувствовала, как напряжение спало. Как будто вилку выдернули из розетки. Солнце гоняло солнечные зайчики по потолку, в комнате пахло кофе. Мне было все равно.

Осознание пришло мгновенно. Дело было совсем не в Эмиле. Может, только изначально. Но не сейчас. Он утратил свое значение, сошел с картины. Теперь это касалось только меня и Норы. Но ей никогда не удастся все наладить. Норвегия была слишком мрачной, слишком гнетущей. Даже ее трогательная искренность не в силах этого изменить.

Я была вынуждена ответить и невольно вернулась к общепринятым нормам коммуникации. Написала, что все понимаю, что сожалею о своих словах, что, естественно, она может звонить кому хочет. Нора сразу ответила, что она тоже все понимает, и внезапно мы превратились просто в двух общающихся молодых женщин. Мы следовали негласным правилам светской беседы, обменивались извинениями, проявляли эмпатию и выражали понимание. Призвав на помощь все свои женские навыки, я пошла Норе навстречу, и вскоре все стало легче – дыхание, движения рук.

Зачем приносить жертвы богам, когда достаточно сказать «прости»? Нора простила меня. Я простила ее. На мгновение возникло взаимопонимание, которое почти перешло в симпатию. Никого не надо сжигать живьем на костре. Нора была милой и приятной. Я закончила письмо фразой «Может, однажды мы встретимся в скандинавской столице». Нора согласилась: «Было бы здорово». И напоследок пожелала мне хорошего дня: Håper du får en fin dag! Норвегия вывесила белый флаг. Она никогда не хотела причинить мне боль.

Переписка с Норой не имела особых последствий. Эмиль очень коротко прокомментировал случившееся. Вероятно, это показалось ему таким жутким, что он не находил слов.

Почему я позволяла фантазиям о Норе мучить меня так долго? Ведь это были просто фантазии – свастика в глазах и черная Норвегия. Покровы упали, иллюзия исчезла, остались только зеркала и дым. Это была постановка моего внутреннего режиссера, который наверняка был дьявольским приспешником Сатаны, – но все же режиссера, а не всемогущего Бога. При свете дня Нора представала обычной, милой девушкой. Ее жизнь не имела ко мне никакого отношения. Закон исключенного третьего – не философская проблема, а философский закон: утверждение или истинно, или ложно, и третьего варианта не дано.

Реальность стала ощутимее, четче. На дворе был ноябрь. Температура понизилась, листва опала, ветви деревьев потемнели. Нахлынувшее облегчение рассеивало туман. Я подумывала о том, чтобы поехать в Норвегию и закончить свой сумбурный сборник стихов о скандинавских языках. Забронировать поездку в Осло на несколько дней. Как следует посмотреть на норвежские горы, на фьорды и величественные пейзажи. Они были красивы, действительно красивы. Картины Рождества в Осло – темно-синего, почти черного, с множеством звезд – стояли перед глазами. Глубокое небо, глубокие фьорды. Я с азартом принялась за изучение норвежской литературы, прочитала саги, «Голод» Кнута Гамсуна (ужасно нудный) и Амалию Скрам. Начала сотрудничать с норвежским редактором. Мы готовили выпуск журнала с произведениями скандинавских авторов. «Jeg er ikke bange»[21], – сказала я себе голосом Йенса Столтенберга. И с гордостью сообщила Эмилю, что больше не страдаю. «Я теперь сама справлюсь», – сказала я серьезно, сжимая его большую руку в своих.

19

Хрустальный тетерев

Дело шло к Рождеству. Точнее, сначала наступил декабрь, и Эмиль спросил, хочу ли я поехать с ним в Оденсе. В его семье на Рождество готовили «коричневую картошку» – вареную картошку, обжаренную в сливочном масле и сахаре. К ней добавляли щедрую порцию мяса – курицы или какого-нибудь четвероногого. Под густой коричневой подливкой. К мясу, картошке и соусу подавали еще… картошку фри. Ну и наконец, на Рождество можно было есть яблочные дольки и настоящие датские «эблескиве», а не мой шведский вариант, куда я по незнанию добавила яблоки и кардамон. Естественно, только с сахарной пудрой и вареньем. Эмиль рассказал, что после еды и перед раздачей подарков они совместно с родными пели рождественские песни. Я решила, что это шутка.

– Псалмы? – уточнила я. – Никаких… мирских песен?

Оказалось, что у них есть нотная тетрадка с разнообразным репертуаром, которую Свену когда-то подарили на работе. Я выслушала эту информацию в молчании. Эмиль спросил, как у меня дома встречают Рождество. Я задумалась. Песен мы не пели, это точно. Я постаралась объяснить Эмилю шведскую систему: ее определял тот факт, что раньше старый диснеевский мультик про Рождество показывали в сочельник в три часа дня; каждая семья сама решала, когда открывать подарки – до или после. Подумав, я добавила:

– А вечером показывают «Сочельник Карла Бертиля Юнссона», это мультик такой…

– В Швеции его тоже смотрят?

– Ну, это шведский мультфильм.

– Да? Я и не знал, в Норвегии его тоже показывают на Рождество.

– Ты его смотрел? – процедила я сквозь зубы.

Оказалось, что смотрел.

Эмиль праздновал Рождество в Осле. С отцом и матерью Норы, с братом Норы и даже с новым мужем Гуро Резиновым Тарзаном – как цивилизованно. Современные семейные отношения, достойные уважения и восхищения. Результат мирного развода без оскорбительных слов и непростительных поступков.

– Почему вы не праздновали Рождество у твоих родителей?

Родителям Норы хотелось, чтобы она приехала домой на Рождество. И они поехали вместе с Эмилем. Разумное объяснение. Мне было нетрудно представить это Рождество в Осле. Красная скатерть, гиацинты, жаркое, горящий камин. Наверно, выложенный плиткой. На столике – стеклянная статуэтка тетерева. Дядюшка, учившийся в Высшей торговой школе, поднимает его и восклицает: «Ei, kvar er den lekker!»[22]

В комнате играет легкий джаз.

Отец хлопает Эмиля по спине и предлагает аквавит. Мать с любовью выбрала рождественские подарки. Нора получает новый Macbook Air, курс вождения и шелковую пижаму. И новый абонемент в гольф-клуб Осло. Она закатывает глаза и вздыхает: «Папа! Что подарили Эмилю? Книгу? Безумно дорогой вязаный свитер? (по-норвежски он называется генсер, чудесный изысканный генсер). Эротические игрушки? Кнаусгора в кожаном переплете? Машину? Панорамное окно?»

Я могла дать Эмилю Карла Бертиля Юнссона, но не могла дать ему рождественский уют в Осле. Никакого семейного ужина, никакого тестя в расслабленном костюме. Осознание было словно пощечина. Для меня не было новостью, что я не могу предложить Эмилю семью, как у Норы, но все равно у меня перехватило дыхание. Легкие хотели сдаться, наполниться водой. Хотели затащить меня на глубину. Что может дать тот, у кого ничего нет, тому, у кого есть все?

– Тебя расстраивает, что я не могу предложить тебе семейное Рождество? – спросила я.

Эмиль кротко улыбнулся и покачал головой.

– Нисколько, – ответил он.

У него была красивая улыбка. Ровные белые зубы.

– Ты уверен?

– Я там был не ради ее семьи, а потому, что хотел быть вместе с Норой.

Пауза.

Ну разумеется. Снова легкие. Не хотели продолжать. Зачем мне кислород, если я не Нора? Я понимала, что Эмиль хочет встретить с ней Рождество, понимала, что ее семья хочет того же. Они хотели наслаждаться ее непослушными золотисто-рыжими локонами, держать ее шелковистые руки в своих. Я бы тоже хотела. Или я хотела, чтобы меня пригласили? Имело бы тогда мое дыхание хоть какую-то ценность?

Мысли о том, кто еще способен быть таким круглым, наполненным, таким сверкающим и звонким. Хрустальный тетерев за двадцать тысяч норвежских крон стоил своего веса в золоте, несмотря на то, что норвежская крона потеряла в стоимости в последние годы. Шведская крона котировалась выше.

20

Мама Людвига Берит

Образ Норы в моей голове был бы неполным, не знай я, что именно она решила уйти от Эмиля. Вежливо отказалась от того, чего я так сильно хотела. Это бросалось в глаза. Делало ее неотразимой. Возможность отказать мне представлялась завидным качеством. Областью, где моя собственная ценность была невысока. Как-то в шестнадцать лет я пошла на день рождения к хорошему другу, чья мама была писательницей и сексологом. У нее в спальне была выставлена самая большая коллекция дилдо, которую я когда-либо видела, если не вообще единственная такого рода коллекция, выставленная на всеобщее обозрение. Пока мы отмечали день рождения, мне пришла эсэмэска от бойфренда: он сообщал, что провел ночь с девушкой по имени Софи, но «ничего не произошло». Видимо, я сильно расстроилась, потому что мама-сексолог спросила, не хочу ли я поговорить. Мы закрылись в одной из комнат просторной виллы, где все стены были заставлены изданиями ее книг на разных языках. Я объяснила ситуацию и передала содержание эсэмэс, что ничего не произошло. Моя собеседница покачала головой. «Милая, что-то всегда происходит. Не стоит им доверять», – сказала психолог тоном умудренного человека. Не помню, что я ответила. Мне не понравился намек на то, что мой парень лжет мне в лицо. Я решила, что ее старомодные представления о мужчинах родом из пятидесятых – если не из каменного века. Но где-то в глубине моей души что-то отозвалось на ее слова, поскольку этот разговор произвел на меня сильное впечатление. Сейчас, много лет спустя, я думаю, что она видела то, что тогда находилось за горизонтом моего понимания: мне было семнадцать, ему было семнадцать, таких, как он, было множество, и у меня была куча времени, чтобы опробовать их всех и выбрать того, с кем мне будет комфортно. То, что для меня было делом жизни и смерти, для этой женщины было житейской трудностью. Она послала мне свою последнюю книгу с посвящением: «Юханне! Учись бросать! С наилучшими пожеланиями, мама Людвига Берит».

Одной из причин разрыва было желание Норы путешествовать. Эмиль рассказал мне это зимой в начале знакомства. Мы гуляли вдоль залива Орставикен. Золотистый закат, черные силуэты деревьев на фоне неба. Тогда нам было легко говорить о таких вещах, как хламидии, которыми Нора его заразила («Она развлекалась в Осло»), или моем бывшем, Маттиасе, который внезапно исчез, а через три недели прислал открытку из Японии. Мы болтали и смеялись над этими глупостями. Но вдруг что-то произошло, и легкость испарилась. Эмиль внезапно разозлился.

– Она сказала, что хочет путешествовать!

– Можно же путешествовать и встречаться… в теории, – сказала я.

Дыхание превращалось в пар.

– Можно, – согласился он и пожал плечами.

– И она куда-нибудь поехала?

– Нет, – сердито ответил Эмиль.

Он явно все еще злился. Мне желание Норы было понятно. Какая молодая девушка не мечтает увидеть мир? Побывать в Австралии. На Бали. Или куда там отправляется вся эта энергичная молодежь, живущая с родителями, чтобы накопить денег на дорогу. Его злость испортила мне настроение, и я сменила тему разговора.

А теперь сама же ее подняла. Куда поехать? Как она это сказала? Что он ответил? Но Эмиль пришел к выводу, что чем меньше мне известно о Норе, тем лучше, и принял благородное решение ничего мне не рассказывать. Но все-таки против воли выдавал мне крупицы информации. Я настаивала. Чем они вместе занимались?

– Обычными вещами.

– Какими?

– Чем люди обычно занимаются. Гуляли, пили кофе, читали.

Звучало скучновато.

– Она много читала?

– Насколько я помню, нет. У нее был поверхностный интерес к культуре. Помню, она читала английских классиков.

– У нее было много друзей? Вы проводили время с ними?

– Не очень много. Она говорила, что в последнее время они стали меньше общаться.

Я обдумала услышанное.

– А вы выбирались на природу? Катались на лыжах?

– Только один раз ходили. Летом.

– А на лыжах почему не катались?

– Юханне, пожалуйста, прекрати меня расспрашивать.

Больше мне ничего не удалось из него вытянуть.

21

I tried to be open to what love might feel like when I knew I was not the prettiest girl he had touched

Мы с Эмилем возвращались с очередного бесполезного сеанса у любительницы снюса. Она долго и подробно рассуждала на тему ребенка внутри каждого из нас – о маленькой Юханне и маленьком Эмиле. Представьте, что они встретились? Как бы они общались друг с другом? А как женщине Юханне следует ответить мужчине Эмилю? Вот как, Йорель, думала я. А как стерва Йорель обращается с дьяконессой Йорель? Она хотела знать, что мой внутренний ребенок думает о ревности, и выдала тираду о моем «проблемном» детстве, эмоциональной нестабильности и закончила фразой: «Никто не сможет тебя исцелить».

Эмиль тоже был недоволен тем, что его выставили трудным подростком, хлопающим дверьми и тренькающим на гитаре, так что мы сплотились перед лицом общего врага. Мы держались за руки, и настроение у нас было куда лучше, чем пять минут назад. Мы оба были убеждены, что Йорель пора завязывать с табаком. Я обдумывала ее вопросы о ревности. Мне казалось, что это неподходящее слово для описания моих чувств. Это было нечто другое, нечто большее. И дело было не в том, что я не хотела понять. Просто мне не нравилось, что какой-то соцработник, перековавшийся в пастора, засовывает в меня свои длинные грязные пальцы.

Выход не заставил себя долго ждать. Подруга Альва прислала мне статью, которая, по ее мнению, могла меня заинтересовать. Я прочитала ее в кровати, пока Эмиль спал блаженным сном любимого домашнего питомца у ветеринара. Статья называлась «Watch me» – «Смотри на меня». Автор – художница и писатель по имени Меган Нолан. Я буквально проглотила текст. Меган Нолан со стопроцентной точностью описала бурлящие во мне чувства, схожие с ревностью. У меня глаза готовы были выпрыгнуть из орбит, как у героев комиксов. Закончив чтение, я поразилась тому, что Нолан удалось изложить всю суть на одном листе А4. Она писала: I tried to be open to what love might feel like when I knew I was not the prettiest girl he had touched[23].

The prettiest girl he had touched.

Посмотри на себя в зеркало.

The prettiest girl he had ever touched.

Посмотри в камеру на телефоне.

Эта фраза звенела у меня в голове. Отставив компьютер на пол, я легла на спину и уставилась в потолок. Казалось, я наконец нашла объяснение. И в то же время мне больно было думать, что кто-то другой прежде меня увидел это пятнышко истины, открыл обратную сторону луны. Меня переполняли эмоции. Она существует. Эта неизвестная местность. Я перечитала текст. Потом еще раз. Нолан писала, что она почти год была помешана на Лине, бывшей девушке своего бойфренда. В первый раз их пути пересеклись, когда Лина по ошибке добавила Нолан на Фейсбуке, а потом сразу написала и извинилась. Это была ошибка, her fingers must have slipped[24]. Откуда соскользнул? – спрашивает Нолан. Сперва одержимой выглядит Лина: она внимательно следит за Нолан в социальных сетях, а потом пытается обсудить с бывшим бойфрендом увиденное. Нолан знает, что за ней наблюдают, и внезапно осознает, что под лихорадочным взглядом Лины чувствует себя более настоящей. Она выкладывает сексуальное селфи, думая: «Надеюсь, тебе понравится». В блоге она приукрашивает свои отношения с бойфрендом, чтобы вызвать ревность Лины. Нолан обладает властью – не над Линой, но над тем, что та видит. И Нолан тоже начинает проявлять интерес к Лине. Она изучает ее посты, рассматривает ее фотографии. Однажды вечером, листая ленту, Нолан проглядывает свое фото и фото Лины, и внезапно ее осеняет: Her face is nicer than mine[25].

Нолан открывает для себя неземную красоту Лины, и с тех пор больше не может с ней соперничать. Она постоянно сравнивает себя с Линой, разглядывает старые фотографии своего парня с Линой и думает о том, как хорошо они смотрелись вместе, думает, что ей никогда не сравниться с Линой – the prettiest girl he had touched.

Ее лицо красивее моего.

Я знала это. И ее волосы. И ее ноги. И все остальные составляющие ее чистого, как хрусталь, существа.

Важный нюанс: в статье Watch me говорится, что парень по-прежнему без ума от Лины и предпочитает ее автору. Когда Нолан посвящает ему стихотворение об их отношениях, парень спрашивает: «А ты не пробовала его отредактировать?» Эмиль воспринимал меня по-другому, он никогда ко мне так не относился. Не советовал отредактировать мои стихи или меня саму. Как выразилась моя подруга Гордана на своем чудесном южном диалекте – «Когда он смотрит на тебя, у него в глазах сердечки». Как я могла об этом забыть? Этот взгляд.

В статье он тоже присутствует. Взгляд Лины прикован к Нолан, взгляд Нолан – к Лине. И к себе самой. Взгляд как абстракция и как реальное разглядывание фотографий. Смотреть. Листать. Проводить пальцем по экрану, снова и снова. Сверху вниз. Слева направо. Кровь бурлит в жилах. Нолан описывает «тошнотворное, но без сомнения эротическое волнение при виде нового снимка; порой я по-прежнему чувствую пульсирующую боль оттого, что у нее есть право существовать в этом мире и быть красивее меня».

Я знала, что за эротическое волнение она имеет в виду. Это возбуждающее ощущение в груди, животе, легких было мне хорошо знакомо, но раньше я не могла его объяснить. Проще было понять, глядя на ситуацию со стороны. Она смотрит на женщину неземной красоты. Она хочет быть этой женщиной. Ее бойфренд хочет заниматься сексом с этой женщиной. Она хочет стереть эту женщину с лица земли.

Размытое влечение. Вечное желание, заставляющее меня продолжать смотреть, потому что кнопки «Стоп» под рукой не было. Значение имели не столько сами снимки, сколько то, как я на них смотрела. Сам процесс разглядывания возбуждал. Я не знала, откуда оно взялось и из чего состояло, но знала, что оно заслоняет собой все остальное. Я словно уперлась взглядом в солнце, не видя больше ничего вокруг. Вот почему мне требовался другой человек, чтобы открыть глаза. Описанная другими, правда выступает наружу, как чернила на копировальной бумаге, если нажать как следует.

Этот взгляд так поглотил Нолан, что она не сомневалась: ее парень видит то же, что и она, – что Лина самая красивая девушка, какой он касался. Но это серьезный сбой в системе. Взгляды, изображения, субъекты находятся в постоянном движении, в вечно штормящем море.

Я все так же лежала на кровати.

22

…Можно было случайно поджечь волосы…

В конце ноября пришло письмо из больницы с новостью, что дата операции назначена на 19 января. Речь шла о лапароскопии. Хирурги должны были сделать небольшое отверстие и посмотреть, что творится внутри. В случае обнаружения эндометриоза они сразу уберут поврежденную ткань. Операция занимает около двух часов, так что вечером меня отпустят домой. Во всяком случае, это звучало неопасно. Даже здорово. Совсем маленькое хирургическое вмешательство, три иглы в живот… и все в порядке.

Мы оставили морозный Стокгольм и отправились в дождливую Данию, чтобы встретить Рождество в Оденсе. Поезд мчал нас через Швецию, отклоняясь на запад. Эмиль читал, я размышляла. Небольшая боль, небольшая тревога. В небольшом теле. Конечно, было приятно, что меня пригласили на Рождество, но и страшно тоже.

Что, если я буду с видом дикаря, выросшего среди волков, разглядывать нож и вилку и расспрашивать про датские традиции? Что, если родители Эмиля спросят, почему я не встречаю Рождество со своей семьей?

– Er hun børnehjemsbarn, den der Johanne?[26] – спросит Свен сына, когда они выйдут покурить.

Папа набил свою трубку.

– Nej nej, – со смехом ответит Эмиль, – hun har bare ikke nogen, der elsker hende[27].

В моем воображении на Солнечный холм медленно падал редкий для Дании снег. Отряхнув обувь, отец и сын возвращаются в тепло.

Эмиль заверил меня, что все будет не так. Его родители рады, что я приеду, они спрашивали, что в Швеции едят на Рождество.

Я задумалась. Что в Швеции едят на Рождество? Прошлое Рождество я отмечала в Лондоне. Предыдущее – у знакомых в Стокгольме. Два года назад – во Флориде, где, к сожалению, мучилась менструальными болями, потеряла сознание в дешевом секонд-хенде и почти не успела насладиться Майами. Я не помнила, что было три года назад.

Датское Рождество – это картошка, жаренная в сахаре, яблочные дольки, рождественские песни и вся семья в сборе. Вся семья Эмиля: сестры, кузины и кузены, бабушка. Масштабное мероприятие. Эмиль сказал, что мне необязательно ехать с ним, если для меня это чересчур. Я задумалась, куда еще я могла бы поехать.

Я внесла свою долю в покупку подарка родителям, купила дорогую шерстяную кофту ручной вязки для младшей сестры, постер с вернисажа в Упландс-Вэсбю для старшей. Все хорошо, бодрилась я. Я разучила датский псалом Julen har bragt velsignet bud. В Копенгагене купила бутылку шампанского в кредит: денег у меня не было.

Сочельник в Оденсе выдался ясный и солнечный. В зоопарк в этот день пускали бесплатно, так что мы взяли велосипеды и поехали. Земля была мокрой от дождя. Дул сильный ветер. Мне хотелось посмотреть на жирафов, львов и других экзотических животных, которых бессердечные датчане держат в клетке, покормить их арахисом через решетку. Приехав, мы влились в толпу семей с детьми, только чтобы обнаружить, что зоопарк закрывается через десять минут. Тогда мы поехали в собор и успели к службе. Пастор был в белом воротничке. Датчане чудовищно много болтали во время проповеди, посвященной детской радости при встрече Рождества. В общем, все было как в Швеции. Я расстроилась, что мы не спели Julen har bragt velsignet bud. Потом мы пили пиво в пабе, где нам разрешили курить внутри, поскольку официантке было лень отпирать веранду. Домой мы вернулись румяные от ветра, исполненные благоговения и пива «Туборг классик». Потом последовал праздничный ужин и картошка во всевозможных видах.

После ужина пришло время песен, которого я так страшилась. В этой семье все умели и любили петь и играть на музыкальных инструментах. Не то чтобы у меня совсем не было слуха, но пела я просто кошмарно. У меня было что-то вроде музыкальной дислексии, которую мне совершенно не хотелось демонстрировать. Сытые и довольные, члены семьи расселись по креслам и диванам. Елка была украшена настоящими свечами, пожиравшими кислород. Нагибаясь за подарком, можно было ненароком поджечь волосы. Я сказала, что мне надо позвонить в Швецию, и ушла на второй этаж в спальню. Там было темно и прохладно. Свет уличного фонаря проникал в окно. Это была бывшая комната Эмиля, его детская. Интересно, девственности он тоже лишился в этой комнате? Я окинула взглядом семейные портреты. Ханне и Свен обожали своих детей. На одном из фото, черно-белом, дети стояли на фоне гор. Удачный снимок. Гораздо лучше, чем обычные фотографии из отпуска. Загадочные улыбки. Все журналы, в которых печатался Эмиль, стояли на полке над кроватью. Тут же была кассета с птичкой на обложке, которую он записал со своей шумной постпанк-рок-группой.

Я больше не чувствовала себя незваной гостьей. Больше не переживала, что вторгаюсь в чужой дом.

Такая крепкая семья останется семьей, вне зависимости от того, сколько девушек, приятелей и бездомных собак примут участие в семейном празднестве. Мое присутствие на них никак не сказывалось. Я легла на кровать и стала слушать рождественские псалмы, летевшие вверх над ступеньками. Ясные звонкие голоса. Один раз они сбились и засмеялись. «Сочельник Карла Бертиля» мы не смотрели. Я гадала, чем занимается Нора и что она получила в подарок.

23

Видения загробного мира Иеронима Босха

Вечером тридцать первого декабря мы с Эмилем смотрели фейерверки на улице Фьельгатан. Как и обычно в канун Нового года, я стояла на стокгольмском холме, глядя на фейерверки и петарды, которые, казалось, с каждым годом становились все мощнее и страшнее. Но теперь рядом стоял Эмиль с бенгальским огнем в руке. Мне хотелось показать ему местные красоты – воду, циферблат на универмаге NK и подсвеченные купола на Бласиехольмен. Залп за залпом. В Копенгагене нет высоких холмов. И поезда в метро там ходят без машиниста, двери открываются автоматически и только на платформе. Как там люди кончают с собой? Может, это и делает их самой счастливой нацией на свете?

Внезапно я поняла, что скучаю по Ярлу Кулле, который декламировал по телевизору стихотворение «Новогодние часы», по ощущению тепла и защищенности, когда смотришь на фейерверки из окна в окружении взрослых.

После двенадцатого удара все стало новым. Первого июля мы с Эмилем планировали переехать в Копенгаген. Я ощущала некое подобие радостного предвкушения.

Но в новый год я вступала с острой болью, которая пронизывала мое тело и двенадцатый удар курантов. С невыносимой болью, накатывающей темными волнами, которые постепенно бледнели и теплели. Боль поднималась из поясницы, из живота и заливала все тело.

За день до моего дня рождения, четвертого января, я поехала в отделение скорой гинекологической помощи: боль была такой сильной, что я едва могла дышать. Я лежала, завернувшись сама в себя, как тряпка. В больнице врачи констатировали, что со мной все в порядке, и отправили домой с обезболивающим, которое я поспешно заглотила в надежде на облегчение.

Оказалось, что у меня аллергия именно на тот тип морфина, который мне выдали. Я бы предпочла узнать об этом по-другому, но врачебное искусство не отличается точностью и предсказуемостью. Мой день рождения – тринадцатый день после Рождества – я провела, склонившись над пластиковым ведром от чистящего средства. Меня то и дело рвало. Эмиль время от времени выносил посудину. Рвотные позывы появлялись ритмично и пунктуально – раз в час. Мое сознание было замутнено наркотическими средствами. Я смотрела, как Эмиль ходит между туалетом и спальней, и думала, что он милый, как ярмарочный шатер. Не лучший день рождения в моей жизни. Но и не худший.

Операция, так долго маячившая на горизонте, была назначена на середину января. За пару недель до знаменательного события мне велели прийти на предварительный осмотр. Мы с Эмилем познакомились с женщиной-хирургом, которая смерила меня взглядом.

– Вы худенькая миниатюрная девушка, – отметила она бодро, – все пройдет хорошо.

Мне стало не по себе. А что, если бы я была крупной девушкой в теле? Мое телосложение – случайность, tilfældighed och skæbnen[28]. Действительно ли все на свете случалось непредумышленно? Держал ли кто-нибудь руку на рычагах нашего самолета? На вопрос, есть ли у меня ограничения в еде, я покачала головой:

– Я ем все.

Эмиль удивленно уставился на меня:

– Юханна, ты же не ешь мясо.

Это действительно было так. У меня в голове все перепуталось. Что я? Кто я? Какая часть меня – это я?

Вечером накануне операции я, как велено, лежала на чистых простынях и прокручивала в голове расписание на завтра: прибыть в больницу в семь, операция в девять, домой после обеда. Я старалась не пугаться, потому что от страха не было никакого проку. Единственное, что я могла сделать, – это отдаться в руки науки. Мне не хотелось думать об этом, но я ничего не могла с этим поделать и представляла свое обнаженное тело под пальцами чужих людей. Нет, я не думаю, что половые органы – это нечто сокровенное, но все-таки обычно они безопасно прикрыты одеждой. Я досконально изучила выданную мне брошюру. Там предупреждали, что после операции может болеть спина, поскольку брюшная полость наполняется воздухом, а тот, в свою очередь, давит на другие органы. Это неудобство я могу пережить.

Утро было и спокойным, и суматошным. Как всегда в больницах, я чувствовала себя персонажем «В ожидании Годо». Я задавалась вопросами: что я тут делаю? Кого я жду? Когда меня отпустят? Странно было находиться среди настоящих пациентов. Я чувствовала себя бодрым статистом с вымытым телом в слишком просторной больничной одежде. Белые носки сползали с икр. Эмиль сидел рядом, положив руку мне на ступню. Мне дали успокаивающее. Я лежала в мягком свете солнца, проникающего через оранжевые шторки.

Перед тем как все исчезло (холодная жгучая жидкость, впрыснутая в руку, быстро достигла сердца), анестезиолог попросил меня подумать о чем-нибудь приятном. Под наркозом я грезила о летнем Копенгагене со стилизованной картинки в сине-зелено-желтых тонах, как в старой рекламе мороженого Hansens Is. Мы с Эмилем ехали на велосипедах вдоль озера.

Когда я очнулась, свет был желтый, как моча. Мне было холодно.

– Мне так больно, – пролепетала я по-датски. – Очень-очень больно.

– Что? – спросила медсестра, толкавшая каталку с бесформенным куском мяса, которым была я. – Что вы сказали?

Мне хотелось завыть, как животное, но не было сил открыть рот. Эмиль и подруга Матильда, белые как полотно, ждали меня в отделении. До меня не сразу дошло, что, возможно, они переживают из-за меня. А может, они говорили совсем о другом. Может, меня вкатили в разгар беседы о концлагерях. Позднее, когда медсестра отправила Эмиля и Матильду восвояси, несмотря на мои протесты, мне вспомнилось, как врач, и глазом не моргнув сообщила, что меня отпустят домой через пару часов после операции. Медицина – не точная наука, бормотала я себе под нос, чтобы приободриться, пробуя разные интонации. Не точная наука медицина. Медицина – несомненно, не точная наука. Медицина – это вовсе не точная…

Ночь выдалась длинная.

На следующее утро Эмиль приехал меня забирать. Он вызвал такси, хотя на автобусе можно было доехать за десять минут. В квартире все было как обычно. Там нас ждала кошмарная кошка с полосатой мордой и надрывным мяуканьем. Я со всей возможной осторожностью прилегла на диван. Все тело болело и вибрировало от передвижений Эмиля по квартире. Боль гнездилась где-то в животе под пупком, напоминая мне о том случае, когда в детстве на меня наехал автобус. Все как тогда, думала я, отупевшая от морфина. Водитель автобуса наехал на меня ненарочно. Не осталось ничего. Только пульсирующая боль. Внезапно мне вспомнился приятель Расмус, собиравшийся писать диссертацию по теоретической философии на тему «Что такое боль?». В мире аналитической философии все просто: боль – это стимул нервных волокон группы С. А что такое стимул нервных волокон группы С? Это боль. Примерно об этом и была диссертация Расмуса. Потом он перешел на психологию, где, как мне казалось, у ученых более четкое представление о зле. Может, ему удалось освоить когнитивно-поведенческую терапию, которая учит, как отвлечься от боли.

Через несколько дней дурман рассеялся. Глухая боль стала чистой и резкой. Я не отваживалась взглянуть на пластырь на животе, весь покрытый засохшей кровью. Три надреза – на пупке, сбоку на животе и над лобком, где, как мне казалось, находится мочевой пузырь. Эмиль осторожно снял пластырь и прочистил раны, пока я смотрела в сторону. «Все выглядит хорошо», – заверил он меня и наклеил чистый пластырь. Я решила поверить ему. Все казалось таким далеким. Тело мое находилось в одном месте, но я сама – в другом. Я осторожно поглядывала на себя, поражаясь тому, что со мной сделали. Это существо – я – было ужасно уродливо. Оно напоминало фигуру со средневековой фрески – тощую и угловатую, с набухшим круглым животом. Как на полотнах Иеронима Босха, изображавших преисподнюю. Единственное, на что мне оставалось надеяться, – это что сальные железы успокоятся или что кто-то выдаст мне чумную маску и пойдет предо мной с судными колоколами, предупреждающими о моем приближении.

24

Там, внизу

Операция прошла неудачно. Помимо чудовищной боли, о которой меня никто не предупреждал, я, к своему удивлению, спустя три недели все еще оставалась прикованной к постели. Я записалась на прием, чтобы продлить больничный и, возможно, каким-то чудом избавиться от боли. Или, думала я по дороге в больницу, хотя бы услышать объяснение всему происходящему.

Специалист по эндометриозу Анна София попросила меня лечь на кушетку и задрать свитер.

– Эта гематома выглядит не очень, – констатировала она, разглядывая сине-коричнево-желтые полосы, пересекающие мой живот по диагонали.

Врач произнесла это обыденным тоном, с профессиональным сочувствием. С помощью анатомического рисунка она объяснила, что обнаружили «там внутри». Биопсия подтвердила то, что хирурги увидели невооруженным глазом: эндометриоз. Там были зарубцевавшиеся ткани красного цвета – признак постоянных воспалений – и рубцы белого и синего цвета. Эндометриоз распространился за границы матки и завоевывал все новые территории. Красно-сине-белый, он пожирал меня изнутри.

– А вот тут, – объяснила Анна София, тыча в бумагу, – у вас масса эндометриоза. – Куча крошечных точек, которые они не убрали во время лапароскопии.

Своим неповоротливым умом я пыталась разгадать, почему хирурги этого не сделали.

– К сожалению, мы обнаружили больше эндометриоза, чем рассчитывали. И он сильно распространился. Яичники были смещены за матку, но мы достали их с помощью специального инструмента, – сказала врач, не поднимая глаз от журнала.

Я представила себе большую ложку-черпак, какими мешают расплавленное железо в гигантских металлических котлах.

– Однако, – добавила она, выписывая рецепт противозачаточных, которые мне теперь следовало принимать, – эти таблетки способны творить чудеса. Без месячных вы будете чувствовать себя намного лучше.

Я с надеждой кивнула. На прошлом приеме категорически отказывалась от противозачаточных, поскольку боялась побочных явлений, депрессии например, но врач ясно дала понять, что какие-то препараты принимать необходимо. А последнее, чего я хотела, – это чтобы кто-то вкрутил мне в плоть гормональную спираль. Металлический коготь, который невозможно вытащить самостоятельно.

– А если вы хотите детей, то вам пора об этом задуматься.

Дети? Дети для меня были чем-то из отдаленного будущего, а не вопросом, который нужно было решать здесь и сейчас.

– Когда? – выдавила я.

– Сейчас хороший момент, – сказала врач, роясь в ящике, – сразу после операции организм весьма податлив.

Я опустилась обратно на стул.

– А в дальнейшем?

– Я бы на вашем месте не строила десятилетних планов, если так можно выразиться. Но после тридцати фертильность у женщин снижается. Большинству больных эндометриозом удается завести детей. Нет прямой зависимости от степени поражения. У одних внутри целая крысиная нора, а они все равно рожают. У других – пара точек, а дети не получаются.

Крысиная нора? Как она выглядит? Врач протянула мне папку. Прием был окончен. Я вышла на улицу. Арена «Глобен» была такой круглой… и… такой белой… У меня не было десятилетнего плана. Я даже не знала, что буду делать в ближайшие два часа. Я ожидала от долгосрочного больничного ощущения легкости и свободы, но все было не так. В метро я заметила, что плачу. Из-за детей, насчет которых я еще ничего не решила? Или из-за того, что тело – сосуд и мой уже начал трескаться? Я украдкой разглядывала женщин в вагоне. Большинство казались нормальными, но кто знает, что у них происходило под одеждой. Независимо от того, были ли их репродуктивные органы в пределах нормы или же гротескно выделялись, женщины сидели прямо и выглядели как нормальные люди. Сначала я сочла это утешением, но позже – страшной угрозой.

Я вернулась домой с онемевшим от переживаний лицом. Слова Анны Софии относились ко мне? Я не чувствовала себя собой. Я осторожно прилегла на постель. Белье с бело-голубым узором, подушки с провансальской лавандой. Небо было тонким и огромным. Эмиль помыл посуду и сварил кофе. Не знаю, что он думал. «Hold nu op med at brokke dig svenskluder»[29], или «Hov, hvor er den der bog om fonetik henne»[30], или просто «Det ville være dejligt at lytte til et nummer af Gasolin nu»[31].

Но что бы он ни думал, он этого не показывал. Я путано пересказала слова врача о детях, что не стоит строить долгосрочные планы, сама не очень понимая, как это объяснить с точки зрения биологии. Эмиль слушал. Мы никогда не обсуждали детей. Общих детей. Я не знала, чего хочу или чего хочет Эмиль, но в тот момент это было неважно. Он только сказал: мы справимся. Что бы ни случилось, мы справимся.

Мне казалось, что все это происходит не со мной. Что я где-то далеко, а не здесь. В довершение ко всем неприятностям мне пришлось выехать из старой квартиры с невоздержанной кошкой и поселиться в крошечной комнатке на десятом этаже студенческого общежития. Окно, занимавшее всю стену, выходило на север, и, глядя направо, между крышами можно было разглядеть Юргорден и парк аттракционов «Грёна Лунд».

Часто я так мучилась от боли, что была не в состоянии даже спуститься в аптеку через дорогу за обезболивающим. Тогда ходил Эмиль. Он готовил, мыл посуду, ходил в аптеку, покупал странные продукты, которых мне внезапно хотелось, говорил со мной о книгах и внешнем мире – своих друзьях, своей учебе. Иногда он выходил и курил у подъезда, когда мне нужно было в туалет. В студии площадью 18 метров десять отводилось на санузел, и я чувствовала себя кроликом, который какает в своей клетке. Я читала. Смотрела телевизор. Пыталась найти в себе силы для учебы.

По Шведскому телевидению шел новый норвежский детективный сериал, действие которого разворачивалось в пасмурном Осло. Смесь диалектов и бесстыдного национализма. Однажды вечером мы с Эмилем сели перед компьютером и посмотрели заставку сериала «Оккупированные»: парад в честь 17 Мая, мужчина в костюме, бредущий по залитой водой мостовой, сожженный автомобиль, стена с граффити «Свободная Норвегия», – и что-то щелкнуло у меня внутри. Маленький переключатель.

17 Мая.

Маленький чепец.

На балконе.

Ярко-зеленая листва на заднем плане. Комментарий отца: «Нора, девочка моя!» И другое фото, где она сидит за накрытым столом ранним весенним вечером. Комментарий матери: «Ужин с Норой!» Нора широко улыбалась и сжимала нож и вилку вертикально в кулачках, как ребенок. Мама накрыла на стол, подала ужин. Та же улыбка. Те же веснушки. (Как я могла думать, что я симпатичная? Что обладаю хоть чем-то, что стоило хотя бы чепца Норы?) Роскошные волосы, как на всех фотках в Инстаграме. Лицо вполоборота. Поздравления подруги Регины: «Поздравляю, златовласка!» Рождество 2014 года (норвежское Рождество Эмиля), она позировала против света, окруженная ореолом золотистых локонов (Эмиль остался за кадром? Держал ли он ее за руку? Засовывал ли ей пальцы в рот?), и было видно, что пальто у нее дорогое, обувь дорогая и сумочка тоже. Фото, где она рядом с мотоциклом (может, в тот день и я гуляла по улицам Копенгагена?). Улыбка за бокалом вина в лучах заходящего солнца (Регина прокомментировала: «Babetown!»). Пост в Фейсбуке, где ее мать написала: «Приходи во вторник, мама закупилась». Постеры у Эмиля на стене, видео о Норвегии, видео о милых животных, лайки под фото Эмиля, играющего с его чертовой группой, ее фото профиля и сотни тысяч лайков. Как Эмиль однажды упомянул, что она всегда сосала сигареты, отчего они были мокрые на кончиках…

Как сильно он ее любил? Безумно. Так любил, что однажды даже плакал из-за нее в парке. Нора навещала его в общежитии на бульваре Амагер, спала в той же кровати, что и я, она стояла в саду в Оденсе среди оранжевых лилий, сияя красотой. А я лежала в кровати, уродливая, со шрамами на животе и с пересохшим от морфина ртом – к счастью, не того вида, на который у меня аллергия, – с вечно немытыми волосами, совсем не похожими на парик. Разве что на такой парик, что берут в секонд-хенде за десять крон, чтобы дети с ним поиграли. Переписка не помогла, не по-настоящему. Только на время приглушила симптомы.

Я поняла, что не знаю, как выбраться из этой ямы. Что Нора будет всегда, что она вечна.

25

Брела на восток, нашла приют, дали халат…

Наступил март, а я по-прежнему не могла встать с постели. Лежала и смотрела на небо. Ослепительный весенний свет горнолыжного солнца делал все контуры четче. Sola brenner, мысленно сказала я на звонком норвежском. Нора с мамой танцевали на дисплее мобильного, кружили по комнате на длинных стройных ногах, окрепших от бесконечных часов на лыжной трассе. Мощный световой контраст: сверкающий снег, черная ночь, белоснежные верхушки гор, пики боли и, конечно, долины; зависть поднималась и опускалась… Горные походы, фантастические фото, матери не терпелось запечатлеть на фото каждый шаг. Если бы Нора заболела, заботилась бы она о ней? Устроила бы ее в той отремонтированной комнате? Меняла бы белье и одеяла, раздвигала бы шторы, чтобы впустить в комнату мерзкое солнце Осло? Ходила бы с ней в больницу? Придерживала бы чудесные локоны, когда Нору тошнило в ведро? Нет, с Норой такого не случилось бы.

Из Инстаграма Нориной мамы вырисовывался их распорядок жизни. Субботы они проводили активно. Поход в лес на лыжах или кофе в центре Осло, возможно, совместный ланч. Или два запотевших бокала на столе и Резиновый Тарзан на заднем фоне.

Патриотизм Гуро зашкаливал. Она поддерживала местные бары, местную колу, строительство велосипедных дорожек в Сантхансхауэн, Скаввену и Нурмарке. Однажды она даже приняла участие в митинге на площади Янгсторьет в защиту окружающей среды.

Публикации у Гуро появлялись с предсказуемой частотой, и мне не понравилось, когда в конце марта этот ритм сбился из-за внезапной поездки в Японию. Гуро отправилась в велотур по провинции с заездами в Токио, Осаку и так далее. И каждый камень в Японии нужно было перевернуть и запечатлеть навечно. Под надписями «For heavens Sake!» они с Гумми-Тарзаном поднимали бокалы, четкие, словно фигурки из комикса. На одном из фото она нарочито сексуально позировала в кимоно, а многозначительная подпись гласила: «Брела на восток, нашла приют, дали халат. И пиво. Кампай! #lovejapan». Ослепительная улыбка, ровные зубы. Что тут смешного? Ничего. Это было совсем не смешно. В поездке они отмечали день рождения Норы. Гуро запостила обычное фото, которое я теперь знала лучше, чем свое собственное. «23 года! С днем рожденья, милая Нора!» Нора улыбалась своей вечной улыбкой. Она не становилась ближе, но ее мама – да.

Дома солнце высвечивало четырехугольники на фасадах домов. В окне стоял букет увядших тюльпанов со времен операции.

26

Мать Гилберта Грэйпа

Эндометриоз был одинокой работой на полную занятость. С одной стороны, все произошло очень быстро. В один день я оказалась прикованной к постели. С другой стороны, с постели все, что было прежде, казалось одним мгновением. Впрочем, в этом не было ничего странного. Это была вершина кривой, пик подъема, начавшегося много месяцев назад. Лежание в кровати было результатом того, что эндометриоз по меньшей мере пятнадцать лет властвовал у меня внутри, результатом веры в то, что боль при месячных – это нормально, что месячные сами по себе – это свидетельство крепкого здоровья. Я хотела узнать, что произошло. Хотела понять. Я вступила в шведское общество больных эндометриозом, потом в датское, я читала статистику, научные отчеты. Вывод был однозначен и легко приложим ко мне тоже: в среднем на то, чтобы получить правильный диагноз, уходит восемь лет. Боль и дискомфорт принимают за симптомы других заболеваний – мочеполовых инфекций, проблем с кишечником, депрессии. Эндометриозом страдает в репродуктивном возрасте каждый десятый человек, родившийся с маткой. Заболевание хроническое: лекарств от него не существует. Последствий целое множество. Среди них можно отметить бесплодие, хронические боли, финансовые и социальные проблемы из-за долгих больничных и депрессию. Я чувствовала себя отверженной. Изгоем. Одиночкой.

Я обратилась к художественной литературе. Кто-то должен был писать об этой болезни. Кто-то должен был выразить свои переживания. Разумеется, существует множество книг о болезнях, например «Болезнь как метафора» Сьюзен Зонтаг, – но я не чувствовала, что они обращаются ко мне. Под конец я наткнулась на текст, опубликованный совсем недавно. Лина Данэм написала эссе The Sickest Girl[32], раскрыв всю правду о своей жизни с эндометриозом. Это эссе стало для меня откровением. Детально и жестко Данэм описывала непрекращающиеся кровотечения, воспаленные зубы мудрости, рвоту, поездки в отделение скорой помощи, галлюцинации после приема мощных обезболивающих. В одном месте Данэм описывает, как отец отвез ее в больницу с сильными болями при месячных, но врачи не могли понять, что с ней не так, и подозревали пищевое отравление или аппендицит.

My mother placed a pillow under my back, and I moaned in the guest room, where no one could hear me, my legs spread like a woman in labor[33].

Это неприятная, почти отвратительная сцена. Автор не сообщает, сколько ей было лет, но в ее описаниях угадывается юная девочка, слишком юная для беременности. И эта девочка широко раскидывает ноги, чтобы родить боль. В то же время в эссе чувствуется некий налет глянца. Данэм описывает, как она снимается в кино и сериалах, как родители забирают ее домой из колледжа на самолете, как она ездит в Лос-Анджелес. И, судя по всему, комната для гостей в их доме такая большая, что ее крики никого не беспокоят. В этой реальности я себя не видела тоже. У меня не было с ней ничего общего. Тогда я перешла к мемуарам Хилари Мэнтел Giving up the Ghost[34]. Мэнтел описывает, как она жила с непрестанной болью, пока врачи в начале восьмидесятых не начали попросту удалять ей орган за органом. Государственное здравоохранение удалило ей матку, яичники, части кишечника и мочевого пузыря. Мэнтел пишет, что после всего этого она резко набрала вес. Обручальное кольцо за неделю стало мало. Каждый месяц ей требовалась новая одежда на несколько размеров больше. Под конец она стала огромной, как слон. После чтения у меня осталась только одна мысль: Боже, не дай мне стать огромной, как слон.

Я принимала знание за власть и за утешение, но от этого чтения ощущение одиночества и депрессия только усиливались. Знание не помогало мне подняться и пойти в магазин за покупками. Не помогало вырваться из изоляции. Знание не делало мою жизнь легче. В этой мозаике по-прежнему не хватало одного элемента. Существовало нечто, что мне требовалось узнать. Нечто, ради чего я изучала все группы пациентов на Фейсбуке в поисках ответа. Я хотела знать, как мне жить дальше в этих новых обстоятельствах – с постоянной болью, постоянными кровотечениями.

Сперва группы в Фейсбуке меня обнадежили. Там было много участниц с теми же проблемами, что и у меня. Теми, что бывают у каждого десятого человека, рожденного с маткой. Я жаждала понимания, поддержки, сопричастности. Но этого группы дать мне не могли. Я обнаружила, что в этих кругах женщины называют друг друга «эндосестры» или, что еще хуже, «эндовоины». Символом эндометриоза была выбрана желтая лента. В ее честь устраивались «желтые прогулки», ее татуировали на руках, лодыжках и спинах. Да, я была не одна с моим эндометриозом на полную занятость, но все эти прозвища, эффектные татуировки размывали причину этого заболевания. Мы состояли в этих группах по разным причинам. (Матильда как-то рассказала, что видела в трамвае женщину в шапочке с текстом «FUCK ENDO».)

Сообщества в Фейсбуке были гадючниками, полными странных постов с плохо скрываемой злостью, личных историй о бесплодии и проблемах с кишечником, вопросов о лекарствах и искусственном климаксе, суеверий и чистого шарлатанства, ссылок на научно-исследовательские статьи, жалоб на врачей и государственное здравоохранение. И вечная проблема – как называть вагину. Запретный орган, как написал в своем стихотворении Томас Тидхольм. Может, он имел в виду эндометриоз-сообщество? Рассматривал ли он слово «киска»? Или «щелка»?

Единственное различие между шведскими и датскими сообществами состояло в том, что в последних операции на кишечнике и временные калоприемники представлялись чем-то положительным, тогда как для шведов не было ничего ужаснее. Поражала также любовь датчан к альтернативной медицине. В шведской группе никто не рекомендовал конопляное масло или краниосакральную терапию в качестве обезболивающих средств. Общей для всех была неспособность увидеть болезнь в более широком контексте. Всех возмущало, что не проводится достаточно исследований болезни, поскольку от нее страдают только женщины, что на постановку диагноза уходят годы. Но за этими размышлениями не следовал структурный анализ. Если выражаться без обиняков, в эндометриоз-сообществах не хватало субъектных позиций. Можно было ругать медицину, бойфрендов и мужей, жалующихся на то, что в доме не убрано, гинекологов, которые принимали симптомы эндометриоза за психические проблемы, сравнивать шведских хирургов с английскими и американскими – и все.

Я никогда не понимала феминистское выражение «сердитая женщина». Оно для меня не несло никакой смысловой нагрузки. Как если бы меня посадили в машину и попросили вести и сигналить. Этот термин был средством, орудием, ничего для меня не значившим. Но эндометриоз-сообщества приблизили меня к его пониманию: это сварливая баба, которая вечно всем недовольна и жалуется на упущенные возможности. Речь могла идти о лечении, диагнозе, страховке, больничных выплатах – вполне нормально возмущаться, если их не получаешь. Но истории были повторяющимися, цикличными, в них не было конечной цели. Каждый день появлялся новый пост новой женщины. И все авторы были женщинами не потому, что эндометриоз – заболевание, связанное с полом, а потому, что все истории обладали коллективными женскими свойствами, женской общностью. Всех их объединял общий опыт: они оказывались в скорой с острой болью и слушали, что надо принимать альведон; врачи советовали им забеременеть, чтобы выздороветь; после приема гормонов они чувствовали себя еще хуже.

Эндометриоз был окружен мифами, которые фейсбук-сообщества снова и снова пытались разрушить. Это был бесконечный процесс. Два самых популярных мифа гласили, что беременность и гистерэктомия помогают от эндометриоза и даже могут излечить его. К сожалению, это было не так. Некоторые женщины меньше страдали во время беременности, поскольку у них не было месячных. Другие же мучились от боли, очень сильной боли, поскольку из-за эндометриоза все органы у них сместились и склеились. Удаление матки тоже в большинстве случаев не решало проблему, ведь при эндометриозе слизистая матки вырастала за ее пределы. Было легко понять, откуда взялись эти мифы, но сложно уяснить, почему они продолжали распространяться. Даже друзья интересовались у меня, не поможет ли беременность. Сорри гайз, вынуждена вас разочаровать.

Естественно, мне было досадно оттого, что эндометриоз – женская болезнь. Без всякого сомнения, она делала свою жертву неполноценной, как и в случаях с фибромиалгией или повышенной чувствительностью и иррациональным поведением. Я помню, как в девяностые на рынке появилось вино в картонках и газеты стали называть вино ловушкой для женщин. Возьмите любое слово, поставьте перед ним «женский», и получится проблема. Женская проблема. У меня это вызывало стыд за собственное существование. Как я скажу мужчинам – парням, приятелям, родственникам, коллегам, кому угодно, – что у меня эндометриоз? У меня было много приятелей-мужчин, отводящих взгляд, когда заходил разговор об интимных органах другого пола. Разумеется, кроме тех ситуаций, когда они сами говорили на эту тему в сексуальном контексте. Конечно, это должна быть их проблема, не моя, но от стыда никуда не деться. И у меня было много поводов стыдиться.

Я задумалась, не добавляет ли эндометриоз к моей женской сущности больше, чем что-либо другое. Болезнь выводила на первый план матку, независимо от того, считаем ли мы ее специфически женским органом или нет. Если эндометриоз не описывали как женскую болезнь, то в фокус попадала матка, болезнь становилась признаком носителей этого органа. С какой стороны ни посмотри, все возвращалось к этой нечистой теме. Идентичность оказывалась навечно связана с частью тела, которой не повезло. Я пыталась понять, как это связано с идеей, будто удаление матки помогает исцелиться.

И вот я здесь. С мерзкой болезнью, поразившей внутренний орган, который больше мне не принадлежал. Я не хотела, чтобы моя идентичность определялась болезнью. Не хотела, чтобы меня ассоциировали с патологией. С другой стороны, я не была уверена, что определяю себя как «носителя матки». Я была просто человеком, страдающим от боли, с покрытым синяками животом – от лобка до груди. Иметь матку и быть женщиной – это не одно и то же. Но не иметь матки, иметь некачественную матку… Это означало только иметь очень мягкую, нежную сердцевину.

Я вспоминала, как все эти годы врачи говорили мне, что все в порядке, что боль при месячных – это неопасно. Но оказалось, что это с самого начала было опасно. И мне было горько оттого, что я переселилась в земли больных, где обитали неполноценные тела, тела хуже, чем у здоровых. Я попыталась утешиться мыслью, что я давно уже нахожусь там, что по сути ничего не изменилось. Просто кто-то увидел ущербность невооруженным глазом, констатировал ее наличие. А жена мистера Рочестера на чердаке… она не была здоровым человеком. Может, он правильно сделал, что запер эту безумную.

27

Note to self: где она покупает парики?

Эмиль сказал, что хочет со мной поговорить.

– Зачем ты себя так мучаешь Норой? – спросил он, поднимая мой телефон.

Он по-датски проглотил звук «р»: Но-ой.

На заставке моего телефона стояло фото Норы, которое Эмиль снял в саду: пальцы унизаны волшебными кольцами, длинные волосы ниспадают по спине. Внезапно у меня возникло желание написать ей и спросить, где она покупает парики.

– Hvorfor? Зачем? – с грустью повторил Эмиль.

Я забрала у него телефон и спрятала.

Он задавал этот вопрос уже много раз. Зачем, зачем, зачем. Он не мог понять. Может, меня должен был успокоить тот факт, что это недоступно его пониманию. Мне должно было польстить, что он не в состоянии постичь ощущение неполноценности, от которого у меня чернело в глазах, от которого мой рот наполнялся водой и рушились небеса. Hvorfor? Почему ты такая ревнивая, Юханне? Почему ты не такая, как все нормальные люди? Я пыталась объяснить, что стараюсь делать то же, что и она, что мы с ней в одинаковом положении, но у нее всегда будет получаться лучше меня. Она тоже была скандинавской девушкой с мягкой сердцевиной. Но лучше меня. Глаза Эмиля были полны грусти. Hvorfor er du dog så sindssyg, Johanne?

– Зачем? – повторила я за ним. «Зачем?» – это неверный вопрос. Зачем мы делаем что-либо? Зачем Эмиль носил с собой смертельно опасные для здоровья «Кингс» в синей пачке и сосал их как соску? Зачем мы переходим дорогу на красный свет? Зачем встречаемся с людьми, которые нас не понимают, не хотят понять, которые кричат и скандалят и водят нас на бессмысленные сеансы психотерапии? «Зачем?» – это масштабный экзистенциальный вопрос, на который нельзя ответить одним предложением. И все же чем больше я над ним думала, тем труднее становилось на него ответить. Этот вопрос вмещал в себя все. Кто мог объяснить зачем? Это «Зачем?» было невыразимым. Попыткой проникнуть в возвышенное, зависимостью между мной и отражением. Нужно учиться отстраняться от этой зависимости, не пытаясь понять, зачем она существует. Нет никакого смысла фокусироваться на ней.

– Затем, что я всегда буду помнить, что ты никогда не посмотришь на меня так, как смотрел на нее, – ответила я с неоправданной злобой.

В итоге Эмиль решил проблему тем, что снова запретил мне упоминать Нору. Он не желает о ней говорить, сказал он. Я тоже не хотела. Но я думала о ней постоянно, Нора снилась мне по ночам. Она являлась то доброй, то злой, но являлась всегда. С вечной улыбкой, как у куклы. Возможно, разумной куклы – Сесилия Агнес с ее изменчивым лицом и двусмысленным взглядом. В книге Марии Грипе осиротевшая Нора прячет куклу в каминной нише. Она ее никому не показывает. Сесилия Агнес находится рядом, она хочет что-то сказать Норе, но Нора не понимает, что именно. Может, это шведский феномен и потому недоступен пониманию Эмиля. Мария Грипе для него ничего не значит.

Вечером в четверг я поехала на автобусе в отделение скорой помощи. Весь день мне было так больно, что я не могла унять рыданий. Я плакала из-за боли и из-за того, что находилось внутри. Из-за лжи, что это неопасно. Что-то испортилось, окончательно испортилось. Я сломалась, потому что приняла боль, когда мне сказали ее принять. Потому что врачи выписывали напроксен за напроксеном, не спрашивая, помогает ли он. Девушки из Берга в ярких желтых кофтах были правы. Это не просто менструальная боль. Каждый раз, принимая ее, я ухудшала положение. Я чувствовала себя обманутой.

Эмиль приехал ко мне в больницу. Мне выделили койку в небольшой палате и велели ждать. Сказали, что это займет время. Эмиль вонзил зубы в гигантский ролл с фалафелем, который вызвал в нем приятные воспоминания. Он скучал по Дании, скучал по палаткам с шаурмой в Нёрребро. Я лежала на койке, свернувшись калачиком и водя пальцем по дисплею мобильного. В ленте Инстаграма появилась интересная фотография.

– ГЛЯНЬ! – воскликнула я.

На фото Нора с подружкой в купальниках дрожали на скалах во фьорде.

– А задница у нее не самая эффектная. Я ожидала большего.

Эмиль весь затрясся, как вскипающий чайник.

– Думала, она будет круглее. Как персик.

Рука с фалафелем замерла на полпути ко рту.

– Я просил тебя не упоминать о ней.

Мне нечего было на это возразить.

– Я сказал, что уйду, если ты снова о ней заговоришь.

Это была правда. Я подозревала, что эта стратегия была частью его принципа «Я буду делать то, что мне нравится» и что она была разработана совместно с какой-нибудь женщиной. Только женщина может придумать такое.

– Это не самая сексапильная фотка.

Эмиль явно решил, что с него хватит. Видно было, что он охвачен праведным гневом. Hvorfor, hvorfor, hvorfor. Он начал собирать свои вещи. Наверно, это было последним предупреждением. Наверно, он давал мне шанс все исправить и уговорить его остаться.

– Ты считаешь это фото сексуальным? Оно тебя возбуждает?

Эмиль накинул пропахшую табаком куртку и вышел из палаты с недоеденным фалафелем в руке.

Тогда я была не в состоянии объяснить, что произошло. Да и сейчас вряд ли смогу. Могу только сказать, что фото Норы разожгло у меня внутри пламя. Грудная клетка горела, и только эта боль могла уравновесить боль в матке. Это, конечно, никак меня не оправдывало. Не то чтобы это было самоповреждающее поведение, однако я знала, что чему-то я наношу вред. Я не была глупа. Я просто была в отчаянии.

Поскольку другого выхода у меня не было, я продолжала лежать на койке. Часы шли. Меня осмотрел один врач, потом другой. Они взяли кровь на анализ, проткнули мне вену и сделали вывод, что все в порядке. «Но мне так больно», – протестовала я, лежа в позе эмбриона. И хоть никто прямо не спросил: «И что теперь?» – слова висели в воздухе. Да, и что, по-вашему, мы должны сделать?

– Вы ПУКАЛИ с тех пор, как приехали сюда? – с довольным видом спросил молодой врач-блондин.

Не твое собачье дело, подумала я, но вслух сказала, что не знаю. К шести утра мне выделили койку в гинекологическом отделении, капельницу, бутерброды и чай. Full service.

Что существовало на самом деле? Была ли боль настоящей? Имелась ли у нее реальная причина? Границы размывались, исчезали, затуманенные жесткими руками врачей, которые все списывали на газы и давали мне морфин; поведением Эмиля, который приехал ко мне в больницу, а потом бросил там одну. Зло было неприступным и серым, словно норвежские скалы.

Выписавшись из больницы через два дня, я обнаружила, что наступило лето. Я уехала холодным весенним вечером, а вернулась в дрожащее летнее тепло. На деревьях распустились листья, в воздухе витал аромат цветов и запах горячего асфальта. Стоя на пороге главного входа в больницу, я моргала от яркого света. Мир был молодым, вечно молодым, возрождавшимся снова и снова. А я была старой. В слишком теплом пальто. Я медленно побрела домой, поражаясь преображению природы. Может, сильные обезболивающие так повлияли, но ощущение было такое, что лето бушевало вокруг меня, дикое, необузданное – а я могла лишь медленно передвигать свое тело вперед, шаг за шагом. Люди сидели на верандах ресторанов, у Сканстулля ели хот-доги и мороженое, одна женщина сдвинула на лоб солнечные очки. Я чувствовала себя невидимой, как зверь, что крадется мимо отдыхающих. Поднявшись по Йотгатан, я поравнялась с кондитерской и вспомнила, как несколько лет назад их витрины украшали огромные хлебные раки с матовыми глазами-оливками. Я тогда подумала: «Это что, раки? Или это хлеб?» И довольно долго этот вопрос оставался сущностной проблемой, вопросом о природном элементе. Но я не могла вспомнить, как натурфилософы решали эту проблему тысячу лет назад. Просто не могла вспомнить.

В квартире было душно. Я приоткрыла окна. Повеял легкий ветерок: воздух был почти неподвижен. В больнице мне не смогли дать контрацептивы, прописанные специалистом по эндометриозу, так что, вероятно, скоро должны были прийти месячные. И они пришли уже через час. В глазах мерцало белым, потом черным, и в конце концов я приняла оксикодон и легла в кровать. Контуры предметов дрожали и расплывались. Мысли двигались в ровном ритме, как субтитры на экране.

28

Навеянное

Боль затмевает собой все. Она берет над тобой верх, заглушает другие голоса, заполняет собой все пространство. Все остальное – и хорошее, и плохое – уплывает прочь. Мир сужается. Боль выводит тело из равновесия, дестабилизирует твое «я»: остается только зло. Ты перестаешь воспринимать что-либо еще, кроме боли. Картина мира начинает гнить.

У боли было еще одно особое свойство: она создавала параллельную реальность. Я не просто испытывала боль, мне было больно от этой боли. Никто не мог понять, поэтому никто не мог помочь. Голова распухала. Если бы я успела принять оксикодон заранее, он, возможно, смягчил бы удар, даровал бы мне чудесное одурманенное существование. Но в нынешнем состоянии мне казалось, будто передо мной медленно опускаются жалюзи. Причиняло ли что-либо когда-либо такую же боль? По краям моего поля зрения сверкали искры. Мы живем в обществе, которое игнорирует страдание. В нем нет места боли. Боль должна оставаться невидимой.

Я не понимала, получается ли у меня дышать. Боль не обязательно абсолютна, она способна меняться, трансформироваться, смягчаться и обостряться. Или остаться без внимания и внедриться глубже, рассуждала я, просветленная морфином. Матка, думала я. Месячные. Месячные, месячные, месячные. Я жила с болью, потому что думала, что боль – это нормально. И вот я здесь. Мысли начали замедляться, тормозить. Боль причиняла моему телу вред. Но на каждом новом приеме я вынуждена была доказывать врачам, что моя боль реальна. И в то же время доказать это было невозможно. Несмотря на медицинскую карту, несмотря на операцию. Боль не была абсолютной. Она зависела от факторов, неподвластных больному: как другие относятся к боли, принимают ли ее всерьез, пытаются ли облегчить. А еще Нора-боль. Загадочная боль. Таинственная. У меня не было доказательств ее существования. Помимо, медленно размышляла я в полузабытьи, ее сказочно красивого лица.

Я не считала Нору-боль необычной или уникальной. Точнее, я знала, что она не уникальна. У разных людей она выглядела по-разному и имела разную степень тяжести, но она существовала. Я видела ее, слышала, я сочувствовала этой боли. Но лично у меня она зашла слишком далеко. Я не знала, что может ее утишить, но знала, что моя боль подлинна. Я пыталась исцелиться сама – наложить жгут, остановить кровотечение, контролировать процесс. Но этого было недостаточно. Мне стоило больше стараться. Почему я не старалась? Ощущение Норы разливалось по телу, и я давно осознавала, что только своими силами могу от него избавиться. Однако мне безумно хотелось, чтобы это сделал кто-то другой. Или хотя бы помог мне. Но кто?

Я утратила понимание того, где проходит граница между мной и Норой, эта мучительная тоска. Что заставляет границы стираться? Что бы это ни было, оно обрушилось на меня сверху. Словно непогода. Проливной дождь, намочивший мои щеки. Мне оставалось только силиться понять, что это было, заставить неуловимое обрести форму и очертания, показать себя. Если я узнаю, что это, мне будет легче от него избавиться. Испытывать боль – значит остаться бесконечно одинокой один на один с собой.

Я пыталась, пыталась и пыталась. Думала, что пытаюсь.

Через несколько часов, когда пришел Эмиль, я была уже далеко-далеко, в другом мире.

– Ты такой смешной, как ярмарочный шатер, – радостно прошептала я по-датски.

29

Ты что, не слышала, что я сказал, стерва: я не знаю, черт возьми!

Йорель сочла, что Эмиль был вправе бросить меня в отделении скорой помощи. Мы снова сидели в убогой, по-казенному пахнущей комнате с грязной картиной на стене. На кобыле с огромным задом и хлестким хвостом сидела абстрактная фигура наездника. Это был последний визит, и я не могла сказать, что буду по ним скучать. Йорель сочувственно смотрела на меня, Эмиль смотрел в сторону. Он не хотел повышать голос, не хотел терять самообладания. Ну что ж, придется мне устраивать сцену. Ничего не поделаешь. Надо так надо.

– Эмиль обозначил свои границы, – объяснила Йорель, снова склонив голову набок. – Ему не нравилось происходящее.

Эмиль решительно кивнул.

– Чего вы хотели добиться, показывая ему эти фотографии?

Чего я хотела?

За время, проведенное в больнице, я четко поняла одну вещь. Я не знала, что Эмилю делать с моими мыслями о Норе, как не знала, что врачам делать с моей болью. Я могла только сообщить о них. Я не была всемогущей, не была сивиллой или волшебницей. Я не знала, чего хотели мои мозг и тело. Это мог быть угол падения света. Или лицо незнакомой женщины, изгиб бровей, очертания лба. Субботний ланч.

У нее был поверхностный интерес к культуре. – Что она читала? – Старых классиков… Каких классиков? Брала ли она книги в библиотеке, или у нее стояли сияющие новые томики Ари Бена, Бьёрнстьерне Бьёрнсона и этого… Эрленда Эйе? Что меня мучило больше – что Нора по-настоящему интересовалась литературой или что книга «Мир Софии»[35] действительно наводит на интересные мысли? Мама закупилась. Herved erklærer jeg et eller annet før lukket[36].

Вопрос Эмиля – «Зачем ты мучаешь себя Норой?». Зачем, зачем, зачем. Ему было не важно, нравилась ли его родителям Нора больше. Или его друзьям, Амалии в кухне в общежитии например. Не важно, хорошо ли она пела, не важно, как они встретились и полюбили друг друга. Они тоже учились вместе. Что она изучала? Пение. Восхищался ли он тем, как она выступает на сцене? Поэтому он в нее влюбился? Или он спросил, можно ли одолжить зажигалку? Нору невозможно было представить тощей, несчастной, со стиснутыми зубами. Несущей всю тяжесть мира на своих плечах, в животе, как кандалы. Она встречала Рождество с мамой. А мама закупалась.

– Мне очень жаль, – сказала я всем собравшимся.

Это было моей попыткой публичного извинения. Прошло уже полтора часа. Мне не терпелось унести себя саму и свои грехи прочь из этого места.

Пожимая мне руку на прощание, Йорель пожелала мне удачи. Глаза у нее были голубые и казались больше за стеклами очков.

– Спасибо, и вам тоже, – сказала я, и все закончилось.

30

Худшее, что может себе представить парень из коттеджного поселка

Как-то вечером после киносеанса Эмиль обнаружил на мобильном пропущенные звонки от мамы. Пока мы выходили из кинозала, он смотрел в телефон, склонившись к нему шеей и грудью. Выйдя на улицу, где было прохладно и сумрачно-серо, Эмиль зажег свою вечную сигарету и сделал глубокую затяжку. Ханне прислала короткую эсэмэску, сообщая, что отец Эмиля в больнице. Светофор перед нами переключился на красный и отчаянно мигал. Только глухой, слепой и умалишенный мог его не заметить. Эмиль набрал номер матери, но линия была занята.

Я подумала, что его отец умер. Прерывисто дыша, я перебирала в голове варианты: сердечный приступ, удар, автомобильная авария, опухоль мозга. Я гадала, как буду утешать Эмиля. Смогу ли я его утешить?

– Ты очень переживаешь? – хотела я знать.

– Попробую позвонить позже.

Включился зеленый.

– Я знаю, что если это важно, она обязательно позвонит.

Я молчала и старалась не сжимать его руку слишком сильно. Гадала, точно ли у него есть сердце. Или мозг? Или его всегда так любили и оберегали, что даже страшные мысли не могли проникнуть ему в голову? Держась за руки, мы шли в темноте. Габаритные огни машин рисовали стрелочки в воздухе. Призрачно подсвеченная арена «Глобен» виднелась вдали. Я молча молилась небесам, проводя их через себя в руку Эмиля. Я думала, что единственное, что ты можешь сделать для другого, – это быть рядом.

Разумеется, ничего серьезного не случилось. Когда мы подходили к дому, позвонила Ханне и все рассказала. Отец Эмиля потерял сознание на лекции в университетской больнице Оденсе. Причина – низкое давление. Ему сделали все возможные анализы, но, судя по всему, дело было только в давлении. Я выдохнула. Эмиль тоже явно испытал облегчение, хотя и не успел испугаться как следует. Я была рада. Но и задумалась над тем, какая холодность иногда проскальзывает в их семье. Какую дистанцию они держат друг с другом, как вежливо и отстраненно общаются. В семье Эмиля не бушевали страсти – ни в хорошем, ни в плохом смысле. Я прижала руку к его щеке. Может, я была самым ужасным событием в жизни Эмиля? Худшим, что может представить себе парень из коттеджного поселка?

31

Можешь заполнить пустоту после матери?

Лето было в самом разгаре. Мы планировали переезд в Данию на первое июля, и до этого мне требовалось найти работу. Я поступила на магистерскую программу в Университет Южной Дании и, чтобы претендовать на датскую стипендию, должна была работать минимум десять часов в неделю. Это называлось равноправием граждан Евросоюза. Я надеялась, что смогу справиться с этой задачей. Что мне полегчает, я стану более здоровой. Иначе бы все это не осилила. Мне постепенно становилось лучше – медленно, но все же становилось. За последний месяц мне удалось несколько раз выбраться на встречу с друзьями, и я даже рискнула выпить пива. Правда, сразу после этого мне приходилось идти домой и отдыхать. Но раны затягивались, синяки бледнели. Исцеление было медленным и неуловимым процессом, движимым по большей части крайним отчаянием. Я заставляла себя вставать с постели себе назло. Лежать дальше было невыносимо.

Я поехала в Копенгаген, чтобы пройти собеседования. Потела в джинсах и спала в хостеле на соседней с Истедгаде улице. Я засыпала под шум, устроенный шведскими туристами, и пыталась думать о том, что это лучшая пора в моей жизни. Я принимала обезболивающее и таскала с собой сменные офисные туфли. После четырех собеседований за два дня я была совершенно без сил, но сумела добраться от Кристиансхавн до Эстербро и обратно к Вестербро и Центральному вокзалу. В каком-то смысле Копенгаген был моим городом. Я завоевала его собственными силами. Без Эмиля было тяжело, но ощущение свободы, переполнявшее меня, пока я шла по Лангебро или заказывала чашку кофе и bolle med smør og ost[37], принадлежало только мне. Внутри у меня что-то запело.

Хотя все работодатели заверили, что шведского им достаточно, на практике только одна контора не требовала знания датского – объединение, изучающее скандинавские языки. На всех остальных собеседованиях мне пришлось говорить по-датски. Это было сложно, после собеседования я плакала в досаде из-за того, что была не готова и не смогла выразить и трети того, что хотела бы сказать на шведском. Но работу я получила. На следующий день мне позвонила некая Кристин и сообщила, что меня берут переводчиком на датский новостной сайт. Когда раздался звонок, я ждала обратный поезд на 26-й платформе Центрального вокзала. Я расправила плечи, вздернула подбородок. На мне были сандалии на небольшом каблуке. Все прошло хорошо.

А затем я увидела свое отражение в витрине пекарни Lagkagehuset. Новые джинсы были совсем не так хороши, как мне казалось. Со стекла на меня смотрела девушка с кислой миной и фигурой, по форме напоминающей сосиску. Это было отвратительно. Глупая-глупая сосиска. Перед глазами пронеслось фото Норы в черной меховой шапочке морозным зимним днем. Она разгадала шифр, переехала в Копенгаген, нашла жилье, обзавелась велосипедом. Что еще от нее требовалось? Ее обучение оплачивали родители. Она переехала вместе с друзьями. Ей было с кем общаться на родном языке. Ей не нужно было искать работу. Копенгаген напомнил мне обо всем этом. Как бы я ни старалась, мне никогда не получить того, что Нора имела с рождения. Мне хотелось бы что-то сказать в свою защиту, чтобы казаться не такой мелочной, более взрослой. Но увы. Nettopp ikke. Сказать было совершенно нечего. Пение в груди прекратилось.

Никто не сделает тебя цельной, говорила Йорель. Эта фраза врезалась мне в память. Не то чтобы я молила на коленях о том, чтобы стать цельной. Хотя, возможно, Йорель так показалось – она ведь состояла на службе у Господа и серьезно относилась к своим обязанностям. Возможно, как раз по воле Господа она назвала меня «сломленной»? Может, это слово все объясняло?

Как ужасно звучал этот ярлык, этот способ описать неполноценную человеческую жизнь и ее последствия, отражавшиеся в теле, ломавшие тело или собиравшие его воедино. Она полностью сломлена. Этот эпитет всегда доставался бедным женщинам. Может, Йорель считала, что я, подобно упрощенному образу Платона, бегаю по свету в поисках второй половины? Или что внутри меня пустота, которую нужно заполнить? Безвкусная метафора. Почему люди вечно так выражаются? Словно страдание – это недостаток, почти принимающий физическую форму. Зависимые люди стремятся заполнить пустоту едой, сексом, алкоголем, но эти попытки обречены на неудачу. Эту дыру заполнить невозможно. Или, например, высказывания вроде «Она не сможет заполнить пустоту, оставленную мамой». Вне зависимости от контекста подразумевается, что устранить этот изъян невозможно, что даже попытки в этом направлении ошибочны. Все, кроме непреклонной силы и железной воли, бессмысленно. Сложная роль жертвы, от которой почти невозможно избавиться. Нужно просто собрать волю в кулак и убежать прочь. Облачиться в форму триатлониста. Быть готовым ползти, плыть, пробороздить свой путь в земле. И не дай бог подумать, что кто-то другой может тебе помочь.

32

Зло в глазах смотрящего

В июне я переехала из студенческой квартиры к Эмилю, чтобы провести там последние недели. Завершающий этап перед переездом в Копенгаген. Это было сделано по экономическим соображениям, а если точнее, из-за того, что у меня не было денег. Эмиль был не очень доволен, но согласился приютить меня. Вместе мы убрали студенческую квартиру на Йотгатан, причем мне регулярно приходилось брать передышки из-за боли. В один из последних дней я поехала туда одна рано утром и заснула на черном мусорном мешке на полу. Спустя полчаса я проснулась вся в пыли, не понимая, где нахожусь. Мы одолжили у друзей машину и собрали коробки с моими вещами, которые стояли в чуланах у друзей и в подвалах домов, где я жила за этот год. Остальное нам пришлось самостоятельно везти на метро и заносить в квартиру Эмиля. Мне предстояло отправить в Данию всю свою жизнь.

Мы решили арендовать машину в Стокгольме и сдать ее в Сконе, поскольку страховые правила не позволяли сделать это в другой стране. Аренда фургончика обошлась нам в пять тысяч шведских крон. Заплатили Ханне и Свен. От благодарности я чуть не плакала. У Эмиля вещей почти не было. Он жил по-спартански: стопка книг, футболки, вязаные носки – все поместилось в несколько пакетов. Все громоздкие вещи принадлежали мне: коробки с фарфором и кухонной утварью, книги, стол со стульями. Приобретения моей взрослой жизни, накопившиеся за десять лет с тех пор, как я уехала от родителей. Не было никакой логики в том, чтобы Ханне и Свен за них платили, однако же они это сделали. Эмиль объяснил, что его сестрам тоже помогали с переездом, так что все справедливо. Overhoved ikke mærkeligt[38].

Однажды утром нас разбудила пожарная сигнализация. Электронный женский голос сообщил, что в здании пожар, и призвал оставаться в квартире. Эмиль сохранял спокойствие. Его отец был инженером пожарной безопасности, так что он наверняка изучал физику или что-то подобное и понимал, как взаимодействуют здания и пламя. Сначала я испугалась, но потом тоже успокоилась. Поскольку квартира Эмиля располагалась на первом этаже, мы вышли на лужайку перед домом. Пожарный объяснил нам, что все в порядке и можно возвращаться в дом. В подвале загорелся мотоцикл, но пожар уже потушен. Чулан для велосипедов располагался прямо возле чулана для хранения вещей.

Через пару дней я набралась мужества и вместе с Эмилем спустилась в подвал. Все мое имущество пострадало от огня. Изогнутый диван с пестрой плюшевой обивкой, следовавший со мной из Кристинеберга в Эрландерхюсет на Вэстербруплан, где я жила пять лет, сменил золотистый цвет на черный. Я была не в силах пошевелиться. Зимние куртки пропахли костром, словно их надевали все разом на празднование Вальпургиевой ночи.

Я подумала: «Вот как».

Проведя пальцем по обивке дивана, я подумала, что ее уже не починить.

Я сказала:

– Вот как.

По совету страховой компании я сделала список пострадавшего имущества. Мы вынесли все на лужайку, чтобы оценить, что можно спасти. Столик мы поставили на балкон, где я несколько часов пыталась его отмыть.

Вот как.

Может, нужно оставить что-то позади, чтобы идти дальше. Что-то должно сгореть.

Я просматривала содержимое коробок, составляла список, пыталась определить, что в моей жизни было ценного. Было приятно видеть свои вещи – забытые картины, потерянные книги. Я нашла Autobiography of a Face[39] Люси Грили и долго разглядывала обложку. На ней маленькая девочка на ветру прикрывает лицо целлофаном. Глаз не видно. Девочка смотрит на фотографа, но тот ее не видит. В описаниях книги часто упоминают, что автор изуродована (Некролог в The New York Times: «Lucy Grealy, 39, Who Wrote a Memoir on Her Disfigurement»[40]), но на самом деле книга не об этом. Разумеется, в основе повествования рак челюсти – диагноз, который ставят автору в детстве, повлекший за собой ряд неудачных операций. Она избавляется от рака, но ее лицо навсегда меняется. Стоя на коленях, я начала читать и остановилась, только когда коленям стало больно. Тогда я переместилась на кровать.

Книга повествует вовсе не о физическом недостатке. Она повествует о том, как видеть себя, как воспринимать свой образ, как связать образы со своим «я», как найти нечто подлинное и красивое, и, наконец, по выражению Грили, как to shed one’s image. Освободиться от образа. До операции Люси представляла собой одно целое со своим лицом. Это она. После операции все меняется. Ей девять лет, и бывшие приятели по играм зовут ее уродиной. И так продолжается всю ее жизнь. Ее предполагаемое уродство предстает как проблема. Словно перемены в ее лице – это нечто глубоко неправильное. Люси определяют критерием, который, в свою очередь, определяют как уродство. Определяют постоянно. Окружающие все время взглядами и словами дают понять, что Люси – это перемены в ее лице. Позже она замечает, что обладает властью над этими взглядами. Есть вещи, которые мы не хотим видеть, но от которых невозможно оторваться. Люси может войти в помещение, держа лицо в профиль, а потом медленно повернуться анфас, заставляя людей пялиться, управляя их взглядами.

Когда она поступает в колледж, ситуация кардинально меняется. Все знают Люси, она пользуется успехом, ее считают умной и доброй девушкой, ее любят. Но в собственных глазах она по-прежнему уродлива. Отражение, которое она видит в зеркале, которое должно показывать ее саму, по-прежнему уродливо, неузнаваемо. Все это время она надеется на операцию, которая вернет ей нормальное лицо.

В какой-то момент Люси понимает, что этому не суждено случиться. Мечты о ее настоящем лице, которое сделает ее достойной и любимой – любимой так, как ей хочется, – не существует. Мечты о собственном лице – каким оно было бы, не случись рака, – просто нет.

В конце книги Люси находится в Берлине. Внезапно она словно видит все происходящее со стороны. Видит молодую женщину, которая разговаривает с мужчиной. Тот слушает с интересом, задает вопросы и явно считает ее привлекательной. Его взгляд не делает ее реальной, но он часть картины, за которой Люси наблюдает со стороны. Она видит сцену целиком, а не только свое отражение. Вместо «уродливого» лица, не имеющего ничего общего с ней самой, она видит посторонний взгляд. И внезапно Люси способна shed her image.

Как это перевести? Избавиться от своего изображения? Освободиться от него, как зверь, сбрасывающий шкуру? Она смогла разделить свое «я» и свой образ. Глагол shed используется в разных контекстах. «Прояснить что-либо» будет shed light. А shed a tear означает прослезиться.

Тот же механизм описан в Watch me Меган Нолан: зло в глазах смотрящего. А не в лице. Строго говоря, to shed one’s image не обязательно подразумевает образ собственного лица. Это может быть и чужое лицо. Требовалось ли мне избавиться от образа себя, глядящей на Нору? Или от моего образа Норы? Вероятно, что-то должно было сгореть.

33

Норвегия без зумбы

Все неумолимо подходило к концу. Лето, год, проведенный в Стокгольме. Я старалась успеть до отъезда повидаться с друзьями, которых не видела за время болезни, с теми, кого мне будет не хватать в Дании. Farväl, прощайте. Синим сумеречным вечером после пары бутылок пива с Монсом я шла от метро в дыру Эмиля. Я пересекла АБС-площадь с круглыми фонарями из пятидесятых и огромной вывеской фирмы «Фонус» – неоновым memento mori. Я слушала норвежский подкаст, в котором Гуро С. рассказывала о смерти своего отца. О подкасте я узнала из комментария в Твиттере какого-то несчастного норвежского безумца, который выражал свои эмоции по поводу рассказа Гуро. По его мнению, это было svært stark – очень мощно. «Будет любопытно послушать», – бессердечно подумала я.

Все начиналось хорошо. Голосом профессиональной радиоведущей Гуро описывала чудесные детские годы, вечное летнее солнце, заливавшее смеющихся детей, горы и фьорды, свежий воздух, странные причуды отца. (Секс с папочкой?) Он был яркой харизматичной личностью… и очень заботливым отцом. (Точно секс с папочкой.) Темой подкаста было последнее сообщение, оставленное отцом на автоответчике. «Каково это – слышать голос покойного отца на старом автоответчике?»

Я понятия не имела, я не ясновидящая. Судя по всему, в последние годы перед его кончиной они общались меньше. Отец стал неуправляемым, на него нельзя было положиться, он злоупотреблял спиртным… «Но все равно он был моим дорогим папочкой», – сказала мать Норы дрогнувшим голосом и всхлипнула, как всхлипывают сильные женщины.

Я засмеялась. Я шла в одиночестве через площадь в Веллингбю синим июньским вечером и смеялась. Как жена мистера Рочестера или страховой мошенник при виде горящего дома. Гуро звучала так фальшиво. Она лгала себе, лгала памяти отца, лгала слушателям. Это была фальшивка, банальный клишированный рассказ, апофеозом которого были ее всхлипы. Jeg har følelser, selv om jeg er sterk![41] Я фантастическая женщина, хоть мой папа и прикладывался к бутылке. Смотрите на меня! Слушайте меня! Смотрите, что у меня есть! Дочь, отец, карьера!

Я завернула за угол к перекрестку с круговым движением и бензозаправке, думая о том, что наши отношения с Гуро, взаимные или нет, следовали нормальному развитию отношений матери и дочери. Я обожала ее, идеализировала, с восхищением смотрела, как она приводит себя в порядок перед зеркалом. Мне хотелось попробовать ее помаду, утонуть в ее туфлях, воспроизводить ее жесты своими руками. Но теперь начался трудный подростковый период. Была ли я готова освободиться? Мне вспомнились слова Эмиля: «Эти фотографии показывают только то, чего хочет мать Норы в своей жизни. А не то, что есть на самом деле». Я думала о повторяющихся снимках, обо всех этих проявлениях нежности, о том, как мать Норы бесконечно заверяла, что любит свою дочь, ее солнышко.

Гуро была точно такой же, как я. Тоже помешана на интернете как арене для отношений, чувств, самовыражения и взглядов. Мне хотелось натравить на норвежку собак, сжечь ее на костре. Мне удалось ее нагнать. Я дышала ей в затылок.

В конце июня, в день рождения Эмиля, я проснулась в этой мрачной берлоге и выглянула в окно. Увидела дорожку между домами и проливной дождь. Теплый серый летний ливень. Такой мокрый. Я лежала, свернувшись калачиком, и сжималась от острой боли, идущей откуда-то из мочевого пузыря, где злобный карлик втыкал в меня тонкие иглы. Эмиль спал. Я пролистала на мобильном события прошлой ночи. Я была только телом в кровати и проживала день, не принадлежавший мне. Я прочитала поздравления с днем рождения в Фейсбуке. Разумеется, мама Норы тоже оставила на стене поздравление: «Gratulerer med dagen fra Oslo! Надеюсь, тебе весело!» Надеюсь, тебе хреново.

Приняв два трамадола, я подняла себя с постели. Медленно побрела в центр Веллингбю. По дороге обратно датские булочки промокли. Эмиль по-прежнему спал. Его норвежские поздравления не трогали. Я накрыла стол, достала письмо от его родителей и подарок от меня.

Я вручную переплела книгу формата А5 с разноцветными страницами – лиловыми, розовыми, голубыми, оранжевыми и в цветочек. Надпись на обложке: brændende kærlighed findes – «страстная любовь существует». Потому что так оно и было. На каждой странице было написано по предложению, сочиненному с той точки зрения, с которой я смотрела на Эмиля. Любовь – это отчасти тоже вопрос положения. Стоять в отдалении в лучах света, который тебя одновременно высвечивает и размывает, освещает и украшает, в золотистом сиянии. Свете Ренессанса из бликов и теней. Любовь того стоит? Мне хотелось бы дать однозначный ответ на этот вопрос. А жизнь того стоит? В конечном итоге добро перевесит зло? Праздничный стол я украсила датскими флажками.

Со словами «Tillykke med fødselsdagen» я разбудила Эмиля.

Вечером мы пошли в паб отмечать день рождения. Выпили по паре бокалов пива. Вернувшись домой навеселе, Эмиль, единственный ответственный за все потребление низкоалкогольного пива в Дании, уселся за компьютер, чтобы обновить свой статус на Фейсбуке.

«Hvad blev det af zumbaen? Что стало с зумбой? – послал он запрос в киберпространство в половине второго ночи. Порой было сложно проследить ход его мыслей. – Мой прогноз пару лет назад звучал так: „Ничто не вечно, но зумба продержится триста-четыреста лет“».

На следующее утро я прочитала ответ на этот животрепещущий вопрос. Разумеется, мама Норы воспользовалась возможностью и поделилась своим опытом в области зумбы. Она написала:

«Я была на зумбе только один раз (sic). Четыре минуты. За это время я успела наступить одному соседу на ногу и заехать другому в нос. Это был первый и последний раз».

Наступила одному на ногу, заехала в нос другому. Первый и последний раз. Гуро попробовала в этой жизни все. Осталось ли хоть что-нибудь, что она не прокомментировала в интернете с юмором и знанием дела? Мне жаль, детка, подумала я. Это Стокгольм, а не Осле-Сити. Нам здесь насрать на твой уникальный норвежский голос.

«Норвегия без зумбы!» – застучала я по клавиатуре, набирая пост на стене Эмиля в Фейсбуке. Освободим Норвегию из ритмичных тисков зумбы! Прямо сейчас! Это была туманная отсылка к борьбе, которую мы вели с Эмилем, – но также и самый жестокий ответ, на который я была способна в тот момент. Мысль о ее костлявой заднице в спортивных лосинах за 499 норвежских крон, о радости, с какой она утоляла жажду после тренировки из бутылки от «Кензо», о белоснежной улыбке, с которой она крутила бедрами (она их отбелила или они от природы такие белые? Зубы, не бедра).

И это случилось. Я ожидала, что это случится, и вот оно: мне подмигнул красный флажок на маленьком голубом глобусе в углу. Мама Норы поставила лайк «Норвегии без зумбы», и земля на мгновение замедлила вращение. Мама Норы меня увидела, признала мое существование. Признала меня самым фундаментальным, основополагающим способом, каким только может один человек отметить другого. Она поставила мне лайк. Норвегия без зумбы. Щеки у меня вспыхнули. Что-то горело, горело, горело, горело, а потом все закончилось. Я дошла до главного босса. Жизнь была полной, достигла полного антиклимакса. И что теперь?

Hvad blev det af zumbaen?

34

Символы

Как люди покидают любимых? Говорят «Прощай»? Adieu? Как отрезают еще живую часть самих себя?

Последний вечер в Стокгольме был теплым и светлым, как никогда. Я ехала на метро из Веллингбю в город и смотрела, как за окном проплывают утопающие в зелени пригороды. Может, я никогда больше их не увижу, с тяжелым сердцем подумала я. Поезд замедлил ход. Я смотрела на Броммаплан – жестокий и бесчувственный. Поезд снова тронулся, я внезапно вспомнила, что завтра с утра нам надо забирать фургон, и это вернуло меня из мира фантазий обратно в реальность. Именно так и отрезают еще живую часть самих себя?

Я думала об этом на веранде ресторана в ожидании друзей и пришла к выводу, что все не так серьезно. Это было скорее как подстричь ногти. Мы со Стокгольмом пресытились друг другом. Вероятно, так чувствуют себя нормальные люди при разводе.

Первой появилась Матильда. Она оглянулась по сторонам и поинтересовалась:

– А Эмиль здесь?

– Нет, – ответила я.

– Хорошо, – сказала она и сунула мне что-то в руку. – Вот, это тебе. – И она вальяжной походкой двинулась к бару.

Это оказалась брошка. Или, скорее, значок – круглый, с иголкой сзади, которые так обожают подростки. Матильда летом подрабатывала в подростковой библиотеке в Сёдертелье. В ее обязанности входило заманивать пассивных подростков в библиотеку и мотивировать их читать. Вот почему Матильда заказала аппарат для изготовления значков. Это привлекало людей.

На моем значке был портрет: открытый любящий взгляд Норы, ее аккуратный веснушчатый носик. Небо полыхало желто-красным пламенем. Листва шелестела в кронах. Я сжала значок в кулаке. Это было мое тайное сокровище, залог договора между могущественными силами. Амулет на счастье, обладавший темной магической силой. Это было физическое воплощение интернет-любви, оно соединяло в себе все, что происходило между мамиными глазами и лицом Норы, и при этом было сжато до размеров крошечного значка, умещающегося в ладони. То, что я была не в состоянии охватить, материализовалось и обрело форму без моего участия. Я убрала значок в карман и последовала за Матильдой к бару.

По возвращении домой я была спокойна. Невозмутима. Эмиль заснул, стоило его шелковистой голове коснуться подушки, а я осталась сидеть одна в желтом свете ночника. И голубом свете мобильника. Я решила, что заслужила право взглянуть, как дела в Норвегии. Но выяснилось, что Нора удалила профиль в Инстаграме. От него ничего не осталось.

Ни ярко-желтых лилий в Оденсе, ни фото профиля с сексуальными трусиками на голове. Ничего. Естественно, я подумала, что это из-за меня, может, она каким-то образом узнала о моей безустанной слежке? Обо всех скриншотах, о поиске в Гугле по ее имени. Это предположение звучало невероятно. Вряд ли она могла представить, какое влияние оказывает на мою жизнь. Разумеется, я себе только льстила. Этот поступок не имел ко мне никакого отношения. Может, Нора решила ограничить свое пребывание в интернет-пространстве, или лучше его контролировать, или ограничить доступ общественности к своим прелестям… Бог дал, бог взял. Мой черно-белый значок лежал в кармане, одинокий, обжигающий. Могущественные силы в действии. Может, я получила этот надежный талисман в обмен на Инстаграм Норы и бесконечный поток фотографий?

Я не могла достичь ее мягкой сердцевины, воткнуть туда палец. Но как же мне хотелось, как же мне по-прежнему хотелось. Сделать парик из ее волос, надеть на себя и укутаться волосами как мантией, нацепить ее бесчисленные серебряные украшения и танцевать как мартышка. Мне хотелось быть к ней так близко, дышать с ней одним воздухом. Чтобы веснушки на наших лицах слились в одно и никто не мог бы угадать, кому они принадлежат. Как отрезают еще живую часть самих себя?

Два дня спустя мы упаковали все вещи в фургон и поехали на юг. Самым светлым и теплым летним утром. На выезде из Стокгольма все указатели кричали «Осло».

Об авторе

Юханна Фрид (р. 1988) изучала философию в Университете Сёдертёрна (Швеция) и культурологию в Университете Южной Дании. В 2017 г. вышел написанный ею в соавторстве с Горданой Спасич сборник стихов «Familieepos» («Семейный эпос»). Роман «Нора, или Гори, Осло, гори» (2018 г.) в 2019-м получил литературную премию Dagens Nyheter.

Примечания

1

Покупала одежду на свою зарплату (дат.).

2

Фикой в Швеции называют обычай пить кофе с булочками в середине дня.

3

Всякий раз, когда я нахожу нечто – деталь, факт, недостающий фрагмент истории, – у меня возникает чувство, будто что-то сошлось. Что-то загорается. Бинго! У нас есть победитель! И на мгновение все становится ясным, а затем так же стремительно приходит осознание, что огромная часть остается и всегда останется тайной (англ.).

4

Дочь любовницы (англ.).

5

Бинго. У нас есть победитель (англ.).

6

Помни, я крокус (дат.).

7

Традиционный рождественский фуршет в Дании, который длится целый день и состоит из горячих и холодных блюд и алкогольных напитков.

8

Она милая, эта Юханне, но все же она не Нора (дат.).

9

Она вроде неплохая, эта Юханне, но, похоже, у нее есть проблемы сексуального плана… (дат.)

10

Кулла-Гулла – героиня книг Марты Сандваль-Бергстрём, описывающих жизнь бедного рабочего класса в Швеции в сороковые годы двадцатого века.

11

Кому нужна Нора, если есть ты? (дат.)

12

Было очень трудно даже просто понять, что каждая из нас говорит (дат.).

13

Раукар – шведский термин, обозначающий естественные каменные образования, напоминающие колонны, – результат эрозии известняковых пород. Ими славится Готланд. – Прим. пер.

14

Самая красивая в мире (норв.).

15

Нора, солнышко мое! (норв.)

16

Приятно проводим время в лучшем ресторане Осло (норв.).

17

У нас все закончилось, чувак! (англ.)

18

Беги, лось, беги! (норв.)

19

Настоящим объявляю нечто завершенным (норв.).

20

Если не можешь победить, вступи в их ряды? (англ.)

21

Я не боюсь (норв.).

22

Еще хорош! (норв.)

23

Я пыталась прочувствовать, что представляет собой любовь, когда я знаю, что я не самая красивая девушка, какой он касался (англ.).

24

Видимо, палец соскользнул (англ.).

25

Ее лицо красивее моего (англ.).

26

Она росла в детдоме, эта Юханне? (дат.)

27

Нет-нет, просто ее никто не любит (дат.).

28

Зд.: Стечение обстоятельств (дат.).

29

Прекрати ныть, шведская шлюха (дат.).

30

Так, куда же запропастилась эта книга по фонетике (дат.).

31

Здорово было бы послушать песню группы Gasolin (дат.).

32

Самая больная девушка (англ.).

33

Мама подложила мне подушку под поясницу, и я стонала в комнате для гостей, где никто не мог меня услышать; я широко раскинула ноги, словно готовилась родить (англ.).

34

Испуская дух (англ.).

35

Книга о философии для детей норвежского писателя Йостейна Гордера.

36

Настоящим объявляю нечто завершенным. (норв.)

37

Булочку с маслом и сыром (дат.).

38

Абсолютно ничего особенного (дат.).

39

Автобиография лица (англ.).

40

Люси Грили, 39 лет, которая написала историю своего обезображенного лица (англ.).

41

У меня есть чувства, хоть я и сильная личность! (норв.)

Content

Юханна Фрид
Нора, или Гори, Осло, гори

Отзывы

1 Мой язык в твоих устах

2 Это мое место!

3 Леса зеленее, кроны ценнее

4 Они познакомились в детском саду

5 Бинго!

6 Потерянный заяц

7 Мужественность и честность

8 Окей, тогда пойду куплю мороженое

9 Ай

10 К сожалению, они не могли о нас заботиться

11 Мерзкая квартира Исака Ульссона

12 Тысяча норвежских кусочков

13 Тссс…

14 We’re out of it, man

15 На сегодня хватит

16 Секс с папочкой

17 Бамс

18 Что-то плохое

19 Хрустальный тетерев

20 Мама Людвига Берит

21 I tried to be open to what love might feel like when I knew I was not the prettiest girl he had touched

22 …Можно было случайно поджечь волосы…

23 Видения загробного мира Иеронима Босха

24 Там, внизу

25 Брела на восток, нашла приют, дали халат…

26 Мать Гилберта Грэйпа

27 Note to self: где она покупает парики?

28 Навеянное

29 Ты что, не слышала, что я сказал, стерва: я не знаю, черт возьми!

30 Худшее, что может себе представить парень из коттеджного поселка

31 Можешь заполнить пустоту после матери?

32 Зло в глазах смотрящего

33 Норвегия без зумбы

34 Символы

Об авторе

Примечания