Сергей Шкенев

Отшельник

От автора

Это не историческая хроника, поэтому я оставляю за собой право вольно распоряжаться датами, событиями, действующими лицами, как существовавшими, так и выдуманными. География остаётся неизменной, с ней я ничего сотворить не смогу при всём моём желании. И традиционно — все действующие лица и события являются вымыслом автора, и случайные совпадения не несут злого умысла. Оставим их на совести автора.

Пролог

Белый УАЗ «Патриот» с надписью «Полиция» на синей полосе переваливался по колдобинам когда-то асфальтированной дороги, отчего белобрысый сержант за рулём сначала ругался, а потом прикусил язык на очередной кочке и замолчал. И хуже всего, что через пару километров признаки цивилизации окончательно исчезнут, и до самой деревни пойдёт глинистая грунтовка с непросыхающими даже в жаркое лето лужами. Правда, Михалыч время от времени заваливает самые глубокие колеи вязанками ивовых прутьев, но это мало помогает. Да здесь вообще ничего не помогает! В прошлом году по личному распоряжению губернатора пригнали два десятка Камазов со щебёнкой, и где они сейчас?

С другой стороны, именно отсутствие дороги уберегает Любимовку от нашествия дачников, скупающих участки в радиусе трёхсот километров от Москвы. Полузаброшенная деревенька на берегу старицы Клязьмы очень даже привлекала внимание алчущих сельской идиллии горожан, но местная природа успешно сопротивлялась пришельцам, поглотив в течение последних трёх лет два крутых внедорожника. Да, их потом вытащили бульдозером, и по непроверенным слухам сумели отмыть от натёкшей в салон жидкой грязи, но желающих покататься по грунтовке стало значительно меньше.

Но Нивы с Уазиками проезжали в сухой сезон. Или зимой, когда по засыпанной снегом дороге пару раз пройдётся грейдер. Это ведь Михалыч прекрасно обойдётся без цивилизации, а вот этой самой цивилизации без Михалыча тяжело.

— Тащ полковник, а он и правда колдун? — белобрысый сержант выбрал более-менее ровный участок чтобы задать вопрос и не откусить себе язык.

— Врут, — коротко отмахнулся начальник областного ГИБДД полковник Северюгин. — За дорогой следи!

Так-то оно и ежу понятно, что любимовский отшельник если и не колдун, то в любом случае человек неоднозначный и подозрительный. Только сам полковник смешает с дерьмом любого, кто решит перейти от подозрений к действию, и даже сам губернатор прибежит с лопатой, чтобы закопать излишне любопытных или инициативных. Живёт себе и живёт в глухой деревне недалеко от Клязьмы военный пенсионер Андрей Михайлович Самарин, изредка выбираясь в Гороховец на потрёпанной Ниве, и никому он не мешает.

Места вокруг Любимовки благодатные, зверьё непуганое чуть ли не из окошка стрелять можно, пасека в полторы сотни семей как аэродром гудит… На жизнь Андрей Михайлович не жалуется и другим жить помогает. Иногда возвращает эту самую жизнь в самом прямом смысле.

Год назад Северюгин привёз сюда умирающую жену. Врачи с сожалением разводили руками и давали прогноз на три-четыре месяца, а Михалыч… А Михалыч сказал, чтобы полковник вернулся через неделю и привёз четыре тонны соли, шесть тонн строительной арматуры, да помог пристроить партию соболиных шкурок. Вот где Клязьма и где соболя?

Через неделю Северюгин собственноручно разгружал полноприводный Камаз, перетаскивая мешки с солью и железо в крытый лемехом сарай на краю участка, а выздоровевшая и даже помолодевшая супруга варила на летней кухне умопомрачительно пахнущий суп из свежих боровиков. А что такого? Эка невидаль, боровики… Пятнадцатого мая, ага…

Хотя чему удивляться, если у Михалыча среди зимы можно прикупить десяток свежеподстреленных диких уток или жирного перелётного гуся. Да-да, те самые благодатные места, что не располагают к излишнему любопытству. Кому, например, интересно, куда денутся в глухой деревне два десятка зеркал размером метр на метр двадцать, аккуратно сложенные в багажнике «Патриота»? В лесу развесит! А что, медведи — они тоже люди, и мало ли кому из них захочется полюбоваться на себя в большом зеркале.

Полковник засмеялся, а на удивлённый взгляд водителя прикрикнул:

— Опять на дорогу не смотришь!

* * *

Через двадцать минут, благополучно форсировав непросыхающие лужи, Уазик остановился у массивных дубовых ворот с кованными петлями, сделавшими бы честь любому средневековому замку.

— Не сигналь, он сам откроет, — бросил полковник и вышел из машины на свежий воздух. — Красотища какая, аж завидно стало!

Северюгину иногда тоже хотелось бросить всё к чертям собачьим и уехать в деревню. Чтобы вот так же солнышко светило, чтоб дымок из банной трубы поднимался в безоблачное небо, чтобы ржание лошадей из-за забора… Но минутная слабость уходила под напором суровой жизненной необходимости. Скоро вот дочку замуж отдавать, машине уже три года и перед соседями за старьё стыдно, да до пенсии ещё служить как медному котелку. Заботы, заботы, заботы… А жить для себя когда-нибудь потом. Как всегда.

— Дмитрий Олегович?

Полковник вздрогнул от неожиданности и обернулся на знакомый голос. Михалыч стоял в неслышно распахнувшихся воротах и улыбался в седую бороду.

— Замечтался?

— Есть немного, — смущённо признался Северюгин. — Места у тебя к мечтаниям располагающие.

— Что есть, то есть, — кивнул любимовский отшельник. — Заказ привёз?

— Ага, аж рессоры чуть не наизнанку вывернулись.

— Это хорошо, что привёз. Эй, боец, подгоняй таратайку к сараю. Там место приготовлено, выгружай аккуратнее.

— Да я…

— Потом на полочке слева от ворот банку заберёшь.

— Да я бы и так разгрузил, Андрей Михайлович! — повеселел сержант и завёл машину.

— А мы с тобой, Дима, чайку попьём, — Михалыч мотнул головой в сторону резного крылечка. — Или чего покрепче?

— Так даже лучше, — согласился полковник. — В прошлый раз что за настойка была?

— Понравилась?

— Не то слово, Михалыч! От супруги за неё отдельная благодарность.

— Будет тебе настойка. А сейчас, Дима, колись, что за проблему с собой притащил?

— Так заметно?

— По всей морде крупными буквами.

— Понимаешь… — полковник помолчал, подыскивая нужные слова. — Понимаешь, Михалыч, японец тут один нарисовался по рекомендациям с самого верха.

— Нахуй японца.

— Михалыч…

— Или к ветеринару.

— Богатый японец. Очень даже богатый.

В доме Северюгин демонстративно не заметил висящий на крючке у двери автомат Калашникова и сел за стол. Поёрзал, устраиваясь на жёсткой деревянной лавке, и ткнул пальцем в потолок:

— С самого верха настоятельно рекомендовали.

Андрей Михайлович недобро усмехнулся:

— Чем выше рекомендатель, тем шире у него пасть и ненасытнее утроба. Нам хоть что-нибудь останется от их интереса?

— Там, — палец полковника ещё раз указал в потолок, — там согласны на десять процентов.

— Неужели наелись?

— Вопрос политический, Михалыч.

— Ладно, политику в задницу. Губеру сколько?

— Мне и Евгению Леонидовичу по одному проценту.

— Стало быть, двенадцать. Почти как подоходный налог. Японец точно богатый?

— Миллиардер.

— Тогда заплатит половину того, что у него есть.

— Не заплатит.

— В гробу карманов нет.

— Зато они есть у наследников.

— Вот наследники пусть его и попробуют вылечить.

— Нет, Михалыч, — помотал головой полковник. — Он же самурай — зубы стиснет и сдохнет, но семью без денег не оставит.

— Без денег?

— В их понимании.

— Жадные идут к ветеринару.

— Михалыч…

— Хорошо, десять процентов.

Там, на самом верху.

— Ну что же, весьма разумный список. Не буду спрашивать, зачем это вообще ему нужно, но очень надеюсь на соблюдение договора с нашей стороны.

— Да он сумасшедший?

— И что?

— Зачем в лесу обрезки рельсов Б/У длиной не более одного метра? Это я цитирую!

— Да пусть хоть в Клязьму с берега бросает. Если человек готов отдать такую кучу денег за старые рельсы, то государство обязано предоставить ему эти грёбаный рельсы! Не на блядей в Куршавеле тратит, а вкладывается в экономику своей страны. Это вы считаете сумасшествием?

— А если?

— Даже не думайте! Здоровье потом в аптеке покупать? Мне семьдесят лет, между прочим, и если отшельник обидится…

— Но мы можем…

— Не можем! Хрен знает как оно там работает, и будет ли работать потом, когда кто-то очень жадный сунет туда своё свиное рыло.

— А охрану…

— А охрану усилить.

Глава 1

— Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?

Врач-кардиолог Вадим Петрович Кукушкин, внимательно изучающий ленту кардиограммы, покачал головой:

— Неправильные у вас шутки, Андрей Михайлович.

— Ну уж какие есть. Что там у меня?

— А что может быть после второго инфаркта? — врач с раздражением отбросил бумагу. — Курить так и не бросили?

— А смысл?

Кукушкин фыркнул рассерженной кошкой:

— Вы ещё скажите, что с работы увольняться не собираетесь.

— Как вы угадали, Вадим Петрович?

— Да насмотрелся на таких, — досадливо поморщился врач. — Работа и городская суета с гарантией вас убьют, Андрей Михайлович.

— Предлагаете бросить всё и уехать в деревню, к тётке, в глушь, в Саратов?

— Зря иронизируете. Свежий воздух и умеренные физические нагрузки иногда творят чудеса.

— Только скорая в деревню с опозданием приезжает.

— А она к вам, Андрей Михайлович, уже и в Москве не успеет.

— Умеете вы ободрить, Вадим Петрович.

— Уж извините, — криво улыбнулся Кукушкин.

Наверное, именно эта кривая улыбка заставила военного пенсионера Самарина задать себе вопрос — а что, собственно, держит его в городе? С женой разошёлся двадцать лет назад — тонкая женская натура не выдержала первой же зимовки в заполярном гарнизоне, у сына своя семья и живёт он в Мурманске, дочка с мужем аж во Владивостоке… Отца, правда, навещают. Пусть раз в пять лет, но приезжают сами и привозят внуков, отчего двухкомнатная хрущёвка в Новогиреево превращается в филиал Больницы имени Кащенко, совмещённый с цыганским табором.

Или работа держит? Как бы да… общение, ощущение нужности хоть кому-нибудь и всё такое… Но, с другой стороны посмотреть, перед начальником склада торгующей газовым оборудованием фирмы мелькают одни и те же морды, и они настолько опротивели, что аж скулы сводит. Зарплата? Да хрен с ней, с зарплатой, всё же пенсия есть и на чёрный день кое-что отложено. Может быть, и правда бросить всё?

— Слушай, Вадим, а купи у меня квартиру!

— У меня есть, — ответил Кукушкин. — Зачем мне вторая?

— Дети подрастут, по-другому заговоришь. А тут чисто родственная помощь и так далее. С родного племянника три шкуры драть не буду. Бери в рассрочку, а?

— Решился, дядя Андрей? — Вадим оставил полуофициальный тон, улыбнулся, и потянулся к ящику стола. — Я тебе сейчас покажу кое-что, а там уже сам примешь решение.

— Что ты мне покажешь?

— Да вот, — перед Андреем Михайловичем легла пачка фотографий. — Моя Маринка бабушку из деревни забрала, а дом в чужие руки отдавать жалко.

— Как дачу используй.

— Есть у меня дача, ты же знаешь. И в те ебеня не наездишься, честно тебе скажу.

Самарин взял фотографии и развернул их веером. На первый взгляд всё прилично — ещё крепкий рубленый пятистенок на три окна по фасаду, крыша крыта потемневшим от времени шифером, крылечко резное. А это что тут?

Вадим перехватил взгляд Самарина и с довольной улыбкой ткнул пальцем:

— Пиролизный котёл на дровах или брикетах. Горя знать не будешь! Да там и дров этих запасено на десять лет вперёд.

— Да ладно?

— Ещё в систему электрический котёл врезан с автоматическим включением на тот случай, если забухаешь на пару дней и всё прогорит.

— Бухарик из меня нынче хреновый.

— Это я для себя делал. Бойлер ещё электрический для горячей воды, скважина… Баня ещё есть, — Кукушкин поискал нужную фотографию. — Нравится?

— Как бы да, — согласился Андрей Михайлович. — Но ты точно уверен, что местные всё это богатство не растащили? Деревенские, они народец ушлый.

— Некому там тащить. Баба Поля последней в деревне осталась, поэтому мы её и забрали.

— Тогда бомжи залезут.

— Откуда в Любимовке бомжи, дядя Андрей? Там дороги нормальной нет, а они привыкли по хорошему асфальту ходить. Ага, от мусорки и пункта приёма металла до ближайшей аптеки.

— Заманчиво всё это, Вадим, — вполголоса сказал Самарин, продолжая рассматривать фотографии. — В отрыве от цивилизации, но со всеми удобствами.

— Ну, дядя Андрей, не совсем в отрыве, — не согласился Кукушкин. — Видишь, вот тут мачта выглядывает? Мобильник в деревне не берёт, но интернет у тебя будет. И на эту красавицу посмотри.

— Куда посмотреть?

— На неё.

— Ниву ржавую вижу.

— Зато двигло после капиталки, да подвеску полностью перебрали. Тебе же не по Садовому кольцу на ней рассекать, а для леса в самый раз.

— Да ну нахер этот рыдван.

— Дядя Андрей, я же не прошу за неё денег.

— А за всё остальное?

— Да тоже ничего. Считай себя сторожем без зарплаты. Квартиру сдашь кому-нибудь, а если не понравится в деревне, то всегда сможешь вернуться. Да что я тебя уговариваю? Поехали, на месте всё посмотришь, там и примешь решение.

Андрей Михайлович подумал, и махнул рукой:

— А поехали! У тебя когда выходные?

— А у тебя?

— Да считай, уже уволился. Позвоню директору, чтобы расчёт на карту перевёл, и всё увольнение.

— То есть, уже решил?

— Не станешь же ты родного дядю вывозить в глухомань с корыстными целями? — усмехнулся Самарин.

— Цели у меня как раз корыстные, — вернул усмешку племянник. — Дом под присмотром будет, и участок бурьяном не зарастёт.

— Если с этой стороны посмотреть… Когда едем?

Кукушкин посмотрел на настенный календарь, что-то прикинул в уме, и предложил:

— Сегодня в ночь можно выехать. Пока через пробки прорвёмся, да по трассе часа три пилить, да после поворота час ехать… К рассвету до грунтовки доберёмся, а там потихоньку прогуляемся километров шесть.

— Да я…

— А мы с перекурами, учитывая твою одышку и общее состояние. Моя пузотёрка по грунтовке всё равно не пройдёт.

— Хрен с тобой, поехали, — согласился Андрей Михайлович. — Жду тебя вечером, адрес помнишь.

— В полночь.

— Как в ужастиках?

— Традиции, — развёл руками Кукушкин. — Самое страшное всегда начинается в полночь.

— Если традиции, тогда да. Ладно, Вадим, пойду я домой. Такси только мне вызови.

* * *

Домой Андрей Михайлович попал не скоро. Сначала заехал в аптеку сделать запас лекарств на все непредвиденные случаи, потом всё-таки заскочил на работу и написал заявление на увольнение, чем очень огорчил директора, но подсластил пилюлю, предложив свою квартиру родной конторе для проживания особо ценных работников за разумные деньги и на длительный срок. После этого визита отправился в супермаркет, и под недовольное бурчание привлечённого в качестве носильщика таксиста затарил огромную тележку продуктами длительного хранения. Тушёнка, сгущёнка, сахар, крупы, чай, растительное масло… мыло хозяйственное ещё, хотя оно совсем не съедобный припас.

Вадим что-то говорил про автолавку, каждую вторую среду месяца останавливающуюся на полчаса там, где заканчивается разбитый асфальт и начинается грунтовка, но на неё лучше не надеяться. Ну их нахер, этих деревенских предпринимателей с их своеобразным представлением о времени и точности. В сельской местности день разделяется на «до обеда» и «после обеда», а остальное от лукавого.

С таксистом предусмотрительный пенсионер рассчитался щедро, но только после того, как тот за три ходки затащил покупки в квартиру. Молодой же бугай, что ему четвёртый этаж без лифта?

И пока закипал чайник, Андрей Михайлович принялся за сборы. В первую очередь тщательно упаковал любимую и единственную двустволку, забил целый рюкзак охотничьими принадлежностями вроде банок с порохом и коробками гильз, добавил туда пакет с крючками и леской, но предварительно на самое дно положил видавший виды ТТ-шник, попавший во времена оны к старшему прапорщику Самарину причудливыми и почти не криминальными путями. Или обмен на казённую тушёнку в голодные девяностые можно считать криминалом?

Теперь документы и прочие личные бумаги. Что ещё осталось? Вроде бы всё нужное взял? Если только посуду… нет, посуда там должна быть, так что пусть послужит квартирантам. Что ещё? Ах да… горсть юбилейных медалек в карман рюкзака, их потом на блёсны можно переделать, а единственную ЗБЗ (за боевые заслуги) к документам.

Ага, и чехол со спиннингом и телескопическими удилищами в прихожей у двери поставить. Так-то не заядлый рыбак, но под хорошее настроение можно на зорьке с удочкой посидеть. Там же старица Клязьмы сразу за забором, грешно не воспользоваться возможностью разнообразить меню.

Вот теперь точно всё. Только грёбаный чайник давно выкипел и слышно потрескивание раскалённой эмали.

* * *

Мобильник выдал балладу Скорпов ровно в полночь, чему Самарин нисколько не удивился, так как племянник с детства отличался точностью морского хронометра, и своей пунктуальностью иногда доводил окружающих до белого каления.

— Слушаю, — бросил Андрей Михайлович в трубку.

— Это я слушаю, — ответил Вадим подозрительно жизнерадостным голосом. — Мы у подъезда, давай выходи.

— Мы, это кто?

— Сюрприз, дядя Андрей.

— Бери свой сюрприз за задницу и вместе поднимайтесь. Будете сумки таскать.

— Какие сумки?

— Большие и тяжёлые. Я, Вадим, решил в твоей Любимовке остаться. Поживу, а там видно будет. Так что давай поднимайся.

— Хорошо, сейчас будем, подъезд открывай.

— Ты там с Маринкой, что ли?

— Нет, засмеялся Кукушкин. — Да сейчас сам увидишь.

— Матрёшку какую прихватил? — попытался догадаться Андрей Михайлович. — Я, конечно, человек пожилой и многое в жизни повидавший, но к прыгающим по машине гонококкам отношусь строго отрицательно.

— Какие, к чёрту, гонококки? — возмутился Вадим. — Баба Поля с нами решила поехать.

— Охренел? — на этот раз возмутился Самарин. — Она на двадцать пять лет старше меня! Отбросит коньки по дороге, и что?

Кукушкин странно хрюкнул в телефон и сообщил:

— Дядя Андрей, вообще-то у меня громкая связь включена.

— Твою мать… Поднимайтесь, открываю.

Обижать мамашу Вадимкиной тёщи в планы Андрея Михайловича не входило. Хоть и видел он её в последний раз лет двадцать назад, но уже тогда эта старушенция показалась вздорной и злопамятной особой, страдающей от множества хронических болезней, и разговаривающая исключительно о них же. Оскорблённая бабка за четыре часа в машине мозг вынесет со стопроцентной гарантией. Вот кто за язык тянул, а?

Через несколько минут хлопнула заранее отпертая дверь в прихожей, и Самарин крикнул из кухни:

— Я здесь! Сейчас чайку на дорожку попьём, и в путь!

— От меня прячешься, Андрей Михайлович? — женский голос, нисколько не похожий на старческое шамканье, приближался. — Вылезай, бить не буду.

— Совсем даже не прячусь, — Самарин выглянул из кухни и широко открыл глаза. — Полина Дмитриевна, это точно ты?

Да уж, мама Вадимкиной тёщи никак не выглядела на свои девяносто с плюсом. Максимум на пятьдесят, а рядом с лысым и толстым Кукушкиным и того меньше.

— Нахрен твой чай, Андрюша! — бабушка Поля подхватила с пола самый большой рюкзак и скомандовала. — Всем на выход с вещами!

— Вадик, ты её клонировал? — спросил Андрей Михайлович у племянника. — На лицо вроде бы похожа, а остальное…

— Мы с тобой, Андрюша, на эту тему отдельно поговорим, — угрожающе улыбнулась Полина Дмитриевна, блеснув ровными и явно родными зубами. — А вообще-то это в Любимовке воздух такой целебный. Так что хватай сумки, старый пень, и на выход.

— Угу, — кивнул Самарин. — Только чайник выключу и газ перекрою.

— И воду тоже, — посоветовала вдогонку бабушка Поля. — Альцгеймер он такой… часто со склерозом вместе приходит.

— Нет у меня ни того, ни другого, — через пять минут огрызнулся Андрей Михайлович, взяв в руки тяжёлый яловый сапог.

— Может и есть, но ты про них не помнишь, — Полина Дмитриевна с определённой опаской покосилась на подошву сорок пятого размера и пошла на попятную. — Так-то да, молодой ты ещё для Альцгеймера, Андрюша.

Самарин возмущённо сопя намотал портянки и обулся. Притопнул, отчего задребезжали дверцы у шкафа, и предложил:

— Присядем на дорожку, если чаю не хотите?

— Не в космос улетаешь, — отказалась Полина Дмитриевна и открыла дверь. — Вперёд, нас ждут великие дела!

На лестнице Андрей Михайлович сунул племяннику связку ключей:

— Это запасные, пусть у тебя побудут на всякий случай.

— Бери, Вадик, — бросила через плечо идущая впереди бабушка Поля. — А Маринке я про них не скажу.

— Да я как-то… — попробовал отказаться Кукушкин.

— Не разочаровывай меня, Вадик.

— Тогда да… Но только для сохранности.

— Верю! — всё так же не оборачиваясь кивнула Полина Дмитриевна. — Но Маринке всё равно не стану говорить.

* * *

В Балашихе ожидаемо упёрлись в пробку. Вроде не канун выходных, а люди едут куда-то и едут, будто вся их жизнь заключается в вечном движении. Что им дома по ночам не сидится?

— Ремонт дороги чуть ли не до Новой Купавны, — пояснил Кукушкин, доставая из кармана пачку сигарет. — Желающие могут покурить свежего воздуха.

— А чего сразу через Носовихинское и Железку не поехал? — спросила устроившаяся на заднем сидении Полина Дмитриевна. Как раз за пробкой бы и выскочили.

— Да там вообще трындец, — Вадим махнул рукой и вышел из машины.

— А ты, Андрюша, бросил что ли?

— Нет, пока не бросил, но на частые перекуры здоровья уже не хватает. Так что стараюсь курить пореже.

— Ничего, там бросишь.

— На том свете, что ли? — пошутил Самарин.

— Тьфу на тебя, дурак старый, — обозлилась Полина Дмитриевна. — Говорила же, воздух в Любимовке целебный. Как пройдёшься по лесу, так не поверишь, несколько лет с плеч долой и болезни куда-то деваются. Я ведь, Андрюша, когда там домик купила, почитай двумя ногами в могиле стояла. Да по пояс. Вся медицинская энциклопедия окромя венерических заболеваний.

— Что ж так-то? Упущение.

— А вот это не твоего ума дело, Андрюша.

— Да я так, к слову просто пришлось, — извиняющимся тоном произнёс Самарин. — Но если воздух такой целебный, то что же деревня опустела? Разъехались или вымерли?

— И то и другое. Молодёжь уехала, старики поумирали. А почему на них воздух не действовал, я не знаю. Работали много, скорее всего. Работа жизнь сокращает больше курева, особенно когда работа через немогу.

— А ты?

— Что я? Пенсионерка же, да и пчёлы.

— Кто?

— Пчёл я держала, а они тоже лечат.

— А сейчас где они?

— Распродала в прошлом году. Если надумаешь держать, то старые ульи в сарайке сложены, а которые и не убирала, так и стоят на огороде. Сам увидишь.

Андрей Михайлович считал пчеловодство чем-то сродни шаманизму, и даже в мыслях не представлял себя пасечником. Учиться поздно, да и вообще… Другое дело огород ли два десятка несушек.

— Участок большой?

— По документам семьдесят две сотки, а так хоть пару гектаров занимай, никто слова не скажет.

— Хрена себе, — удивился Андрей Михайлович. — Как ты с ним управлялась?

— Да бомжей нанимала.

— Постой, мне Вадим говорил, что нет там никаких бомжей.

— Никаких точно нет, а эти есть. Как откроешь ворота, что на берег Клязьмы выходят, они уже тут как тут. Будто караулят постоянно.

— Воруют?

— Железяку какую если сопрут, а так нет. Я их за работу по огороду прикармливала, они и рады. По-русски, правда, не очень хорошо говорят. Еще с собой давала гречки и соли. Даже не представляю, зачем им столько соли? Пачку килограммовую дам, так чуть не пляшут от радости.

— А что, прямо в лесу и живут?

— Чёрт их знает, Андрюша, может быть и в лесу.

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Зачем им соль. Грибы на зиму заготавливают.

— Возможно, — согласилась Полина Дмитриевна. — Места там грибные. Ты их не гоняй если встретишь, ладно? Безвредные бомжи и всегда трезвые.

— Постараюсь, — заверил Самарин. — Как себя вести будут.

Погасли стопари впередистоящего автобуса и Кукушкин, затушив сигарету в карманной пепельнице, запрыгнул в машину.

— Едем дальше?

— Твои бы слова, да богу в уши, — откликнулась Полина Дмитриевна. — Сейчас опять встанем.

— Ползти будем, но без остановок, — возразил Вадим. — Навигатор показывает… Кстати, дядя Андрей, я тебе классный спутниковый навигатор купил.

— Зачем он мне?

— Чтобы в лесу не заблудиться.

— Я не собираюсь блуждать по лесам.

— Но ружьё взял?

— Не оставлять же его квартирантам?

— Вот и я про то! Охотники, они народ азартный, забредёшь чёрт знает куда, а вернёшься по навигатору. Спасибо ещё скажешь.

— Когда пригодится, тогда и скажу.

— Договорились, — кивнул Кукушкин.

* * *

Племянник не зря отличался пунктуальностью — как он и обещал, к Гороховцу подъехали ещё в темноте, а когда свернули с дороги, ведущей к Нижегородской области, и упёрлись в покосившийся указатель с почти незаметными буквами, уже вставало солнце. Правда, Кукушкин своей точностью остался недоволен.

— Нам ещё до грунтовки час пились.

— Ты же про шесть километров говорил, — удивился Андрей Михайлович. — Со скоростью пешехода собираешься ехать?

— По-другому здесь нельзя, — пожал плечами Вадим и надавил на газ.

Совсем чуть-чуть надавил, но этого оказалась достаточно, чтобы новенькая Ауди клюнула носом в ямку и проскрежетала защитой картера по асфальтовой кочке.

— Мать… — коротко прокомментировал Самарин. — Как здесь вообще ездят?

— На моей Ниве пролезешь без проблем, — заверила Полина Дмитриевна. — Не забирать же её в Москву? Да и права у меня забрали.

— За что?

— Потому что козлы!

Кукушкин засмеялся и объяснил:

— Не обменивают. Не верят, что это её права.

— Паспорт бы показала.

— Я показывала, — вздохнула Полина Дмитриевна. — Только там фотография двадцатилетней давности, и они тем более не поверили. Разве не козлы?

— А от пенсионного фонда она вообще скрывается, — опять засмеялся Вадим.

— Скрываюсь, — не стала отнекиваться бабушка Поля. — Там вообще одни ублюдки, которых давно заждались петля и стенка.

— Репрессии нужны?

— Нужны, но при нашей власти все патроны и верёвки разворовали. Сталина на них нет!

Самарин не дал втянуть себя в политическую дискуссию, потому что по личному опыту знал — ничем хорошим они не заканчиваются. Обязательно все разругаются вдрызг, даже если придерживаются более-менее похожих взглядов. Да и как можно говорить о чём-то, если мысли заняты лишь одним — только бы лакированная немецкая драндулетка не развалилась на суровых русских дорогах.

Однако Полина Дмитриевна не успокоилась и продолжила ругать нынешнюю власть, но уже вполголоса, а потом торжествующим тоном объявила:

— А в гробу я видела этих гаишников! И в деревне они мне не указ.

Кукушкин посмотрел на бабушку в зеркало заднего вида, и уточнил:

— Хочешь сама за руль?

— На твой лайбе не поеду, не люблю автоматические коробки. Прогуляюсь за Нивой, а вы с Андреем меня подождёте.

— Дойдём, — попробовал возразить Самарин.

— С сумками и рюкзаками дойдёшь? Ты же упадёшь на первом же километре, — засмеялась Полина Дмитриевна, и злорадно добавила. — Пенёк старый.

* * *

Ревущая прогоревшим глушителем Нива отчаянно заскрипела стертыми тормозными колодками, как бы намекая, что слова Вадима о капитальном ремонте не совсем соответствовали действительности. И ещё она юзом развернулась по мокрой от росы траве на лысых покрышках.

Кукушкин в ответ на вопросительный взгляд сделал удивлённое лицо:

— Три года назад всё было в норме.

— Она и сейчас как новенькая! — похвалила машину Полина Дмитриева и заглушила двигатель. — Приехали.

Андрей Михайлович еле слышно матерясь и громко похрустывая суставами выбрался с заднего сиденья, с трудом разогнулся, и осмотрелся.

— А неплохо, в самом деле.

Единственная улица Любимовки упиралась в старицу Клязьмы, и огороженный слегка покосившимся забором из потемневшего горбыля участок Полины Дмитриевны был последним справа, выходя восточной границей на самый берег. Над забором выглядывала знакомая по фотографиям шиферная крыша, кое-где украшенная зелёными клочками мха. На воротах висел ржавый замок, помнивший ещё русско-турецкую войну.

— Открывай, ты теперь здесь хозяин, — Полина Дмитриевна протянула Самарину внушительного размера ключ. — Кошку бы запустить в первую очередь, но чего нет, того нет. Потом Вадим пару штук привезёт.

Андрей Михайлович представил себя в компании двух кошек и вздрогнул:

— Лучше черепаху, она линять не будет.

* * *

От ворот к крыльцу вела вымощенная дубовыми кругляшами дорожка, достаточная для проезда машины. Интересно, сколько же времени потрачено на распил этих деревяшек? И ещё они явно выварены в олифе от сырости и гнили. Колоссальный труд!

— Нравится? — Полина Дмитриевна притопнула ногой. — Те самые бомжи и сделали?

— Дорого обошлось?

— От денег отказались. Отдала два пилы, топор, восемь кило соли и ящик ржавых гвоздей. И знаешь, Андрей, рожи у них были такие, будто они развели меня как последнюю лохушку.

— Хм… слова у тебя какие…

— А что, чай телевизер смотрю.

Деревянная дорожка заканчивалась большой площадкой перед крыльцом, и уже от неё, огибая клумбы и буйные кусты малины, шли тропинки из таких же кругляшей к бане, к сараю, к огромной поленнице, и тянулись за дом в сторону огорода. Но на огород Самарин не пошёл.

На двери дома был замок уже вполне современного вида, а рядом на гвоздике висел ключ. И зачем тогда запирать?

— Один остался, остальные потеряла, — пояснила Полина Дмитриевна. — А замок нужен, чтобы все видели, что хозяев дома нет.

— Забор же и ворота.

— Это со стороны улицы, на задах их нет.

— Охренеть.

— Да ладно, здесь не воруют. Можно просто палочку в проушины воткнуть, но когда надолго уезжаешь, то лучше замок.

— А кому тут видеть, если деревня пустая?

— Летом приезжают. Недели через две, как клубника поспевать начнёт, сам и увидишь. Так-то да, никто не живёт, но официально человек десять прописаны.

— Нахрена?

— Чтоб электричество не обрезали.

— Понятно, — Андрей Михайлович снял замок и повесил его на тот же гвоздик не вынимая ключ. — Запомните этот момент, товарищи! Михалыч делает первый шаг в неизведанное!

Глава 2

Первую ночь на новом месте Андрей Михайлович провёл без сна. В принципе, она ещё не закончилась, но дом невелик, всего две комнаты и кухня с прихожей, но на соседнем диване мощно храпит умаявшийся за день Вадим. Какой уж тут сон. Племянник до позднего вечера пытался настроить более-менее приличный интернет, несколько раз залезал на крышу и поворачивал антенную мачту, громко матеря глушащие сигнал деревья. При его габаритах и весе — почти подвиг.

Мысли тоже не давали уснуть. После выхода на пенсию Самарин уже привык к стабильности, и поначалу кажущееся правильным решение остаться в деревне стало вдруг выглядеть бредовым, поспешным и скоропалительным. Вот чем здесь ему заниматься? Картошку сажать уже поздно, да и не лежит душа к сельскому хозяйству, самогоноварение не по нынешнему здоровью. Тупо пялиться в сериалы на ноутбуке? И так изо дня в день, пока однажды… Сколько тех дней осталось? Или месяцев? Или лет?

Нашарил на прикроватной тумбочке пачку сигарет с зажигалкой, отбросил одеяло… Где-то рядом на коврике тапочки должны быть.

От скрипа пружин древнего матраса проснулся Вадим:

— Ты куда?

— Не спится что-то, пойду на свежем воздухе посижу.

— Комары сожрут нахер.

— Я быстро.

Быстро не получилось. Сначала Самарин покурил сидя на ступеньках, потом решил прогуляться по деревянным ступенькам, а там ноги сами принесли его к выходящим на старицу воротам. Не ходить же по единственной деревенской улице в синих сатиновых трусах и растянутой майке? Если и правда кто-то приехал и сейчас страдает бессонницей у окошка? Голые тощие ноги — не лучший пейзаж.

Створка ворот открылась мягко и без скрипа. В нос ударили запахи близкой воды, дым костерка, и… Ну да, так пахнут уха и гороховая каша с копчёностями. Те самые бомжи, что упоминала Полина Дмитриевна? Нет, не бомжи, а туристы — носом в берег приткнулся здоровенный баркас с мачтой. Костерок в ямке, его со стороны не видно, и только запахи стряпни на всю Клязьму. Хорошо ребята отдыхают. Под горячее наверняка по соточке наладят, если не по две.

Подойти и поздороваться? Пожалуй, нет, не самая хорошая мысль. Во-первых, без штанов, а во-вторых, неудобно будет, если примут за деревенского бухарика, примчавшегося на запах выпивки. Если и не примут… какая после второго инфаркта выпивка? Но откажешься — обидишь людей.

Андрей Михайлович ещё немного постоял в тишине, потом щёлкнул зажигалкой, закурив вторую сигарету, и пошёл домой.

И никто не знал, что история одного из бесчисленного множества миров изменилась сразу после щелчка одноразовой китайской зажигалки.

* * *

Утро началось с рассветом и грохотом кастрюль на кухне. Полина Дмитриевна справедливо полагала, что находящиеся под её опекой беспомощные мужчины прекрасно обойдутся без сна, но без еды они захиреют и к вечеру превратятся в озверевших от бескормицы зомби. Вот прям натуральных зомби, точно как на обложке книжки, приготовленной для растопки печки. Недовольный шумом Вадим был отловлен первым и послан за дровами.

Да, кто бы спорил, еду можно приготовить на газовой плите, и даже нужно. Газовая плита прощает повару много ошибок и частично исправляет его же кривые руки. Но иногда хочется побаловать себя… Эх, да что говорить, это пробовать надо!

— Андрюша, а ты с огорода зелени принеси.

— Ты разве сеяла что в этом году?

— Я и в прошлом её не сеяла, — отмахнулась Полина Дмитриевна. — Это как сорняк, зачем его постоянно сеять. Вот взять, к примеру, укроп…

Андрей Михайлович мысленно перекрестился и дезертировал с лекции по сельскому хозяйству. Отличает укроп от петрушки, и ладно. Что ещё знать нужно?

В огороде зелень нашлась в дальнем углу почти у самого забора. Нарвав большой пучок, Самарин вспомнил про ночных туристов на парусном баркасе, и посмотрел на старицу через дырку между криво приколоченными горбылями. Туристы отсутствовали.

— Тоже ранние пташки, — сказал сам себе Андрей Михайлович и замер, привлечённый подозрительными звуками. — А этим какого хрена здесь нужно?

Теперь главное не делать резких движений, они этого не любят. Так, во всяком случае, говорят опытные люди. Кто эти они? Да, пчёлы, деловито снующие у старого улья, сохранившего следы синей краски. А если приглядеться, то из второго, что в кустах смородины, тоже лезут.

Андрей Михайлович затаил дыхание, чтобы ненароком не спровоцировать полосатых зверюг, и медленно пошёл спиной вперёд, стараясь не смотреть на ульи. Хищники, по слухам, очень не любят прямой взгляд. Или пчёлы не хищники? Лучше не проверять.

На кухне Самарин сел на табуретку и вытер внезапно вспотевшее лицо пучком укропа:

— Дмитриевна, ты же пчёл продала?

— Ну?

— А какого хрена они обратно прилетели?

— Кто?

— Пчёлы.

— Куда прилетели? — не поняла Полина Дмитриевна.

— В ульи! — Самарин бросил пучок на стол. — Чуть не сожрали меня на огороде.

— Серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Я стою, а они жужжат и кружатся прямо перед мордой.

— Рои, наверное, прилетели. Любят они на старые пасеки прилетать, а начало июня как раз самая роевая пора.

— И что делать?

— Радоваться халяве, — Полина Дмитриевна потянулась к шкафчику и достала несколько истрёпанных книжек. — Вот.

— Что это? — с подозрением посмотрел Андрей Михайлович.

— Изучай теорию, там ничего сложного.

— Да уж…

— А после обеда будем проводить практические занятия.

— Да, но…

— Андрюша, мы с Вадиком вечером уезжаем, и я должна тебя хоть чему-то научить.

Появившийся Кукушкин свалил на пол охапку берёзовых поленьев и поддержал:

— Точно! Не знаю про что говорите, но бабушка плохому не научит.

— Да идите вы все… — обиделся Андрей Михайлович. — Я тоже уйду.

— Куда?

— На речку со спиннингом.

— Я тоже, — подхватился Вадим, с опаской глядя на ведро с нечищеной картошкой. — Мы мужчины, наше дело добычу в дом принести.

— Проваливайте, — согласилась Полина Дмитриевна. — Как будет готово, покричу. Так что далеко не отходите.

* * *

Рыбалка сразу не заладилась. Самарин не считал себя великим рыболовом, но борода из лески на первом забросе при наличии безынерционной катушки явно не является показателем мастерства. Больше двадцати минут потратил на распутывание под не совсем тактичные советы племянника, но неудачи продолжались, и чёртова блесна зацепилась за камыши у противоположного берега старицы. Да что же она такая узкая? Ночью баркас проходил, а сейчас её и курица после небольшого разбега перепрыгнет. Чертовщина…

В конце концов Андрей Михайлович не выдержал, вручил спиннинг Вадиму, строго предупредил о материальной ответственности, и отправился побродить по берегу. Там, где туристы приставали, должно быть чистое место, где можно потом посидеть с удочкой. Не динамитом же они рыбу глушили сразу за огородом? Наверняка тут и наловили.

Прошёлся, похлопывая по сапогу прутиком, потом ещё раз прошёлся…. И в третий раз внимательно всё осмотрел. Непонятно! В камышовых дебрях нет и следа от баркаса, а обрывистый берег сплошь зарос тальником и для стоянки совсем не подходит. Разве что лестницу с собой таскать, иначе не заберёшься. Но они здесь точно были и уху на костре готовили. Кострища, кстати, тоже нет. И гуда же оно могло подеваться?

Самарин задумчиво осмотрелся и обратил внимание, что ночью от ворот до старицы было метров сто, если не больше, а сейчас метров десять, или того меньше. Темнота увеличивает расстояние? Может быть, может быть… И вот какой момент странный — если ворота делали для того, чтобы лодку со двора вытаскивать, то почему не оборудовали удобный спуск к воде? Если срыть обрыв и поставить мостки? Ну да, он бы так и сделал. Ещё бы сделал на воротах запор с наружной стороны, иначе каждый раз не набегаешься их отпирать.

— Смотри, дядя Андрей! — заявившийся Вадим гордо продемонстрировал кукан с тремя небольшими щучками. — Дуром хватает!

— Так лови, если клюёт.

— Да я блесну оборвал, — сознался племянник. — Но ты не беспокойся, в следующий раз десяток привезу. Они дорогие?

— Рублей триста в среднем. Пойдём, я тебе другую дам.

— И в запас?

— И в запас три штуки.

— Пять штук! — племянник с азартом потряс пойманными щучками. — Такой клёв раз в жизни бывает!

— А ты чаще на рыбалку выбирайся, — посоветовал Самарин. — Ладно, будет тебе пять блёсен.

Уже на подходе к дому память подсунула пропущенную ранее мелочь, и Андрей Михайлович недоумённо помотал головой. Выходящие к старице ворота с наружной стороны полностью вросли в землю! Но он же ночью их открывал?

Вечером нужно проверить. Вот Вадим с бабулей уедут, тогда и посмотреть. Иначе неудобно получится, да и до вопросов о душевном здоровье недалеко. Да, решено.

* * *

— А грибов тут белых видимо-невидимо, хоть косой коси, — рассказывала за обедом Полина Дмитриевна, дирижируя половником. — С улицы не видно, так что местные там не ходят, но если от лодочных ворот вниз по течению пойти, то почти сразу же и лес хороший начинается. Сосны с ёлками вперемешку, березняк редкий, дубы кое-где, а из мха шляпки боровиков выглядывают. Бывало за час две корзины набирала. Если бы не ружьё, то и третью можно взять, а так не дотащить этакую тяжесть.

— Зачем за грибами с ружьём? — не понял Самарин, вяло ковыряющийся ложкой в тарелке с борщом.

— Кабанов полно. Обнаглели, сволочи, прямо под ногами крутятся всем выводком. Чуть припоздаешь, так все шляпки пожрут, одни ножки торчат. А как бабахнешь из ружьишка, так разбегаются и долго потом не показываются. Тут главное не попасть — раненый кабан тебя самого сожрёт вместе с сапогами и корзинками. Свинья и есть свинья, хотя и дикая.

— У тебя и ружьё было?

— Участковый отобрал, сучонок. Оно же без документов. Да и какие документы на однозарядную берданку?

— Договорилась бы.

— Злой он был, — вздохнула Полина Дмитриевна.

— На кого?

— На меня, кого же ещё? Я ему прикладом три ребра сломала и челюсть, а как из больнички вышел, так ружьё и конфисковал.

— Мог и посадить, — фыркнул Вадим, впервые услышавший такие подробности бабушкиной биографии. — Запросто бы терроризм приписал.

— Он сказал, будто дома с лестницы упал. Иначе засмеют.

— Логично, — согласился Вадим.

Андрей Михайлович на всякий случай решил уточнить про грибы:

— Почему тот лес с задов огорода не виден?

— Забор загораживает, — пожала плечами Полина Дмитриевна. — И вообще, это теперь твой огород, вот и сам думай, почему из-за забора лес не виден.

— А пчёлы…

— Пчёлы тоже твои! Поел?

— Нет ещё.

— Доедай и дымарь разжигай, пойдём знакомиться.

— А де он?

— В сарайке на полке стоял. И костюм с сеткой там же.

— Может…

— Не может. Собирайся, Андрюша.

* * *

От обилия новых впечатлений день тянулся и тянулся подобно школьному уроку в детстве, когда сорок пять минут кажутся вечностью, застывшей на стрелках часов. Полина Дмитриевна интонациями учительницы младших классов объясняла нерадивому ученику азы пчеловодства, и к собственному удивлению через какое-то время Андрей Михайлович научился отличать рабочую пчелу от трутня, уяснил разницу между сушью и вощиной, открытым и печатным расплодом, магазином и гнездовым корпусом, а полумесяцы свежезапечатанного мёда по верху рамок вообще привели его в восторг. Под конец практического занятия пчеловодство уже не казалось разновидностью колдовства, хотя вопросы остались.

— Завтра мне что с ними делать?

— Ничего?

— Почему?

— Потому что всё что нужно, мы сделали. Дней через десять с Вадиком опять приедем, ещё посмотрим.

— А потом?

— А потом ты освоишь теорию, и на основе заумного словоблудия придёшь к собственным методам. Не переживай, Андрюша, если ты их живыми до зимовки доведёшь, считай половина дела сделана.

— Мёд с воском когда у них забирать?

Полина Дмитриевна хмыкнула:

— Ещё и в зиму придётся закармливать. Но килограммов на пять с двух ульев можешь смело рассчитывать.

— Мёда или воска?

— Мёда, конечно. Про воск в первые пять лет вообще забудь, ты его только закупать будешь. Готовь денежки, старый пень.

— Он дорогой?

— Да уж не дешёвый.

Андрей Михайлович мысленно прикинул на чём можно сэкономить, и осторожно уточнил:

— Пенсии хватит?

— Даже останется. Я тебе потом телефончик магазина дам, где сама закупалась. И учи теорию, твою мать!

Вадим прятался от рассерженных вторжением пчёл со спиннингом на речке, но то ли клёв пропал, то ли азарт, но рыбалка ему надоела, и Кукушкин отважился подойти к ульям метров на сорок.

— Баба Поля, вы там долго ещё? — крикнул он с безопасного расстояния.

— Заканчиваем, а что?

— Выехать бы пораньше.

— Так поезжай, кто тебя держит?

— А ты останешься?

— Ах да, — спохватилась Полина Дмитриевна. — Совсем забыла, что теперь дачница, а не местная жительница. Всё, Андрюша, хватит на сегодня.

* * *

Вечер тоже получился долгим. Самарин отвёз племянника и его бабушку на Ниве к асфальту, где Вадим оставил свою машину, а на обратном пути целый час потратил на то, чтобы выбраться из глубокой залитой жидкой грязью колеи, куда влетел по недостатку опыта. Потрёпанному жизнью вазовскому якобы вездеходу не помог полный привод, что при лысой резине было ожидаемо, и пришлось вытаскивать её ручной лебёдкой, зацепившись за ближайшее дерево. Толстая берёза хранила ещё не заплывшие следы прошлых спасательных операций, и терпеливо снесла очередное издевательство.

Вернувшись, Андрей Михайлович долго отмывал сапоги, потом помылся сам, и подумал, что небольшая неторопливая прогулка перед сном станет удачным завершением насыщенного событиями дня. В лес, например, сходить можно за белыми грибами. Очень уж Полина Дмитриевна про них красиво рассказывала. До темноты часа три, в начале июня солнце садится поздно, так что вполне…

Самарин достал из рюкзака запасные сапоги — для сельской местности другой обуви он не признавал. Ботинки, они для города и для форса, даже если обозвать их берцами.

Там же в рюкзаке нашлись мазь от комаров, выцветшая армейская панама и нож в кожаных ножнах. Не дело, конечно, охотничьим ножом грибы резать, но кухонный в лесу традиционно пролюбится военным способом, а этот висит себе на поясе и висит. Немного подумав, положил в карман куртки пистолет. Кабанов шугануть в самый раз будет. Опять же, после многомиллионной Москвы с её толпами отвык от одиночества, и осознание того факта, что до ближайших людей больше тридцати километров немного напрягает. С тэтэшником как-то спокойнее. Патронов, правда, всего тридцать штук.

Ещё немного подумав, Андрей Михайлович достал и ружьё. К нему патроны можно самому набивать и обходятся дешевле. В случае чего, всегда можно в магазине докупить. Это не старый пистолет, боеприпасы к которому проходят по соответствующей статье уголовного кодекса.

Телефон заряжен? Погодите, где, млять, телефон?

Тщательные поиски в машине и внимательный осмотр карманов ничего не дали. Но Самарин хорошо помнил, как положил телефон в нагрудный… Вот оно! Не застегнул пуговицу, и треклятая балалайка выпала в грязь в той колее. Теперь понятно, что там подозрительно булькнуло, когда цеплял трос лебёдки. И что делать? Да ничего сейчас не сделаешь, если только в Гороховец ехать за новым и там же восстановить симку. Но не сегодня.

Махнув рукой на внезапно появившуюся проблему, Андрей Михайлович затянул патронташ, повесил ружьё на плечо стволом вниз, и пошёл в сарайку искать корзинку для грибов. Вдруг и правда белые попадутся? В крайнем случае подберёзовики должны быть, хотя по местным меркам они и не грибы, а недоразумение восьмого сорта. Но для бывшего городского жителя и такие сойдут.

* * *

Лодочные ворота, те что в сторону старицы, опять открылись без проблем. А ведь сам видел, как снаружи они вросли в землю! И открываются они именно наружу.

Запах дыма и близкие крики.

— Что за херня?

Вчерашний туристический баркас с мачтой весело горел, а на берегу кипела настоящая рукопашная с применением холодного оружия. Десятка два мордоворотов в старинных кольчугах прижали к самой кромке воды трёх мужиков и мальчишку лет пяти-шести с явным намерением выпустить кишки блестящими в лучах садящегося солнца саблями. На то, что это вполне боевое оружие, прозрачно намекали лежащие на забрызганной кровью траве тела.

Туристы тоже с саблями, но без кольчуг, и один из них ранен, если судить, как он старается не нагружать левую ногу. Мальчишка сжимает нож. Шансов у туристов нет, просто сомнут толпой и затопчут.

— Мать вашу, стоять! — Андрей Михайлович сорвал двустволку с плеча и рванул к берегу.

Руки сами, независимо от сознания, переломили ружьё, левая зацепила из патронташа два патрона, где вместо стандартной волчьей картечи стальные шарики…

— Стоять, я сказал!

Один из туристов воспользовался моментом и в длинном выпаде ткнул отвлёкшегося на крик громилу в пах. Тот успел заметить движение, но оказался недостаточно резвым — сабля резанула внутреннюю сторону бедра. А потом в окольчуженную спину влетела горсть стальных шариков.

Самарин не испытывал душевных страданий при стрельбе по живым людям. В начале недоброй памяти девяностых примерно такие же отморозки наехали на старшего прапорщика сначала с просьбой, а потом с требованием продать им что-нибудь стреляющее, вроде автоматов Калашникова или пистолетов Макарова. Лихие парни полагали, что у начальника любого армейского склада этого барахла как у дурака фантиков, и сам бог велит поделиться с хорошими людьми. Их потом так и не нашли, а хрюшки на свинокомплексе с удовольствием помянули несостоявшихся бандитов. Сюда бы тот автомат, что пришлось всю ночь чистить от нагара.

Переломить ружьё. Эжектор выталкивает дымящиеся гильзы. Еще два патрона в стволы, со щелчком встающие на место. Тридцать метров? Ближе и не нужно.

Крайний, и показавшийся самым опасным детина с рыжей бородой получил заряд в эту самую бороду и упал. Не так картинно, как в кино, но плевать… Выстрел!

— А-а-а!

Два туриста с воплем бросились в атаку, заставляя Андрея Михайловича материться. Куда, мля, стрелять?

Руки опять быстрее мысли. В патронташе справа НЗ на непредвиденный случай. Турбинки. Порох, правда, дымный, зато храниться могут чуть ли не вечно.

Выстрел! Пуля ударила прорывающегося к туристу с пацаном бандита в спину и бросила лицом на землю. Вторую отправил вдогонку не выдержавшим отстрела и бросившимся бежать отморозкам. Голова бежавшего последним взорвалась ошмётками от попадания приготовленной на медведя пули. Чёрт, высоко пошла, а вроде между лопаток целил.

Снова зарядить… Нет, не успел, бандиты уже скрылись в лесу, и через пару минут донёсся удаляющийся конский топот.

— Что за, нахер, средневековье?

Рука потянулась к карману за блистером с таблетками, но остановилась на половине пути. Как это? Ничего не болит?

Самарин сел на траву, положил рядом двустволку, и прикрыл глаза. Всё случившееся не укладывалось в голове. Каждое событие по отдельности — оно ясно и понятно, но вместе… Да, бандиты, да подстрелил. Это вопросов не вызывает. А кольчуги с саблями вызывают? А покойники с рублеными ранами? А отсутствовавший утром и горящий сейчас баркас? А берег вдруг ставшей широкой и полноводной старицы? Ответов нет.

Шаги послышались. Шаги нарочито громкие и предупреждающие, чтобы не подумал, будто кто-то подкрадывается. Это уже вежливость, что не может не радовать. Кто?

Старший из мнимых туристов, судя по всему. Второй помогает третьему перетянуть рану на ноге, разрезав штанину ножом. Мальчишка рядом с ними смотрит с опаской и угрюмым любопытством.

Старший, не значит старый. Молодой ещё парень с кучерявой и жидкой бородёнкой, что отращивают для солидности и чтобы казаться взрослее. Только не знавшая бритвы борода о том не подозревает и вырастает этаким посмешищем.

Парнишка поклонился, прижав руку к сердцу, и произнёс неожиданное, но вполне знакомое:

— Здрав будь, боярин! — и после короткой паузы. — Ты ли страж Беловодья?

Глава 3

— Раненого на диван! — Андрей Михайлович не был уверен, что гости знают это слово, и показал пальцем. — Сюда кладите.

И сам сел, вытерев панамой вспотевшее лицо. Устал…

Да и было от чего устать — сначала хоронили погибших бандитов, причём «туристы» обобрали их до нитки, бросив в выкопанную неглубокую яму голышом, потом своих. Тех уже честь по чести, в отдельных могилах, с почтением и короткой молитвой. После похорон бородатый парень до самой темноты нырял в том месте, где сгорел баркас, в поисках чего-то явно очень ценного. Вылез мокрый, продрогший, но довольный, прижимая к груди небольшой железный сундучок.

— Мальца сюда положите! — мальчишка добрался до дома своим ходом, но стоило ему присесть, как тут же уснул. — И одеялом прикройте.

Бородатый молча поклонился, а Самарин всё не мог заставить себя подняться с табуретки и собрать немудрёный ужин. Где ещё разговаривать мужчинам, как не за накрытым столом?

* * *

Говор у гостей своеобразный, но вполне понятный. Примерно так же разговаривают в белорусском Полесье между Ясельдой и Припятью, где в каждой деревне свой диалект, отличающийся от других лишь количеством употребляемых польских слов. Пришлось там послужить пару лет в молодости, вот и наслушался. Переводчик тут явно не нужен.

Но эти из Москвы. И да, из натурального средневековья.

История их тоже в духе времени. И дело было так…

Великий Князь Московский затеял очередную войну с татарами, но был нещадно бит в месте с войском и попал в плен. Дело-то, в принципе, житейское, и вопрос стоит только в сумме и сроках выкупа — татары не идиоты, и в смысле финансов вполне прошареные типы. Выкуп заплатили, Василий Васильевич вернулся домой, но тут возмутился его родственник Дмитрий Юрьевич, нагревший великокняжеский престол собственной задницей. Тоже не дурак — власть за просто так отдавать.

Так что Василия Васильевича из правителей скоропостижно разжаловали, да отправили с чадами и домочадцами в славный город Углич, ещё не ставший малой родиной Дедушки Мороза. В суматохе верные законной власти люди отбили у узурпатора княжича Тимофея Васильевича, с благородной целью укрыть оного от злокозненных покушений Дмитрия Юрьевича в Нижнем Новгороде, недавно отбитом у жадных татаровей, а ежели там не примут, то в не менее славном городе Муроме.

И всё бы было замечательно, если бы не вспыхнувший в ночи огонёк, напомнивший о старинной легенде, будто есть в этих местах ворота в дивную страну Беловодье, где люди живут без забот и печалей, где нет войн, а рожь на полях родит сам-двадцать. И не только легенды ходили, но и верные признаки существования той страны.

Огонёк вспыхнул, и боярин Телепнёв решил задержаться, чтобы поискать те ворота. Это и сгубило — догнала посланная посуху верхами погоня. Восьмеро было в той лодье, не считая княжича Тимофея, да живи только втроём остались.

Андрей Михайлович вздохнул, вспоминая ночную сигарету и щелчок зажигалки, но промолчал. Винить себя ему не в чем — в его прошлом наверняка случилось то же самое, да и княжича скорее всего пустили под нож. История не знает Великого Князя Московского Тимофея Васильевича. Но слухи о Беловодье заинтересовали, и стоили того, чтобы расспросить подробнее. Юный бородач, представившийся княжьим воем Дионисием, рассказывал многословно и велеречиво, но Самарин уяснил суть.

Несколько лет подряд на московский торг с этих мест привозили невиданной прочности сталь, называемую здесь укладом, а три года назад — дивные пилы, что с лёгкостью берут дубовые брёвна, да два топора, способные перерубить саблю персидской работы. По расспросам купцов выяснили место, где якобы открываются ворота в неведомую страну, но исключительно для людей безгрешных, живущих трудами праведными.

— Сходится, — кивнул Андрей Михайлович. — Полина Дмитриевна про бомжей рассказывала.

Разумеется, Дионисий не верил в праведность побывавших здесь полуразбойников-полубродяг, впоследствии продавших драгоценный уклад и чудесные топоры. Свезло им. А не свезёт ли так ему? И попросил с надеждой:

— Продай нам железо, боярин.

— С херов ли я боярин? — отказался от самозванства Самарин. — Почему так решил?

— Простого воина начальным человеком на пограничную заставу отправить можно, — согласился Дионисий. — Но в Беловодье простых нет.

— А какие тут есть? Что же сразу князем не зовёшь?

Дионисий пояснил. С его слов выходило, что князей на Руси видимо-невидимо, особенно каких-то удельных, а бояре товар редкий и штучный. Причём не каждый князь может боярином стать из-за худородности. Пояснение Самарина запутало и озадачило, особенно после упоминания Литвы, где князья чуть ли не под каждым кустом и на любой кочке. С Литвой, кстати, постоянно воюют. Да и не с ней одной.

Вообще Великое Княжество Московское находится в состоянии перманентной войны. С той же Литвой, с Казанью, с какой-то непонятной Большой Ордой, с Тверью, изредка с Рязанью. Даже с Нижним Новгородом, у которого в давние времена отжали ярлык на великое княжение, за что обиженные нижегородцы однажды сожгли и разграбили Москву, удачно свалив вину на татарского хана Тохтамыша. Ушлые, однако, товарищи…

— А железо, боярин? — напомнил Дионисий и придвинул к Самарину выловленный со дня сундучок.

— Я подумаю, — ответил Андрей Михайлович.

Время на подумать у него было. Гостям из-за сгоревшего баркаса не на чем продолжать путешествие и придётся ждать оказии в виде проплывающих по Клязьме купцов. К большому удивлению, именно Клязьма служит оживлённым торговым путём между Москвой, Нижним Новгородом, а так же дальше, до Казани и Каспия. По Оке слишком опасно — то татары на отмелях прихватят, то мордовцы на лёгких лодках засаду устроят. Дюжиной лодий с надёжной судовой ратью пройти не проблема, а вот в одиночестве соваться не стоит. Сколько таких храбрецов сгинуло без вести, что и не сосчитать.

Опять же, гости вынуждены задержаться до выздоровления раненого. Порез на ноге не опасный для двадцать первого века, но в условиях дикого средневековья вопрос излечения становится похож на лотерею с шансами пятьдесят на пятьдесят. По-хорошему бы Вадима вызвать, но чёртов телефон так не вовремя утонул!

Второй княжий дружинник, тот что помоложе и вообще без бороды, подтолкнул сундучок ещё ближе к Самарину:

— Не сомневайся, боярин, казна есть. Честным серебром заплатим.

— Да я и не сомневаюсь, Ефим, — улыбнулся Андрей Михайлович, откидывая крышку сундучка. — М-да…

Нужно было сомневаться. Как-то сразу не сообразил, что в Российской Федерации начала двадцать первого века не в ходу вытертые чешуйки из потемневшего низкопробного серебра, и желтеющие среди них немногочисленные золотые монеты. И те и другие вызовут интерес разве что у нумизматов и антикваров, да и то если повезёт выйти на честного, что само по себе сравни фантастике.

— Там самоцветы ещё, — Дионисий разгрёб причудливое разнообразие серебряных чешуек. — И жемчуг речной.

В камнях Самарин не разбирался вообще, но здравый смысл подсказывал не связываться с драгоценностями сомнительной стоимости. Жемчуг этот можно просто выбросить, а с остальным… Или наживёшь неприятности на пятую точку, или станешь посмешищем с грубо обработанными стекляшками. Или всё вместе одновременно, что Андрея Михайловича не устраивало ещё больше.

Он поднял голову, молча уставился на люстру, и надолго замолчал.

Дионисий с Ефимом проследили за взглядом и одновременно огорчённо вздохнули. Нашли кому предлагать самоцветы… За ту красоту, что на потолке висит, можно купить половину Москвы или Владимир вместе с Суздалем в придачу. Дивной красоты каменья искрятся множеством граней в белом свете явно волшебного происхождения шаров размером с детский кулачок.

— И много вам нужно? — Наконец-то оторвался от созерцания китайского ширпотреба Самарин.

— А сколько есть? — торопливый Ефим получил подзатыльник от старшего товарища и поправился. — А на сколько этого серебра хватит?

Андрей Михайлович решительно захлопнул крышку сундучка:

— С утра что-нибудь наберу в подарок. А в следующий раз договоримся.

* * *

Утром Дионисий с горящими глазами смотрел на всё увеличивающуюся кучу разнообразного металлического хлама. Обрезки водопроводных труб, слегка погнутый пожарный багор, куски строительной арматуры, двухметровая рельса от узкоколейки, неведомыми путями попавшая в Любимовку, велосипедная рама без руля, сиденья, педалей, но с передним колесом. А боярин Андрей Михайлович выносил из сарая новые и новые сокровища, заодно называя их и объясняя назначение. Ничего не понятно, но звучит чарующим пением херувимов господних.

Самым последним и самым ценным на взгляд гостей подарком, оказался пакет рессор от «Москвича». Зачем Полина Дмитриевна вообще его хранила, Самарин не знал, но подозревал, что хозяйственная бабушка ничего и никогда не выбрасывала. Подозрение подтверждалось наличием двух десятков ржавых и дырявых вёдер, несколькими корзинами без дна и ручек, и жемчужиной коллекции — перекосившимся сервантом с треснувшими зеркалами на задней стенке.

Заглянувший в сарай Ефим перекрестился на шедевр советской мебельной промышленности, и с робкой надеждой спросил:

— Это тоже нам?

— Забирайте, всё равно выкидывать.

Затем Самарин наблюдал, как гости с радостным щенячьим повизгиванием осторожно разбирают сервант по дощечкам и едва не облизывают зеркала.

— Нахер вам эта дрянь? — не удержался он от вопроса.

— Да это же…. Это… — Дионисий аж задохнулся от восторга, но сумел взять себя в руки и объяснил.

По его словам выходило, что зеркала являются большей ценностью, чем уклад и уж тем более простое железо. За них золотом платят по весу, а если зеркало размером в две ладони и выше, то и два веса дают.

— Да ладно? — усомнился Андрей Михайлович. — За обыкновенное стекло?

— Стекло обыкновенным не бывает, — Дионисий покосился на окна дома и уточнил. — У нас не бывает.

— Погоди, — вспомнил кое-что Самарин и пошёл копаться в так и не разобранных до конца рюкзаках и сумках. Вернулся минут через десять, и протянул коробку из обычного серого картона. — Вот ещё подарок.

Кто хоть раз ездил из Москвы на восток и обратно железной дорогой, тот наверняка встречался с атакующими проходящие поезда коробейниками из Гуся Хрустального. То ли им зарплату выдают продукцией стекольного завода, то ли сами наловчились в домашних мастерских, но навязчивые продавцы вцепляются в жертву намертво, и даже угроза физического насилия не заставит их разомкнуть стиснутые на чужом кошельке челюсти. Злые языки поговаривают, будто ассортимент коробейников щедро разбавлен поделками доброго дядюшки Ляо или дедушки Фыня, но это клевета и наветы, распространяемые пассажирами следующих без остановок «Сапсанов». Приличные люди слухам не верят. Так что будь ты законченным циником или мизантропом, имей ты самую угрожающую уголовную морду… ты всё равно неожиданно для себя станешь счастливым обладателем набора хрустальных пепельниц, цветных бокалов из тонкого стекла, салатницы размером с казан для плова, коробки с гранёными стаканами, и прочего, что только производят трудолюбивые руки и буйная фантазия местного населения. Если проявить недюжинную силу воли, то покупка будет всего одна, но стоит дать слабину…

Андрей Михайлович был человеком волевым, потому у него пылилась одна коробка с подарочным набором из двенадцати бокалов.

Ефим взял коробку, осторожно заглянул внутрь, и едва не уронил её из-за внезапно задрожавших рук:

— Господи, это нам?

Дионисий перехватил ценный подарок, тоже заглянул, и заорал мощным басом:

— В Нижнем Новгороде генуэзцев наймём!

— Да, — согласился его товарищ. — Шемяке пиздец!

Андрей Михайлович мысленно пообещал себе следить за речью, чтобы впредь не похабить первозданную чистоту русского языка, а потом переспросил:

— Какие генуэзцы? Где Волга, а где Генуя…

— Они везде, — с неожиданной злостью сплюнул Ефим. — Как тараканы.

Из объяснений Самарин узнал, что Нижний Новгород, как город пограничный, издавна является прибежищем и местом сбора лихих людишек, начиная от регулярно грабящих Орду ушкуйников, до европейских наёмников из крымских колоний Генуи, продающих свои мечи хоть Папе Римскому, буде тот сюда заявится, хоть богдыхану из далёкой страны Мин. Или Цин, что одно и то же. На кривых и крутых улочках легко можно встретить приплывшего с персиянами арапа, чёрного ликом и охочего до баб, шамаханских кызылбашей с крашеными бородами, охотников вотяков с мешками соболей да куниц, мордовцев с бочонками мёда и воском…

— Воск! — вспомнил Самарин про слова Полины Дмитриевны. — За уклад буду брать воском.

А что, вполне ликвидный и безопасный товар, который не вызовет излишних вопросов и не привлечёт ненужное внимание. Происхождение золотых и серебряных монет нужно как-то залегендировать, а продукты пчеловодства до сих пор не вызывают жадного взгляда со стороны налоговых органом. Вроде как с убогих и нищих пасечников и взять-то нечего.

— Привезём, — кивнул Дионисий. — Много ли нужно?

— Сколько найдёте, столько и везите. Всё возьму.

— Добро, боярин, будет воск, — Дионисий протянул руку. — Обещаю.

— Вот и славно, — Самарин подтвердил договор крепким рукопожатием. — А теперь после трудов праведных предлагаю перекусить.

— А железо с укладом?

— Куда оно денется?

* * *

Андрей Михайлович чистил картошку под внимательными взглядами гостей. На кухню приковылял даже хромающий Лаврентий, сопровождаемый юным княжичем. Любопытный Тимофей сразу попробовал сырую картофелину на зуб, обиделся, долго плевался, и едва не заплакал, обманутый в ожиданиях.

— Сейчас пожарю на сале с луком, тогда и пробу снимешь, — успокоил ребёнка Самарин. — Вы такого ещё не едали.

— Как зовется сей плод? — спросил Ефим.

— Картошка, она же земляное яблоко. Вкусно, полезно, питательно. Некоторые болезни излечивает, но не помню какие. Ну уж если под водочку, да с солёным огурчиком, с груздочками, так вообще песня!

— Где такая растёт? Только в Беловодье, или как?

— Везде, — пожал плечами Самарин. — Сейчас уже поздно сажать, а на следующий год могу на пробу пару мешков презентовать.

— Что с мешками сделать?

— Продать, — пояснил сообразительный Лаврентий.

— Да, как-то так, — согласился Андрей Михайлович, и взял пьезозажигалку.

Газовую плиту гости видели ещё вчера, но маленький княжич испугался, когда из железного пальца удивительного боярина выскочила искра и зажгла на большом белом сундуке светящуюся синим огнём корону. Самарин заметил испуг, и в утешение протянул кусок сахара.

— Попробуй.

Мальчик отправил угощение в рот и поблагодарил невнятно:

— Спаси тя бох, болярин.

— Заговорил! Что же ты, Тимофей, такой молчаливый?

— Иван, — поправил княжич. — Ваня я.

— Не понял… А кто тогда Тимофей?

Дионисий смущённо кашлянул:

— Тимофей он для своих. Родовое имя.

— А Иван?

— Это уже по святцам для всех остальных.

Конечно, Андрею Михайловичу немного польстило, что его сразу восприняли как своего. Но и вопросов прибавилось. Получается, что княжич Иван Васильевич, это будущий царь Иван Грозный? Бабушка у него ещё вроде бы из Греции? Нет, из Византии, мать её за ногу. И зовут бабушку..?

— А бабушка у него Софья?

— Софья Витовтовна, — кивнул Дионисий. — Великого Князя Витовта дочь.

— Так Василий Васильевич на Москве Великим князем?

— Витовт в Литве.

Не сходится. Хотя она вполне может быть из Литвы по отцу, а гречанкой по матери. Византийкой, то есть. Нужно будет вечером в интернете уточнить. Или чёрт с ней, с этой бабушкой? Предки сами разберутся кто есть кто, а Андрей Михайлович во все эти дела влезать не собирается. Так, заработать чуток, и довольно.

Тем временем картошка пожарилась, и Самарин поставил сковородку на стол. Рядом — запотевшая бутылка вишнёвой наливки из холодильника, бутылка перцовки на меду, и бутылка крымского муската. Внезапно улучшившееся здоровье настойчиво требовало проверить его на прочность.

* * *

Над вечерней Клязьмой гремела разудалая песня. Осторожная рысь, выглянувшая из леса на запах шашлыков и запечённой в углях картошки, с большим удивлением разглядывала беспечных двуногих. Обычно они тихие и незаметные, пугающиеся малейшего шороха в кустах, а если и шумят, то с почтением и опаской. Или когда соберутся в стаю, оденутся в железо, возьмут в руки острые палки… тогда да, тогда двуногие храбрые. А эти почему орут?

Живёт у чёрта старого,

Как в клетке золотой,

Наряжена, как куколка,

С распущенной косой.

Напала мысль злодейская,

Впотьмах нашёл топор,

Простился с отцом, матерью,

Сам вышел через двор.

— Ой! — Ефим, размахивая руками, опрокинул стакан с вишнёвой наливкой. — Прости, боярин, песню твою прервал.

— Ерунда, — помотал головой Андрей Михайлович. — Я их много знаю.

— Про то, как князь Владимир Мономах печенегов разгромил ещё раз спой! — попросил Лаврентий, по причине ранения сидящий не на траве, а в ярко-красном пластиковом кресле из уличного кафе. — Душевная песня.

— Не помню такой. Про печенегов вообще не пел.

— Так это… как там? Пусть бегут неуклюже печенеги по лужам…

— Другую спою, ещё лучше, — отмахнулся Андрей Михайлович, и мощно грянул:

Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,

Идем мы в смертный бой за честь родной страны.

Пылают города, охваченные дымом,

Гремит в седых лесах суровый бог войны.

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из сотен тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину — огонь, огонь!

Узнай, родная мать, узнай жена-подруга,

Узнай, далекий дом и вся моя семья,

Что бьет и жжет врага стальная наша вьюга,

Что волю мы несем в родимые края!

— Это про кого песня? — с подозрением прищурился Лаврентий. — Артиллеристов не знаю.

— Пушкарей знаешь? Огненным боем воюют.

— Этих знаю. У нас на Москве тюфяки есть, что дробом палят, и две ломовые пищали. У них ядра каменные больше моей головы. Палят страсть как часто, иной раз по пять раз в день.

— Мощно, — одобрил Андрей Михайлович. Он почти всю службу просидел на складе, но с гордостью носил на петлицах и погонах перекрещенные пушки, и в глубине души испытывал слабость к большим калибрам. — Мощно, но мало.

— Чего мало?

— Пушек мало.

— А где же меди взять, боярин? — вмешался Дионисий. — Олово тоже из-за моря привозят. Какие уж там пищали, если бронзы на колокола не хватает?

— Железные делать не пробовали?

— Тюфяки как раз железные. И железа того уходит, что трём десяткам на добрые брони хватило бы. Нет у нас его. И знаешь, боярин, когда приходится выбирать… — Дионисий горько усмехнулся. — Вот приезжают на Москву немцы разные, хоть свейские, хоть данские, хоть аглицкие, да всё морду кривят. Дескать, в дикой Тартарии мастеров путных нет, и вообще людишки криворукие. А откуда мастерам взяться, коли работать не с чем?

— Совсем?

— Есть немного болотного железа, но так, слёзы. У нас ежели единственный топор сточенный на деревню есть, так уже за счастье. Сабли в бою гнутся… Охотники наконечники на стрелы из кости режут.

Андрей Михайлович начал понимать, почему его металлолом вызвал восторг и ажиотаж. Не понял одного — куда делись собственные железные руды? Где-то под Тулой должны быть месторождения, а в Выксе и Кулебаках, как в газетах писали, руду копали даже в подполе собственных домов, чтобы зимой не отогревать землю. Или сейчас там ещё не русские земли? Плохо когда не знал, да ещё забыл.

Впрочем, какое дело пенсионеру до средневековой географии?

— Ты, Дениска, на жалость не дави. Вот дам я тебе сталь, то есть уклад этот ваш, а ты его татарам же и продашь. Нужны будут деньги на войну с Дмитрием Юрьевичем, или как?

— Не продам, — упрямо мотнул головой Дионисий. — С голодухи буду помирать, а не продам. Зеркала только. А ещё есть?

— Их, значит, продавать можно?

— Миром, боярин, железо правит, а не блестящая херня.

Хм… обещал же себе за речью следить. Хорошие, однако, ученики.

— Железо, говоришь? Пищали, говоришь? А знаешь, Дениска, есть у меня мысль, и я её сейчас буду думать.

Глава 4

Оказия продолжить путь подвернулась гостям через четыре дня. Стародубский купец, чья расшива едва не черпала бортами воду, с превеликой охотой обменял болтающуюся за кормой лодку на трофейную кольчугу с дыркой от пули, и отсыпал горсточку серебра на сдачу. И, что самое характерное, он не задавал глупых вопросов ни о происхождении доспеха, ни о странном на вид повреждении. Мало ли… моль проела! А начнёшь расспрашивать, так следующему купцу твой товар недорого предложат. Меньше знаешь — дольше живёшь.

— Добрая посудина, — Дионисий проводил отплывающего стародубца оценивающим взглядом и похлопал по смолёному борту лодки. — По течению да в четыре весла враз до Нижнего Новгорода добежим.

— Не потонет корыто? — Андрей Михайлович с сомнением посмотрел на гору упакованного в мешки из-под сахара железа. — Пудов двадцать будет.

Задорно торчащая рельса, которой упаковки не хватило, как бы намекала на ответ. На не совсем приличный ответ.

— Своя ноша не тянет, — хмыкнул Дионисий, и попросил который уж раз за сегодняшний день. — Тимофея сбереги, боярин. А мы быстро обернёмся.

Княжича после долгих раздумий и споров решили оставить у Андрея Михайловича. Кому доверять, если не боярину из древнего рода? Пусть Самарию давным-давно захватили сарацины, но про доброго самаритянина даже Исус Христос рассказывал. И если хорошо подумать, то не об Андрее ли Михайловиче Спаситель речь вёл? Не просто так его в Беловодье взяли?

— Как обернётесь, так и обернётесь. Через неделю начнём ждать — каждый вечер ворота открывать буду. Ну и вы, если что, подождёте.

— Не сомневайся, боярин, вернёмся обязательно. И за доброту твою рассчитаемся сполна.

От современника это прозвучало бы двусмысленной угрозой, но тут в слова вложен один-единственный смысл. И благодарность за подарки с припасами.

Самарин не пожадничал и загрузил гостей от широты пенсионерской души. Ничего особенного, но три мешка набралось по мелочи. Тушёнка, крупы, соль, сахар, пакетики с красным и чёрным перцем, картошка… И моток плетёной лески с поводком и запасными воблерами. Бросай за корму, да вытаскивай экологически чистых щук, которых по нынешним временам вообще за рыбу не держат. Но в походе для экономии времени и они прекрасно пойдут в котелок.

Отдельным подарком, ценностью никак не меньше зеркал, была упаковка китайских одноразовых зажигалок из цветной пластмассы, тоже найденная в бездонных закромах Полины Дмитриевны. Бойкая бабушка отличалась завидной запасливостью, сравнимой с пресловутым Госрезервом.

Ещё у Самарина мелькнула бредовая мысль об огнестрельном оружии, но как мелькнула, так и пропала без следа — менять единственное ружьё на обещание поставок воска в будущем как-то расхотелось. Прогрессорство — путь в никуда. Так, во всяком случае, утверждали авторы прочитанной в юности книжки. Помните, где у главного героя нейлоновые трусы? Правильно, пусть там всё сопреет и отвалится — идиоты не должны размножаться.

— Дениска, — спросил Самарин, — может быть стоило с купчиной плыть?

— Зачем вводить человека в искушение? Мы бы завтра к утру раков кормить отправились, — не согласился Дионисий, и добавил с усмешкой. — Я бы отправил.

Андрей Михайлович комментировать особенности средневековой коммерции не стал.

— Ну что, присядем на дорожку?

* * *

На следующее утро после завтрака Самарин задумался. Хороводы вокруг незваных гостей из прошлого отвлекли от дел, и их накопилось немало. Во-первых, требовалось поставить Ниву на учёт, благо Полина Дмитриевна оставила подписанный договор купли-продажи за символическую сумму, во-вторых — оформить на машину страховку, в-третьих — купить новый мобильниу взамен утопленного в грязи. И заехать в продуктовый магазин, так как за эти дни холодильник изрядно опустел, а стратегические запасы на чёрный день ушли на подарки.

Княжича, опять же, приодеть по современной моде нужно, а то похож, прости хоссподи, на малолетнего низкобюджетного исторического реконструктора, или сектанта из так называемого экологического поселения. Нет, никто не удивится, если Тимофей пройдёт по Гороховцу в таком наряде, но посмеиваться будут, а сам Андрей Михайлович станет объектом осуждающих взглядов.

— А что, Тимофей свет Васильевич, а не прокатиться ли нам на железной колеснице?

— Хочу, — несмело улыбнулся мальчик. — Ты рассказывал про мороженое и шоколад!

Долго ли собираться в дорогу двум самостоятельным мужчинам, если им на двоих всего-то семьдесят пять лет? Минут десять, а то и меньше. Приняли решение, и поехали! И все сборы.

В машине княжич утратил обычную молчаливость и задумчивую сосредоточенность, и на Андрея Михайловича обрушился град вопросов, требующих немедленных ответов. И самый важный звучал так — может ли кесарь Беловодья помочь выгнать из Москвы злого Шемяку? И дорого ли возьмёт за помощь? И что он может вообще?

Пришлось останавливаться и доставать из бардачка атлас автомобильных дорог СССР тысяча девятьсот восемьдесят пятого года выпуска, потрёпанный и промасленный, но сохранивший страницы.

— Смотри, Тимофей. Страна наша велика и обильна! Вот Москва, вот Гороховец, вот Нижний Новгород, а это вся страна. Мы твоего Шемяку как муху прихлопнем, — Андрей Михайлович покривил душой, так как не собирался вмешиваться во внутренние дела Великого Княжества Московского, и уж тем более привлекать к этому современную официальную власть.

— В Беловодье тоже есть Москва? — удивился мальчик. — А Шемяка не мой, он звенигородский. А Литва тут есть?

Самарин полистал атлас и открыл нужную страницу:

— Вот она.

Тимофей накрыл карту ладошкой:

— Маленькая какая. А Орда есть?

— Орды нет.

— Совсем-совсем?

— Давно уже кончилась та Орда.

— Правильно, — согласился княжич. — Я когда вырасту, тоже её воевать пойду. И Литву.

— А как же дедушка Витовт?

— Умер дедушка. Там Казимир сейчас, прикажу его на кол посадить.

— За что?

— Злой он. Почти как Шемяка.

— Понятно.

Покончив с политической географией, некоторое время ехали молча, и Самарин полностью сосредоточился на дороге. Скоро нормальный асфальт начнётся, а там уже ждут добрые люди с полосатыми палками.

И как сглазил! Только-только вырулил с боковой разбитой дороги на главную, так сразу же увидел стоящую на обочине машину в характерной окраске. И два удалых молодца по обе стороны. Оно не страшно, сроки регистрации позволяют ездить, но с какой-то суммой всё равно придётся расстаться. Мать их…

— Кто это? — спросил Тимофей, заметивший недовольную гримасу Самарина.

— Мытари, — объяснил Андрей Михайлович понятным княжичу термином.

Но к великому удивлению, гаишники, они же гибэдэдэшники, при виде ржавой белой Нивы не только утратили интерес к дорожному движению, но и демонстративно попрятались в придорожные кусты. Странное поведение… Так-то трасса от Гороховца до Павлова через Тумботино служит прекрасными охотничьими угодьями, а многочисленные любители пробираться по лесам будучи под мухой — великолепной кормовой базой, питающей уже не первое поколение автоинспекторов.

И такое любопытство разобрало, что остановился перед «Фордом» с голубыми владимирскими номерами, опустил стекло и посигналил. Из ближайших кустов выглянула руманая физиономия, но которой озабоченность быстро сменялась выражением явного морального облегчения.

— А где бабуля? — гаишник недоверчиво осмотрел Ниву. — Это её машина.

— Теперь моя.

— Точно?

— Могу договор показать, как раз еду на учёт ставить. А Полина Дмитриевна сейчас в Москве живёт.

— Правда? — во взгляде полицейского читалось недоверие. — А дом?

— Теперь я там живу.

Гаишник хлопнул в ладоши в непонятной радости, и крикнул на противоположную сторону:

— Лёха, вылезай, отбой тревоги!

Подошедший лейтенант Лёша тоже сразу не поверил, посмотрел договор купли-продажи машины, задал уточняющие вопросы, а потом пояснил, что Полина Дмитриевна давно служила источником неприятностей и персонажем кошмарных снов наяву, терроризируя всех скандалами с личным участием и жалобами в вышестоящие инстанции. Во всяком случае, начальник областного управления ГИБДД неоднократно взбадривал районный отдел разносами по телефону именно по этому поводу. Более того, два года назад бабушка открыла целенаправленную охоту на дорожные патрули, фиксируя разговоры на скрытую камеру.

— А вы?

— А что мы? — развёл руками Лёша. — Она же сразу в драку бросается. Психическая, наверное…

— Дела… Но я спокойный.

— Это мы поняли. Мы передадим, чтобы вас не останавливали.

— Да я как-то…

— Не беспокойтесь, Андрей Михайлович, вас никогда не будут останавливать! — лейтенант Лёша козырнул и щёлкнул каблуками ботинок. — Счастливого пути! Будьте внимательны на дороге![1]

* * *

Визит в районный отдел ГИБДД занят всего пятнадцать минут, включая оформление страхового полиса прямо в кабинете местного начальника. Андрей Михайлович поначалу заподозрил, что нужные люди с соответствующими печатями уже ожидали его на низком старте. Потом всё же отбросил мысль как бредовую — не настолько же зловещая репутация у Полины Дмитриевны, чтобы всерьёз радоваться избавлению от неё?

После решения бумажных дел посетили магазин детской одежды. Разумеется, это был наилучший во всём Беловодье магазин, уютно расположившийся в подвале старого полукаменного дома на углу улиц Московской и Гагарина. И мороженое в кафешке, из-за чего пришлось покупать в автомагазине работающий от прикуривателя холодильник и забивать его под завязку. Впрочем, вещь в хозяйстве нужная. Это без телефона можно обойтись, а без холодильника летом в машине…

Кстати, о телефонах!

— Дядя Андрей, что за херня? — вызов от племянника пришёл сразу же, как в новый мобильник вставили симку. — Ты куда пропал?

— Я не пропал, я сосредотачивался, — ответил Самарин, решивший пока не говорить родственникам о воротах в прошлое. — У меня всё в порядке. И вот что, Вадим, если ко мне поедешь, захвати, пожалуйста, рельсу. Метра два хватит, можно мелкими кусками, чтобы в багажник влезла.

— Где я тебе её возьму? — опешил от неожиданной просьбы Кукушкин.

— Не знаю, но ты постарайся.

— Зачем она тебе?

— Очень нужно. Миром, Вадик, правит железо.

— Да пусть правит, — согласился племянник. — Но везти металлолом за триста километров…

— Металлолом, говоришь? — обрадовался Андрей Михайлович. — Вадим, ты гений, и с меня по приезду бутылка.

— Завтра вечером выезжаем с Полиной Дмитриевной, а послезавтра с утра будем разбираться и с тобой и с бутылкой.

— Давай, Вадик, без угроз, — засмеялся Самарин. — Кстати, а где сейчас можно сделать прививку от оспы?

— Ещё и оспа? — ужаснулся племянник. — Дядя Андрей, ты во Владимирской области, а не в Новой Гвинее. Какая, нахер, оспа? Выезжаем сегодня же!

На этой радостной ноте разговор закончился, но Андрей Михайлович ещё долго молча стоял с телефоном в руке. С одной стороны, очень приятно, когда родственники не забывают и беспокоятся о твоём здоровье, но с другой… Вадим сейчас на старческий маразм намекал?

Огорчённый этой мыслью, Самарин не сразу сообразил, что уже несколько минут невидящим взглядом смотрит на вывеску на противоположной стороне улицы.

«Приём лома. Правильний цена».

— А что, Тимофей, заглянем в сокровищницу?

* * *

Приёмщик в пункте приёма металлолома оживился, увидев седого деда в потёртом камуфляже и выцветшей армейской панаме. Это самые лучшие клиенты, их посылает сам Всевышний, к которому прибегают от побиваемого камнями шайтана. Такие вот деревенские и дачные рукодельники хоть и торгуются за каждую копейку, но прибыль приносят солидную. Вот, скажем, притащили алкаши бочку железную, получили за неё сто рублей, а тот же дачник готов выложить пятьсот, да ещё спасибо скажет. Хорошо идут обрезки арматуры, сдаваемые работягами с соседней стройки. Короткие кусочки, но для фундамента бани или дачного домика — ценный материал. Вчера такой же дедушка гирю купил на тридцать два килограмма, чтобы как груз в кадушке с солёными грибами использовать. Хорошие люди, храни их Аллах!

Поэтому Фахруддин расплылся в самой приветливой улыбке:

— Что ищити, уважаемый? Есть плита чугуний из два канфорка. Люччий печка будит, люччи тандыр!

— Нет, мне чугунная плита без надобности, — отказался Андрей Михайлович. — Сталь хорошая есть?

— У Фахруддина люччий сталь есть! Бочка балшой из хароший стал есть. Дожжик пайдёт — многа вода будит. Толстий-толстий стал. Милиметра и ешё много.

— Бочки тоже нахер. Нужно что-то приличное.

Трудные слова вроде «легирование», «марганец» и «молибден» Самарин по понятным причинам употреблять не стал, поэтому очень удивился, когда приёмщик металлолома погасил улыбку и ответил без всякого акцента:

— Так вам для поделок?

— Ну… вроде как для них.

— Могу предложить 30ХГСА, если это о чём-то вам говорит. Берут для изготовления качественных реплик холодного оружия. Там, правда, толстостенная труба трёхдюймовка, но вообще-то рекомендую.

— Откуда такие познания?

Приёмщик опять улыбнулся:

— Московский институт стали и сплавов. В родном кишлаке работы нет, а здесь вроде как по специальности устроился. Трубы показывать?

— Показывай.

— Позавчера две штуки по пять метров привезли, — объяснял на ходу Фахруддин. — Но дёшево не отдам.

— Сам по червонцу брал?

— По двенадцать. Но у нас забирают уже по тридцать за кило, а новые они больше штуки баксов за тонну. Мои новые.

— Андрей Михайлович прикинул финансы и покачал головой:

— Дорого.

— Отобьёте стоимость с первых же двух поделок. Реконструкторы с руками оторвут. Вот, кстати, трубы.

Трубы впечатляли. Где, интересно, применяют бесшовные трубы с толщиной стенки в пять сантиметров? Если только… А вот это хорошая мысль!

— Сколько в них весу?

— Сменщик принимал, сейчас в журнале посмотрю.

— А если из журнала вычеркнуть, и за сто баксов?

— Триста!

— С доставкой за сорок километров?

— Камаз увезёт, но за триста пятьдесят.

— Хорошо, уговорил на триста, но там ещё шесть километров грунтовки по лесу.

— Он полноприводный с Мулинского полигона.

— Вояки?

— Они самые. Так что с вас триста долларов, адрес, и три бутылки коньяка водителю.

— В моё время водкой обходились.

— Контрактники же, что вы хотите?

— Да, куда катится мир…

— А деньги, значит…

— Деньги сразу после доставки.

— В рублях по курсу?

— И даже переводом на карту.

— Умеете вы уговаривать, уважаемый.

* * *

Распрощавшись с приёмщиком, Андрей Михайлович вернулся к машине и укрыл уснувшего на сиденье княжича курткой. Перемазанное шоколадной глазурью лицо мальчика выражало полнейшее и ничем не замутнённое счастье. Где-то там за воротами Беловодья остались заботы и тревоги, остался злой Шемяка, остался страх. Они ещё появятся, но потом. Пока же мальчик просто спал на сиденье старой ржавой Нивы, этой волшебной колесницы, что привезёт его в прекрасное будущее.

Ну а Самарин вдруг вспомнил, что всегда мечтал заняться сельским хозяйством. Стало быть, необходимо срочно закупить удобрения и средства от вредителей. Недорогие и надёжные, проверенные временем — селитру и серные шашки. Дачник он в конце концов, или погулять вышел?

Мысль о простейших составляющих обычного чёрного пороха крутилась в голове со вчерашнего дня, а сегодня, после того как увидел толстостенные трубы, она оформилась окончательно. К чертям медь и бронзу, при нынешних ценах на цветные металлы нужно быть не пенсионером, а олигархом. И вес имеет значение, что для орудия поля боя чуть ли не самое главное. Стальную трёхдюймовку можно катить силами расчёта, только лафет путный сделать, но попробуй сдвинуть с места бронзовую дуру в несколько тонн весом.

Кстати, порох и артиллерия будут считаться серьёзным вмешательством в прошлое, или ещё нет? Вообще-то гости из средневековья рассказывали, что у них на Москве есть пушки, значит не особенно и вмешивается в судьбу предков. Пушкой больше, пушкой меньше… И вообще это можно назвать защитой инвестиций!

В магазине «Садоводство» нашлась селитра трёх видов, аммиачная, калиевая и кальциевая. Пришлось лезть в интернет за помощью в выборе нужной. А на вопрос про серные шашки крупногабаритная продавщица уточнила:

— Вам теплицу окуривать, или растения опрыскивать?

— Есть разница?

Снисходительная улыбка уничтожила Андрея Михайловича морально, но последующие пояснения того стоили:

— Для окуривания не сезон, серные шашки только осенью, поэтому возьмите чистую серу в мешке.

— Разве в шашках не чистая?

— Тридцать процентов примесей и вспомогательных веществ.

Самарин подумал и решил, что чистота ингредиентов никогда не вредила экспериментам, и согласился:

— Да, пожалуй мешков пять возьму.

— Скока-скока?

— У меня участок больше семидесяти соток.

— Тогда берите восемь, чтобы два раза не ездить.

Дополнительно Андрей Михайлович стал счастливым обладателем шести топоров, трёх двуручных пил под народным названием Дружба-2, и трёх ножовок по металлу с тридцатью запасными полотнами. Взял бы ещё, но в провинциальных магазинчиках не делают больших запасов, предпочитая разнообразие ассортимента, а не объёмы. Заинтересованная продавщица усиленно строила глазки пожилому, но хозяйственному и в чём-то даже симпатичному покупателю, и Самарину пришлось даже попросить у неё номер телефона. Нет, звонить он не собирался, но зачем огорчать невниманием хорошего человека, уже лет тридцать надеющегося на чудо? Ага, лет тридцать после окончания школы, если не больше.

От былой снисходительности не осталось и следа, и польщённая вниманием и парой комплиментов мадмуазель наконец-то представилась томным голосом:

— Меня Валентиной зовут. Можно просто Валей.

— Красивое имя. А я Андрей Михайлович.

Валя якобы эротично прогнулась, показывая рукой на полки с товаром:

— Чувствуется в вас, Андрей Михайлович, крепкий хозяин. А вот есть ли в вашем хозяйстве хорошая дрель?

— Есть две штуки. И шуруповёрт тоже есть.

— А ручные дрели? Те самые, что зажимают крепкое сверло надёжными кулачками, и крутят… крутят… крутят…

— И что вы можете предложить?

— Всё! — горячо выдохнула Валентина. — Весь ассортимент моего… хм… магазина в вашем распоряжении, Андрей Михайлович.

— Я это запомню, — пообещал Самарин, и оглянулся в поиске путей для отступления. Всё же возраст немного не тот, да и вообще…

Но дрели пришлось купить. Три штуки. И коловорот. И восемь наборов по двадцать четыре сверла.

— Вот ещё напильники хорошие, — облизнула пухлые губы Валентина. — Смотрите какие толстые и крепкие рукоятки! Как только представлю, что беру их в руки и пот эдак провожу по металлу… Медленно провожу по металлу… Туда-сюда, туда-сюда. А деталь зажимаю в тиски. Вам не нужны тиски? Слесарные, разумеется. Винт из закалённой стали и широкие губки! Они способны удержать любую деталь, увеличивая производительность труда в несколько раз!

Самарин достал платок и промокнул внезапно выступивший на лбу пот:

— Валентина, у меня на тиски денег не хватит.

— Возьмите бесплатно, Андрей Михайлович. Считайте это рекламной акцией.

— Я подумаю, Валечка. Нужно подготовиться.

— Морально?

— Ну что вы, Валечка, морально я уже готов, но хороший инструмент лучше всего проверять в мастерской. В хорошо оборудованной мастерской.

— Ах, Андрей Михайлович, вы такой мастеровитый и хозяйственный! Вам помочь донести покупки до машины? Вы ведь на своей машине?

Не дожидаясь ответа, Валентина подхватила два двадцатипятикилограммовых мешка с серой и, изящно покачивая бёдрами, пошла к выходу. Самарин взял только один мешок и поспешил следом. Не испугался бы спросонья княжич при виде такой вот валькирии.

— Которая ваша? — Валя остановила оценивающий взгляд на новенькой «Субару Форестер», припаркованной точно напротив двери.

— Чуть дальше, вон та беленькая, — показал Андрей Михайлович, в глубине души надеясь, что неказистый вид его средства передвижения умерит пыл любительницы слесарного инструмента. — У меня Нива.

Надежды не оправдались — в деревнях и маленьких городках человек, способный поддерживать в рабочем состоянии всегда ломающееся и прожорливое чудовищное изобретение вазовских умельцев, по умолчанию считается состоятельным.

— Ах, Андрей Михайлович, как я люблю полный привод, если бы вы знали!

— Я как бы тоже…

— Мы с вами родственные души, не находите?

От скрежета открываемой задней двери проснулся Тимофей и выглянул из-за спинки.

— Внук?

— Пожалуй что и внук, — согласился Самарин.

— А бабушка у него есть? — насторожилась Валентина.

— Она с нами не живёт, — успокоил её Андрей Михайлович. — Причём уже давно.

Валя кивнула каким-то своим мыслям и предложила:

— Вы внука пока умойте, а я сама всё перетаскаю. Хорошо?

— Я всё-таки мужчина…

— В мастерской вы это мне и докажете, Андрей Михайлович, — Валентина решительно пресекла попытку отказаться от помощи. — Мы договорились?

— Я позвоню. Я обязательно позвоню, — ответил Самарин, и добавил тихим шёпотом, чтобы никто не услышал. — Когда-нибудь потом.

Глава 5

К приезду племянника и Полины Дмитриевны, ожидающемуся рано утром, Самарин решил привести к приличному виду хотя бы лужайку перед домом. Начал готовиться вечером, для чего тщательно по инструкции из интернета отбил найденную в сарае литовку. Правда, косить траву Андрей Михайлович не умел и даже никогда не пробовал это делать, но не боги горшки обжигают! Что там уметь, размахивайся только пошире, да время от времени поправляй заточку брусочком. Фигня делов…

— Сейчас мы с тобой, Тимофей, быстренько тут управимся, — несколько самонадеянно пообещал он наблюдающему за приготовлениями княжичу. — До темноты ещё долго.

И с первого же взмаха засадил острый кончик косы в створку ворот. Насквозь толстую доску не пробил, но вытащить получилось не сразу. Но справился.

— Мать вашу! — второй взмах пришёлся по спрятавшемуся в траве муравейнику, из-за чего тот буквально взорвался. — Понастроили тут…

Потом Андрей Михайлович подумал и решил, что укос следует начинать с краю, чтобы скошенная трава не мешала следующему проходу. То есть, со стороны дороги.

— Бдзынь! — возмутилась литовка, налетевшая на щебёнку деревенской улицы.

— Мать… — эхом ответил Самарин при виде высеченных из камня искр. — Вот где у этой косы моторчик?

Тимофей с любопытством спросил:

— А что такое моторчик?

Андрей Михайлович охотно отложил в сторону хитрый крестьянский инструмент и пустился в объяснения, стараясь выбирать понятные маленькому мальчику слова:

— Это железяка такая, которая всё крутит. Как в машине, но здесь маленький нужен. В особый бачок заливается бензин, и сей механизм начинает пыхтеть, трещать, гудеть, рычать… Ну и работу всякую делает. Один мотор может сразу несколько лошадей заменить.

— Лошади большие.

— А моторы маленькие. Видел в сенях на гвоздике триммер хускварновский висит? Ой, бля…

— Кто? — не понял Тимофей.

— Последнее слово я не говорил, это бес попутал.

— Бесы злые и страшные, мне рассказывали, — согласился княжич. — Я их боюсь.

— Нужно будет, мы и бесов запряжём землю пахать, — успокоил его Самарин, мысленно костеривший себя за забывчивость. — Давай я тебе и в самом деле покажу как моторы работают.

— А потом мороженое?

— Обязательно, но только если посчитаешь, сколько ты сегодня уже съел.

Тимофей задумался, загибая пальцы, и гордо ответил:

— Три!

— Молодец! Арифметика входит в список истинных добродетелей любого правителя.

— И Шемяки? — не поверил княжич.

— Сам же говорил, что у него нет добродетелей. Да и не правитель он вовсе.

— Он козёл!

Андрей Михайлович поперхнулся ответом, взял Тимофея за руку, и повёл в дом. Бензиновая косилка манила…

И она не обманула ожиданий. Бензин был в запасе, масло нашлось там же в сенях на полочке, косилка завелась сразу, и довольный донельзя Андрей Михайлович в сопровождении любопытного Тимофея с энтузиазмом принялся за работу. С техникой дело пошло веселее, и за пару часов он успел выкосить лужайку перед забором со стороны улицы, обочины деревянных тропинок, прошёлся вокруг сарая и бани, около лодочных ворот, между старыми яблонями, и потихоньку пробирался по заросшему бурьяном огороду вдоль забора.

Только вот пчёлам это категорически не понравилось.

— Да ну вас к лешему! — возмутился Андрей Михайлович. — Не хотите жить по-человечески, живите как свиньи.

С этими словами он открыл створку ведущих к старице ворот и начал выкашивать площадку перед ними. И так увлёкся, что вздрогнул от неожиданности, когда перед ногами в землю воткнулась стрела с белым оперением. И сразу стал слышен приближающийся конский топот.

Следующая стрела свистнула над головой, пролетела дальше, и со стуком вонзилась в воротный столб, рядом с плечом стоящего с широко раскрытыми глазами княжича.

— Да что за… — Самарин отстегнул косилку и хлопнул себя по карману. Только вот пистолет он выложил ещё утром перед поездкой в Гороховец. — Бежим, Тимка!

И они успели! Ворота захлопнулись перед конскими мордами и исчезли, а люди в отороченных лисьим мехом шапках рвали поводья, останавливая коней и поднимая их на дыбы, и ругались на непонятном языке в безуспешных поисках растаявшего миража. На траве осталась ярко-оранжевая тарахтящая на холостых оборотах косилка, похожая на диковинную булаву сказочного великана.

* * *

Самарин привстал на стремянке и выглянул поверх ворот. В руках он держал ружьё, предусмотрительно заряженное патронами с пулей на медведя или лося. Или на кабана. Впрочем, на человека они действуют не хуже, потому что люди порой такие же дикие и такие же свиньи.

Как и ожидалось, за воротами было пусто. Всё та же старица из двадцать первого века с заросшим кустами обрывистым берегом, и никаких басмачей с луками и саблями на низкорослых лошадках. Птички поют, пчёлы ещё жужжат, торопясь вернуться в улей до захода солнца. Тишина.

— Никого, — сказал Андрей Михайлович стоящему около стремянки княжичу. — Совсем никого нет.

— Они хитрые, — ответил Тимофей, стиснув побелевшие от напряжения пальцы на рукояти охотничьего ножа. — Заманивают, а потом как выскочат… Татары это. Или ногаи. Мне рассказывали.

— Ордынцы, одним словом, — кивнул Самарин и спустился вниз. — Как думаешь, мы с тобой заманимся?

— И всех убьём? — оживился Тимофей.

— Нет, мы только поглядим. Одним глазком глянем, и всё.

— Тоже заманивать будем?

— Это уж как получится, — Андрей Михайлович снял с ворот запорный брус и осторожно надавил на створку, открывая узкую щёлку и готовясь тут же закрыть её в случае опасности. — И что у нас там?

Как раз в это время ордынцы собрались вокруг до сих пор тарахтящей косилки, не решаясь взять её в руки. Но вот один их двух десятков человек наконец-то набрался смелости, и ухватился за рога велосипедного руля. Поднял, с торжеством демонстрируя отвагу истинного багатура, и поднёс к лицу командира, выделяющегося богатством чешуйчатого золочёного доспеха среди простеньких кольчуг и стёганых халатов.

— Вай, шайтан! — послышались завистливые голоса.

Может быть, и правда сам шайтан помог привычной к сабле руке нажать на нужную кнопку, а может он и не виноват… Косилка зарычала, набирая обороты, и лески триммера, способные скашивать прутья в мизинец толщиной, хлестнули татарина по глазам.

— А-а-а! — заорал командир ордынцев, закрывая окровавленное лицо руками.

— Э-э-э, шайтан! — одновременно с криком блеснула кривая сабля, и багатур с косилкой упал в траву с разрубленным затылком.

— Ну и я добавлю, — сказал Самарин, и саданул в толпу из ружья. Потом повёл стволом чуть в сторону и выстрелил ещё раз. — Супостаты, бля!

На результат он смотреть не стал, и быстро запер ворота от греха подальше. Не в его возрасте нужно совершать подвиги. Вернее, можно, но не нужно. Лет пятьдесят назад здоровый и румяный сержант Андрюша Самарин мог бы броситься в атаку на численно превосходящего противника, но постаревшему отставному старшему прапорщику Андрею Михайловичу больше нравится другая тактика.

— Вот так мы и воюем, Тимофей!

Княжич, тоже выглядывавший в щель приоткрытых ворот, осторожно погладил приклад двустволки:

— Тоже такую хочу, боярин.

Андрей Михайлович покачал головой:

— Тебя с ног собьёт отдачей, да и не поднимешь ты пока это ружьё. Подрасти сначала.

— Я быстро вырасту, — пообещал княжич. — Но ручницу хочу сейчас.

— Ручницу?

— Вот её, — Тимофей опять погладил приклад.

— Давай я тебе пушку сделаю?

— Большую?

— Маленькую, но очень злую.

— Пушку хочу, — согласился мальчик. — Две пушки.

— Вторая-то зачем?

— Батюшке отдам, пусть Литву воюет.

При воспоминании об отце глаза княжича заполнились слезами, но он крепился и не давал предательской влаге выбраться наружу.

— А не съесть ли нам мороженое, Тимка? — решил отвлечь его Самарин.

— А супостаты?

— Подождут. И вообще весь мир может подождать, пока будущий Великий Князь Иоанн Васильевич изволит есть мороженое.

* * *

Мороженое только раздразнило аппетит, и пришлось организовывать второй за сегодняшний день ужин, плавно перетекший в длительное чаепитие с конфетами, вишнёвым вареньем и бубликами с маком. Сам Андрей Михайлович не стал пить чай, и позволил себе то, что не позволял уже много лет — большую кружку крепчайшего чёрного кофе, сваренного в старой гейзерной кофеварке.

Килограммовый пакет кофейных зёрен он купил в Гороховце, повинуясь требованиям внезапно окрепшего организма, но по приезду экспериментировать со здоровьем не стал. Сейчас же кипящий в крови адреналин нужно было разбавить хоть чем-нибудь, и кофеин, в отличии от водки, подходил для этого лучше всего.

Вообще-то Андрей Михайлович сознательно тянул время, надеясь, что появившаяся за воротами проблема рассосётся сама собой. Поэтому не стал торопиться, а сразу после ужина постелил на кухонный стол старую клеёнку и достал маслёнку с ветошью.

— Оружие, Тимка, любит чистку, уход и ласку.

Княжич мотал науку на отсутствующий ус и внимательно наблюдал за манипуляциями с двустволкой.

— Почему, боярин, твоё оружие без золота и серебра?

— А зачем? — спросил Самарин, энергично орудуя шомполом. — Золото тяжёлое и только мешаться будет.

— Зато все сразу увидят, что ты боярин!

Какой, однако, развитый для своих лет мальчик! Вопросы задаёт правильные. Правильные для отвечающего вопросы.

— А зачем всем видеть? Это купцу нужно выпячивать богатство и подпоясываться так, чтобы сытое брюхо вперёд торчало. Удобство, Тимка, никак не меньший показатель!

— Шубы собольи… — вспомнил княжич.

— Сидеть в них, париться и вонять. Это же наказание, а не награда. Впрочем, если человеку гордиться нечем, кроме как древностью рода и заслугами предков, то и шуба подойдёт. Тебе, Тимофей, про Александра Македонского рассказывали?

— Да, — кивнул мальчик.

— Так он вообще без портков ходил, но это не помешало ему завоевать половину мира и стать величайшим героем древности.

— Но по отчине и дедине…

— А предок твой, Святослав Игоревич, соболью шубу не носил, — Андрей Михайлович протёр ружьё от излишков масла и собрал его. — Если жить по старине и заветам пращуров, то нынешних князей хоть сейчас на кол сажать можно.

— За что?

— За сепаратизм, — ответил Самарин, и на непонимающий взгляд пояснил. — Было единое государство с одним государем, а сейчас у вас хрен знает что. Хм… про хрен забудь, я это не говорил.

— Опять бесы попутали?

— Ага, они самые. Вот как раз мы этих бесов сейчас и проведаем.

— Проведаем! — согласился княжич, и первым соскочил с лавки. — И убьём?

— Тут уж как получится, Тимка.

* * *

Убивать никого не пришлось, чему Андрей Михайлович искренне порадовался. За воротами стояла тишина, изредка нарушаемая недовольным фырканьем единственной стреноженной лошади, да в живописных позах лежало с десяток покойников с характерными рублеными ранами. Голова командира, щеголявшего богатым доспехом, откатилась на пару метров от туловища. Бензокоса с погнутой в нескольких местах штангой уже перестала тарахтеть и валялась рядом.

— Козлы! — Самарин прикинул стоимость запчастей на фирменный инструмент и решительно пошёл к трупам, сказав на ходу княжичу. — Тимка, ты пока дома посиди, а я трофеи соберу.

Мальчик послушно попятился, не отводя глаз от поля боя, а Андрей Михайлович проверил наличие пистолета в кармане, и закинул ружьё за спину.

Хм… с чего бы начать? В принципе, с чего угодно. В средневековой Руси живут бедно, и не только железо ценится, но и сапоги с покойника — вполне ходовой товар, пользующийся немалым спросом. Одежду тоже можно снять и отстирать, но при этой мысли к горлу подкатывает тошнота. Нет уж, не жили богато, нехрен и начинать! К чертям такой трофей. Или к водяным, так даже правильнее. Если сбросить трупы в Клязьму, то через несколько дней жители Нижнего Новгорода смогут порадоваться неожиданному подарку матушки Волги.

— А Вадим? — вслух вспомнил Андрей Михайлович.

Точно, ведь завтра рано утром приедет племянник, и при помощи трупов его можно будет убедить в полной вменяемости престарелого дяди. В разговоре по телефону он что-то такое заподозрил… Нет, трупы и вменяемость — понятия взаимоисключающие.

Размышляя вслух и разговаривая сам с собой, Андрей Михайлович увязал сапоги в трофейный засаленный халат, показавшийся самым приличным из имеющихся в наличии. Не забыть бы потом обработать его дихлофосом. Кстати, почему покойников одиннадцать, а сапог только девятнадцать?

Самарин не нашёл ответа на свой вопрос, пожал плечами, отнёс узел с обувью за ворота, и вернулся. Теперь отдельно кольчуги, у кого они есть, и оружие. Чёрт возьми, какое же оно всё тяжёлое! Лошадка ещё эта над ухом фыркает.

— Пошло прочь, животное, — Андрей Михайлович хлопнул лошадку по заднице древком короткого копья. — Вон отсюда!

Мысль использовать коня для перевозки тяжестей отверг сразу — лошадей Самарин откровенно побаивался, и лошадиные силы предпочитал видеть только под капотом машины. В колбасе тоже неплохо. А если маханину правильно приготовить, да с лучком…

Правильно, луки тоже нужно забрать. Странно маленькие, совсем не похожие на эльфийские или английские из фильмов, они всё равно смотрелись хищно и смертоносно. И дорого, что тоже имеет значение.

Через полчаса, когда уже начало темнеть, Андрей Михайлович закончил сбор трофеев и приступил к самому неприятному. Для показа племяннику он решил оставить всего двух покойников, а остальных отправить в Клязьму. Хватит двоих? Да, наверное, хватит — этого без головы, и ещё вот этого с уголовной мордой. Только уложить рядком, чтобы потом не запинаться.

Самарин ухватил ближайшего за пояс и потянул на себя. Тот от тяжести с хлопком порвался пополам, и вылетевшая монетка тускло блеснула в неверном свете сумерек. Золото?

Нет, это серебро, совсем не похожее на знакомые московские чешуйки. Порядком вытертая и почти круглая монета, но на одной стороне вполне различим стоящий с поднятой передней лапой неведомый зверь, а на другой то ли засохшие червячки, то ли буквы неизвестной науке письменности. Да и плевать на письмена, серебро, оно и есть серебро.

Андрей Михайлович нашёл в поясе ещё три монетки, и на всякий случай обыскал остальных покойников. Это не подштанники грязные с них снимать, это совсем другое. Интуиция не подвела, и обыск принёс четырнадцать монет, причём одну золотую с крестом и бородатой Горгоной Медузой. Где такие чеканят?

Благодарный Самарин провожал каждого в последний путь добрым словом и единственной молитвой, которую знал. На том свете вряд ли разделяют людей по религиям.

— Покойся с миром, добрый человек. Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, на приидет царствие Твое…

Проводил, и устало побрёл домой, не забывая внимательно посматривать по сторонам.

А ночью сон всё никак не шёл, и лёжа на диване в обнимку с заряженным ружьём, Андрей Михайлович прислушивался к шорохам. И уснул только перед рассветом.

* * *

— Да не может такого быть! — племянник попинал ногой лежащую на ступеньках кольчугу, покрытую бурыми пятнами засохшей крови. — Это мистика и фантастика!

— Не ори, — Полина Дмитриевна отвесила Кукушкину подзатыльник и покосилась на дом. — Ребёнка разбудишь.

— Да, — усмехнулся раздосадованный недоверием Андрей Михайлович, — а то он потом вырастет, и его опричники тебя на кол посадят. Хочешь на кол, Вадик?

— Вообще-то это не Иван Грозный, — Вадим не стал отвечать на глупые подначки и сразу перешёл к сути. — Если ты нас не разыгрываешь, то в доме сейчас спит будущий Иван Третий, потому что именно его бабушкой была Софья Витовтовна. Ты её с Софьей Палеолог спутал, дядя Андрей. Мог бы и сама в интернете посмотреть.

— Делать мне больше нечего, — проворчал Самарин, и ухватил племянника за руку. — Пойдём, я тебе ещё одно доказательство предъявлю.

Кукушкин пошёл, бурча на ходу что-то недовольное, а Полина Дмитриевна спихнула с чистых ступенек грязную кольчугу и двинулась следом. У ворот Самарин остановился, достал из кармана горсть монет, и вручил Вадиму:

— Вот, изучай, пока я открываю.

Племянник удивлённо посмотрел на затёртые кругляши, и поднял голову только после истошного вопля бабушки. В открытую створку ворот просунулась руткая рожа с оскаленными жёлтыми зубами.

— Лошадка! — обрадовался Кукушкин.

— Боевой конь, хотя и кобыла, — поправил его Андрей Михайлович.

— Да ладно? Что-то мелковата для боевого коня. У моих соседей собака примерно такого же размера.

— Других лошадей у меня для тебя нет! = ответил Самарин племяннику и потянул его дальше, к лежащим поодаль покойникам. — Вот, полюбуйся.

Вадим достал из кармана очки и присел около трупов на корточки:

— Так, что у нас здесь? На вид лет сорок-пятьдесят, коронки и зубные протезы отсутствуют… Дядя Андрей, у тебя есть нож?

— Хочешь ухо отрезать на память?

— Иди ты к чёрту со своими подначками! — племянник взял протянутый нож и вспорол халат на плече ближайшего покойника. — И в самом деле нет. Но должны быть.

— Что именно ищешь?

— Шрамики от оспенных прививок. Судя по возрасту, должны были их застать, но вот этому точно не делали прививку.

— На другом плече посмотри?

— Кто из нас медик?

— Ладно, тебе виднее, — согласился Андрей Михайлович. — И какие выводы из полученной информации ты сделаешь? Это достаточное доказательство, или пока нет?

Вадим уселся поудобнее и после некоторого раздумья ответил:

— Есть вариант, что это таджики из глухих аулов. Приехали дачу кому-нибудь строить, а ты их грохнул.

— И голову отрубил?

— Ну-у-у…

— Гастарбайтеры с саблями не ходят. Они больше с мётлами и лопатами.

— Да, не сходится. И по возрасту должны застать Союз, а в то время с прививками было строго. Даже на Чукотке вертолётами врачей и вакцины развозили.

— То есть, я тебя убедил?

— Хорошо, дядя Андрей, ты меня убедил. Это лежат древние бусурмане, вместо ворот у тебя портал в средневековье, дома спит будущий царь Иван Третий, он же Иван Великий.

— Как-то так, да.

— И это в корне меняет дело! Дядя Андрей, баба Поля, вы хотите стать миллиардерами?

Полина Дмитриевна, кормившая лошадку неизвестно откуда появившимся сахаром, недоверчиво прищурилась:

— Как ты себе это представляешь, Вадик? Нефть в канистрах отсюда вывозить станешь?

— Зачем нефть? — обиделся Кукушкин. — Здесь и без нефти золотое дно, стоит только копнуть.

— Например?

— Да вот это вот, — на ладони тускло блеснули серебряные монеты, среди которых сиротливо желтела золотая. — Выставим на аукцион и нас нумизматы в задницу расцелуют.

— Они тебе туда паяльник вставят, — фыркнула Полина Дмитриевна одновременно с лошадью.

— За что?

— За подделку. Какой возраст монет определит экспертиза?

— Э-э-э…

— Вот именно. Даже если ты умудришься попятить «Троицу» Андрея Рублёва…

— Кстати! — оживился Кукушкин.

— Нет, не кстати. Она написана лет двадцать-двадцать пять назад, и тебе из этой иконы испанский воротник сделают.

— Это как?

— На башку наденут, — объяснил племяннику Андрей Михайлович. — Будешь портретом Мигеля Сервантеса.

— А вот это…

— Ты про портреты?

— Ну да, покупаем полотна известных итальянских мастеров и закапываем их в герметичном контейнере в приметном месте.

— Вадим, ты меня разочаровываешь, — вздохнула Полина Дмитриевна опять же одновременно с лошадью. — Никаких итальянских мастеров сейчас и в помине нет, а те что есть, фрески по штукатурке в церквях рисуют. Хотела бы я посмотреть, как ты закапываешь в землю кусок кирпичной стены.

— Есть и другие способы быстрого обогащения, — упорствовал Кукушкин. — Соболиные меха, например.

— Неплохая мысль, — согласилась Полина Дмитриевна. — Но сколько ты лично сможешь продать меховых шуб? И кому? Вариант стоять с ними на рынке попрошу не предлагать.

— Хорошо, с соболями отбой, — нехотя пошёл на попятную Вадим. — Но хоть клады с монетами и драгоценными камнями мы найти сможем?

— Дебил, — бросила бабушка Поля и отвернулась.

— Вадик, — мягко улыбнулся Самарин. — Мы с Полиной Дмитриевной пережили перестройку, лихие девяностые, деноминации и гиперинфляции, у нас украли деньги со сберкнижек… Короче, в азартные игры с государством я играть не собираюсь. Или думаешь, кубышка с камешками и рыжьём не привлечёт внимание? Даже не бандитов, хрен с ними.

— А кто тогда?

— Вот сам и спросишь, когда уснёшь с кладом в тумбочке, а проснёшься с паяльником в заднице.

— Бля, — повторил Вадим любимую присказку дяди. — И что делать?

— Вадик, — снова вмешалась Полина Дмитриевна, — хоть раз послушай старших. Зарабатывать будем тихо и неторопливо, без этого твоего… как его там…

Лошадь заржала и отвлекла бабушку Полю от разговора.

— Да, Вадим, — не беги впереди паровоза, — кивнул Андрей Михайлович. — А маниловшину свою бросай.

Полина Дмитриевна расслышала только последнее слово, и сурово нахмурилась:

— Я Бурёнку не брошу!

— В мою машину конь не влезет, — вскинулся Кукушкин, обрадованный резкой сменой темы разговора. — А до Москвы верхом ты сама не доедешь.

— Вызову коневозку, я объявление видела.

— А потом? У нас вообще-то семнадцатый этаж.

— Придумаем что-нибудь, — Полина Дмитриевна погладила хитрую морду Бурёнки. — Детям нужно общаться с животными. Твоим детям, Вадим! И не спорь со старшими!

После обеда, когда Камаз с манипулятором, известный в народе под ласковым прозвищем «воровайка», разгрузил трубы и уехал, Андрей Михайлович отозвал племянника в сторону для приватного разговора:

— Вадим, у тебя как с деньгами? А то у меня всего полтинник остался, и до пенсии две недели. За квартиру вообще через месяц переведут.

— Полтинник рублями? — ужаснулся Кукушкин. — Сейчас на карту сброшу.

— Тысячами, — успокоил его Андрей Михайлович. — Вообще-то мне хороший сварочный аппарат нужен, но не хочу трогать НЗ.

— Так я сейчас и доеду!

— Куда?

— За аппаратом, — Вадим с опаской огляделся, и признался шёпотом. — Хоть немного побуду в тишине и одиночестве. Ты не представляешь как мне это нужно!

Глава 6

Всю следующую неделю Андрей Михайлович провозился с железом — визжала болгарка, сыпал искрами сварочный аппарат, жужжала дрель. Изредка он отвлекался чтобы подбросить дров в баню, где сушился будущий порох. Зернодробилка с электроприводом дожидалась своего часа.

Возникший вопрос по лафету был отложен до лучших времён за неимением нужных материалов. Не делать же его из дубовой колоды или соснового бруса? Первый вариант не подходит из-за тяжести и неповоротливости, тем более подходящего бревна всё равно нет, а имеющийся в наличии сосновый брус-сотка треснет по сучкам уже при испытании. В идеале подошёл бы задний мост от УАЗа или Газели, только где же их взять? Понятно, можно купить по цене чугунного моста через реку, но это не выход.

Княжич почти успешно осваивал грамоту двадцать первого века по привезённому Вадимом из Гороховца букварю, но то и дело прибегал с уточняющими вопросами. Почему, например, на странице с буквой Л нарисован комонь, а козюля названа змеёй? Пришлось терпеливо объяснять, но в остальном для своего возраста Тимофей показывал очень неплохой результат. Не перегруженный излишней информацией мозг так хорошо работает, или благотворно подействовало перемещение через ворота?

Самого Андрея Михайловича здоровье больше не беспокоило. Вадим привозил с собой электрокардиограф, и после обследования хитрый прибор выдал заключение, будто бы семидесятилетнего с лишком пенсионера можно хоть сейчас отправлять в космос. Племянник так и сказал, а потом лицемерно посочувствовал грядущим проблемам. Интересно, что он подразумевал под проблемами? Хм… наивный чукотский юноша! На этот случай в памяти телефона забит номер Валентины из магазина «Садоводство» в Гороховце. И она вполне симпатичная, особенно под утро во сне.

Может, и правда позвонить и договориться о встрече на нейтральной территории? Но тогда с кем оставить Тимофея? Задача… Самарин ещё немного подумал, и решил, что проблема подождёт. И Валентина подождёт. Тридцать лет ждала, и ничего, не померла пока.

За всеми делами Андрей Михайлович не забывал время от времени выглядывать за заветные ворота. Дениска, который Дионисий, обещал вернуться быстро, тут и пути до Нижнего Новгорода всего ничего. Если просто по течению плыть и к берегу не приставать, то суток вполне хватит. Там три-четыре дня на то да сё, плюс трое суток на непредвиденные обстоятельства, ну и обратно на вёслах. Вроде рано ждать? Может и рано, но вдруг верхами решат возвращаться?

Но на восьмой день поздно вечером в открытые ворота ввалился исхудавший и грязный с головы до ног Дионисий. Он устало сел прямо на землю, сплюнул тягучую слюну, и сказал севшим голосом:

— Махметка опять город взял. Нас ещё на Оке перехватили.

— Остальные где?

— Стрелами посекли. Лаврентия сразу убили, а Ефима вчера поутру похоронил. Не довезли мы то железо, боярин.

— Да чёрт с ним, с железом.

— Водяной, — через силу улыбнулся Дионисий. — Ефим раненый был, но успел топором днище прорубить. Мы вплавь до берега, а лодка потонула.

— Потом расскажешь, принялся командовать Андрей Михайлович. — Сначала переоденешься в чистое, потом поешь и спать ложись. Баня готова будет, разбужу.

— Я по пути гонца перехватил с грамоткой, да и поспрошал малость.

— Всё потом!

— А княжич…

— Здоров княжич, что ему у меня сделается? Давай, Дениска, проходи в дом.

Только поздней ночью, после бани и двух рюмок крепкой настойки, Дионисий приступил к подробному рассказу, дополняя его собственными догадками. И дело было так — разбив в своё время войско Великого Князя Московского, казанский хан Мухаммед-Улу пленил самого Василия Васильевича, но позже отпустил за огромный выкуп. А ещё дополнительно к деньгам потребовал выделить своему сыну Касиму во владение земли по Оке чуть ли не от Коломны до самого Мурома, о чём был заключён письменный договор.

Но случилось так, что Мухаммеда-Ули отравил любимый старший сын, тоже Мухаммед, а Василия Васильевича согнал с престола князь Звенигородский Дмитрий Юрьевич, и сделка подвисла в воздухе. Обеспокоенный новый хан не собирался делиться с братом, но от выгодно расположенных земель отказываться было бы глупо, и он захватил Нижний Новгород, дабы утешить свою печаль. А так же послал гонцов к Шемяке в Москву с требованием соблюсти подписанный договор.

Вот такого гонца и ссадил с седла Дионисий при помощи натянутой на лесной дороге верёвки.

— Он что, один ехал?

— Четверо, — скромно улыбнулся Дионисий. — Но у меня лук был с тремя стрелами.

Гонца он поспрашивал со всем тщанием и прилежанием, а взятая с покойника грамотка княжьего воя изрядно озадачила. В ней хан грозился в случае неисполнения договорённостей отобрать у Москвы ярлык на великое княжение, и передать его Нижнему Новгороду, благо на новый престол готовы взгромоздиться сразу двое.

— Какой ещё ярлык, Денис? — удивился Андрей Михайлович. — Вот ли не наплевать на эти ярлыки.

— Так-то да, боярин, но для войны и меньшего повода хватало, а нижегородцы на Москву издавна зло затаили. Быть войне великой.

— Там самозванцы, или как?

— Шуйские, — помотал головой Дионисий. — Они от старшего сына Александра Ярославича род ведут, так что полное право имеют.

Андрей Михайлович не далее как утром штудировал Википедию, поэтому в памяти отложилось чётко:

— Нет, Денис, самозванцы и есть. Родословную подделали, а происхождением Шуйские от Андрея Ярославича, младшего брата Александра Невского.

Дионисий отреагировал ёмким анахронизмом:

— Пидарасы!

— Они самые, — согласился Андрей Михайлович. — Но я правильно понял, что на генуэзских наёмников можно больше не рассчитывать?

— Так эти ублюдки Махмудке ворота и открыли. Пришли с Крыма с его отцом, теперь вот сынок перекупил — обещал Курмыш на Суре с окрестностями в кормление отдать. А если осядут, то и в вотчину.

Самарину не доводилось встречать упоминания об итальянских городах на территории Нижегородской области, поэтому он удивился:

— Генуэзцы, они же итальянцы? То есть, фрязины. И решили осесть в наших местах? Они же вымерзнут в первую зиму.

— Какие фрязины? — в свою очередь удивился Дионисий. — Там их сроду не бывало. Готы, аланы, поляки, наших немного, литвины, угры ещё есть. Фрязины в Кафе и Сугдее сидят за деньги считают, зачем им за тридевять земель переться? Другое дело — войско предоставить за соответствующую мзду.

— Понятно, — кивнул Андрей Михайлович. — Иностранный Легион и ЧВК в одном флаконе.

— Да какой там легион, боярин. Легионы у ромеев были. Которые настоящие, а не с Царьграда.

— Хреново…

— Что хреново?

— А всё хреново, Денис.

Получалось, что все инвестиции полетели псу под хвост. Хан Мухаммед-младший подмял под себя всю торговлю и полностью перекрыл для купцов Волгу и устье Оки, и не пропускал их в Москву до разрешения земельного вопроса. Прочий лихой народец вроде новгородских ушкуйников принял сторону нового правителя, и с воодушевлением планировал поход за зипунами, надеясь улучшить финансовое благосостояние за счёт зажравшихся московских жителей. А что такого, не последнее же серебро выкупом за Василия Васильевича отдали?

— Муром нужно поднимать, боярин, — предложил Дионисий. — У них Махмудка хочет Городец забрать?

— Он же на Волге, причём тут Муром?

— Там Радилов, а на Оке Городец-Залесский. Нужно поднимать Муром!

— Оно как бы да, — согласился Самарин. — Но не проще будет этого Махмудку завалить? Есть хан — есть проблема, нет хана — нет проблемы.

— А как?

— Сейчас сообразим.

Внезапно появившаяся кровожадная идея внутреннего отторжения не вызывала. Уголовный Кодекс ещё не изобрели, и пепел сожжённой Батыем Рязани до сих пор стучал с сердце бывшего старшего прапорщика. Поэтому несмотря на поздний час и под воздействием трёх рюмок смородиновой настойки, Андрей Михайлович решительно взялся за записную книжку, в которой хранились номера старых друзей. Первый же из них отозвался на звонок сразу, но матерно.

— …

— И ты будь здоров, Коля! Карабин свой ещё не продал?

— …

— Так я же в деревне теперь живу, нужно потихоньку обрастать инструментом.

— …

— Лося не обещаю, но кабанов полно.

— …

— Сам приеду, если недорого отдашь. Кстати, Ванька как там поживает?

— …

— Возьми у него пару броников и каски.

— …

— Нет, кабаны не отстреливаются, но вдруг медведь?

— …

— Для рыбалки, говоришь? А почём?

— …

— Целый ящик? В подарок? А если два?

— …

— Коля, ты у нас генерал или хрен собачий?

— …

— Да, и Ванька пусть завтра тоже подъезжает.

— …

— Угу, на КПП только предупреди.

Закончив с разговором и убрав телефон в карман, Андрей Михайлович довольно улыбнулся:

— И ждёт нас, Дениска, охота на красного зверя.

— Когда? — вскинулся Дионисий.

— Чуть позже. Вы с Тимофеем завтра, — Самарин посмотрел на часы, — то есть, уже сегодня, остаётесь на хозяйстве, а я кое-куда съезжу.

— А если чужой кто с дом постучит?

— М-да… разговаривать с местными тебе нельзя. Или можно? Да, говори всем, что ты из Сербии, тогда и вопросов не будет.

— А как?

— Бей себя в грудь кулаком, и кричи — Косово есть Сербия! Потом уже что угодно можно.

— Понял.

— А раз понял, то идём спать. Утром рано просыпаться.

Утром Самарин выехал в Нижний Новгород, но не напрямую по Московскому шоссе, а в сторону Павлова, намереваясь по дороге заскочить в Ворсму. Заявиться в гости к старым друзьям без подарков неприлично, тем более за обещанные ништяки бутылку коньяка не сунешь. Возьмут и поблагодарят, но у самого появится комплекс неполноценности. Зато хорошие ножи… Во-первых, ножей в хозяйстве никогда не бывает слишком много. А во-вторых, именно в Ворсме их делают качественно и относительно недорого, особенно если свернуть с центральной улицы подальше от сувенирных магазинчиков и заглянуть в мастерскую, торгующую изделиями собственного производства.

Асфальт шуршал пол лысыми покрышками старенькой Нивы, гаишники приветливо махали рукой знакомой машине, и до наплавного моста через Оку Андрей Михайлович добрался быстро и без приключений. В Павлово их тоже не случилось, и через двадцать минут он припарковался у знакомой мастерской в Ворсме. Был здесь пару лет назад проездом, с тех пор запомнил.

Задачу поставил прямо с порога:

— Нужен подарок аж целому генералу!

Молодой парень с характерными мелкими ожогами, обычными для кузнеца, уважительно уточнил:

— И генерала, скорее всего, уже невозможно чем-нибудь удивить?

— Примерно так, да, — согласился Самарин.

Парнишка задумался, видимо перебирая в голове варианты, а потом предложил осмотреть полки с выставленными на продажу ножами:

— Вы пока посмотрите, а я с отцом посоветуюсь.

Он скрылся за дверью, из-за которой доносились удары работающих молотов, и вернулся уже с подмогой в лице невысокого усатого мужичка в прожжённом кожаном фартуке. Андрей Михайлович объяснил ситуацию уже ему, на что тот пригладил усы и спросил:

— Каких войск генерал?

— Артиллерист.

— Это хорошо!

— Кому хорошо?

— А всем. Дача у генерала есть?

— Вроде была, но причём здесь дача?

— Пушку там поставит.

— У него этих пушек как у дурака махорки.

— Такой точно нет, — заверил мастер. — Пойдем, покажу, она во дворе стоит.

Самарин скептически поморщился и предупредил:

— На пушку у меня денег нет.

— Да недорого, — заверил усатый мастер. — Ребятишки в свободное время развлекались, и лет шесть уже продать не можем. По цене материала бери.

— И весит она десять тонн?

— Сам увидишь.

Во дворе действительно стояла пушка, маленькая, но очень похожая на настоящую. Всё как положено — ствол, лафет, деревянные колёса со спицами. Забавная игрушка, как раз для генеральской дачи.

— Горохом стреляет?

— Обижаешь, — засмеялся мастер. — Точная копия трёхфунтового шуваловского единорога, только стальная, а не бронзовая. Пришлось красить в цвет, зато весит вместе с лафетом всего сто пятьдесят кило. Цепляй за фаркоп к машине, да поезжай куда хочешь.

— Не развалится?

— Смотря с какой скоростью и где ездить. Но вообще-то для транспортировки есть сменные колёса легкового прицепа.

— Сразу бы и поставили.

— Нельзя. Тогда эта самая… как её там… аутентичность теряется.

— Проехать по Нижнему Новгороду с пушкой… — задумчиво протянул Самарин.

— Отдам заключение экспертизы, по которому эта штука является массо-габаритным макетом, и не представляет исторической или культурной ценности.

— А на самом деле?

После вопроса младший из мастеров закашлялся и отвернулся, а старший отвесил ему подзатыльник:

— Эти идиоты в соседней деревне каменной картечью по коровнику стрельнули.

— И как результат?

— Три дня от милиции по оврагам прятались вместе с пушкой. Коровник, слава богу, пустой был. Возьми за десять тысяч от греха подальше, а?

— Я вообще-то ножи хотел друзьям подарить.

— За семь, и два ножа из дамаска в придачу.

— Хм… карты принимаете?

— А как же! Город всё-таки, а не деревня какая.

Бегающие по двору куры громким кудахтаньем подтвердили, что Ворсма является центром цивилизации, и вернулись к поиску чего-нибудь съедобного в железной окалине.

Дальше Андрей Михайлович ехал с матерными комментариями, потому что ощущал себя слоном из известной басни Ивана Андреевича Крылова, когда того водили по улицам. Слона, разумеется, водили. Здесь, правда, обошлось без Моськи, но водители каждой обгоняющей Ниву машины считали своим долгом посигналить, а из отрытых окошек дружно высовывались руки с телефонами и планшетами. И с нескрываемым злорадством Самарин наблюдал, как эти самые любители фотосессий в панике поднимали стёкла на подъезде к Богородску.

Вообще-то Нижний Новгород красивый и чистый город, особенно старая его часть, но есть у него одна особенность — с какой бы вы стороны в него не въезжали, вас ждёт неожиданная запаховая атака. Если от Кстова — там воздух на семьдесят процентов состоит из продукции нефтеперерабатывающего завода, и это, пожалуй, самый щадящий маршрут. На Московском шоссе вас встретит знаменитый Дзержинск с химическими производствами, а дальше ждёт масложировой комбинат, воняющий на половину заречной части города. Верхнюю же озонируют очистные сооружения в Артёмовских лугах, не успевающие за стремительно растущими новыми микрорайонами. Гарь автозавода по сравнению с этими монстрами — истинное благоухание. Есть ещё старая объездная дорога у ипподрома, где название деревни Козловка можно определить без указателей, но и это мелочь.

Со стороны Павлова пальму первенства держит богородская свалка, настоявшиеся соки из которой мощным потоком изливаются в речку с забытым названием, а потом в Кудьму и дальше в Волгу. Вот как раз в эту ловушку попали любители выкладывать забавные картинки в соцсетях. Лайк, мурзилки!

Андрей Михайлович достал телефон:

— Коля, ты на месте? Через час буду, готовь Ваньку.

— …

— Да, баньку тоже можно, но я про Ивана.

— …

— Ага, до встречи.

Что делают давно знакомые мужчины, когда собираются компанией минимум из трёх человек? Нет, неправильно, тут всё от возраста зависит — кто-то шумной толпой парится в бане, кто-то и в самом деле пьёт коньяк с водкой и пивом, а кто-то заводит разговоры о здоровье и болезнях. Андрей Михайлович, как старший не по званию но по возрасту, предложил всё совместить. Николай на десять лет младше, Иван вообще на шестнадцать, потому с мудрым решением согласились, только ненавязчиво намекнули на рюмочку за встречу. И по рюмочке за каждого по отдельности. За боевое братство? Да, и за него тоже нужно!

Дальше события пошли какими-то рваными и не совсем связанными между собой фрагментами. Вот дубовый веник и сладкий запах свежей ржаной корочки от выплеснутого на каменку разбавленного пива. Сразу после веника — решётка оружейной комнаты и стук рассыпавшихся по деревянному полу патронов. Бассейн на отрытом воздухе и прыжки с десятиметровой вышки. Опять парная, только веник уже липовый. Магазин «Охотник» в незнакомом городе и хоровое пение с персоналом какого-то автосалона. Ночной фейерверк. Очередная баня и танцы на бильярдном столе. Попытка взять на абордаж маленький прогулочный теплоходик. Просмотр картин Кустодиева в Нижегородском Художественном музее. Последняя картинка — хохломской ковшик с коньяком, две шоколадки, и меняющиеся местами пол с потолком.

Очнулся Самарин за рулём собственной Нивы на лесной грунтовой дороге. Сама машина стояла на площадке эвакуатора, а его, в свою очередь, тащил на тросе через лужу с жидкой грязью трёхосный КАМАЗ с чёрными военными номерами. Андрей Михайлович помассировал ноющие виски, поёрзал на сиденье, и поправил упирающийся в рёбра автомат. Хоссподи, откуда автомат?

Господь промолчал, и беглый осмотр машины тоже не дал ответа. Сзади, за сложенными сиденьями, громоздилось что-то большое, укрытое брезентом, да бренчала на ухабах до сих пор прицепленная к фаркопу пушка. А телефон? Телефон на месте, и в нём два сообщения от Кольки:

«Ты старый пень, Михалыч, но ты мощный старый пень!»

«Подарки от души — не вздумай отказываться, а то обидимся».

Не обижаться Андрей Михайлович решил начать дома, когда внимательно осмотрит неведомые подарки друзей. Всё же люди серьёзные, в злых шутках над пенсионерами ранее не замеченные. Интересно, что там?

Самарину пришлось дважды выходить за ворота, и только тогда портал смог справиться с последствиями дружеских посиделок. С инфарктом проще и быстрее получилось, или это только так кажется? Впрочем, Андрей Михайлович жаловаться не стал, и приступил к разгрузке Нивы. В первую очередь отцепили и укатили в сарай пушку, вызвавшую благоговение и искренний восторг Дионисия. Во вторую — достали надувную лодку с транцем под мотор, и следом сам мотор.

— Ямаха, мать её! — с уважением к технике похвалил её Самарин. — Мощная штука.

Ещё в машине был ящик автоматных патронов калибра 7.62, два ящика двухсотграммовых тротиловых шашек для рыбалки, сумка с детонаторами, большой моток огнепроводного шнура, и подрывная машинка довоенного производства, по надёжности превосходящая железный лом. Достали и карабин Симонова с уже закреплённым оптическим прицелом.

— Однако, — Самарин поскрёб подбородок с отрастающей седой щетиной. — Мы, Дениска, богатые люди.

— А что это?

— Это то самое железо, которое правит миром.

В это же самое время в сотне с лишним километров от Любимовки, на берегу Волги около догорающего костра на раскладных стульях сидели два человека. На столике между ними — аккуратно порезанный копчёный лещ под конвоем шести бутылок пива. Ещё две пустые бутылки лежали чуть в стороне. Всё располагало к неспешной беседе.

— Одно я не понимаю, Ваня, какого чёрта мы поддатые попёрлись в музей?

— Ты предложил.

— Я?

— Ну не я же? Михалыч рассказал про продавщицу из Гороховца, ты и вспомнил про Кустодиева.

— Про продавщицу помню.

— А про автомат?

— Это тоже помню. Знаешь, Ваня, не в автоматах счастье. Даже если у Михалыча крыша поехала, что маловероятно, в глухой деревне оружие ему пригодится.

— На поехавшего крышей он не похож.

— О чём и говорю. На вид лет пятьдесят, если не меньше, и на здоровье не жалуется. Какой мудак запустил слухи про два инфаркта?

— Как думаешь, его рассказы…

— Думать, Ваня, мы можем как угодно, но вслух об этом говорить не будем.

— И не собирался.

— А вот в гости как-нибудь нагрянем. Кстати, Михалыч броники просил, помнишь?

— Так я их в лодку завернул.

— Какую лодку?

— Я ему лодку надувную подарил, а ты мотор к ней.

— Хороший?

— Ямаху.

— Это я правильно сделал.

— Точно! Давай, Коля, поднимем за правильных людей. Будь здоров, товарищ генерал-лейтенант!

Глава 7

Экспедицию пришлось отложить ещё на неделю, чтобы Вадим Кукушкин смог взять отпуск и побыть в Любимовке с княжичем Тимофеем. Собственную семью привозить сюда ему запретила осторожная Полина Дмитриевна. Она же и посоветовала Самарину врезать в ворота глазок, чтобы не было нужды открывать их каждый раз. Чем сейчас Андрей Михайлович и занимался под моральным руководством мудрой бабули.

— Готово? — нетерпеливо спросила она. — Я сейчас выйду наружу, а ты ворота закрой и посмотри.

— Опасно. А если там кто-то будет в этот момент?

— Вот в глазок и увидишь! — Полина Дмитриевна сделала три шага вперёд и обернулась. — Чего ждёшь?

Самарин не стал спорить и прикрыл створку. Ну что там видно? Вроде бы всё видно — не самый дешёвый китайский глазок открывал вид на Клязьму, на широкую луговину берега, на показывающую неприличный жест Полину Дмитриевну. Вот же старая перечница…

— Теперь ты попробуй, — предложил подошедший сзади Вадим. — Если что, я через минуту их открою.

— Давай, — согласился Андрей Михайлович.

Но когда он вышел за ворота и обернулся, то очень удивился.

— Чего застыл? — толкнула его в бок Полина Дмитриевна.

— Ты ворота видишь?

— Глазок только блестит прямо в воздухе, а что?

— А я их вижу. Слушай, ты когда здесь жила и в лес за грибами ходила, ворота открытыми оставляла?

— Конечно. А смысл закрывать, если в деревне скотину не держат. Бомжи если только… Но если бомжи работали, то я и не уходила.

— Повезло тебе, значит?

— В чём?

Андрей Михайлович усмехнулся:

— Во-первых, в любой момент могли тартары налететь. В полон не годишься, просто бы зарубили на месте, а дом ограбили. Или кто по Клязьме проплывал бы… Тут же проходной двор, а не река.

— Открывай, — побледнела Полина Дмитриевна в запоздалом испуге. — Ну его…

Самарин потянул на себя створку ворот, и нос к носу столкнулся с удивлённым Вадимом.

— Что смотришь, Вадик? Да, я умею открывать в обе стороны. Зато не заблужусь и не потеряюсь.

— Вадим! — принялась командовать влетевшая во двор бабушка. — Выкатывай пушку из сарая и ставь напротив ворот! И того монстра, что Андрюша сварил из трубы, тоже заряжай! Я им, тварям неумытым, покажу порубить на месте!

— Что это с ней? — шёпотом спросил племянник.

— Истерика, — пожал плечами Андрей Михайлович. — Давай пушку из сарая тащить.

— Пороха сколько забивать?

— Ты что, стрелять из неё собрался? Установим напротив ворот, и пусть себе стоит. А тебе я ружьё оставлю.

— Понял, не дурак, — с пониманием кивнул Вадим. — Самоделку тоже тащим?

— Обязательно! Чем крупнее оружие, тем спокойнее бабушке.

При виде пушки из дома выскочил Дионисий, обжившийся в двадцать первом веке, и одетый в привычный в сельской местности камуфляж. На голове форменное кепи без кокарды, на ногах берцы… учитывая насторожённый взгляд, не совсем правильное построение фраз и встречающиеся в речи архаизмы — стопроцентный серб из Косовской Митровицы, только что пристреливший три десятка албанцев. Тонкую кольчугу под одеждой видно не было.

Кукушкин с удовольствием уступил ему право ворочать тяжеленную железяку на колёсах, только предупредил:

— Денис, ты после прививок сильно не напрягайся. Как вообще себя чувствуешь?

— Спаси тебя господь, здоров я.

Вадим выполнил просьбу Андрея Михайловича и привёз вакцины не только от оспы, но и от множества каких-то экзотических болезней, по его мнению вполне возможных на Руси средины пятнадцатого века. Где он их взял, Самарин не интересовался, но судя по намёкам племянника на плохое здоровье главного врача больницы, не обошлось без обещаний раздобыть чудодейственное снадобье от таинственного народного целителя.

Это можно устроить — водка, пронесённая за ворота в средневековье и простоявшая там трое суток, избавила Вадика от лысины, гастрита, и варикозного расширения вен. Если смешивать с пивом в пропорции один к одному, то процесс оздоровления шёл быстрее, но с побочным эффектом в виде мощнейшего расстройства желудка. С коньяком и виски эксперименты ещё не проводили.

Дионисий всё-таки уговорил Андрея Михайловича зарядить единорога. Великокняжеский дружинник оказался фанатом артиллерии, и сам процесс зарядки доставлял ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Картуз с порохом шёлковый из старых подштанников, одна штука, — комментировал свои действия Самарин. — Прибиваем черенком лопаты плотно, но аккуратно. Напомни, чтобы потом настоящий банник сделал. Теперь что? Ага, банка консервная обрезанная с шариками от подшипников, тоже одна штука. И тряпку, чтобы вся эта фигня не вывалилась.

— И всё?

— Сейчас дырочку проделаем через затравочное отверстие, и пороху подсыпем, тогда будет всё. По уму запыжевать бы войлоком между порохом и картечью, но за испорченные валенки нас Полина Дмитриева загрызёт.

— Это точно, — согласился Дионисий, в полной мере оценивший навязчивую заботу и сокрушительное гостеприимство бойкой бабушки. — Поскорее бы в путь.

— Завтра, — обнадёжил его Андрей Михайлович. — Выходим завтра на рассвете.

И вороны по всей Любимовке испуганно заорали от грянувшей над деревней песни:

Мы выходим на рассвете, из Сахары дует ветер,

Поднимая нашу песню до небес.

Только пыль под сапогами, с нами Бог и с нами знамя,

И тяжёлый карабин наперевес.

Командир у нас хреновый, несмотря на то, что новый.

Ну а нам на это дело наплевать.

Было б выпить что покрепче, ну а дальше будет легче,

Всё равно с какой холерой воевать.

Ночь за сборами пролетела незаметно. Вот вроде только что был вечер, и уже светлеет за окном, и с кухни доносится запах свежезаваренного кофе. Уже пора? Да, пора, а долгие проводы — лишние слёзы.

— Может быть, передумаешь? — в который раз за утро спросила Полина Дмитриевна, поправляя Самарину выбившийся из-под бронежилета воротник. — Ну что тебе те татары? Если интернету верить, то их скоро из без тебя прогонят.

Андрей Михайлович вяло отмахнулся, не имея сил спорить, и ободряюще похлопал по плечу племянника:

— Не скучайте тут без нас. А мы поехали.

— Ни пуха ни пера! — ответил традиционным напутствием Кукушкин.

— К чёрту! — так же традиционно произнёс Самарин, а уже сидевший в лодке Дионисий при упоминании нечистого перекрестился. — Всё, идите уже, а то простынете. Утро сегодня холодное. И не оборачивайтесь — примета плохая.

Сам залез в надувнушку, оттолкнулся ногой, и подхваченная течением лодка бесшумно растворилась в клубящемся над водой густом тумане. С берега донёсся напутственный крик Полины Дмитриевны:

— Только попробуй не вернуться, старый пенёк!

Дионисий улыбнулся и мечтательно предположил:

— Вот бы кого против Махмудки выставить.

— Злой ты человек, Денис. Просто его убить всяко милосерднее будет.

Дальше плыли молча, внимательно вслушиваясь, не послышится ли впереди подозрительный плеск. Всё же Клязьма река узкая, и столкнуться в тумане с такими же сплавляющимися по течению путешественниками не хотелось. Конечно, не всякий решится продолжать путь при отсутствии видимости, но на реке, как и на всякой дороге, дураков хватает. Сами тому наглядным примером.

И только спустя часа три поднявшееся повыше солнце разогнало непроглядную мглу, и Андрей Михайлович решил запустить мотор. Но перед этим передал сидящему впереди Дионисию короткую палку с намотанным на неё полотнищем.

— Закрепи, там на носу трубочка специальная присобачена. А то крадёмся как флибустьеры, прости хоссподи. Пусть видят!

Взревели лошадиные силы заморской чудо-техники, и встречный ветер развернул белый флаг, перечёркнутый синим Андреевским крестом. Испуганное это отражало от близких берегов неслыханные в этом времени и в этих местах звуки. Глупое это… оно ещё не догадывалось, что сегодня в отдельно взятом Великом Княжестве Московском закончились неторопливо ползущие в будущее Средние Века. Навстречу солнцу, подпрыгивая на мелкой волне, летели пророки Новой Эры.

С попавшейся в устье Клязьмы расшивы какие-то отморозки в отороченных мехом железных шапках попытались обстрелять и рванули наперерез, но ответная короткая очередь сбросила лучника в воду, так что желание продолжить погоню пропало само собой. Дионисий мстительно погрозил кулаком оставшейся за кормой деревянной посудине с обвисшим парусом, и поставил автомат на предохранитель.

Да, княжий дружинник из былинных времён вполне освоил оружие будущего, но в этом нет ничего удивительного — даже папуасы способны стрелять из него, и при определённом везении попадать в цель. Вот чистить и смазывать… но это уже другой вопрос, неизбежно приводящий к обвинениям в расизме.

Себе Самарин оставил карабин и пистолет. Всё же опыта больше, и нет привычки экономить патроны. Дениска короткой очередью саданул, и это у него в крови — сейчас лучники считают каждую стрелу, чтобы в далеко не прекрасный момент не остаться безоружным. У бывшего старшего прапорщика в памяти необъятные закрома Родины и бесконечные штабеля цинков где-то там за спиной. Огонь на подавление — наше всё. Может быть, на войне иначе, но всё равно…

На Оке были ещё две попытки перехватить, но Самарин по широкой дуге обошёл неповоротливые речные патрули не видя смысла в стрельбе. Ну, во-первых, до Нижнего Новгорода они доберутся раньше, чем кто-нибудь успеет сообщить о ревущем чудовище, а во-вторых, что самое важное, водяного шайтана не заподозрят в угрозе городу и хану. И в-третьих… меньше гашишу нужно курить, уважаемые багатуры, тогда и шайтаны мерещиться не будут!

В остальном же небольшое путешествие Андрею Михайловичу нравилось. Щекочущее как пузырьки шампанского чувство опасности, свежий ветер в лицо, ящик тротиловых шашек под ногами, сумасшедшие лошадиные силы мощного движка… Что ещё нужно человеку, чтобы достойно встретить возвращающуюся молодость? Впрочем, вопрос философский, и у каждого на него найдётся собственный ответ.

А лодка летела вперёд, пожирая километры и сокращая расстояние до цели. Вот по правому берегу показались розовые скалы, по красоте не уступающие меловым скалам Дувра, но незаслуженно менее знаменитые. Ну да, нет пророка в своём отечестве, всё нас тянет на экзотику…

— Хорошо-то как, — вздохнул Самарин. — До Нижнего совсем чуть-чуть.

Теперь придётся пробираться на цыпочках, стараясь не привлекать внимание. Нет, Андрей Михайлович не боялся неожиданной встречи с новыми хозяевами города — два ствола гарантируют исход рандеву, но хочется укрыть где-то лодку, желательно без посторонних глаз. В идеале подошли бы заболоченные низины левого берега Волги с их путаницей стариц и соединённых протоками озёр. Там и в двадцать первом веке так и не смогли всё осушить к большой радости многочисленных рыболовов, нынче же и подавно натуральная terra Incognita. Но как потом перебираться? Вплавь с ящиком тротила на плече? Не вариант.

Сбросив обороты до самого малого, Самарин объяснил Дионисию суть проблемы. Тот удивился:

— Так в Савиновой пещере.

— Какой?

— Разбойник там когда-то жил знаменитый. Сам помер, а пещера осталась.

— И все про неё знают?

— Никто не знает, а мне отец показал.

— А он откуда узнал?

— Так тож дядька мой родной, евоный брат был.

— Занятная у тебя родословная.

— Обычная, — пожал плечами Денис. — Он же только татаровей… И персиян иногда. Немцев так завсегда. И других немного, но своих не трогал. А куда ещё податься, ежели с Великим Князем расплевался, а тот вотчины отобрал, да живота грозился лишить?

— Было хоть за что?

— Да за безделицу. Ливонского лыцаря убил.

— И всё?

— Да, и всё посольство тоже.

— Мощный дядька.

Дионисий гордо приосанился:

— Мы, Кутузовы, завсегда мощью славились.

— Кто? — перестроил Андрей Михайлович, решив, что неправильно расслышал.

— Так Кутузовы же. Дед был Кутузов по прозванию Голенище, отец Кутузов-Рукавица, дядя Кутузов-Совня.

— А ты?

— Молодой я ещё для прозвища. Не заслужил, — и следом огорчённый вздох.

— Какие твои годы! — подбодрил Самарин. — Заслужишь.

— Да, — кивнул Денис. — Буду Кутузов-Автомат.

— Бля…

— Так красиво же, разве нет?

Упомянутая пещера нашлась в пяти километрах от Нижнего Новгорода в одном из многочисленных оврагов, изрезавших поросший лесом высокий и крутой берег. Когда-то древний оползень обнажил известковое основание Дятловых гор, оставшееся от ещё более древнего моря, потом всё поросло кустами и деревьями и так и оставалось, пока лихой люд не оборудовал здесь своё логово. Довольно удобное и незаметное, с прикрытым дерниной массивным люком и выложенным из тёсаного камня сводом извилистого коридора, удобного для обороны. Наверняка имеется запасной выход, и даже не один, но Дионисий о нём не знал.

Лодку, мотор, и ящики перенесли за три приёма. Вообще-то таскал младший по званию и возрасту, а Андрей Михайлович с карабином в руках обеспечивал безопасность. Денис не возражал, но взамен попросил избавить его от возни с походным примусом, которого откровенно побаивался.

— Обойдёмся сухим пайком, — разочаровал его Самарин. — Иначе на запах вся округа сбежится.

— Запах богатства, — кивнул Дионисий.

За те дни, что прожил в Любимовке, он привык к специям и пряностям, и вид поллитровой банки с перцем уже не заставлял открывать рот в удивлении, но сейчас… Боярин прав — не испорченный кухней будущего человек учует запах готовящейся еды за версту, если не больше. А ходят здесь разные люди, и не придёт ли кому в голову мысль продать новость за пару серебряных акче?

Кстати, тот факт, что сказочное Беловодье оказалось вовсе не Беловодьем, Дионисий понял почти сразу, но это его не огорчило. Скорее, даже, наоборот. Легенды и предания говорят, будто в сказочной стране живут идеальные люди, не знающие голода, войн и болезней. Там львы едят ромашки и пасут овечек, а полноводные молочные реки величаво текут между кисельных берегов. Истинный рай, только без херувимов и серафимов. В мире будущего всё иначе.

Но если человек из будущего берёт в руки оружие и встаёт плечом к плечу против общего врага… Такое будущее нравится больше любого Беловодья. А ещё там есть железо — основа государства и его крепкий скелет.

Андрей Михайлович разломил на половинки колечко пахнущей чесноком краковской колбасы и развернул на коленях нарисованную от руки карту Нижнего Новгорода и ближайших окрестностей. Подвинул поближе светодиодный фонарик.

— Это у нас что?

— Церковь архангела Михаила.

— С колокольней! А это?

— Княжеские покои.

— Угу, — Самарин погрузился в размышления, не переставая работать челюстями, потом посмотрел на наручные часы. — Во сколько, говоришь, сейчас темнеет?

В город вошли в темноте, как и полагается уважающим себя диверсантам. Поначалу была мысль прикинуться местными и затесаться в толпу желающих успеть до закрытия ворот, но тогда возникало сразу две проблемы. Точнее, одна, так как с одеждой решается довольно просто — ждёшь на дороге любой из рыскающих туда-сюда дозоров, а потом застирываешь кровь в холодной воде. Здесь многие носят пёстрые халаты, и никого не удивить дырками или рваниной.

Так бы и поступили, если бы не груз. Ладно пошлину за ввоз редкого товара заставят платить, тут без вопросов, но хан Мухаммед объявил об ограничении торговли с вероломной Москвой, так что вероятна временная конфискация до полного выяснения обстоятельств. Хорошее название для откровенного ограбления!

Ночью, как ни странно, проще. Караул у Ивановской башни отчаянно демпинговал, и за два «вознесения» тверской чеканки пропустил припозднившихся путников[2].

* * *

Город не спал. Он чутко дремал, готовый в любое мгновение очнуться от тревожного забытья и вспыхнуть заревом пожаров, взорвать угрюмую тишину лязгом железа, залить сбегающие к Волге улочки своей и чухой кровью. Город не смирился. Город не простил. Город чего-то ждал.

И потому горели костры, освещающие насторожённые лица, играя бликами на бронях и шлемах. Нет доверия злому городу, где жители железные, а сердца у них каменные.

Пришлые тоже не лучше — дружинники князей Шуйских поглядывают вокруг хозяйским взглядом, будто каждому из них дан ярлык на Великое Княжение. Отрыжки шайтана, камнями побиваемого! Набрали ублюдков по степи, не умеющих отличить копейное древко от собственного зебба…

Собаки не лают. Почему любые захватчики в первую очередь рубят собак? Но сейчас это на руку.

Самарин проскользнул мимо караула незамеченным. Те смотрели на огонь, заворожённые замысловатым танцем языков пламени, а постреливающие поленья вовсе заглушили почти неслышные шаги по мощёной дубовыми плахами улице. Крылечко с резными перилами, пахнущее свежим деревом. Оно и нужно.

Теперь ящик с плеча. В густой тени не видно, как Андрей Михайлович копает ножом ямку, что-то делает, и пятится назад, разматывая за собой… верёвку? Дионисию с колокольни и не разглядеть даже в бинокль.

Скрипят ступеньки лестницы, и ствол автомата поворачивается в сторону тёмного провала. Чуть дребезжащий старческий голос успокаивающе и едва слышно предупредил:

— Это я.

С отцом Евлогием столкнулись нос к носу когда ломали нехитрый замок на двери в колокольню. Местный поп страдал бессонницей и смог разглядеть две неясные тени, а чувство ответственности взяло верх над страхом перед возможными татями. Ведь даже татары церкви не трогают, а какие-то… А ежели убьют, так на всё воля Божья.

— Что, и правда не трогают? — удивился Самарин.

— Так есть, — подтвердил отец Евлогий. — Говорят, будто на землях кесаря сарацины с туркой лютуют, но у нас нет такого.

— И дорого обходится спокойствие?

— По всякому.

Теперь вот престарелый поп пришёл к Дионисию со странной просьбой:

— Сыне, хочу смерть принять мученическую.

— Это не ко мне.

— Как в Писании сказано — за други своя.

— Зачем?

— Старый я. Так хоть память останется.

Вернувшийся с вылазки к княжеским покоям Самарин услышал последнюю фразу, но поначалу промолчал. Сел в сторонке, вытер рукавом выступившую испарину, и только тогда спросил:

— И сколько же тебе лет, старый?

— Седьмой десяток пошёл в аккурат на Троицу.

— Мафусаил, одним словом. А мне вот восьмой идёт.

Андрей Михайлович слегка лукавил, так как переход в прошлое скинул минимум вдвое от прожитых лет, но мысль батюшки о самопожертвовании ему не понравилась категорически.

— Боярам да князьям Господь счёт иначе ведёт! — священник перекрестился.

— И что ты предлагаешь?

План был простой и незамысловатый. Батюшке уже приходилось видеть огнестрельное оружие в действии, и по его уверениям из такой крохотной ручницы попасть с высокой колокольни в хана Махмудку невозможно. Поэтому он предлагал не тратить попусту драгоценный порох, и использовать его иначе. В будущем это назовут поясом шахида, а сейчас…

— Огниво только своё мне отдашь, — костлявый палец указал на зажигалку, которую Самарин крутил в руке. — Это же огниво, верно?

Андрею Михайловичу очень хотелось курить, что ещё больше портило настроение:

— Подвига тебе захотелось, старый чёрт? И нехрен креститься, будет тебе подвиг.

Глава 8

Старая истина, что нет хуже, чем ждать и догонять, не всегда верна. Если со вторым при определённых условиях можно согласиться, то первое неверно в корне. Ожидание, это возможность собраться с мыслями, вспомнить кое-что, сделать правильные выводы и составить планы на будущее. Только человек не умеющий работать, в том числе и над собой, не умеет ждать. Ленивый считает предоставленное жизнью свободное время привычным бездельем и страшно устаёт от него. Устаёт тоже привычно.

Самарин использовал ожидание для изучения города. Ему много раз приходилось бывать здесь в двадцать первом веке, и он помнил Кремль, помнил башни под зелёными шатровыми крышами, выставку военной техники у кремлёвской стены, помнил удачно сделанную ночную подсветку и всегда многолюдную в любое время суток площадь Минина. Сейчас Нижний Новгород совсем другой — маленький, деревянный, застроенный роскошными теремами в верхней своей части, и вросшими в землю курными избушками в подгорной половине. Внизу селится самая голытьба и кожемяки, чьи мастерские прилепились к стене с внешней стороны.

Нижняя часть города уже проснулась, и с колокольни хорошо виден копошащийся человеческий муравейник. Тысяч шесть жителей в городе? И пять из них там, под горой. Но никого даже угрозами не заставишь перебраться в многочисленные слободы. Вопрос статуса. Последний голодранец, добывающий пропитание неизвестным способом, смотрит свысока на вполне процветающего кузнеца с Ильинской слободы или мастеров-лодейников с Красной. Он — местная аристократия. Он коренной. Он не понаехавший.

Может быть, в других городах иначе. Здесь так было и будет. Каменные люди с железными сердцами…

Ну что, время? Самарин тихонько постучал по полу звонницы, и тотчас услышал такой же стук в ответ. Дионисий внизу, чтобы задержать незваных гостей, когда всё начнётся. Кстати, да прямо сейчас всё и начнётся, пока встающее над Волгой солнце слепит глаза и не позволяет разглядеть тонкую нитку полёвки.

Тяжёлый язык тихонько ударил в тёмную бронзу самого большого колокола… Бум-м-м… Ещё сильнее! Бум-м-м!

Звонницу церкви архангела Михаила дружно поддержали колокольни других храмов города. Бум-м-м… Это и есть подвиг отца Евлогия — не самопожертвование, но дело. Сейчас появятся любопытствующие зазвучавшим во внеурочный час перезвоном, и тогда…

Ждать пришлось долго, более получаса. Важные персоны не могут выскочить на крыльцо в одних подштанниках, чтобы обматерить виновников внезапного шума, прервавшего самый сладкий утренний сон. Пробуждение такие персон есть целый ритуал — им нужно одеться с помощью десятка слуг, потянуться, почесаться, пообещать удавить нерадивых и обезглавить нерасторопных… А потом величаво прошествовать. Именно прошествовать, ибо торопливость с суетливостью присущи только черни.

Андрей Михайлович хоть и матерился вполголоса, но в глубине души радовался строгой иерархии в принятии решений. Как же можно лезть куда-то без прямого приказа? В двадцать первом веке уже давно бы проявили инициативу и свернули звонарю морду на сторону.

Ага, вот и они. И кто в этой толпе хан Мухаммед? И наплевать.

— Дениска, жми!

Два килограмма тротила — это солидно. Когда следом прилетает пуля из карабина — это надёжно. А если хану Мухаммеду, оглушённому взрывом и забрызганному мозгами услужливо выбежавшего вперёд мурзы Белебея, втыкает нож в спину собственный телохранитель — это знак свыше.

— Руби их! — орёт какой-то дородный бородач в броне и шлеме, указывая кривой саблей на княжеские палаты. — Руби нехристей!

Наверное, в городе давно что-то готовилось, и звон колоколов, постепенно переходящий в тревожный набат, стал знаком, по которому на улицы выплеснулись толпы вооружённых людей. Человеческая волна быстро затопила площадь перед палатами, захлестнула орущего бородача в шлеме, растерявшихся от обилия целей лучников ханской охраны, и через недолгое время из узких окон взметнулось к небу жадное пламя разгорающегося пожара.

Куда стрелять? Где тут свои, а где враги?

В люке показалась каска-сфера с опущенным стеклом:

— Уходим, боярин? Тут всем не до нас.

Андрей Михайлович кивнул, подхватил карабин, но на половине пути к люку внезапно остановился, поражённый непониманием того, что нужно делать дальше. Как-то не задумывался. По дороге сюда казалось, что уничтожение хана автоматически решает все проблемы, и дальше всё само встаёт на свои места. Но вот хан убит… Самарин не давал стопроцентную гарантию, но за девяносто пять процентов успеха ручался. Дальше что?

— Уходим, боярин, — махнул рукой Дионисий.

— Да пошло оно всё к чёрту!

— Это про что?

Андрей Михайлович не ответил, молча пересчитывая скрипящие под ногами ступеньки. На двенадцатой сверху — прикрытая съёмной доской потайная ниша, уводящая в стену церкви и дальше в подземный ход. Как и любой город, Нижний Новгород славился подземельями, о большинстве которых давным давно забыли строители, но хорошо помнили те, кому это нужно. Отец Евлогий как раз их таких.

— Подожди, — Самарин опять остановился, и прислушался к шуму снизу, у запертой изнутри крепкой двери. — Кого-то бьют.

— Все бьют всех, — пожал плечами Дионисий, и добавил. — А как друг друга перережут, так и успокоятся.

Наверное, вернувшаяся на восьмом десятке лет молодость разбудила бесшабашное любопытство, или просто гуляющий в крови адреналин не давал спокойно уйти, но Самарин сбежал к двери, лязгнул засовом, и тут же получил две стрелы, влетевшие в открывшийся проём. Попав в бронежилет, стрелы бессильно упали на пол, а на них прямо под ноги спиной вперёд ввалился тот самый бородач, что призывал рубить нехристей. В его животе, пробив кольчугу, торчало толстое древко с деревянными пластинками оперения.

— Что за…

Справа из-за спины длинной очередью ударил автомат, отгоняя преследователей, и в две руки бородача затянули внутрь. В запертую дверь тут же глухо стукнули запоздавшие стрелы.

Дионисий злорадно ухмыльнулся:

— Ну что, князь Фёдор Юрьевич, помогли тебе твои татарове?

Раненый огрызнулся через силу хриплым голосом:

— Твоё ли дело, пёс худородный?

— Потом поговорите! — рявкнул Самарин. — Хватай его за ноги и потащили.

Подземный ход сделан с тщанием, но круто уходящие вниз кирпичные ступени явно не задумывались для переноски по ним смертельно раненых князей.

— Подожди, боярин, — попросил Самарина Дионисий, и поправил налобный светодиодный фонарик. — Сдохнет собака, а мы и расспросить не успеем.

— Кого собакой назвал, холоп? — плюнул сгустком крови бородач. — Не попался ты мне раньше… а жаль…

— Тоже жалею, что ты не на колу сдохнешь, Фёдор Юрьевич. Великий Князь бы тебя…

— А нету более твоего князя, холоп ты безродный! На Москве Шемяка крепко сидит, а Василия Васильевича поди вороны доедают.

— Врёшь! Шуйские завсегда бляжьим словом известны.

— Эка ты взбеленился, боярич Кутузов… Да толку от твоей злости…

— Говори, сучий потрох! — Дионисий пнул Шуйского в затянутый кольчугой бок. — Всё как есть говори!

Фёдор Юрьевич скрипнул зубами, пережидая вспышку боли, и оскалился в усмешке:

— И скажу. Перед смертью не блядословят. Удавил князь Димитрий твоего Василия вместе с его семейством. Как погоня побитая вернулась, так и послал грамотки с наказом в Углич да Чухлому верным людишкам.

— Врёшь! — опять крикнул Дионисий.

— Зато латиняне твои всегда правду говорят, да?

— Какие латиняне?

— Кто же ещё мог на Клязьме с огненным боем быть? И провались ты в ад, холоп!

Князь Шуйский вздрогнул и затих, но злорадная усмешка с его лица не пропала и после смерти.

— Выпей, легче станет, — Андрей Михайлович протянул плоскую карманную фляжку.

— Не нужно, — отказался Дионисий.

— Пей, кому говорят!

— Соврал же Шуйский… Ведь правда же, боярин?

— Я не за упокой князя предлагаю, — помотал головой Самарин и указал на бушующий за стенами пожар. — Город давай помянем.

Они выбрались из подземного хода в кузнице Ильинской слободы, куда уже докатилась война всех против всех. Хозяин мастерской при виде вылезающих их кучи древесного угля незваных гостей бросился с молотом в руке, получил прикладом по голове, и теперь приходил в себя на грязной лавке, не менее грязно ругаясь. Из расспросов выяснилось, что именно тут братья Шуйские укрывали своё войско, готовое к штурму Нижнего Новгорода. От Ильинки до стен доплюнуть можно, но разделяющая их мелководная Почайна обманчиво кажется преградой. Часть дружины во главе с Фёдором Юрьевичем успела войти в город по звону колоколов, вырезав караулы у ворот, а другая…

Другой части не повезло. Дружина Василия Юрьевича Шуйского, набранная из степных бродников, предпочла жирную синицу зубастому и хищному журавлю, принявшись грабить богатую Ильинскую слободу. Поначалу всё получилось, но кузнецы с молотобойцами сами по себе народ суровый, а потом за грабителей взялась подозрительно вовремя подоспевшая отборная тысяча ханского брата Касима. Скорее всего, он и сам что-то замышлял, подтянув войска поближе к городу, но случайно выступил в роли спасителя и миротворца. Такое тоже иногда случается.

Знакомство потомка Чингиз-хана с бывшим старшим прапорщиком не задалось как-то сразу. Недостаток взаимопонимания обошёлся Касиму в полтора десятка телохранителей и одного коня, погибшего от взрыва тротиловой шашки под брюхом.

— Коньяк, Дениска, штука полезная во всех отношениях, — Андрей Михайлович положил фляжку на наковальню и выстрелил в подозрительное шевеление за упавшим забором. — Помогать не помогает, но с ним легче переносить неприятности.

— Или он их притягивает.

— И такое мнение имеет право на жизнь, — согласился Самарин. — Неприятности, как и я, тоже любят коньяк.

— Когда нас тут подожгут, это утешит, — хмыкнул Дионисий.

— Побоятся поджигать.

Причиной такой уверенности Андрея Михайловича был сам царевич Касим, сидевший с очумелым видом и связанными руками у закопчённой стены старой кузницы. Дионисий вытащил его из-под убитого коня и притащил сюда в качестве почётного пленника и важного заложника, надеясь договориться о беспрепятственном отходе. Пока не получалось даже просто поговорить с ханскими телохранителями.

Самарин задумчиво посмотрел на фляжку, пересчитал оставшиеся патроны, перевёл взгляд на Касима, и неожиданно предложил:

— Слушай, хан, ты как насчёт коньяка?

Тот похлопал глазами и уточнил:

— Насчёт чего?

— Выпить, говорю, хочешь? Я понимаю, что нельзя тебе, но от всей души предлагаю.

— Воину в походе многое позволяется, — гордо ответил потомок Чингиза и протянул связанные руки. — Давай поговорим, боярин.

Нижний Новгород пострадал не так сильно, как показалось со стороны. К вечеру пожары утихли и стало ясно, что целенаправленно поджигались отдельно стоящие городские усадьбы, да и то не все, а те что победнее. Богатые дома подверглись вдумчивому разграблению, включая вынутую из оконных переплётов слюду и снятые с петель двери. Дорогие железные петли тоже унесли, безжалостно выдрав из косяков.

А вот от княжеских палат осталась куча дымящихся головешек, до сих пор пышущая жаром. Видимо, ни одну из сторон не устраивал вариант, по которому хан Мухаммед останется живым. Вот и подстраховались.

Сторон, желающих сменить власть в отдельно взятом городе, насчитывалось ровно четыре штуки. Первой был сам Андрей Михайлович и сопровождающий его Дионисий. Второй — братья Фёдор и Василий Шуйские, пытавшиеся решить проблему с ярлыком на Великое Княжение вооружённой рукой. Третьей — жители Нижнего Новгорода, теряющие прибыли из-за остановленной торговли по Волге и Оке. И последней — младший брат хана, вдруг захотевший стать старшим. Маловат ему показался Звенигород, отданный в придачу к выкупу за Василия Васильевича.

Люди Касима и остановили продолжающуюся вялую резню, после чего занялись уборкой трупов на площади между церковью архангела Михаила и бывшими княжескими палатами. На освободившемся месте поставили шатёр, куда с поклонами и витиеватой восточной вежливостью пригласили Самарина с Дионисием. Телохранители нового Казанского хана только покосились на оружие гостей, но оставить его у входа благоразумно не предложили.

— Идём?

— Что же не пойти, ежели со всем вежеством зовут?

Внутри шатра Касим помахал рукой и показал на подушки напротив себя:

— Присаживайтесь, сейчас принесут вино, а мы продолжим наш разговор. Я давно вас жду.

— Виделись двадцать минут назад, — Самарин демонстративно посмотрел на часы. — Не думаю, что успел соскучиться.

— У нас время меряют иначе, боярин Андрей, но я хотел сказать о другом. Я ждал тех, с кем можно поговорить о нашей общей беде.

— Ты о Шемяке, хан? — уточнил Дионисий.

— Нет, воин, совсем не о нём. Кто такой Шемяка? Он никто и звать его никак. Сегодня он есть, а завтра…

— Так о чём же?

— Турки! — выдохнул Касим. — Это ли не беда?

Дионисий подождал пока появившиеся слуги поставят на низенький столик немудрёное походное угощение, и возразил:

— Где мы, а где те турки? Что нам до них?

— Ты молод, воин, и поспешен в суждениях, — прищурился хан, бывший разве что на пару лет старше Дионисия. — Давай послушаем убелённого сединами мудрости человека.

Две пары глаз с ожиданием уставились на Андрея Михайловича, требуя немедленного ответа. Он усмехнулся и сам спросил:

— А тебе чем они насолили?

— Всем, — вернул усмешку Касим. — Султан возомнил себя единственным повелителем правоверных, и любую власть, кроме своей, считает личным оскорблением. Или думаете, мой отец по доброй воле оставил Крым и воевал за Казань?

— Именно так и думаю, — кивнул Андрей Михайлович. — Выжженные солнцем степи и солёная вода, вот главное богатство Крыма. От такого сбежишь куда угодно.

— Не буду спорить. Но ещё это торговые пути в Царьград и далее. От ромеев немного осталось, но скоро и то съедят. И что дальше?

— Ромеев не жалко, — влез с комментарием Дионисий.

— Мне тоже, — согласился Касим. — Только государства без торговли… Можно, конечно, выращивать пшеницу или разводить овец, но нам же нужно другое, верно?

— Персы?

— А кто сказал, что ненасытный Мурад и их не сожрёт?

— Ладно, — снова кивнул Андрей Михайлович. — От нас ты чего хочешь? Помощи? Так сам знаешь, что на Руси сейчас усобица.

— Но вы же люди Великого Князя Московского?

— Он, — Самарин показал пальцем на Дионисия. — Я же сам по себе боярин, свой собственный. Ещё за малолетним княжичем приглядываю, но это временно.

— Ходят слухи… — хан слегка замялся, подбирая нужные слова.

— Непроверенные слухи.

— Но если они верны… В таком случае я признаю Великим Князем Московским юного Иоанна Васильевича, взамен же хочу всего лишь не опасаться удара в спину.

— Собираешься воевать?

— Степь похожа на рыхлый комок овечьей шерсти, боярин. Её нужно объединять.

— А ты…

— Если не я, то кто?

— Понятно… А город?

— Из Нижнего Новгорода мы уйдём и не станем претендовать на земли.

— Граница?

— По Суре, как и прежде. Наёмников из Курмыша, неосмотрительно подаренного им покойным братом, тоже заберу. С мордовцами за Пьяной решайте сами.

— Заманчиво звучит, — ответил Самарин.

Предложение Касима его удивило, если не сказать больше. Совсем недавно корил себя за непродуманную и сумасбродную авантюру, и вот на тебе, в руки сам собой падает богатый и удобно расположенный город, у жителей которого до сих пор свербит в одном месте от желания напакостить победившей в борьбе за власть Москве. Неплохой плацдарм в споре с Шемякой.

— Всё ты правильно говоришь, Касим, — Андрей Михайлович сделал глоток вина, оказавшегося жуткой кислятиной. — Но никак не могу найти подвоха в твоих словах.

— А он есть? — фальшиво удивился хан.

— Его не может не быть.

— Ты прав, — Касим тоже приложился к кубку и скривился. — Как вы эту дрянь пьёте? Ну да ладно… Вот только то, что ты принимаешь за подвох, на самом деле предложение.

— Какое?

— Пусть Великий Князь Иван женится на моей дочери.

— Хм…

— Правда, у меня пока один сын, но это дело такое…

— И твои внуки будут править Русью?

— Неправильно понимаешь, боярин, — рассмеялся Касим. — Когда-нибудь сын Великого Князя Московского будет править Великой Степью.

— Но тебе это зачем?

С лица потомка Чингиз-хана пропала улыбка, и он стал казаться много старше своих лет:

— Иначе у нас нет будущего, боярин. Кто сейчас вспомнит про гуннов, хазар, половцев? Будущее там, где по земле прошлась соха землепашца. Ты был в Казани, боярин Андрей?

— Да как-то… — не говорить же, что четыре года прожил в одном из красивейших городов России?

— Вот именно! — неизвестно с чем согласился Касим. — У остальных ещё хуже. А я город мечтал построить. Представляешь, боярин, город моего имени?

— Касимов? — там Самарин тоже бывал неоднократно. — Хорошее имя для города.

Хан опять улыбнулся, на этот раз мечтательно:

— А в городе пушки льют… — и добавил невпопад. — Знаешь, я ведь хотел под руку Василия Васильевича пойти, но вот оно всё как повернулось.

Андрей Михайлович остановил дёрнувшегося было с замечанием Дионисия и показал кулак, призывая немного помолчать и не мешать Касиму изливать душу. А у того после двухсот граммов коньяка и кубка местной кислятины развязался язык. Сначала пошли жалобы на судьбу, заковыристая ругань в адрес султана, и в конце концов хан пришёл к мысли, что свадьбу ещё не рождённой дочери и Великого Князя Московского лучше всего отпраздновать в Царьграде. Или на его развалинах, что тоже вполне устроит.

— А потом Вильну сжечь, — буркнул тихонько Дионисий, но был услышан.

— Договорились, — мгновенно протрезвевший Касим протянул руку. — Я вам Вильно, а вы мне пушки.

— Где же мы их возьмём?

— Не знаю, но десятка три мне бы хватило.

Андрей Михайлович кинул на Дионисия недобрый взгляд и ответил максимально неопределённо:

— Обещать не будем, хан. Но мы подумаем над твоим вопросом.

Через четыре дня шесть тяжелогружёных ушкуев в сопровождении резиновой лодки вышли из Нижнего Новгорода вверх по Оке. Прежние владельцы этих корыт бесследно сгинули в недавней смуте, а груз считался безвозвратно загубленным пожаром. Правда, Самарин подозревал, что бесхозный товар поменял хозяина и вернулся на те же самые суда в качестве подарков, но от этого он не становился менее ценным.

При прощании Касим признался, что про пушки он неудачно пошутил, но пообещал вернуться к этой теме, когда ясачные вогулы и вотяки смогут найти медь в Каменном Поясе. Пока жа просил подумать над возможностью наладить регулярные поставки хлеба в обмен на воск, войлок, кожи и выделанные овечьи шкуры. Пока же подарки — это просто подарки без всяких условий и обязательств.

Взамен он получил бронежилет, две зажигалки, пять толовых шашек с детонаторами, и благословление отца Евлогия, уцелевшего в побоище и приглашённого личным духовником к малолетнему Великому Князю.

Священник Самарину понравился несмотря на суицидальные наклонности, и он рассчитывал, что поп не развалится по дороге от старости. Тимофея, то есть уже Ивана Васильевича, должно воспитывать в традиционных ценностях, а то уже поползли слухи про каких-то латынян, намеревающихся отдать Русь Римскому Папе через близость к престолу. Недоброй памяти Гришка Отрепьев примерно за это и поплатился в своё время.

Кстати, когда отец Евлогий окропил надувную лодку святой водой и та не исчезла в смрадном дыму, вопросов не задавал. Мало ли какую махину изобретут в заморских землях? Если господь допускает её существование, то и людям пользоваться не греховно.

Вообще-то Андрей Михайлович не собирался показывать технику двадцать первого века, но Дионисий убедил блеснуть богатством и морально отомстить за глупую шутку с пушками. В принципе, верно. Пусть видят, что не голодранцы какие, из милости признанные равными, а вполне обеспеченные люди, владеющие восьмым чудом света.

Самарин проводил исчезающий за поворотом Оки город и вдруг рассмеялся:

— Слушай, Дениска, а если нам сюда посадницей Полину Дмитриевну определить?

— Не примут бабу.

— Ты так думаешь?

— Ну, вообще-то… — слегка смутился Дионисий. — Но побойся бога, боярин! Город и без того пострадал, а тут ещё это наказание.

— Лишь бы согласилась.

— Свят-свят-свят…

Глава 9

Ушкуи разгрузили на пустынном берегу Клязьмы, и после расчёта один из шести отплыл вниз по течению, увозя довольных заработком артельщиков в Нижний Новгород. Оставшиеся пойдут на дрова, хотя Кукушкин предлагал продать полусгнившие посудины коллекционерам. Правда, где взять желающих выложить деньги за откровенный хлам, он не знал.

Грузы перевозили на садовой тележке, но даже втроём и с помощью механизации управились только за неделю, как раз к моменту, когда у Вадима заканчивался отпуск. Племянник злился, и в конце концов раздражённо швырнул дерюжный мешок с кругляшами воска на землю:

— В гробу я видел такой отдых, дядя Андрей.

— Умаялся, бедолага? — с преувеличенной заботливостью спросил Самарин. — Это тебе не бумажки в кабинете с места на место перекладывать и не рецепты выписывать неразборчивым почерком.

— Я врач, а не грузчик!

— А здесь не больница, так что хватай мешок и тащи.

— Да лучше бы в реанимации… — Вадим замолчал, обдумывая только что пришедшую в голову мысль. — Слушай, дядя Андрей, а если нам тут лечебницу поставить? Не в доме, конечно, а на берегу? Поставим острожек с бетонными стенами, поверху колючую проволоку пустим, бойницы с пушками… Заодно будем Клязьму контролировать. Как тебе такая идея?

— Лечить кто станет?

— Я и буду лечить.

Самарин почесал седую бороду, и вздохнул:

— Так бы да, мысль хорошая. Только твоя Маринка на переезд не согласится. Её тёплый сортир нужен, ванна каждый день… Опять же, детям в школу ходить.

— Зачем переезжать? Путного фельдшера из пенсионеров на постоянное проживание, пару медсестёр, а я буду появляться три раза в месяц. Или чаще, по возможности.

— Не взлетит, — ответил Андрей Михайлович цитатой из старого анекдота. — У нас денег нет на этот острожек.

— Ну… — почему-то засмущался племянник.

— Так! — подобрался и построжел Самарин. — Колись, Вадик.

Вадим застенчиво поковырял траву носком кроссовка и с большой неохотой признался:

— Пока вы с Денисом в Нижнем Новгороде были, я сюда нашего главврача привозил. И жену его. И тёщу тоже.

— Вадик, твою мать мою сестру! Не мог обойтись бутылкой своей волшебной водки? Сам говорил, что она даже покойнику потенцию возвращает.

— Какая водка? Я пошутил.

— А лысина?

— Туда-сюда через ворота шастаю, вот и… Да сам знаешь!

— И что главврач?

— Посидели зорьку с удочками на Клязьме всем семейством, а вечером я их напоил коньяком с отваром пижмы.

— Она же ядовитая.

— Смотря в каких дозах. Зато после чудодейственного эликсира глист не будет.

— Целитель хренов!

— Сто пятьдесят тысяч.

— Сколько?

— Мало, не спорю. Но первые клиенты, так что пришлось демпинговать.

На шум из ворот выглянула Полина Дмитриевна. Она готовилась к вступлению в должность наместницы Нижегородско-Суздальского княжества, и была одета в соответствии с модой середины пятнадцатого века с небольшими изменениями. За образец взяли фотографию княгини Зинаиды Юсуповой на знаменитом костюмированном балу 1903 года. Причём, по мнению Андрея Михайловича, бабушка Поля отличалась от оригинала в лучшую сторону, особенно после согласия заменить настоящие драгоценности качественной бижутерией. Наряд пошили в рекордные сроки, и его стоимость стала Великой Тайной, сберегаемой лучше, чем коды запуска стратегических ракет.

— О чём спор, бояре?

— Вошла в роль? — Самарин не удержался от искушения слегка подковырнуть. — Как там разбитое корыто и золотая рыбка на посылках?

— Андрюша, не зли меня! Так о чём вы орёте на всю деревню?

Дионисий, как самый молодой и нестойкий, первым сдался под суровым взглядом:

— Острожек хотим тут поставить, только денег пока нет.

Полина Дмитриевна покрутила пальцем у виска:

— Самарин, ты меня не только злишь, но и разочаровываешь.

— Что так?

— У тебя воска на Порше Кайен хватит, а если остальное грамотно пристроить…

— Кому? — Андрей Михайлович с тоской посмотрел на тюки с овечьими шкурами. — Дублёнки шить, что ли?

— Как дети, ей богу, — вздохнула Полина Дмитриевна, доставая телефон из кармана парчовой душегрейки. Дождавшись ответа вызываемого абонента, она спросила жизнерадостным голосом. — Тараканов, ты там не разорился ещё? Бери машину побольше, десять лямов, и завтра будь у меня. Что? Лёша, если будешь спорить, я коломенским рукожопам всё отдам. До завтра, Тараканов!

Закончив разговор, Полина Дмитриевна величаво удалилась, а Самарин, глядя ей вслед, тихонько признался племяннику:

— Вадик, я двадцать с лишним лет стесняюсь спросить её фамилию.

— В техпаспорте на Ниву написана.

— Да как-то не разглядывал…

— Борецкая она по девичьей фамилии. Сейчас Морозова.

— Хренассе совпадение…

— По семейным легендам вроде так оно и есть. Чувствуется порода, да?

Через два дня Вадим с бабушкой уехали, и Андрей Михайлович решил приступить к исполнению общей задумки. Денег аж полный рюкзак, и пока отец Евлогий с юным Великим Князем изучает богословие, а Дионисий с влюблённым видом в очередной раз полирует трёхфунтовую пушку, можно доехать до Гороховца и договориться с бригадой строителей. Пока фундамент под крепостицу сделать, а там видно будет по финансам. Кстати, для экономии арматуру лучше купить в знакомом пункте приёма металлолома. Новомодной стеклопластиковой Самарин не доверял. Что может быть лучше честного железа в бетоне?

И вот старенькая Нива бодро летит в сторону Гороховца с сумасшедшей для этой дороги скоростью пятьдесят километров в час. Только останавливаться около магазина «Садоводство» не нужно, потому что есть риск никуда больше оттуда не уехать. Во всяком случае, до завтрашнего утра. Так-то дело хорошее и правильное, но времени нет.

И словно в насмешку над мыслью о нехватке времени впереди показалась стоящая на обочине машина ДПС, и смутно знакомый старший лейтенант взмахнул полосатой палкой. Чёрт побери, обещали же не останавливать? Какого хрена?

Самарин притормозил и опустил стекло. Подскочивший старлей подчёркнуто вежливо козырнул:

— Добрый день, Андрей Михайлович!

— Алексей, если не ошибаюсь? Какие-то проблемы, Лёша?

— Не, я не за этим, — старший лейтенант застенчиво спрятал палку за спину. — Только спросить хотел.

— Про бабушку?

— Да, и про неё тоже. Она ведь нас не только кошмарила, она мёд продавала. Дорого, правда, но…

— У меня пока пара ульев, и мёда в этом году не будет.

— Плохо, — помрачнел Лёша. — Может, хоть чуть-чуть?

— Так на рынке купи, в чём проблема? — Самарин выключил двигатель, так как чувствовал, что разговор затянется. — Мёд, он и есть мёд. Как по мне, так весь одинаковый.

Лёша закурил и как-то обречённо махнул рукой:

— Пробовали мы другой. У младшей дочери туберкулёз. Ей восемь лет.

— Какой нахер мёд? — возмутился Андрей Михайлович. — К врачам срочно!

— А мы что, не были у них? Только лечение в комплексе с бабкиным мёдом дало результат, а сейчас…

— Знаешь, Лёша, — предложил Самарин после некоторого раздумья, — приезжайте ко мне в деревню. Целебные травы и всё такое… Адрес знаешь?

— Найду, там всего одна дорога.

— Вот и договорились. Результат не гарантирую, сам понимаешь.

— Спасибо, Андрей Михайлович.

— Я ещё ничего не сделал, Лёша, а там видно будет.

Уже отъехав на приличное расстояние, Самарин вспомнил, что не обсудил конкретный день приезда гаишника. Не сегодня же он заявится? В принципе, ничего страшного не произойдёт, если увидит Полину Дмитриевну в наряде боярыни, но добрые отношения с ГИБДД лучше налаживать в её отсутствие. Батюшка ещё средневековый с горящим светом истинной веры взором… Да и ладно, не велика проблема!

Проблемы сами нашли Самарина, стоило ему заехать в ворота пункта приёма металлолома. Ржавые створки лязгнули, отрезая Ниве пути к отступлению, а из бытовки дружно вывалились не слишком доброжелательные люди, будто появившиеся здесь прямиком из девяностых. Всё как положено для тех времён — спортивные костюмы, цепи в палец толщиной на мощных красных шеях, белые кроссовки «Адидас» производства фабрики «Динамо». Или уже китайские? Впрочем, это уже неважно, потому что следующий персонаж был одет в приличный костюм, явно шитый на заказ, белую рубашку и галстук в тон носкам. На руке скромно поблёскивал хронометр стоимостью в однокомнатную квартиру где-нибудь на окраине Москвы. Солидный такой дядька средних лет с вполне интеллигентным лицом. Наверняка Бодлера по вечерам читает или Бродского.

Андрей Михайлович вздохнул, поправил пистолет в подмышечной кобуре, и вышел из машины.

— Здравствуйте, — интеллигент вежливо склонил голову с идеальным пробором. — Вы к Фахруддину?

— И вам здравствовать, — кивнул в ответ Самарин. — Вообще-то да, к нему, но если он занят, то приеду в другое время.

— Да, он занят. Он вообще только что принял решение вернуться на родину. Ведь могла с человеком приключиться ностальгия?

Быки переглянулись и заржали. Начало разговора Андрею Михайловичу не понравилось.

— В таком случае не буду вас отвлекать.

— Почему же сразу отвлекать? У нас с вами есть один нерешённый вопрос.

— Какой?

— Видите ли, перед своим отъездом Фахруддин успел рассказать, как с вашей помощью неоднократно кидал мою фирму на крупные суммы, и камеры видеонаблюдения это подтвердили.

— Хрена себе наезд, — удивился Андрей Михайлович.

— Ну что вы, какой наезд? Предварительные подсчёты уже сделаны, и если вы вернёте двадцать две тысячи евро, то мы расстанемся лучшими друзьями.

— Сколько? Ты не охренел, юноша?

— Ты чего тут бычишь, дед? — грозно зарычал один из «спортсменов» и потёр кулак о ладонь. — Мы щас…

— Не обращайте внимания, — интеллигент укоризненно погрозил пальцем подручному. — Провинциалы, что с них взять? Так вы подумаете над нашими общими финансовыми вопросами, или нужно заявить о хищении в соответствующие инстанции?

Самарин поморщился. Примитивнейший наезд рассчитан на обыкновенного сельского жителя, насмотревшегося сериалов про вездесущую мафию и привычно недолюбливающего ныне существующие власти. Понятно, что сумма в двадцать две тысячи евро изначально задрана с целью напугать астрономическими цифрами, но со среднестатистического деревенского пенсионера на потрёпанной Ниве десять штук в рублях снять вполне реально.

— А не пошли бы вы в жопу, господа?

— Я понял, вы решили взять время на раздумье? — улыбнулся интеллигент. — Плюс одна тысяча, и целая неделя в вашем полном распоряжении.

Андрей Михайлович сел в машину, громко хлопнув дверью, и крикнул:

— Ворота откройте, уёбки!

Самарин уже не слышал, как плюнувший вслед отъезжающей Ниве громила возмущённо воскликнул:

— Чего он такой борзый, шеф? Да любого за эти слова…

— Вениамин Борисович просил работать с клиентом аккуратно и вежливо.

— Да хрен ли нам тот лепила?

— Миша, во-первых, это не просто лепила, а целый главврач больницы, где тебе вытащили пулю из кишок и не задали глупых вопросов. А во=вторых — он платит хорошие деньги.

— Копейки.

— Не такие уж и копейки. Но когда дед начнёт рубить приличную капусту под присмотром приличных людей, тогда и наша доля увеличится.

Громила задумчиво почесал бритый затылок:

— Хорошо бы пораньше.

— В следующий раз ещё прессанём.

— Опять сидеть и ждать среди ржавых железяк?

— Ты чем слушал? Жучок в доме всё пишет, и мы просто заранее подъедем в нужное место.

— Когда это ещё будет? А деньги нужны прямо сейчас.

— Миша, твою мать…

— Маму не трогай!

— Хорошо, твою бабушку! Если не терпится, то отправляйтесь к деду в деревню и там поработайте. Только без членовредительства, идиоты…

— Мы аккуратно.

— И вежливо.

— Понятно, шеф!

Со строительной бригадой удалось договориться быстро — перманентный кризис и нашествие гастарбайтеров из бывших союзных республик больно ударили по кошельку и самооценке отечественных кудесников мастерка и большой совковой лопаты, заставляя хвататься зубами и руками в любого платёжеспособного заказчика. Андрей Михайлович выглядел идеальным работодателем. Такие удавятся за каждую копейку до заключения договора, но врождённая добропорядочность деревенского жителя гарантирует своевременную оплату после выполнения работ. За качество и сроки кровушки попьют, это к гадалке не ходи, но и не обманут.

С бригадиром поговорили плодотворно, и не откладывая дело в долгий ящик, договорились встретиться завтра в Любимовке в районе обеда, чтобы на месте прикинуть объёмы работ и размер аванса. Строительные материалы оплачивает заказчик, он же их и закупает самостоятельно. Против последнего пункта, лишающего бригаду четверти прибылей, было выдвинуто множество аргументов, разбившихся о понимающую усмешку.

На том и остановились, поэтому Самарин не стал больше никуда заезжать и через пару часов вернулся домой. Правда, сделал остановку у магазина и купил пива к сегодняшней бане. После парной даже отец Евлогий позволял себе пару бутылок с постным копчёным лещом.

По приезду Самарин обрадовал Полину Дмитриевну грядущим нашествием строителей, взял загодя приготовленный свёрток с чистым бельём и со спокойной душой отправился в баню. Парился он по привычке в одиночестве, памятуя о былых проблемах с сердцем. Оно ведь как бывает — если народу в бане больше одного, то всё скатывается к банальной пьянке, когда забывают зачем пришли, или к соревнованию на звание самого жаропрочного парильщика, что тоже ни к чему хорошему не приводит.

И совсем другое дело в тишине и спокойствии плеснуть на раскалённые камни дубового настоя, лечь на полок, и блаженно зажмурив глаза ждать прихода духмяной и горячей волны. Полежать, добавить на каменку ещё полста граммов, опять полежать… И лишь тогда не вставая можно начинать потихоньку работать веником. Он непременно должен быть дубовый, иные Андрей Михайлович не признавал, считая баловством и городским извращением для эстетствующих подонков.

Кто-то возразит, что традиции требуют берёзового веника? Как бы не так! Берёзу используют от бедности и повсеместной её распространённости, а так же по причине простоты её заготовления. Нет, товарищи, берёзовыми вениками хорошо только козу зимой кормить, но никак не париться. Ещё Самарину встречались любители липовых, заготавливаемых во время цветения. Тут спорить не нужно — употреблённые правильно, они хороши как профилактика простуды зимой. Запаришь такой веник, потом выбрасываешь его, а настой на камни… Несомненная польза!

Но, как ни крути, лучше дубового ещё ничего не придумали. Он даже в руках неумелого парильщика не превращается в орудие пытки, в отличии от прочих.

Сделав третий заход, Андрей Михайлович завернулся в простыню и сел в кресло-качалку в предбаннике. Электрический самовар на столе негромко шумел, и загодя заваренный крупнолистовой чай в фарфоровом чайнике докладывал о готовности тонким фруктовым ароматом. Если по уму, то сейчас бы иван-чай нужно пить, собранный до цветения и обработанный по всем правилам. Да где его взять? Разве что в магазине по цене чугунного моста, и то без гарантии, что не купишь прошлогоднее прелое сено.

Кстати, а что за шум во дворе? Какой идиот орёт благим матом в прямом смысле этого слова? Охренели совсем?

Андрей Михайлович нехотя встал, с сожалением посмотрел на заварочный чайник, и выглянул во двор. И сразу же вернулся за топором — четыре мордоворота в спортивных костюмах и с бейсбольными битами в руках гоняли между малиновых кустов путающегося в подряснике отца Евлогия.

— Стоять, бараны!

Один из быков обернулся и расплылся в довольной улыбке:

— О, дедушка появился! Как раз ты нам и нужен. Гони бабосы, дедуля!

— Всё тебе сейчас будет, — пообещал Самарин, делая шаг навстречу и поудобнее перехватывая топор. — Мы из таких быков тушёнку делаем.

— Чо?

По угрожающей физиономии оппонента Андрей Михайлович вдруг понял, что все приличные люди должны ходить в баню с пистолетом. Кто скажет, что не самая нужная вещь?

— Ложись, боярин!

Рефлексы заставили распластаться на траве, пачкая белоснежную простыню, и со стороны дома коротко татакнул автомат Калашникова. Громила с недоумением посмотрел на дырки в спортивном костюме, и упал лицом в клумбу.

— Мои пионы! — послышался негодующий крик Полины Дмитриевны, и вслед за ним бабахнула дуплетом двустволка. Затем ещё одна короткая автоматная очередь. И тишина…

Самарин рискнул поднять голову:

— И что, мать вашу, здесь происходит?

Выскочивший из дома Дионисий сначала сделал контроль одиночными, и только потом ответил:

— Людоловы напали, боярин. Я их сразу узнал.

— Как?

— С дубинками же, а не с саблями. Живыми хотели нас взять. На кол бы татей посадить, но… Извини, в следующий раз.

— Какие колья? — возмутилась появившаяся с двустволкой в руке Полина Дмитриевна. — У меня клумбы! И дети смотрят!

Насколько Самарин понял, сам факт убийства залётных бандитов её не волнует. Интересно, где бойкая бабушка работала до пенсии?

Про свой вопрос он вспомнил чуть позже, когда вдвоём за ноги тащили быков к Клязьме:

— Слушай, Дмитриевна, ты случаем в «кровавой гебне» не служила?

— Тащи молча, хрен любопытный.

— И всё же? У тебя какое звание?

— Во-первых, — Полина Дмитриевна отпустила ногу покойника и возмущённо упёрла руки в бока, — слухи о кровавости сильно преувеличены.

— А во-вторых?

— Я подполковник.

— Подполковник КГБ — это мощно!

— Дурак ты, Андрюша. Не КГБ, а медицинской службы. Патологоанатом в госпитале имени Бурденко. Но учти, ещё один глупый вопрос, и будешь таскать трупы в одиночестве.

— Мне ещё их машину топить.

— Дебилы…

Самарин и сам уже сообразил, что нужно было затолкать бандюганов в их древний БМВ и спокойно выехать через ворота в средневековье, где и притопить в Клязьме без лишних усилий. Не догадался сразу, как и не догадался надеть хотя бы трусы, а то простыня постоянно сползает и путается в ногах.

Поначалу он не хотел затапливать источник ценного металла, но вовремя вспомнил про предстоящий визит гаишника Лёши. Выведешь его за ворота, а там улика. Наверняка к тому времени информация об исчезновении отморозков широко разойдётся по заинтересованным организациям, и не стоит ставить человека перед выбором между служебным долгом и благодарностью. Люди слабы и могут выбрать то и другое.

— Нет, померла так померла! — Андрей Михайлович расклинил педаль газа палкой и выскочил из машины. — Мир её праху.

Наблюдающий за погребением бесовского механизма отец Евлогий перекрестил сомкнувшиеся волны и плюнул вслед кровью выбитого зуба:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.

— Не переживай, вырастут у тебя новые зубы, — Андрей Михайлович хлопнул попа по плечу и предложил. — Опять в баньку и по пивку?

— Благое дело, — согласился священник. — И сала возьми, день сегодня скоромный. Отдохнём в покое от трудов праведных.

И будто сглазил. Только вернулись в дом, чтобы собрать сумку с пивом и закуской, как прибежал Дионисий и сообщил, что за воротами на деревенской улице стоит машина, а в ней сидит весьма подозрительный человек. Его можно сразу застрелить, или лучше повязать для допроса? Самарин не собирался воевать со всем миром, поэтому спрятал пистолет под всё ту же самую простыню и пошёл разбираться с новыми гостями. Кого там черти под вечер принесли?

Черти принесли старшего лейтенанта Лёшу, нынче одетого в гражданскую одежду и смущённо переминающегося возле заляпанной грязью Лады-Гранты. Вот удивительно, уже вторая пузотёрка за день умудряется пробраться в Любимовку через грандиозные противотанковые лужи. Но как? Сам сегодня с трудом проехал на полном приводе. Или дело в лысой резине?

— Здравствуйте ещё раз, Андрей Михайлович. Я тут подумал… И чего время тянуть? — Лёша показал на прижавшуюся к стеклу любопытную детскую рожицу. — Вот и привёз.

Самарин почесал бороду и посторонился:

— Проходите.

— Да, кстати… У вас тут что, камеру видеофиксации поставили? Нас не предупреждали, да и зачем она в деревне?

— Какая камера?

— У меня антирадар визжит.

— Ты ездишь с антирадаром?

— На день рождения подарили. Вот и езжу, а то обидятся.

— Понятно. Но камер у меня тут нет, если только кто из соседей поставил.

— Навороченный прибор, Андрей Михайлович! Он и направление указывает.

— Да? Ладно, посмотрю попозже. Проходите в дом.

Глава 10

Чтобы разместить нежданных гостей, пришлось выселить отца Евлогия в сарай к Дионисию и его любимой трёхфунтовой пушке. Жители средневековья не требовательны к комфорту, а поправившему здоровье священнику будет полезен свежий воздух, особенно если разместиться на надувном матрасе, со спальным мешком, настольной лампой и распечатанным на принтере Евангелием.

А старшего лейтенанта Лёшу с дочерью Андрей Михайлович пригласил послушать соловьёв в темноте на берегу Клязьмы. Небольшая прогулка, после которой особенно сильно подействуют на организм целебные отвары местных лекарственных трав. Меньше час гулять никак нельзя — за это время Полина Дмитриевна успеет приготовить бальзам из лимонада «Тархун» и чайной ложки васаби. Лекарство, как известно, должно быть горьким. Им же и Лёшу поить придётся.

Соловьи во Владимирской области ничем не отличаются от разрекламированных литературой курских соловьёв, и прогулка удалась на славу. Уже через двадцать минут молчаливая и тихая девочка оживилась и превратилась в обыкновенного ребёнка с соответствующим возрасту поведением. То есть, начала болтать, задавать не требующие ответов вопросы, петь песенки, скакать на одной ноге… И всё это одновременно.

Самарин всё это время поправлял пистолет в подмышечной кобуре и надеялся, чтобы никакая средневековая двуногая свинья не сунула сюда своё любопытное рыло. Всё же тут самая удобная дорога из Москвы в Нижний Новгород. Появиться может кто угодно, начиная от спешащих купцов и заканчивая войсками подозрительно притихшего в Москве Дмитрия Шемяки. Одна надежда — по ночам нынче передвигаться не любят. Если некуда деваться, то плывут, едут или идут, но при возможности лучше подождать до рассвета.

От ворот доносится негромкий разговор. Наверняка, это Дениска решил подстраховать, а чтобы не было скучно, прихватил с собой отца Евлогия. Пушку тоже выкатили? Вполне возможно и самоделку прихватили — лафет из садовой тележки один выстрел картечью выдержит, а большего и не нужно против лихих людишек.

— Ну что, нагулялись? — спросил Самарин как можно громче, чтобы группа поддержки успела испариться. — Пора принимать лекарство и ложиться спать.

— Я ром кубинский привёз, — неправильно понял старлей. — От него утром голова не болит.

— А я кушать хочу! — сообщила девочка. — И шоколадку!

И колбасу! И тортик буду! А молоко у вас есть? Ещё я творог люблю!

Полина Дмитриевна раздражённо бросила половник на стол, забрызгав стену капельками жирного борща:

— Они же жрут как не в себя! Андрюша, я прекрасно понимаю, что по русскому обычаю работников нужно кормить, но сорок таджиков, это перебор.

— Сама виновата, — Андрей Михайлович пожал плечами. — Не разрешила кусты вырубать, чтобы машина с бетоном проехала, вот и приходится на носилках таскать по восемнадцать кубов в день. Экскаватор вот тоже не проехал.

Да, работы по возведению небольшого острога на берегу Клязьмы шли полным ходом, и только упрямство Полины Дмитриевны, грудью вставшей на защиту малиново-смородиновых джунглей, сильно мешало. По дорожке из дубовых кругляшей легко пройдёт легковушка, но уже Камаз передавит ягодные заросли. Вот и пришлось бригадиру строителей завозить дешёвую и неприхотливую рабочую силу, за небольшие деньги способную заменить тяжёлую технику. Тот же бригадир торжественно поклялся, что присутствие гостей их тёплых стран на качестве не отразится. В это очень хотелось верить.

За образец для подражания Самарин взял Тульский кремль, то есть прямоугольник с башнями по углам. По длинным сторонам башни решил не делать, так как в уменьшенной копии они не требовались. Сойдёт для эпохи зачаточного развития огнестрельного оружия, а потом, как очень хотел надеяться Андрей Михайлович, защитные сооружения станут вовсе без надобности.

Их соображений экономии стены решили сделать из газосиликатных блоков. А что, смотрится внушительно, прочность хоть и меньше, чем у дубовых брёвен, но как защита от стрел вполне на уровне. Ну а от теоретически возможного артиллерийского обстрела хорошо защищает карабин Симонова с оптическим прицелом. Лучше бы не один, но это дело наживное.

Появившийся на выходные Кукушкин проект крепостицы обсмеял и выдал кучу критических замечаний, но был послан в задницу со строгим наказом найти там ублюдка, установившего в доме подслушивающее и подглядывающее устройство. Племянник скис и пообещал разобраться. Хотя чего там разбираться, если и козе понятно, что кроме главврача его больницы посторонних не было.

— Уеду я от вас, — Полина Дмитриевна переложила половник в мойку и вытерла капли борща со стены. — Ты обещал отвезти нас в Нижний Новгород? Обещал, а сам ни мычишь, ни телишься.

— Рано ещё, — вздохнул Самарин.

По договорённости с немногими оставшимися в живых нижегородскими боярами, прибытие Великого Князя Иоанна Васильевича должно быть обставлено с всевозможной пышностью и торжественностью, для чего надёжные люди с грамотками посланы в другие города. Местом сбора будущей свиты назначили пустынный до сего времени берег Клязьмы, но пока гонцы доберутся, пока будет принято решение, пока сомневающиеся и колеблющиеся проконсультируются друг с другом… Нужно ждать. Негоже заявляться изгнанником и бедным родственником.

Кстати, о родственниках. По долетевшим непроверенным слухам, Литва осадила Можайск, тем самым отвлекая Дмитрия Юрьевича Шемяку от событий на Клязьме и Волне.

— Рано или не рано, — Полина Дмитриевна добавила в эмалированный сорокалитровый бачок с борщом стакан соли, — но кухаркой я не нанималась. Пусть им бомжи готовят.

Бомжами она по привычке называла местных жителей, привлечённых суетой вокруг строительства. Как-то сама собой чуть ниже по течению Клязьмы между будущим острогом и лесом образовалась деревушка из полутора десятка полуземлянок, и самопровозглашённый глава поселения упал в ноги боярину Андрею Михайловичу с просьбой взять под свою руку и разрешить рубить лес на дома. Немного подумав, Самарин удовлетворил обе просьбы.

Но доверять им приготовление обеда для гастарбайтеров явно не стоит. И дело даже не в том, что сами слопают половину выделенного — народ подобрался в основном из разорённых нижегородских земель и заявился без каких-либо запасов, дело в другом. В двадцать первом и пятнадцатом веках взгляды на еду различаются. Если современники Андрея Михайловича выбирают между вкусом и полезностью, то сейчас главным достоинством любого блюда является его жирность. Или объём, если совсем прижало голодухой. Непривычный человек рискует помереть сидя на горшке.

Нет уж, пусть лучше за небольшое вознаграждение несут службу в дозорах, да расчищают поля под урожай будущего года. Хлеб на здешних болотах и песчаных гривах не вырастишь, зато для картошки в самый раз. С хлебом чуть позже, когда получится завести более-менее нормальных лошадей, способных потянуть железный плуг.

И стоило только Самарину вспомнить про дозоры, как появившийся Дионисий доложил:

— Лодьи с войском по воде идут, боярин.

— Много?

— Там считать никто не умеет, но по рассказу сотни три оружных.

— Сейчас вам жопу напинают, — напророчила Полина Дмитриевна и скосила взгляд в прихожую, где на крючке висела двустволка. — И мне заодно попадёт.

Самарин не стал комментировать и пошёл на стройку объявлять обеденный перерыв. А если всё настолько плохо, как предполагает бабушка Поля, то и выходной. Пришлось объяснять бригадиру, что планировавшийся на начало сентября фестиваль реконструкторов, посвящённый очередной годовщине ополчения Минина и Пожарского, по политическим мотивам перенесли на ранние сроки, а его, как главного организатора, предупредить забыли.

— Бюрократы, что ты сделаешь.

— А мы чем им помешаем? — не понял бригадир.

— Просто представь толпу здоровых мужиков, очень злых из-за того, что пришлось резко перекраивать все планы и срочно срываться с места.

— Представил, и что? Посидят у костра, водки попьют, песни под гитару попоют.

— Твоим работягам морды набьют.

— Им-то за что?

— Как знаешь, — пожал плечами Андрей Михайлович и выдвинул убийственный аргумент, с гарантией действующий на любую строительную контору. — Потом кто-нибудь вызовет милицию и твоих Джамшутов повяжут. Ни за что не поверю, будто у них есть вид на жительство и разрешение на работу.

Такая постановка вопроса в самом деле убедила, и наскоро пообедав, работяги погрузились в раздолбанный ПАЗ и уехали.

— Три куба бетона в минус, — сказал на прощание бригадир. — Завтра с утра расколотим, пока прочность не набрал.

Денис уже выкатил на берег обе пушки, зарядил их, и замаскировал орудия толстой фанерой от опалубки фундамента. Сверху набросал нарезанных ивовых веток, и с полусотни шагов позиция стала похожа на два поросших кустами холмика посреди стройки. Она в первую очередь привлечёт внимание, и лодьи причалят именно здесь. Два залпа в упор, а там можно отступить за ворота, поливая противника короткими очередями. Разумно.

— Кто это может быть, Дениска? — спросил Самарин.

— Москва или Тверь, больше некому. Удельные князья три сотни не соберут, а эти могут.

— А с Тверью у нас…

— Никак у нас с Тверью. Князь Борис Александрович не любит Шемяку, но против него не пойдёт. Ему любая смута на Москве только на пользу.

— Но из Твери по Волге удобнее.

— Удобнее, кто же спорит? Только он Казимиру Литовскому в рот заглядывает, и по его приказу вполне может показать Шемяке, что тот на Москве не совсем хозяин. Опять же, если Казимир Можайск воевал, то верного пса с собой брал.

— Весело вы тут живёте.

— Всегда так было, — не поддержал веселье Дионисий. — То московские тверских режут, то наоборот. Ядами травят ещё… Мы привыкли.

— Хреновая привычка, — Андрей Михайлович покачал головой и устроился поудобнее, приготовившись к длительному ожиданию.

А примерно через час заявился самозваный староста деревни со странным вопросом:

— Будешь ли посоху собирать, боярин?

— Это что такое?

Всё в Андрее Михайловиче указывало на человека богатого, родовитого, но иноземного происхождения, поэтому староста терпеливо пояснил:

— Стало быть, осьмнадцать нас душ мужеска полу. Оружие дашь, так и воевать за тебя станем. Своего нету.

Самарин заподозрил подвох, но никак не мог понять, в чём он заключается. Мужику наверняка уже доложили о численности плывущего сюда войска, и желание повоевать выглядит по меньшей мере странно. Рассчитывает разжиться дорогим оружием и свинтить в более спокойные места?

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Филином кличут, боярин.

— Филин, значит, — кивнул Андрей Михайлович. — А вот скажи мне, Филин, зачем тебе в чужую драку лезть? Ни оружия, ни брони. Побьют же сразу.

— Побьют, — согласился староста. — Но лучше уж так, чем с голодухи. Нам без тебя всё равно зиму не пережить.

— А со мной, значит…

— Мы же не милостыню просим, боярин! Мы отработаем! Вот у тебя сарацины острожек ладить начали, но разве сарацин что толковое сделает? Курям на смех, а не работа. Ежели бы нас… за харчи, али ещё как…

Мысль использовать на строительстве местную рабочую силу приходила к Самарину и раньше, но что-то останавливало. Скорее всего, подсознательно не хотелось нарушать режим секретности. Хотя, какой сейчас к чертям режим? Что видят проплывающие по Клязьме купцы и селяне из деревни? Стоят, значит, в чистом поле распахнутые настежь ворота, а из них то сарацины с носилками выскочат, то боярыня в парче да жемчугах появится, то ещё какое диво. А перед закатом ворота закрываются и исчезают. И слухи о чудесах разлетаются во все стороны со скоростью ветра. В самом деле, что может быть чудеснее слухов о кучах дорогого железа, безжалостно закапываемого в землю? Не успеешь опомниться, как заявятся желающие отщипнуть кусочек от вкусного пирога. Не они ли, кстати, сейчас плывут?

— Ладно, Филин, с харчами позже разберёмся, — принял решение Самарин. — Сколько вас всего народу?

— Так осьмнадцать душ же.

— А бабы с детишками?

— Разве они…

— Не воевать, дубина! Загоняй их за ворота, и пусть сидят там тихо и ничего не трогают. Потом свою посоху гони в помощь боярину Кутузову.

— Тоже боярин? — удивился Филин.

— Ещё какой! Прямой потомок Александра Македонского по мужской линии, — пошутил Андрей Михайлович. — И пошевеливайтесь!

— Мы мигом, боярин, — поклонился староста и побежал в сторону деревеньки.

В самом деле, почему бы не испытать добровольцев в бою? С дрекольем против копий и сабель посылать не стоит, но Дениске посильную помощь окажут. Глядишь, вместо двух выстрелов успеет сделать четыре, и не придётся бросать пушки. По результатам и выяснится, простые ли это работяги за куль муки и плошку каши, или уже отцы-основатели нового города.

Интересно, Полина Дмитриевна накормит ораву баб и детишек сразу, или сначала загонит на прополку огорода, заросшего бурьяном в человеческий рост? У бабушки Поли не забалуешь и не растолстеешь от безделья.

Лодьи медленно выплывали из-за поворота извилистой Клязьмы. Вполне возможно, это были насады или расшивы, но Самарин не разбирался в типах старинных речных судов, и делил их на две категории — если большая и длинная, то ушкуй, а если большая и пузатая, то конечно же лодья. Здесь восемь штук как раз пузатых, забитых людьми под завязку. Но не похоже, чтобы там готовились к бою — почти все без шлемов и кольчуг, теснятся у бортов, мешая неторопливо ворочающим вёслами гребцам, и с любопытством пялятся на берег. Прямо сюжет для картины Рериха с варяжскими гостями.

Но при взгляде через бинокль всё не так красиво — у нескольких человек видны повязки с бурыми пятнами, в бортах торчат обломки стрел, и на носу каждой лодьи по несколько стрелков со снаряженными луками.

Если откуда-то прорывались с боем, стало быть, свои? Или нет? И Дениска сидит молча в своём фанерном блиндаже, ждёт, когда посудины вползут под верный выстрел.

Вёсла затабанили, притормаживая лодьи, семь из них повернули к берегу, намереваясь пристать чуть выше по течению, головная же прошла дальше и ткнулась носом в песок напротив фундамента будущего острога. Не дожидаясь сходней, через борт спрыгнул довольно богато одетый и вооружённый человек средних лет. Но тоже без шлема, и саблю их ножен он не вытаскивал. Что это, приглашение на переговоры?

Почему бы не поговорить, если приглашают? Подраться всегда успеется. Самарин поднялся с травы, положил карабин на сгиб левой руки, и пошёл навстречу. Выглядел он, пожалуй, в сравнении с незнакомцем с лодьи сущим нищебродом. Чёрные сапоги, потёртый камуфляж, зелёный бронежилет… Если бы не каска-сфера со стеклянным щитком, приняли бы за оголодавшего и выбравшегося к людям лешего.

Андрей Михайлович остановился и посмотрел с вопросом. По правилам приличия первым представляется гость, если, конечно, он не выше званием и родом. Только не та ситуация, чтобы играть в местничество.

Этот гость считал иначе и долго молчал. Потом спросил, стараясь избегать урона достоинству:

— Здесь ли можно увидеть Великого Князя Московского Иоанна Васильевича?

— Здесь, — коротко ответил Самарин.

Опять долгая пауза. Гость держит фасон, не желая признавать себя нижестоящим:

— Как мне его увидеть?

— А ты кто? — Андрею Михайловичу не нужна была ссора, но точки в нужных местах расставить необходимо.

И снова молчание. Затем неохотное:

— Окольничий Великого Князя Василия Васильевича Иван Евстафьевич Еропка, князь Изборский.

Ого, никак родовитую птицу сюда попутным ветром занесло? Рюрикович, небось в пятидесятом с половиной колене? Что же, нужно соответствовать, всё равно никто не сможет проверить и не предъявит претензии.

— Думный боярин Великого Князя Московского Иоанна Васильевича и его опекун, князь Самарии и Антальи, старший воевода Андрей Михайлович Самарин!

Сзади, со стороны артиллерийской позиции, донеслось сдавленное хрюканье Дионисия и восторженное оханье деревенских ополченцев. Плевать, в самозванстве есть определённая привлекательность.

— Где такие земли? — удивился Изборский.

— В Палестине. Ныне под сарацинами.

— Так ты из латинян, что Гроб Господень воевали? — подозрительно прищурился Иван Евграфович.

Пришлось импровизировать, решительно отвергая приверженность к католической вере:

— Задолго до них! Я из исконных самаритян, что в Писании помянуты.

— Понятно, как у меня, значит… Княжеское достоинство вроде как есть, а само княжество в нетях числится. Да со мной все такие, — Иван Евграфович показал на приставшие выше по течению лодьи. — Третьи-четвёртые сыновьи в поисках лучшей доли, сироты дружинных воев. Как грамотку получили, так и…

— Это вы правильно сделали, — кивнул Андрей Михайлович, и крикнул через плечо. — Боярин Дионисий, вели нам с князем зелена вина принести!

Упали срезанные ветки, открывая направленные в лицо жерла пушек, и послышался топот босых ног посланного за ворота гонца.

— Пойдём, Иван Евграфович, за жизнь потолкуем.

— А я? — подал голос Дионисий.

— Молод ещё с князьями пить! — сурово отрезал Самарин и подмигнул Изборскому. — Остаёшься за главного.

Вечером, когда прибывшие сотни разместили у костров и озаботили приготовлением позднего ужина, князь Изборский рассказал свою историю, больше похожую на приключенческий роман, чем на реальную жизнь. Там были погони, перестрелки, штурмы крепостей, грандиозные битвы, попадание в литовский плен при опущенных подробностях, побег, и, как кульминация, торжественное прибытие в Дмитров, где и была получена грамотка от нижегородских бояр. Известие о скоропостижной кончине Василия Васильевича крайне огорчило князя Ивана Евграфовича, ведь со смертью Великого Князя он терял высокую должность и надежды на будущее. Тем более припомнят литовское пленение и с удовольствием отодвинут от кормушки. Кто припомнит? Да мало ли у юного Великого Князя родственников?

Но это же огорчение заставило думать в нужном направлении. Раз уж волей судьбы попал в Дмитров, то удачу следовало использовать в полной мере. Дело в том, что город традиционно становился вотчиной старшего сына Великого Князя Московского до самого вступления на отеческий престол, и здравый смысл велит хранить ему верность. Ведь княжич рано или поздно повзрослеет, а самые лучшие детские воспоминания сохранятся. А это и подати меньше, и мыто на волоках, и… и прочее. Быть верным — выгодно!

Однако, близость Москвы сыграла свою роль. Пойти на прямой конфликт с Шемякой себе дороже, поэтому приняли компромиссное решение — под начало князя Еропки отдали безусых юнцов, одели в прадедовские кольчуги, помнившие Куликово поле, и благословили на дорожку. Правда, приличное оружие для кровиночек не пожалели.

— Раненые откуда? — спросил Самарин.

— У Владимира пытались перехватить, псы безродные, — поморщился Иван Евграфович. — Но то дело прошлое, а сейчас скажи мне, князь Андрей Михайлович, когда я Иоанна Васильевича смогу увидеть?

— Утром и увидишь. Я разве не говорил? Может быть, за ночь ещё кто подтянется.

— Может, — согласился Изборский. — Вроде Звенигород поднимается, и в Стародубе, когда мимо проходили, набат звонил.

— Вот видишь, князь, а ты торопишься.

За ворота посторонних решили не пускать, даже самых родовитых вроде Изборского, который действительно оказался рюриковичем в каком-то там колене. Стол накрыли прямо на берегу с видом на Клязьму, подсветили его светодиодными фонариками, и спокойно коротали время за разговором, одновременно присматривая за вооружённым молодняком. Юный Великий Князь остался в доме с Полиной Дмитриевной готовиться к завтрашнему торжественному выходу, благо давно заказанная посылка с Али-экспресса пришла удивительно вовремя.

Сидели вчетвером — два князя, Изборский-Еропка и Самарин, боярин Дионисий Кутузов, и будущий митрополит Московский и личный духовник Иоанна Васильевича отец Евлогий. Дениску Андрей Михайлович решил произвести в бояре своей властью, справедливо полагая, что к ближнику Великого Князя ни у кого вопросов не возникнет. И с боярским званием сейчас удобнее разговаривать с любым спесивым болваном, ведущим происхождения от любимого мерина какого-нибудь древнего повелителя трёх болот и шести моховых кочек.

Прислуживал за столом староста Филин, гордый оказанной честью, и наряженный по такому случаю в алую рубаху из искусственного шёлка и заправленные в берцы полосатые штаны из плотного матрасного тика. Он же и передал шёпотом просьбу Полины Дмитриевны вернуться в дом и разобраться с припёршимися среди ночи сарацинами.

— С кем? — громко удивился Самарин.

— Ну эти… — пояснил староста. — Которые давеча тут копошились. Все грязные, напуганные, и шайтана поминают.

— Хрень какая-то. Ладно, передай, что сейчас приду.

Глава 11

— Вы как хотите, Андрей Михайлович, но я отказываюсь работать в такой обстановке! — у бригадира строителей нервно дёргался правый глаз, заплывающий багровой опухолью. — Как в девяностые, если не хуже!

— Да что случилось, Виктор Петрович? Ты можешь не орать, а объяснить нормально?

— Могу. Я, Андрей Михайлович, даже аванс могу вернуть, чтобы здесь больше не появляться. Тем более меня об этом убедительно попросили.

— Кто?

— Не назвались, но сказали напомнить про должок.

— Нахер загадки, Петрович, как есть, так и рассказывай.

— Я и рассказываю, — огрызнулся бригадир. — Всё по порядку.

А дело было так… Пазик с рабочими весело гремел подвеской по лесной дороге и как всегда ничего не предвещало неприятностей, но на одной из живописных полянок автобус провалился по самые двери в выкопанную и замаскированную канаву с жидкой грязью. В принципе, для преодоления такой преграды четырёх десятков работящих таджиков вполне достаточно, но попытки поднять Пазик на руки и перетащить его потерпели поражение. То есть, через одну ловушку перенесли, но через пятьдесят метров угодили в следующую. Им бы подумать и вернуться, но трудолюбие взяло верх над здравым смыслом. Так и корячились до темноты.

— После третьей канавы нас начали бить, — бригадира передёрнуло от неприятных воспоминаний. — Толпа в полсотни рыл с палками, велосипедными цепями и обрезками арматуры. Точно вам говорю, Андрей Михайлович, я такого и в девяностые годы не видел. Гороховец маленький и тихий, беспредела по минимуму. Эти отметелили моих работяг, автобус раскурочили, и попросили передать…

— Прилизанный мужичок в дорогом костюме и лаковых ботинках? — уточнил Самарин, заранее зная ответ.

— Ага, интеллигентный такой и вежливый до тошноты. Представляете, Андрей Михайлович, в лесу ковёр постелен, на ковре кресло чуть ли не музейное, а в кресле этот тип с сигарой и бокалом в руке. Сказал, что будет ждать до утра, но включает счётчик на две тысячи евро в час. Утром обещал перейти к радикальным мерам.

Полина Дмитриевна, присутствующая при разговоре, сняла со стены двустволку:

— Не знаю как ты, Андрюша, но за такие деньги я их сама в лесу закопаю и никто даже с собаками не найдёт, если вообще искать будут.

— Ты с какого дуба рухнула? — возмущённо удивился Самарин. — Если забыла, то у нас за воротами три сотни… хм… реконструкторов.

Уточнение было сделано в целях конспирации, но бабушка Поля поняла правильно. Поняла, но не одобрила:

— Видела я их. Один более-менее нормальный, а другие сопляки и птенцы желторотые.

— Вот и проверим в деле.

— Хочешь пацанов против отморозков послать?

— Тут ещё вопрос, кто кого отморозит. И не забывай, именно они поедут с тобой в Нижний Новгород. Как доверять непроверенным людям?

— Чёрт с вами, — Полина Дмитриевна вернула ружьё на стену. — Сам решай.

— И решу, — оставил за собой последнее слово Андрей Михайлович, и пошёл искать князя Еропку.

Впрочем, Иван Евграфович так и сидел за столом, коротая время за неторопливой беседой под хорошую закуску. А кто бы ушёл? По местным меркам подаваемые блюда достойны трапезы ромейских кесарей. Вроде бы всё просто, но… но вместо жёсткой как подошва давно ношеного сапога кабанятины — свиные отбивные с гарниром из жареной картошки, вместо провонявших сосновой смолой глухарей — печёные в духовке бройлерные куры, белый хлеб из электрической хлебопечки вообще выше всяких похвал.

(Примечание автора: Мне доводилось едать кабанятину, лосятину, медвежатину, оленятину, зайчатину и глухарятину, утятину и гусятину. Диких, разумеется, и добытых охотой. Вывод однозначный — ну его нафиг! Но это чисто моё мнение, не претендующее на истину в последней инстанции.)

Ещё князю Изборскому очень понравился коньяк. Поначалу он с недоверием отнёсся к заморскому напитку, но после объяснений, что это сделано из того самого винограда, что после потопа посадил Ной на склонах Арарата, с удовольствием приобщился к благодати. Так что был Иван Евграфович красен лицом, добродушен и весел.

— Богато вы тут живёте, княже! — он указал на вместительную солонку, наполненную до краёв, и стеклянную банку со смесью перцев. — Дорого ли брал?

— Да уж не дёшево, — ответил Самарин, присаживаясь напротив. — Сарацины из дальних стран привозят, так что сам понимаешь…

— Я бы прикупил малую толику.

Андрей Михайлович изобразил тяжкое раздумье и вздохнул:

— Хотел так подарить, да воровские людишки караван сарацинский разграбили. Только что сообщили.

— Татей надобно вешать! — князь Еропка стукнул кулаком по столу. — Обязательно на осинах!

— Согласен, — кивнул Самарин. — Только они в лесу засели, и обещают товар пожечь, ежели выкуп не принесу.

— Князья лихим людишкам выкупы не платят!

— Вот и я про это говорю.

Иван Евграфович решительно встал и схватился за рукоять сабли, с которой не расставался даже за столом:

— Ты, князь Андрей, нам только пальцем на татей укажи, а остальное мы сами сделаем. Для допросу кого оставить, али бес с ними?

— Сарацин там случаем не побей, — заметил отец Евлогий, заметно раздобревший за последнее время, оставивший мысли о самопожертвовании, и в свете открывшихся персперкит проникшийся идеями межконфессиального сотрудничества. — Зело полезные людишки.

— Всё правильно сделаем, — кивнул Изборский. — Благослови, отче.

Интерлюдия.

Вроде это термин из музыки, но пусть будет тут

Гарик с детства любил смотреть фильмы про гангстеров, хотя и родился в благополучной интеллигентнейшей семье. Отец работал переводчиком в одном из советских посольств в самом центре Европы, мать преподавала литературу и слыла истинной ценительницей поэзии раннего Ренессанса, так что сына воспитывали в соответствии с правилами приличия и требованиями партии и правительства.

То есть, обязательная музыкальная школа по классу виолончели, кружки фигурного катания и бальных танцев, и непременное углублённое изучение английского языка с репетиторами. Вот тогда и попались мальчику видеокассеты с фильмами «Крёстный отец» и «Однажды в Америке» на языке оригинала. Их них маленький Гарик узнал главное — настоящий приличный гангстер должен быть красиво, стильно и дорого одет, изысканно вежлив с шестёрками и будущими жертвами, богат и удачлив. И никакого кокаина!

Годы шли, мальчик взрослел, и распад Советского Союза встретил уже юноша, студент престижного ВУЗа. Лихие девяностые слегка ободрали лаковый глянец с детской мечты, но постепенно криминал прикрылся пристойными одеждами, и модный адвокат Игорь Генрихович Бережанский понял — вот заветный шанс с минимальными рисками для жизни и здоровья. Денег хватало, благо сдача в наём трёх квартир внутри Садового Кольца приносила неплохой доход, и бывший мальчик с музыкальным образованием принялся сколачивать банду. Такую банду, как он мечтал чуть ли не с пелёнок.

Естественно, во главе благородный дон, указующий подручным наманикюренным пальцем с массивным перстнем. Ниже — исключительно шестёрки, быки и пехота в спортивных костюмах и китайских кроссовках. Такой фон наилучшим образом подчёркивает богатый внутренний мир рафинированного интеллектуала, зарабатывающего на жизнь мозгами.

Ну, насчёт заработков… В доходный бизнес Игоря Генриховича не пускали, в опасный он сам не совался, и его вполне устроила скромная роль «чиновника по особым поручениям». Звучит красиво, а тот факт, что занят в основном в массовках при выколачивании долгов, нисколько не смущал.

Работы хватало и в Москве, но недавно постоянный клиент предложил поехать в командировку, чтобы убедить перспективного специалиста в области народной медицины сменить место жительства и влиться в дружный коллектив столичной больницы. Подробности Игорю Генриховичу не раскрывали, да и без надобности, но поставили условие — народный целитель должен добровольно пойти на сотрудничество. Всё остальное на усмотрение исполнителя.

Только вот чёртов дед оказался несговорчивым, и многократно опробованный сценарий, по которому запуганная жертва соглашается на любые условия, не сработал. А этот ублюдок из пункта приёма металлолома слупил три сотни баксов за использование его помойки для засады. И всё вхолостую. Дальше ещё хуже — четверо быков, вызвавшихся намять бока наглому лошаре, куда-то запропастились и перестали отвечать на звонки мобильника. Зато главврач Борис Вениаминович, сучонок, названивает каждые пятнадцать минут и требует результат.

Но сегодня всё решится. Игорь Генрихович собрал немалую силу — кроме своих десяти мордоворотов, бросил клич в интернете и пригласил группу поддержки из «Фейсбука», «ВКонтакта» и «Тик-Тока». Тем даже платить не нужно, достаточно разрешить сделать селфи на фоне раскуроченного автобуса при свете костров. Молодёжь желает почувствовать себя сильной? Не ходите, дети, в Африку гулять! Приезжайте гулять по лесам в окрестностях Гороховца.

Игорь Генрихович сделал глоток настоящего кентуккийского бурбона и задумчиво посмотрел на пламя костра через стакан. Если дело выгорит, то можно будет позволить себе «Хеннеси» — Борис Вениаминович пообещал за успех двадцать тысяч евро, и при всех его закидонах никогда не обманывает. И с дедка взять за беспокойство обязательно. Копейка, она рубль бережёт.

В этот радостный момент интеллигентному гангстеру и прилетела в лоб стрела с дубовым шариком вместо наконечника. Мир рухнул одновременно с угасающим сознанием.

— Я две сотни наперехват по болоту послал, а с одной напрямки ударил, — оживлённо рассказывал князь Изборский. — Не тати, а смех один, только восьмеро отбиваться решились. Но с дубьём, пусть и железным… Кстати, князь, изумительной выделки железо!

— Главаря взяли?

— Обижаешь, Андрей Михайлович! Чисто повязали, даже пикнуть не успел. Железо честно поделим, пополам али поровну?

— Забирай всё, а мне пленных татей отдашь. Много хоть живых осталось?

— Да почитай все. Не поганить же доброе оружие, кистенями да тупыми стрелами обошлись.

— Сколько всего?

— Где-то с полсотни, мы не пересчитывали.

— Пойдёт для начала.

— Похолопить хочешь? — с пониманием кивнул Иван Евграфович, но тут же предупредил. — Из татей холопы дурные, если только охолостить сразу.

— Касиму продам.

— Новому казанскому хану?

— Ему самому. Давеча жаловался, что к пушкам некого приставить, авось эти сойдут.

— Оно и правильно. Чёртовы жерла разрывает через раз вместе с обслугой, так своих не напасёшься.

— Долю с продажи потом отдам, — пообещал Самарин. — И не возражай, отказа не приму.

— И не подумаю отказываться, — усмехнулся Иван Евграфович. — Ты брони на моих воях видел? Иные ржа так проела, что пальцем проткнёшь. По уму снаряжать, так никакого серебра не хватит. Ага, кованая рать…

— Ты прав, — согласился Андрей Михайлович. — Потратиться придётся изрядно.

— Но надеюсь, Касим даст хорошую цену?

— А чего гадать? Пойдём посмотрим, кого твои орлы наловили. Вдруг там такие, что без слёз не взглянешь?

И угадал. Основную часть связанных и стоящих на коленях пленников можно было назвать коротким и ёмким словом «дрищ». Внутри у Самарина даже ворохнулось что-то похожее на жалость и укоры совести — не каждый день собираешься продавать людей в рабство. Но попытка завязать разговор тут же расставило всё по своим местам. Угрозы и требования посыпались на Андрея Михайловича как из рога изобилия:

— Трындец тебе, дед!

— А ты знаешь, кто мой папа?

— Тебя, козла, адвокаты прямо здесь закопают!

— Да я сценарист на телеканале «Культура»!

— Дай позвонить, ублюдок старый!

Последний выкрик князь Изборский лично забил обратно ударом ноги, что было воспринято его людьми как приказ.

— Иван Евграфович, попридержи своих, до смерти ведь забьют, — попросил Самарин.

— Как скажешь, князь Андрей.

А вот допросить главаря бандюков Самарин хотел без посторонних, чтобы лишние уши не услышали ненужной им информации. Только он и Денис, который давно уже посторонним не считается. Но только собрался, как его перехватил бригадир строителей с вопросом:

— Андрей Михайлович, так нам утром продолжать?

— Виктор Петрович, а кто кричал, что не будет больше здесь работать и обещал вернуть аванс?

— Так это…

— Я за язык никого не тянул, ты сам предложил.

— Автобус же… — бригадир от осознания убытков слегка побледнел. — Почти новый… был…

— Ладно, успокойся, я пошутил. Аванс возвращать не нужно, но и работать, сам понимаешь…

— Автобус, Андрей Михайлович! Не по нашей же вине!

— Тут ты прав, — Самарин в задумчивости почесал переносицу. — Тысяч пятьдесят он стоит?

— За двести брал.

— Лет двадцать назад?

— Ну… — засмущался бригадир. — Сейчас такой за сотню можно купить.

— Вот и я про это говорю. И вообще, Петрович, тебе не кажется, что знак свыше был?

— Типа, чтоб со строительством завязывал? А то я не думал… Только мне уже за полтинник, и кроме стройки я ничего больше не умею. Поздно начинать что-то новое.

— Бутик открой.

— Чего-о-о?

— Магазин меховой одежды. Будешь турецкими дублёнками торговать, а твои Джамшуты их шить станут.

— Это как? — не понял бригадир.

— Да как везде. Ты Нижний Новгород хорошо знаешь?

— Я там в строительном институте учился, когда город ещё Горьким был.

— Ну так вот… В этом славном городе итальянскую мебель делают в Щербинках, немецкую на заводе «Керамик», а в Канавино вообще фирменный джинсы шьют. Ты чем хуже?

— А где брать материал?

— У меня. Со временем и до шуб из соболя и бобра вырастешь. Впрочем, я сказал — ты услышал. Думай, Виктор Петрович, время пока терпит.

— Да как-то неожиданно всё…

— И попрошу сарацинов своих отсюда убрать.

— Кого?

— Тьфу, заговорился! Автобус из Гороховца к перекрёстку я вызову и оплачу. Шесть километров и пешком прогуляетесь.

— Темно ещё.

— Утром пойдёте. И всё, Петрович, не отвлекай меня. Если что надумаешь, звони.

— Но автобус, Андрей Михайлович…

— Дался тебе этот автобус! Сотню завтра на карту скину. Всё, я ушёл!

Самарин, когда просил Дионисия подготовить главного бандюка к допросу, никак не предполагал, что эта просьба будет выполнена в строгом соответствии со средневековыми стандартами. Думал, помнёт его боярин Кутузов слегка, морду начистит для разговорчивости и освежения памяти, но чтобы так… Дениска подошёл к поручению добросовестно, основательно и ответственно, устроив в сарае выездной филиал Приказа разбойных дел. Существует уже такой в Москве или нет, Андрей Михайлович не знал, но в Любимовке он был и готовился с приёму первого посетителя.

В старом дырявом ведре жарко светились угли, раскаляя всевозможные железяки самого людоедского вида, а сам бандит сверкал голой задницей, подвешенный за руки через блок к потолочной балке.

— Хлипкий нынче тать пошёл, — пожаловался Дионисий, деловито перебирая железки. — Хотел его на дыбу вздёрнуть, а он сомлел сразу. Пришлось так подвешивать.

— Хоть бы яйца ему прикрыл.

— Зачем? Яйца при допросе первейшая вещь.

Главарь, успешно притворявшийся потерявшим сознание, открыл глаза, заорал, и вырубился уже по-настоящему. Вёдер десять холодной воды ушло на приведение в чувство. Лужи ещё больше расстроили Дионисия:

— Как я теперь здесь спать буду?

— Спать нам с тобой сегодня вряд ли придётся, — Самарин не удержался от искушения нагнать жути в и без того мрачную обстановку. — Сам видишь, добром рассказывать не хочет. Так что пока кожу с живого снимаем, пока расчленяем, пока закапываем…

Дионисий юмора не понял и забеспокоился:

— Тогда на пол постелить чего-нибудь нужно, а то кровищща впитается и вонять будет. Мне же потом тут спать.

— Скажу! Всё скажу! — задёргался бандит. — И протокол подпишу, только полицию вызовите!

— Вот с полицией у нас туго, — вздохнул Андрей Михайлович. — Да и зачем людей напрягать?

— Меня искать начнут! И тех дебилов из интернета!

— Вот как?

— Обязательно станут искать!

Смирнов достал из кармана мобильник и включил диктофон:

— Вот и расскажи… Кто тебя будет искать и почему?

— Витаминыч, сука… это он всё устроил и проплатил.

— Подробнее!

Примерно через час расколовшемуся до донышка Игорю Генриховичу вернули драный костюм с грязными ботинками, и отправили к основной массе пленников. В самом деле, не убивать же человека из-за детской мечты? В армии хана Касима ждут жаждущих красивой жизни героев и предоставляют все условия для того, чтобы начать жизнь с чистого листа. Гладишь, через десять лет в мурзы выбьется, чем не замена почтенному званию благородного дона? Стартовые условия в сравнении с каким-нибудь пастухом даже благоприятнее.

Боялся ли Андрей Михайлович конкурентов на ниве прогрессорства? Пожалуй, что нет. Вот если бы выпускники ПТУ или какие другие технари, то да, но не эти… как их там… баристы, юристы, блогеры, кассиры макдака, и прочие представители высокоинтеллектуальных профессий.

— Свободная юрта, бля! — крикнул Самарин, и вслушался в отозвавшееся с противоположного берега Клязьмы эхо.

Оно совершенно по-немецки ответило:

— Ja,ja!

Следом из темноты появился просмоленный бок речной лодьи, и строгий голос спросил:

— Кто тут по ночам лает, Господа Бога гневит?

Опс… а где, мать их, караульные?

К полудню следующего дня лагерь вокруг фундамента будущего острожка разросся вчетверо, если не по количеству народа, то по территории точно. По воде прибыли ожидаемые стародубцы числом в три десятка человек, да с ними двадцать суздальцев. Вдобавок к этим — полусотня ярославцев, ругавших матерно что Дмитрия Шемяку, что Бориса Тверского. Пешим родом пришла муромская дружина и объединённая коломенско-серпуховская рать.

Полина Дмитриевна, наблюдавшая от ворот за вооружённой толпой, печально вздохнула:

— Если каждый хоть по разу под куст присядет… Андрюша, делай что хочешь, но чтоб ни одного засранца я здесь больше не видела!

— Здесь? — переспросил Самарин. — Здесь и не увидишь. Завтра с ними в Нижний Новгород отплываешь.

— Как это завтра?

— А чего тянуть, Дмитриевна? Сейчас народу Великого Князя Иоанна Васильевича представим, к крестному целованию приведём, и можно отплывать. У тебя точно всё готова к представлению?

— Давно готово.

— Начинаем? Где Дениска с Евлогием? Выпускай!

Полина Дмитриевна кивнула, и закреплённые на воротных столбах колонки грянули мощным басом:

— Тако глаголет Господь: да возвеселится пустыня жаждущая, да возрадуется пустыня и процветет, яко крин, и да прозябнет, и вся возвеселятся. И возрадуются пустынная Иорданова, и слава Ливанова дана бысть ей и честь Кармилова, и людие Мои узрят славу Господню и высоту Божию. Укрепитеся, руки ослабленныя, и, колена разслабленная, утешитеся, и рцыте малодушным мыслию: укрепитеся и не бойтеся, се Бог наш суд воздает, Той приидет и спасет нас. Тогда отверзутся очеса слепых, и ушеса глухих услышат, тогда скочит хромый, яко елень, и ясен будет язык гугнивых, яко проразися в пустыни вода и дебрь в земли жаждущей…

Молитва всё звучала, когда из ворот вышел юный Великий Князь в сияющих золотом доспехах. Отец Евлогий справа сзади нёс бархатную подушку с серебряным обручем. Слухи о том, что это походный венец Святослава Игоревича, был запущен ещё с вечера.

Тщательно проинструктированный князь Изборский низко поклонился и прочитал по бумажке:

— Умудри убо и поставь проходити великое к тебе служение Царя Рускаго, даруй ему разум и премудрость, во еже судити людям твоим во правду, и твое достояние в тишине и без печали сохранити, покажи его врагом победительна, злодеем страшна, добрым милостива и благонадежна, согрей его сердце к призрению нищих, к приятию странных, к заступлению нападствуемых. Подчиненное ему боярство и протчих управляя на путь истины и правды, и от лицеприятия и мздоприимства отражая, и вся от тебе державы его врученныя люди в нелицемерной содержи верности, сотвори его отца о чадах веселящегося, и удивиши милости Твоя от нас… Не отврати лица твоего от нас и не посрами нас от чаяния нашего…

Андрей Михайлович ткнул бабушку Полю локтем в бок и наклонился к уху:

— Вот как-то так, Дмитриевна, цари и делаются.

— Вроде на Великое Княжение венчать собирались?

— Я бумажки перепутал.

— Придурок…

Глава 12

После некоторого раздумья Андрей Михайлович нашёл способ произвести впечатление на хана Касима, и не выглядеть при этом бедными родственниками. Встречают по одёжке, не так ли? Доспехи — та же одёжка, только железная. Правда, на претворение задумки в жизнь ушло шесть дней, пятьдесят литров бронзовой краски и некоторая сумма денег на покупку компрессора и краскопульта. Но потраченные средства и усилия стоили того — войско в однообразно покрашенных бронях и шлемах смотрится грозно и богато. Недолговечная красота быстро облезет, но неделю-другую должна выдержать.

За шесть дней рать увеличилась до двух тысяч человек, и некоторые горячие головы предлагали махнуть рукой на Нижний Новгород и прямо отсюда пойти воевать Шемяку. И таких горячих голов нашлось немало, причём солидный вес их мнению придавало согласие князя Изборского Ивана Евграфовича Еропки возглавить поход на Москву. Бывший окольничий Великого Князя Василия Васильевича горел желанием прославиться, и крепко утвердиться у престола нового государя, по нынешнему титулу равного ромейским кесарям и императорам Священной Римской Империи. Пришлось за ужином в тесном кругу разъяснять.

Князь, налегающий на диковинные заморские фрукты, не сразу расслышал вопрос, и получив тычок в бок от отца Евлогия, вскинул голову:

— Что?

— Я спрашиваю, — повторил Самарин, — ты в геополитике хорошо разбираешься, Иван Евграфович?

Изборскому было невместно признаться в невежестве, и он важно подтвердил:

— Изрядно разбираюсь. Сию науку ещё в младом возрасте превзошёл.

— Вот! Значит должен понимать политическую конъюнктуру.

— Чего?

— Того, — терпеливо пояснил Самарин. — С точки зрения международного права, Русь в настоящее время считается одним из улусов Золотой Орды. Так?

— Нет, не так! Да ты знаешь, на чём мы эту орду вертели? — возразил Изборский. — И где она теперь, та Золотая Орда?

— А я о чём говорю? Договор с Касимом окончательно подтвердит суверенитет Русского Царства. Особо отметим взаимное отсутствие каких-либо претензий, и заключим военно-торговый союз.

— Мудрёно говоришь, — ничего не понял Иван Евграфович. — Объясни проще, князь.

— Можно и проще, — кивнул Андрей Михайлович. — Пока противостояние с Шемякой со стороны выглядит обыкновенной усобицей, так?

— Истинно так. Да завсегда же те усобицы были.

— Но после договора и признания Касимом царского титула…

— Что после? — подался вперёд заинтересовавшийся Изборский.

— А в этом случае мы выступаем против бунта обыкновенного вора и татя, не желающего возвращения к старине. Ты же, князь, хочешь по старине, как пращуры жили?

— Да!

Старина… Вот волшебное слово, заставляющее местных жителей сначала застывать в благоговейном молчании, орошая бороду слезами умиления, а потом вспыхивать фейерверком искреннего восторга. Ведь всем известно, что в старину всё было лучше. И люди жили по несколько веков, и рожь давала урожай сам-двадцать, и солнце светило ярче, и подати были ниже, и коровы были толще, и… хм… и всё остальное тоже было толще. Золотой век, сгинувший в пучине безвременья из-за грехов и страстей человеческих.

Вернуть бы старину, и тогда — ух, заживём! Рай на земле наступит мгновенно и неотвратимо!

— По старине, говоришь? — на лице князя Изборского блуждала мечтательная улыбка.

— Именно так, — подтвердил Самарин. — Как во времена Святослава Игоревича, когда каждому воздавалось по заслугам его.

Уточнение Ивану Евграфовичу пришлось по душе. Род его хоть и вёл происхождение от самого Рюрика, но обеднел и захудал изрядно, и те же покойные Шуйские при редких встречах ухмылялись глумливо. Козлы душные, прости хоссподи…

По старине оно надёжнее и правильнее. А то ведь до чего доходит? Расползается из злокозненной Литвы поганый обычай мерить человека заслугами предков — дескать, ежели дед Полком правой руки командовал, так и титешному ребёнку то место от роду заповедано. А что хорошего может прийти из Литвы? Но находятся люди, желающие потешить непомерную гордыню мнимым возвышением хоть над кем-нибудь.

Опасения князя Изборского подтвердились при посадке на корабли. Никто не оспаривал главенство Андрея Михайловича, самого Ивана Евграфовича, или боярина Кутузова, но между собой именитые люди сцепились лютыми цепными псами.

То здесь, то там слышались вопли:

— Невместно Чистогузновым на третьей лодье! Мы завсегда поперёд Сухокобылиных стояли!

— Евлампий Чумичка от тысяцкого черниговского князя, а я от киевского! Не позволю!

— Стерво собачье!

— Сам ты пёс!

— Куды прёшь, харя? Муромские под Рязанью ходили, а мы испокон Великому Князю служили!

— Не трожь бороду, аспид!

— Да ты печенег копчёный!

Полина Дмитриевна, руководившая устройством юного царя на головной лодье, не стала дожидаться перехода рукоприкладства в поножовщину, и выстрелила дуплетом в воздух:

— О чём споры, люди добрые?

За несколько дней стоянки лагерем боярыня Морозова приобрела репутацию женщины суровой но справедливой, потому к царскому кораблю потянулись желающие получить эту самую справедливость. Её право руководить и судить тоже не оспаривалось — шутка ли, внучка самого воеводы Льва Мозыря, считавшегося погибшим на Куликовом поле, но выжившего и уведённого в полон, где женился на Шемаханской царице.

Причём слухи о происхождении возникли сами собой без малейших усилий со стороны Самарина. Ну, разве что самую малость — там проговорился, здесь оговорился, потом намекнул… И вот результат. Бабушка Поля сначала ругалась, но в конце концов махнула рукой и смирилась.

— Андрей, у тебя бумага с ручкой есть?

— На продажу везу два сундука, а тебе зачем?

— За надом! Не задавай глупых вопросов, Андрюша.

По приказу Полины Дмитриевны с лодьи на берег принесли скамеечку и раскладной столик:

— Итак, господа начальные люди, попрошу подходить со своими ябедами, нуждами и чаяньями. Кто как сюда прибыл, в той очерёдности и подходит.

Требование признали разумным, и после короткой потасовки перед столом встал первый претендент на почётное место. Он долго перечислял родословие и заслуги предков, но как только перешёл от собственных достижений к пожеланиям, был остановлен.

— Я услышала тебя, честной дворянин Сухокобылин. Следующий кто?

Очередь оживилась и столу с достоинством прошествовал второй соискатель. Поклонился, касаясь рукой земли:

— Здравия тебе, боярыня! Матвей Передряга челом бьёт…

Отплыть в этот день не получилось. Да и на другой всё закончилось ближе к вечеру. Осатаневшая от бесконечной писанины Полина Дмитриевна махнула рукой, и по её знаку принесли золочёный ларец, в который и была бережно уложена толстая пачка листов. Все замерли, ожидая приговора по правде и справедливости.

— Ну что же, — устало улыбнулась Полина Дмитриевна, — деяния ваших славных предков настолько велики и похвальны, что записи о них будут вечно храниться близ престола Государя. Так же оные списки отныне и до скончания веков станут сопровождать Царей Русских в походах воинских, в государственных заботах и иных случаях.

Радостный гул стал ответом, а боярыня Морозова прокашлялась и повысила голос:

— А вы, бараны, того не заслужили! Местничество — суть прелесть латынская, и уличённый в ней будет повешен без чести, покаяния и причастия, ибо такова воля Государя Иоанна Васильевича. По местам стоять, с якоря сниматься!

Интерлюдия

Каждое уважающее себя государство должно иметь разведку, или ходя бы деньги на покупку информации. Почтенный ростокский купец Альбрехт Штитцер знал это как никто другой, потому что будучи официальным соглядатаем Ганзейского Союза в землях диких московитов и тартаров, оказывал услуги датской короне, Великому Княжеству Литовскому, Польше, и совсем немного Венгрии. С последними всё понятно — татары постоянно тревожат набегами, и вовремя узнать о намерениях самого сильного из противников дорогого стоит. С датчанами тоже — недавнее поражение от Ганзы и заключение невыгодного мира поневоле заставят искать союзников хоть за краем света. Но какого герра тойфеля ищут здесь нищие поляки?

Ответа почтенный Альбрехт не знал, но намеревался добросовестно исполнить взятые на себя обязательства, для чего богато оделся, умастился индийскими благовониями, и отправился на пристань встречать прибывающего в Нижний Новгород русского кайзера. Интересно, откуда у московитов взялся кайзер?

К причалам тайного соглядатая не пустила ханская гвардия, но Штитцер купил удобное место на крутом берегу у какого-то оборванца за четыре пражских гроша, и приготовился к долгому ожиданию. Наряженные ради праздника нижегородцы неодобрительно косились на толстого немца, чавкающего припасами из большой корзины, но сопровождающие негоцианта генуэзские наёмники одним взглядом отбивали охоту проверить иноземные бока на прочность. Удачно подвернулись эти арбалетчики, и совсем недорого. А с чего бы им цены задирать, если хан Касим из отданного было Курмыша пинком под зад наладил?

Корабли вывернули из Оки в Волгу и толпа дружно ахнула — борта лодий сверкали золотом, серебряные вёсла дружно пенили мутные речные волны, а на палубах… Господь всемогущий и все его апостолы! На палубах сказочные богатыри в золотых бронях стоят ровными рядами, на мачтах колышутся под ветром белые флаги с синим косым крестом, и ангельское пение разносится над водой.

Титьки Марии Магдалины и герр тойфель! И вот против этих какая-то свинско-собачья Литва собирается воевать? Боже правый и милосердный, да распилив на кусочки единственный золотой корабль, кайзер русов сможет собрать наёмников со свей Священной Римской Империи, италийских княжеств, Испании и от франков вместе взятых, да ещё останется на добрую швицкую пехоту. Непременно нужно сообщить в Любек, что Великое Княжество Литовское можно смело вычёркивать из любых расчётов.

И вообще этим зажравшимся боровам будет полезно вспомнить, что мир не ограничивается побережьем Балтийского моря. В сравнении с этим вот богатством Балтика кажется свиным корытом, в которое хозяева жизни милостиво разрешают вывалить объедки со своего стола. Да покарает Господь жирные задницы, заменяющие головы впавшим в старческое слабоумие свинским собакам! Scheiße!!!

Ещё в Любимовке Андрей Михайлович озаботился подарками хану Касиму, ибо к союзнику с пустыми руками приезжать неприлично. Подарок должен быть редким и дорогим с точки зрения одариваемого, но в то же время не должен слишком больно ударить по бюджету, и без того трещавшему по всем швам. Как ни странно, правильную идею подал князь Изборский на одной из посиделок после бани.

Указывая пальцем на пластиковую бутылку с пивом, он сказал:

— Ты, Андрей Михайлович, только на мягком стекле озолотиться можешь. В походах куда как удобная вещь. И лёгкая, и не разобьётся, и не прольётся. Знаешь, как в степи иной раз без воды туго приходится?

Самарин сразу подключил административный ресурс, позвонив старшему лейтенанту Лёхе, и тот через свих коллег вышел на фирму по разливу поддельной минеральной воды, где по себестоимости изготовили пять тысяч полторашек. И за каждой лодьей был привязан плот из упакованных в плёнку бутылок.

Подарок впечатление произвёл, но хан Касим не сводил глаз с золотого готического доспеха царя Иоанна Васильевича. Качественную китайскую поделку с Али-Экспресса покрасили и покрыли лаком в несколько слоёв, так что пластмасса сияла на ярком солнце, заставляя отводить взгляд и завистливо вздыхать.

— И вот ещё подарок! — по знаку Андрея Михайловича в ханский шатёр внесли ту самую рельсу, что была утоплена Дионисием при первой попытке добраться до Нижнего Новгорода. Целый день потеряли, пока ныряли и доставали её. — Прими в знак великой дружбы между нашими державами!

Для осмотра ответных даров пришлось выходить из шатра на берег Волги — хан Касим ещё в день отплытия Самарина вывел войска из Нижнего Новгорода и разбил лагерь чуть ниже кремля. Дары как дары, обычные для этого времени. Рулоны шёлковых тканей, золотые чаши и кубки с цветными камешками, две парадные сабли под детскую руку… И ахалтекинец, именуемый здесь аргамаком.

При виде великолепного коня Полина Дмитриевна потёрла ладони:

— Конезавод здесь организую.

— Кстати, — вдруг вспомнил Самарин, — а Сивка-Бурка трофейный где? Неужели у Вадима в квартире живёт?

— Продала.

— Кому он нужен?

— Ну не скажи, московский зоопарк с удовольствием купил единственный в мире экземпляр лошади Пржевальского.

Когла после осмотра подарков вернулись в шатёр и расселись на белой кошме, обложившись шёлковыми подушками, Касим пообещал:

— Разобью султана, аргамаков ещё больше станет!

— Не сомневаюсь, — кивнул Самарин. — Но давай уже закончим с нашим договором, а то государь устал и хочет спать.

— Не хочу! — обиженно насупился юный царь. — У меня ещё уроки грамматики, арифметики и географии.

— Что такое география? — тут же спросил хан.

— Вот, примерно, так, — Андрей Михайлович достал из кожаного портфеля большую карту, скачанную в интернете и склеенную из восьми листов. — Наука о странах, государствах и прочем. Заодно сейчас и границы обговорим.

Договор и границы обсуждали долго. Неожиданный затык возник при именовании Казанского ханства, ведь в него кроме самой Казани собирались включить Крым и бывшее Дикое поле, Северный Кавказ, заволжские степи вплоть до Байкала, и всю Малую Азию. Европейская часть бывшей ромейской империи Касима не интересовала.

Самарин предложил назвать новое государство Великим Татарским Султанатом, на что Полина Дмитриевна справедливо возразила:

— Мелко мыслишь, Андрюша. Наш уважаемый союзник достоин большего! Шахиншах, например.

Тут уже запротестовал Андрей Михайлович:

— Царь царей, говоришь? Как-то уничижительно по отношению к нашему Тимофею, то есть, Ивану Васильевичу. Царь, скажут, не настоящий!

— Логично, — согласилась боярыня Морозова. — А если императором? Касим у нас единственный законный чингизид, вот пусть и будет Чингизская Империя.

— Неплохо, — кивнул Самарин. — Единственное «но»… Это как бы титул христианских государей.

— Древние римляне были язычниками.

— Да похрену кем они были раньше, я про сейчас говорю.

— Я мусульманин, — на всякий случай напомнил Касим.

— И что? — удивилась Полина Дмитриевна. — Будет за тобой сила, никто и не вспомнит о такой малости.

На том и порешили. Ещё в договор внесли проект совместной беспошлинной торговли через отходящий Москве Таджи-Тархан, и проект арго-промышленного комплекса в междуречье Волги и Дона. Задел на будущее, так сказать. Ничто так не способствует дружбе между государями, как правильно поделенные общие прибыли.

Карту безжалостно исчеркали предусмотрительно прихваченными цветными карандашами — Касим выбрал зелёный, а Самарин пользовался красным. Красный цвет уверенно брал верх, отодвигая границу к самому Чёрному морю. Так продолжалось, пока планы не разбились о вопрос Полины Дмитриевны:

— А теперь скажите, у вас двоих деньги и армия для войны есть?

— Пять тысяч моих багатуров… — вскинулся было татарский император, но под насмешливым взглядом стушевался и не стал продолжать.

— Так что послушайте старую мудрую бабушку и умерьте аппетиты, — боярыня небрежно подвинула карту в сторону. — Кто-нибудь слышал про речку Миасс?

— Это где такая?

— Важно, не где она, а что там есть.

— И что же там есть?

— Золото.

— Чьё? — сразу оживился Касим, подумывавший о способах отравления дерзкой и непочтительной женщины.

— Если первые найдём, то будет наше.

— Ты знаешь точное место? — усомнился Самарин.

— Интернет знает, — ответила Полина Дмитриевна. — Там, если не ошибаюсь, ещё и медные руды.

— Уважаемый Интернет захочет поделиться знаниями? — спросил Касим. — Если что, у меня есть хорошие мастера допросов, даже покойника разговорят.

Вечером после торжественного оглашения указов о новом государственном устройстве и молебна о ниспослании благодати двум великим державам, был намечен праздничный салют. Самарин дожидался темноты и поминутно проверял правильность установки фейерверков — много ли нужно для пожара в деревянном городе? Чуть не уследишь, криво поставишь, и запляшет красный петух по крытым дранкой и лемехом крышам.

— Шибко занят, княже? — князь Изборский тащил за собой связанного и сильно помятого толстяка. — Вражьего подсыла поймали! Представляешь, пробрался к царской лодье с молотом и зубилом. Утопить хотел, не иначе. Мы расспросили немного и вот…

— И что?

— Позволь представить тебе ростокского купчишку Альбрехтку Шмульку.

— Я Штитцер, — робко возразил толстяк.

— Не дерзи князю, смерд! — рявкнул Иван Евграфович и схватился за плеть. — Сказано Шмулька, значит, будешь Шмулькой!

— Как скажете, герр принц.

— С ними только так, — ухмыльнулся Изборский. — Подлейший народец, то город осадят, то пошлины поднимут.

Андрей Михайлович пригляделся к шпиону. Купец как купец, одет состоятельным бюргером с преобладанием тёмных тонов. В Нижнем Новгороде редкость великая, тут больше персиянцы в чалмах и халатах, но на Москве, по слухам, такие не в диковину.

— И зачем же ты, герр Шмульке, хотел царскую лодью потопить? — нахмурился Самарин. — Не знаю как в Ростоке, но у нас за это дело мигом на кол присядешь.

— Меня неправильно поняли, герр принц!

Речь, кстати, правильная, с редкими вкраплениями псковского цоканья. Знаете, такое… «дуроцка на пецке с цугунком картосецки»? У этого не так заметно, но проскакивает. Во Пскове по-русски говорить научился?

— Не поняли, значит?

— Ja,ja! То есть, да, мой господин, — немецкий купец поклонился, насколько позволила намотанная верёвка. — Я хотел поговорить о поставках великолепнейшего шведского железа, а инструмент захватил с единственным желанием предъявить высочайшее качество товара.

— Вот как?

— И никак иначе, мой господин.

— А что запрет?

— Запрет же касается исключительно Новгорода, составляющего комплот против законной власти Гроссе Кайзера, и ни коим образом не затрагивает интересы Москвы.

— Готов на кресте поклясться? — недоверчиво спросил Иван Евграфович.

— Готов!

Самарин засмеялся:

— Удивляюсь я твоей наивности, князь. Это же купец, ему за деньги клятвопреступление совершить — как два перста оросить. А за хорошие деньги и брата родного зарежет.

Герр Альбрехт покраснел и принялся уверять в обратном:

— Слово негоцианта нерушимо! И суд меня оправдал, потому что мой бедный брат страдал падучей болезнью и сам упал на нож.

— Так ты его раньше знал, Андрей Михайлович?

— Этого? Нет, этого не знал. Но ни все одним миром мазаны.

— Тогда в петлю? — Изборский махнул рукой, подзывая дружинников. — Это мы прям сейчас спроворим.

— Прямо здесь?

— Зачем? На площади повесим. Народ огненной забавы ждёт, а мы совместим. Верёвка, опять же, уже наготове.

— Я есть нихт вешаться! — немец от испуга позабыл русскую речь. — Я есть много говорить ценный слово!

— Готов, значит? — Самарин, имевший виды на связи купца в Ганзе и Новгороде, скептически хмыкнул. — Соврёшь же?

— Десять тысяч гульденов в залог оставлю, — при упоминании о деньгах немец снова начал говорить правильно.

— Больше двух пудов золота? Изрядно.

— Жизнь дороже, мой господин. Но вы же потом вернёте залог?

Не отвечая на вопрос, Самарин попросил князя Изборского:

— Вот что, Иван Евграфович, отведи герра Шмульке…

— Штитцера… — последовало робкое уточнение.

— Опять князю перечить вздумал, ирод? — ласково поинтересовался Изборский.

— Да, отведи этого Шмульке к Полине Дмитриевне, а то мне, сам видишь, недосуг.

— Так она занята.

— Чем?

— С Касима серебро за наших татей выбивает.

— Да? Ладно, положи его вот тут у стены, потом займёмся. А серебро за татей… серебра много не бывает.

Больше никогда Андрей Михайлович не слышал о бывших соотечественниках, популярных блогерах и завсегдатаях социальных сетей, хотя они, несомненно, оставили свой след в истории. Довольно своеобразный след, но какой уж получился. Так в Персии появились города Старбакс и Хипстер, Крафт в Египте, Телеграмм и Фасебока в Магрибе. Но мало ли откуда взялись эти названия? Вдруг сами собой? Темна вода во облацех…

Правда, поговаривали, что в посольстве Чингизской Империи в Москве есть мелкий чернильный червь Игорь ибн Генрих, но вживую его никто не видел. Врут, наверное.

И вообще, это совсем другая история.

Глава 13

В Любимовку Андрей Михайлович возвращался один, на надувной лодке с мотором. Встречные и попутные посудины предусмотрительно шарахались в сторону едва заслышав рёв двигателя, и добрался быстро. Причалил к берегу напротив строящегося острога, с помощью копошащихся у фундамента деревенских жителей дотащил лодку до ворот, и отмахнулся от сунувшегося с докладом старосты:

— Завтра, Филин, всё завтра.

Сапоги снял на крылечке, и долго сидел, опустив ноги в тазик с дождевой водой. Хорошо-то как! Сейчас ещё яишенку быстро пожарить, махнуть соточку с устатку, и отсыпаться. Минут по шестьсот на каждый глаз, не меньше. И разрядившийся по дороге телефон не забыть воткнуть в розетку. Так-то он и не нужен был, но привычка носить в кармане никуда не делась.

На будущее неплохо бы рации прикупить. Километра на полтора-два потянут, а больше и не нужно пока. То есть, нужно, но подождёт до лучших времён. Вот придут очередные посудины с воском и прочими попутными товарами, тогда и появятся деньги на излишества.

— Не жили хорошо, нечего и начинать! — вслух прокомментировал Андрей Михайлович, и ушёл в дом.

Подключенный к заряднику мобильник тут же запищал сигналами непрочитанных сообщений и непринятых вызовов, а потом зазвонил требовательно и настойчиво. Если верить определителю номера, то это бригадир строителей Виктор Петрович. Ему какого хрена нужно? Расплатился честь по чести, даже аванс оставил, деньги за погибший в лесу автобус перевёл. Мало? Прокурор добавит!

— Слушаю!

— Андрей Михайлович, это я.

— Да понял уже. И доброго вечера, кстати.

— Ой, здравствуйте! Я названивал, а вы всё трубку не брали.

— Вот взял, — хмыкнул Самарин. — Легче стало?

— Легче, — признался Петрович. — Вы тогда про овчину говорили…

— Говорил.

— Предложение ещё в силе?

— Ты всё же решил сменить специализацию?

— Есть такие мысли. Даже оборудование приглядел. И помещение. Предварительно даже с реализацией вопрос пробил.

— Да без проблем, Петрович. Могу организовать бесперебойные поставки. Подруливай ко мне, цены обсудим. Придём к этому… как его там… к консенсусу.

— Понял, Андрей Михайлович, на днях буду! До встречи!

— Бывай здоров.

Самарин нажал отбой и облегчённо выдохнул. Не сглазить бы, но намечается очень неплохая статья дохода. Пусть Петрович на турецких дублёнках потренируется, а там, глядишь, и до греческих шуб дорастёт. Если, конечно, не спалится от глупости или жадности, что почти всегда одно и то же.

Стоило только положить мобильник на стол, как он опять зазвенел. В этот раз кому неймётся? Ага, Лёха-гаишник.

— Да, Алексей, слушаю внимательно.

— Андрей Михайлович?

— Ты что, кого-то другого хотел услышать?

— Нет, — в трубке послышался короткий смешок. — Это по привычке. Я чего звоню… тут мимо нас в Любимовку участковый проехал. Морда злая и недовольная. Вот, хочу предупредить на всякий случай.

— Спасибо, Лёша, — поблагодарил Самарин. — Пойду прятать трупы, золото, брильянты, мешки с валютой и промышленный самогонный аппарат. Будь здоров и передавай привет дочке.

Шутки шутками, но кое-что нужно и в самом деле убрать подальше от посторонних глаз. Например, древнюю булатную саблю со стены. Остальное оружие, включая обе пушки с запасом пороха, автомат и двустволку, осталось в Нижнем Новгороде почти пятьсот лет тому назад, но мало ли куда участковый сунет свой любопытный нос? Бить его, как практиковала Полина Дмитриевна, негуманно и незаконно. Другое дело, и самому поводов для претензий давать не нужно.

Андрей Михайлович прошёлся по участку, отыскивая подозрительные с точки зрения закона места, но не нашёл. Разве что разлохмаченные попаданием волчьей картечи брёвна на южной стене бани? Так это короеды погрызли. Нет, всё в порядке. Самарин пожал плечами, машинально поправил под курткой пистолет в подмышечной кобуре, и вернулся в дом, где включил ноутбук и приготовился с удобствами ждать.

И как угадал — участковый заявился только через три часа, грязный полностью и мокрый по пояс. Почему-то пешком. Он долго колотил в ворота, а когда Самарин открыл и посмотрел с насмешливым интересом, забыл поздороваться и сразу перешёл к претензиям:

— Что у вас за дорога? Я даже на УАЗе не смог проехать, застрял в этой чёртовой канаве. И что это за автобус разбитый в лесу стоит?

— А ты, собственно, кто?

— Я?

— Ну да, ты. Если заблудившийся грибник, то иди на хер.

— Да я…

— Если охотник, то тем более иди на хер.

— Что вы себе позволяете? Я ваш участковый!

— А в райотделе знают, что по лесам шляются грязные самозванцы? — Самарин ненавязчиво намекнул на внешний вид собеседника. — Что-то ты на полицейского не похож.

— Я капитан Тихомиров! — он похлопал по карманам в поисках удостоверения, нашёл, и аккуратно, чтобы не запачкать грязью, раскрыл. — Можете убедиться.

— Действительно полицейский, — кивнул Андрей Михайлович. — Но почему в таком виде?

— Машина застряла, я же говорил. И копать пробовал, и ветки под колёса подкладывал… Там кто-то яму прямо на дороге сделал, а объехать нельзя, за ней сразу другая. И обе с жидкой грязью по самые пороги. Что у вас тут с дорогами творится?

— С этими вопросами не ко мне. Это в департамент дорог.

— Я вообще-то по другому вопросу. Можно пройти?

— В таком виде? Извини, капитан, но я недавно ковры пропылесосил.

— Проверка условий хранения охотничьего огнестрельного оружия!

— И чего? Будешь в Москве, заезжай по адресу постоянной регистрации. Зелёный проспект, дом пять, квартира… Да ну нафиг, у меня там свой участковый есть.

— Не пустите?

— В дом не пущу. Могу предложить на крылечке посидеть. И вот что, капитан, давай уж говори, что за дело у тебя. А этих сказок про проверки не нужно.

У Тихомирова нервно дёрнулся глаз. Злится или переживает?

— Ну, пойдёмте на крылечко.

— Проходи, — Самарин подвинулся, пропуская участкового в калитку, и внезапно понял, что перед ним не хамоватый представитель власти, как показалось поначалу, а обыкновенный, замотанный делами и замордованный начальством усталый человек. — Душ примешь, потом и поговорим.

— Но у меня…

— Одежду на смену какую-нибудь найду, форму в стиральную машину, колымагу твою утром лебёдкой вытащим. Возражения есть? Нет, я так и думал.

Дочиста отмытый и напоенный горячем чаем Тихомиров был настроен доброжелательно, что не мешало ему задавать вовсе не касающиеся его вопросы:

— Андрей Михайлович, а вы в социальных сетях бываете?

— Сдурел, капитан? — прикинулся валенком Самарин. — Мне восьмой десяток идёт, так что ни к блядям, ни к сетям… Только в социальные магазины, да и то не всегда.

— Я про интернет, — участковый вздохнул и перешёл к делу. — Видите ли, Андрей Михайлович, некоторое время назад в социальных сетях появилось объявление о наборе группы туристов выходного дня для совместного похода на Клязьму.

— Нет, спасибо, из меня тот ещё турист. А Клязьма вот она, почти за забором.

— Это да, — согласился капитан. — В туристы вам без надобности. А вы их не видели? Или, может быть, слышали?

— Нет, — усмехнулся Андрей Михайлович, — не слышал. Они ведь трезвые в походы не ходят, а как напьются, так песни орут под гитару. Священная традиция.

— Ну, раз не слышали… Мне запрос пришёл, и просят проверить окрестности Любимовки, так как по некоторым данным группа направилась именно сюда.

— Проверяй, я же не запрещаю.

— Вот я и решил начать с единственного возможного свидетеля.

— Кого? — возмутился Самарин. — Аккуратнее с терминами, капитан. Какой ещё свидетель?

— Единственный местный житель, — поправился участковый.

— Делать людям нечего. Лучше бы турфирму потрясли.

— Какую турфирму?

— Откуда мне знать? Но кто-то организовывал этот поход?

— Подробности не сообщили, — почему-то обиделся капитан. — Прислали бумагу, вот и работаю.

Андрей Михайлович пожал плечами, показывая, что ничем в этой работе помочь не сможет. И мысленно пообещал накрутить хвост Вадиму — именно из-за его алчного человеколюбия главный врач больницы заинтересовался личностью и способностями деревенского целителя и нанял бандитов. Интересно, Витаминыча этого уже прихватили, или как? Вряд ли, иначе бы сюда не участкового инспектора прислали, а кого посерьёзнее.

А Витаминыч, урод, гарантированно будет молчать, потому что за доказанную связь с криминалом вылетит с тёплого места быстрее собственного визга. А это печально и убийственно для кошелька. Самарину как-то довелось побывать в «Пятёрочке»… Нет, не в той, что сеть продуктовых магазинов, а в районной больнице, где при выписке пациента обменивали больничный лист на пятитысячную купюру. Простенькая операция вроде аппендицита или грыжи — пятнадцать тысяч. И это провинциальные расценки в четырёх сотнях километров от столицы. Нет, Витаминыч точно будет молчать.

— Да что мы всё о работе да о работе? — спохватился Андрей Михайлович. — По имени тебя как, капитан?

— Виталик.

— Хорошее имя. Вита — это жизнь.

— Я знаю.

— Да ни хрена ты не знаешь, капитан. Пока молодой, кажется что живёшь, всё суетишься, бегаешь, а потом оглядываешься, а позади пустота. И впереди пустота. Зачем жил? Да хрен его знает.

— Что-то вас на философию потянуло.

— Привилегия возраста, — улыбнулся Самарин. — Когда борода седая, можно и пофилософствовать. Можно даже любые глупости с апломбом говорить, и их, в зависимости от ситуации, примут за мудрость жизненного опыта или старческое слабоумие. Но у тебя, Виталик, нет ни того и ни другого. Есть осточертевшие бумаги, и есть начальство. И сам ты живёшь по приказу и инструкции. Не обижайся, я сам с восемнадцати лет в погонах.

— Я и не обижаюсь, — Тихомиров голодными глазами посмотрел на вазочку, где совсем недавно была гора печенья. — Мне на запрос отвечать нужно.

— Вот и ответь так, чтобы сто раз подумали, прежде чем тебе запросы посылать. Самих их загрузи работой.

— Это как?

— Да придумай что-нибудь. Например ответь, что по сообщениям личных информаторов, на берегу Клязьмы проводился слёт клуба суицидальных блогеров, имеющий штаб=квартиру в Мытищах.

— Почему в Мытищах?

— Да какая тебе разница? Не понравились Мытищи, напиши про Бирюлёво или Тёплый Стан. Всё что угодно, кроме Новогиреево.

— А-а-а…

— Я там живу.

После чая Андрей Михайлович выставил на стол бутылку вишнёвой наливки, и разговор больше не касался работы. Говорили о жизни, о планах на будущее, осудили современную молодёжь, сошлись во мнениях о всеобщем падении нравов и необходимости второй бутылки… Потом так же дружно и нелицеприятно отозвались о российском кинематографе, отметив редкие исключения, и пришли к выводу, что костры инквизиции погасли слишком рано.

— Вот возьми, Михалыч, попсу, — горячился капитан, — там же любого можно на аутодафе отправлять. Хоть телевизор не включай.

— Ты смотришь телевизор? — удивился Самарин. — Вроде на вид приличный человек, и вот такое признание…

— Не, не смотрю, — помотал головой капитан. — Но категорически осуждаю! Вот видел новогодний «Голубой огонёк»? В средние века за такое… И это правильно!

— Нравятся средние века? — Андрей Михайлович усмехнулся. — Рыцари немытые без страха и упрёка, прекрасные дамы с блохами и вшами, эпидемии чумы и чёрной оспы. Ещё экологически чистая репа и рожь со спорыньёй. И учти, что репа не с мысом, а вместо мяса.

— Плевать! — раскрасневшийся от наливки Тихомиров решительно махнул рукой. — Тогда честнее было. Ухватил бандита за шкирку, и в Разбойный приказ его. Никаких тебе адвокатов, дознавателей и прочих заморочек. Я ведь, Михалыч, в детстве мечтал с преступностью бороться. Ну, как в кино, понимаешь?

— И получается?

— А как же! Пока все бумаги правильно оформишь, любой бандит от старости подохнет. Не-е-е, в древности оно как — вот враги, вот свои. Без полутонов.

Самарин подумал, и достал третью бутылку. В наливке градусов двадцать, сильно напиться не получится, но для поддержания душевной беседы — самое то. Языки развязываются, мысли текут плавно и свободно, в голове приятно шумит, бородатые анекдоты кажутся верхом остроумия, и даже риторические вопросы вызывают непреодолимое желание ответить на них с подробностями и как можно более обстоятельно. Коварная в общем-то штука, эта вишнёвка.

Сам Андрей Михайлович о коварстве наливки знал и особо не налегал, предпочитая угощать несомненно хорошего человека и поддерживать разговор в нужном направлении. И вот наступил момент, когда Тихомиров в порыве воодушевления стукнул кулаком по столешнице и решительно заявил:

— Да если бы мне предложили отправиться в прошлое, я бы ни минуты не раздумывал!

То, что неженатого к своим тридцати годам участкового ничего не держит в двадцать первом веке, Самарин понял давно, но строил на капитана немного иные планы. Впрочем, нужно попробовать, а там уж как получится.

— Виталик, а не пора ли нам ударить по коньячку? — как бы невзначай предложил Андрей Михайлович.

— Обязательно, — с энтузиазмом согласился участковый. — А то этот компот и не берёт совсем. За что будем пить?

— За мечту.

— Хороший тост, Михалыч! Главное, жизненный.

Через час Самарин посмотрел на упавшего лицом в стол капитана, и печально вздохнул:

— Слабоватая нынче на градус молодёжь пошла. А с мечтой я тебе помогу, Виталик.

Андрей Михайлович неторопливо вышел за ворота и окликнул караульных на стройке:

— Эй, есть там кто живой?

Неизменный Филин появился как из-под земли:

— Туточки мы, княже! Сберегаем, стало быть, чтоб урону никакого не случилось.

От старосты явственно разило кислым пивом и луком. Понятно, что караульная служба для него всего лишь благовидный предлог смотаться из дома и выпить в отрыве от вечно недовольной жены. Где только ячмень раздобыли, ироды?

— Зови ещё троих и ступай за мной. Человека одного к себе в деревню заберёте. Но чтоб с вежеством и бережением, мать вашу за ногу! Утром похмеляться не давать.

— Как же так? — опешил Филин. — Нешто мы нехристи какие али звери лютые?

— Поговори у меня тут! — пригрозил кулаком Самарин. — Потом приду и проверю!

В ту ночь Андрей Михайлович долго не мог уснуть. Ворочался, несколько раз выходил на перекур, и задремал уже после рассвета. И знать не знал, что в эту ночь, но пять с половиной веков назад, метался по горнице ещё один человек, и тоже не мог уснуть. Звали этого человека Дмитрий Юрьевич Шемяка, самоназначенный по праву сильного Великий Князь Московский.

Князя мучила бессонница из-за дурных вестей. Точнее, из-за их обилия. Поначалу ничего не предвещало беды, а потом плохие новости посыпались одна за другой. И началось всё с того, что посланную вдогон сбежавшему княжонку погоню побили огненным боем неизвестные людишки. Так бы и бес с ним, с отродьем Василия, пропал и пропал… но видно по попущению диавольскому объявился сей отрок на Клязьме близ Гороховца, и назвался цезарским титулом. Смешно? Оно бы да, посмеяться да забыть, но уже ходят на Москве грамотки прелестные, в коих царь Иван заявляет о возврате к праотеческой старине, и прямо указывает на Дмитрия Юрьевича как на новоявленного Искариота и Святополка Окаянного.

Потом литвины, войны не объявив, Можайск осадили. А ведь совсем было собрался вести войско на Гороховец, дабы поучить мальца уму-разуму. Совпадение?

Дальше ещё хуже. Чтобы избегнуть смуты, послал верных людей в Углич к ссыльному Василию, да в Чухлому к матери его Софье Литвинке, решить вопрос престолонаследия тихо и надёжно, ядами или удавкой. И что? Из Углича ни слуху ни духу, а с Чухломы вернулся единственный думный дьяк Кулёмин, да и тот посечён плетями да лишён языка. Мычит телком голодным, и переломанными пальцами что-то написать пытается. Неужели утекла старая карга? Господи, за что такое испытание?

Дмитрий Юрьевич позвонил в серебряный колокольчик, заведённый на манер немецких земель, и приказал явившемуся на зов великокняжьему спальнику принести сладкого фряжского вина да позвать митрополита Иону для серьёзного разговора:

— Немедля его сюда! Хоть в исподнем тащите!

Юнец в кафтане из ярко-алой парчи замялся:

— Так это, Великий Государь, он того… Этого самого…

— Что там с ним случилось? Живо ко мне его!

— Так это… отъехал Иона давеча в Тверь.

— Куда?

— Может и далее, во Псков али ещё куда.

— Зачем?

— Так это… того самого…

— Ну?

— Как митрополит Евлогий ему анафему провозгласил, так и отъехал.

— Какой Евлогий? Али ты пьян, собака?

— Знамо какой, — смутился спальник. — Царёв митрополит. Который по старине.

— Ах ты пёс! Воровские речи против меня ведёшь? Пошёл вон!

Дмитрий Юрьевич с трудом удержался, что бы не выпроводить болвана пинками. Нельзя. Не простят. Убийство бы простили, но не такое вот умаление чести московского дворянина. Псы смердячие и злонравные…

Нет, неправ княжонок, или кто там за его спиной стоит, называя в грамотках новым Искариотом. Настоящие Иуды вот они, за дверями притаились. Льстят в глаза, выпрашивая милостей, мест и вотчин, а сами ждут часа, когда можно будет с выгодой запродаться сильнейшему.

Не дождутся! Он, Дмитрий Юрьевич, сейчас сильнейший!

— Эй, кто там есть?

— Звал, княже? — в приоткрывшуюся дверь заглянул всё тот же спальник.

— Вина почему не принёс, как я сказал?

— Так это… заутреня же скоро.

— Обойдутся без меня.

— А-а-а…

— Фряжского давай, и скажи там, чтоб старшая дружина собралась.

— Кто?

— Бояре пусть соберутся, дурень. Наследство Василия Васильевича делить стану.

— Будет исполнено, государь.

Дмитрий Юрьевич проводил недотёпу недовольным взглядом и брезгливо поморщился. Вот ведь, про старину поминает, а того, что в давние времена боярство из старшей дружины вышло, не знает. Никто ничего не знает и не помнит, а люди за спиной княжонка этим ловко пользуются. Сладкие песни соловьями поют, в уши елей вливают… Проведать бы ещё, кто они, те заспинные советчики. Уж не папа ли Римский руку приложил? Со старого чорта станется запустить шаловливые ручонки. Но как бы узнать наверняка? Тогда бы и поторговались.

И ещё одно не знал и не ведал Дмитрий Юрьевич — в ту же ночь по всей Москве на стенах, заборах и воротах появились намертво приклеенные листочки с короткой надписью:

«Куплю Шемяку. Дорого. Царь и Государь всея Руси Иоанн Васильевич».

Бояре, получившие весть о грядущих милостях, собрались быстро. С недавних пор бывшего Великого Князя Василия Васильевича на Москве не любили, если не сказать больше, и к предполагаемому разделу его наследства опоздать не осмелились. Вот так вот замешкаешься, а деревенька-другая мимо рта проплывёт. А то и городок какой богатый. Разор хозяйству и сплошные убытки, разве возможно такое допустить?

— Делить будем, — обнадёжил бояр Шемяка. — Как самозваного кесаря поймаем, так и поделим. Собираем войско, бояре! На Клязьму идём.

— Сдурел, Дмитрий Юрьевич? — подал голос боярин Курлятьев, родовитостью не уступавший Великому Князю, потому смелый и едкий. — Литва у Можайска стоит, а мы воев уведём незнамо куда?

— С Казимиром вечный мир заключим на два года, тогда Можайск и вернём. Пока же смуту остановить нужно! Нет важнее дела!

— Так отдай престол Иоанну, и вся смута исчезнет.

— Кому?

— Кесарю нашему, что по старине править будет, — усмехнулся в седую бороду боярин и стукнул посохом в пол. — Нет моего согласия на войну с Иоанном Васильевичем.

— Да ты… — вскинулся было Шемяка, но тут же получил по голове тяжёлой резной палкой.

— Вяжи его, бояре! Государю подарок пошлём!

Глава 14

Андрей Михайлович напрасно надеялся, что жуткое похмелье поможет капитану Тихомирову наиболее полно вкусить все прелести средневековой жизни — переход между мирами не только излечивал болезни и возвращал молодость, но и нейтрализовал последствия отравления любыми ядами. Так что голова у капитана не болела, перед глазами ничего не двоилось, и чувствовал он себя просто замечательно. Правда, никак не мог вспомнить, почему вчера уснул в одежде, и от чего неимоверно чешется всё тело. Вот опять что-то больно укусило левую ногу…

Тихомиров громко выругался и открыл глаза. Потом снова из закрыл. Ещё раз открыл. Нет, ошкуренные жерди на потолке со свисающими с них стебельками какой-то травы никуда не пропали, как не пропало крохотное окошко, затянутое чем-то мутным и едва пропускающим свет. Вонючая засаленная овчина на жёсткой деревянной лавке тоже никуда не делась — лежит как лежала, и жутко пахнет.

— Чёрт побери, а где Михалыч? — участковый чётко помнил, что вчера вечером они с Андреем Михайловичем долго сидели за столом, дегустировали слабенькую вишнёвую наливку, и разговаривали о… да много о чём разговаривали. И вроде бы ещё коньяк был и тост за самую заветную мечту. — Какого хрена? Михалыч, ты где? Я куда попал, Михалыч?

Тишина была ответом, только шебуршились мыши в сене на полу, да беззвучно перебирал лапками прилипший к смоляному сучку на стене обыкновенный клоп, пахнущий французским коньяком польского производства. Господи, он здесь откуда взялся? И, мать их, опять блохи кусаются!

Тихомиров сел на покрытой овчиной лавке и огляделся. Какая-то полуземлянка с бревенчатыми стенами, проконопаченными мхом, по центру криво слепленная глиняная печки, не белёная и почему-то без трубы. Закопчённые горшки висят на вбитых в брёвна деревянных колышках. У входа, занавешенного всё той же вездесущей овчиной, в кадушке с водой плавает щербатый ковшик. Ещё две лавки, собранные из расколотых вдоль тонких брёвен. И всё, другой мебели не наблюдается.

Капитан осмотрел себе, и не сказать, что увиденное ему понравилось. Одежда, выданная Самариным после душа, не отличалась изысканностью — застиранные джинсы, на ладонь не доходящие до щиколоток, клетчатая рубашка с аккуратными заплатками на локтях, и толстый банный халат поверх всего. Носки отсутствуют, зато на полу около лавки нашлись розовые китайские сланцы, на вид совсем новые.

Где-то в глубине души зародилась паника, а в желудке громко заурчало. Остальные естественные надобности вдруг тоже во весь голос заявили о себе. Пришлось участковому собрать волю в кулак, надеть тапочки, и двинуться к выходу.

Поднявшись по трём ступенькам, Тихомиров вышел на улицу. Собственно, как таковой улицы не было, кривые и косые полуземлянки, покрытые камышом с глиной, в причудливом беспорядке теснились на небольшой лесной поляне. И самое главное, среди этих строений отсутствовал сортир. Пришлось бежать в заросли орешника, громко хлопая тапочками и матеря на ходу сбывшуюся мечту. Не так оно представлялось… Где верный конь и булатная сабля? Где добротные доспехи и парчовый кафтан с высоким воротником? Где красные сафьяновые сапоги и терем с резным крыльцом? Где, в конце-то концов, хоть какой-нибудь завалящий князь, обязательно награждающий за совершённые подвиги золотой шейной гривной и шубой со своего плеча?

Объятый горькими думами, Виталий пристроился под раскидистым кустом, одновременно отмахиваясь веточкой от полчищ крупных и голодных комаров. Из задумчивого состояния его вывел раздавшийся прямо над ухом женский голос:

— По здорову ли посерил, господине? Подать лопушок подтереться, али как?

Тихомиров резко подскочил, одновременно надевая штаны, и заорал на одетую в грязную мешковину бабу неопределённого возраста, смотревшую с сочувствием и умилением:

— Какого хрена подглядываешь, дура?

Баба на вопрос не ответила, отбросила за спину приготовленный лист лопуха, и поклонилась в пояс:

— Ясти идём, господине!

Как понял Виталик, его зовут на завтрак и признают важным человеком. Что же, это меняет дело… Если и правда осуществилась давняя мечта о попадании в средние века, то начальником здесь быть как-то проще.

— Веди, — милостиво разрешил капитан, пропуская бабу вперёд. — Только подожди чуток, я в порядок себя приведу.

Средневековье средневековьем, но нельзя оставить без внимания отброшенный в траву лопушок. С гигиены всё и начинается. Только где руки мыть?

Завтрак был накрыт в другой землянке, пропахшей дымом от недавно протопленной по-чёрному печки. И, честно сказать, экологически чистые яства Виталика разочаровали. Перед ним на стол поставили косопузый горшок с чем-то горячим, положили деревянную ложку со следами вчерашнего ужина, и отдельно, на полотенце из грубого домотканого холста, небольшую краюху ржаного хлеба, по виду напоминающую пластилин. Впрочем, как выяснилось чуть позже, по вкусу и запаху различий тоже не наблюдалось.

В горшке парила нарезанная крупными кусками репа. Обыкновенная такая репа без соли, специй и без малейших признаков хоть какого-нибудь жира. Разве что муки добавили для густоты и сытости.

— Это что за помои? — строго спросил капитан после снятия пробы. — Ты у свиней хлёбово отняла?

Баба не поняла вопроса и пожала печами в интернациональном жесте. Желудок тоже ничего не понял, и настоятельно потребовал забить его хоть чем-нибудь. Тяжело вздохнув, Тихомиров принялся за трапезу, с трудом преодолевая отвращение. Потом, немного подумав, повеселел. Ведь всем же известно, что в старину люди были ближе к природе, соответственно и питались более правильно. На завтрак, значит, полезные овощи, а на обед, вне всяких сомнений, мясо и рыба. Традиции, не хрен собачий!

За ногу опять кто-то больно укусил и Виталик, машинально хлопнув по голой щиколотке, поймал маленькую чёрную блоху. Отсутствующий аппетит пропал окончательно.

— Пойду я на свежий воздух, — объяснил он молчаливой бабе.

Та снова поклонилась и промолчала. Капитан на всякий случай сурово нахмурился и пошёл осматривать доставшееся ему селение — под лежачий камень вода не течёт, и сидя на печи в князья не выбьешься. Кстати, не начать ли улучшение жизни аборигенов с постройки нормальных кирпичных печей? С трубой, как и полагается приличной печке.

Селение пустовало. Было видно, что живут в нём люди, но куда-то временно запропастились. На охоту ушли, что ли? Только с десяток босоногих детишек обоего пола бегали как угорелые в драных длинных рубахах из домотканного полотна, да две бабы копошились по хозяйству, провожая Виталика низкими поклонами. На любые вопросы они отвечали неопределённым пожатием плеч, и упоминанием какого-то филина. Скорее всего, решил Тихомиров, попал он в дохристианские времена, а птица является тотемным животным племени и объектом поклонения.

Догадку о древности косвенно подтверждало почти полное отсутствие железных инструментов и кухонной утвари, вроде ухватов, котелков и сковородок. Видел один нож на всё селение, да и тот сточен до тонкой полоски. Вилы около крайней землянки стоят, но тоже деревянные. И ведь никого не спросишь какой нынче год от Рождества Христова!

Чуть позже из леса появились ещё несколько женщин, на этот раз с плетёными лыковыми коробами, полными лисичек и крупных червивых маслят. Виталик сделал в памяти пометку не есть грибные блюда, как бы аппетитно они не выглядели. Хоть насильно пихать будут, хоть под угрозой голодной смерти…

Тихомиров долго слонялся по деревне, не зная чем себя занять, и совсем было взвыл волком от безделья, но тут к обеду появились мужики под предводительством местного старосты, прячущего хитрую улыбку в густой сивой бороде. Вот он и оказался тем самым филином, только не птицей, а человеком по имени Филин. С ним удалось поговорить на более-менее понятном языке и многое выяснить. И главное, что понял Виталик — это не его прошлое, а какой-то параллельный мир, где на Руси правит кесарь Иван, но Москва почему-то захвачена князем Иудой Искариотом про прозвищу Окаянный. Сам кесарь сейчас в Нижнем Новгороде, где пирует с казанским императором и собирается отправиться на войну против турецкого султана.

— Деревня ваша как называется? — на всякий случай уточнил капитан.

— Любимовка, знамо дело, — староста самодовольно погладил бороду. — Вольные люди под рукой князя Беловодского.

В генеалогии русских князей Тихомиров не разбирался, поэтому спросил:

— Из Рюриковичей?

— Худородны Рюриковичи противу нашего князя!

Смелое и опасное заявление, за которое вполне можно лишиться головы. Впрочем, если сейчас на Руси правит другая династия, то нормально. Могли же в параллельном мире обойтись без призвания Рюрика?

— А чем вы тут занимаетесь?

— Так это… того самое… с бабами вот… мы тут вот так…

Виталий обратил внимание на непонятное смущение Филина — тот аж покраснел и заикаться начал, и поправил вопрос:

— С чего деревня живёт?

— А всяко живёт, — ответил староста. — Работаем много, лес ещё кормит, а ещё Шемяку с войском из Москвы ждём.

— Там же Окаянный какой-то?

— Вот его и ждём. Скоро на кесаря нашего войной пойдёт, а по дороге грабить станет.

— А вы?

— А мы грабить не будем.

Тихомиров поразился фатализму древних русичей — их грабить придут, а они сидят на заднице ровно, и ничего не предпринимают. Нет, не так он прошлое представлял. Был же Иван Сусанин, был Евпатий Коловрат… Русский народ обязательно должен собраться и поднять супостата на вилы, иначе и быть не может!

— Нужно дать отпор!

— Кому?

— Вашему Шемяке Окаянному.

— Он не наш, господине. У нас князь есть, и кесарь есть. Может и оборонят от беды.

— Нет, так нельзя, — капитан вдруг остро пожалел об оставленном в сейфе пистолете. — Нужно вооружаться!

— Чем?

— Откуда я знаю, чем вы тут воюете? Мечи с копьями отковать, или луки какие сделать.

— Так нету железа, господине. Дорого оно, а серебра-то у нас отродясь не водилось.

Ответ старосты поставил Виталика в тупик. Как это нет железа? Но из чего тогда делают в этом мире оружие?

— Вообще нет?

— Дык откудова взяться?

И тут капитан вспомнил виденный однажды в интернете ролик, где любители старины добывали железо из болотной или озёрной руды. А что, болот здесь полно, по речным берегам ещё можно поискать, вот и появится драгоценный металл. Для этого всего лишь нужна лопата и длинный щуп. Без кувалды с наковальней на первых порах можно обойтись — в том ролике раскалённый кусок руды клали на дубовый пенёк и колотили по нему деревянным молотом, вроде тоже дубовым.

— Филин, у тебя лопата есть?

— Есть.

— Тащи сюда.

Староста кивнул, но сам не пошёл, отправил за инструментом мальчишку. Тот отсутствовал пару минут, и принёс требуемое.

— Это что? — Виталий с недоумением рассматривал нечто похожее на весло от туристической байдарки. — Это лопата?

— Так есть, господине.

— Трындец…

Делать нечего, пришлось брать. Про железный пруток даже спрашивать не стал, решил найти прочный ореховый прут и остро заточить его. Для мягких болотных грунтов на первых порах сойдёт, а там, по мере добычи металла, можно и нормальный сделать. Вот сейчас только пообедать поплотнее, и вперёд, к победе светлого будущего над мрачным настоящим.

Вопреки ожиданиям, обед мало отличался от завтрака, во всяком случае по вкусовым качествам. Такое же месиво без соли, жира и мяса, только вместо репы неизвестные разваренные зёрна. Лошади бы одобрили.

Виталик конём себя не считал, и как бы невзначай заметил:

— Сала бы сюда добавить. И мяса.

— Оно бы да, — тяжёлый вздох стал ответом.

— Вы тут вообще мясо не едите?

— По праздникам едим, — сообщил Филин. — На Рождество и Пасху.

Ага, значит, они всё-таки христиане. Пожалуй, даже фанатики, раз постятся чуть ли не весь год. Ведь Рождество зимой, а Пасха вообще по весне…

— А рыбу?

— Как же без рыбы? — удивился Филин. — Рыбу солёную едим. Только на рыбу у нас денег нет.

— Можно поймать и свежую отварить.

— Можно, — согласился староста. — Как сети купим, так и ловить станем. Но денег нет.

— Раки тоже вкусные, почему раков не ловите? — не сдавался Виталик, никогда не одобрявший вегетарианство.

— Рак — суть сверчок водяной. Сверчками от Господа питание человекам не положено.

— Бля-я-я… — прокомментировал Тихомиров, бросил ложку, забрал лопату, и голодный отправился в лес поискать подходящее место для добычи железной руды.

И он не видел, как староста внимательно проводил его взглядом, и вытащил из рогожного мешка полиэтиленовый пакет с солью, большой кусок копчёного сала в вакуумной упаковке, и шесть банок свиной тушёнки:

— Очи всех уповаю на Тебя, Господи, и Ты даешь им пищу их в свое время; открываешь руку Твою и насыщаешь все живущее по благоволению.

У Виталика ещё со школы имелся большой опыт туристических походов, поэтому он не боялся заблудиться в незнакомом лесу. Тут и козе понятно — если в полдень посмотреть на солнце, то Клязьма будет слева. Река хоть и не видна за деревьями, но оттуда веет прохладой, да изредка доносятся гнусные вопли чаек. Так что нужно пойти направо, и поискать правильное место в болотистой пойме.

Одно плохо, тот ролик начинался сразу с выкапывания здоровенного куска руды, а сам процесс поисков в фильм не вошёл. Но, как думается, ничего особо мудрёного тут нет. Комары вот только донимают, будто их сто лет не кормили. А местные жители почему-то от них не страдают, это Виталий ещё в деревне заметил.

Проклиная назойливых насекомых, капитан облюбовал ветку орешника высотой метра два с половиной, и толщиной в большой палец. Древесина у дикой лещины прочная, и если хорошо заточить, то будет работать не хуже стального щупа. Он осторожно, чтобы не проткнуть подошвы тапочек о сухой валежник, подошёл, и… И задумчиво почесал затылок. Ни ножа, ни топора в наличии не имелось.

— Да что же за фигня такая? — пробормотал Виталик сквозь зубы, и решил обойтись одной лопатой.

Говорили же в ролике — болотные руды в средней полосе настолько распространены, что их искать специально не обязательно, просто копай в любом месте, и сразу наткнёшься. Вон та сырая ложбинка с чавкающей под ногами водой подойдёт? Почему бы нет… Главное — начать, а дальше оно само пойдёт! Не зря же говорят, что начало, это половина дела.

Однако через какое-то время пришло разочарование. Тяжело сохранить трудовой энтузиазм, если уже два часа копаешься по колено в жидкой грязи, а чёртова руда категорически отказывается добываться. Ещё тапочку с правой ноги чуть не потерял. Местным жителям хорошо, у них кожаные лапти с портянками и завязками, такие не слетят. И клещей ещё два раза снимал… Невезуха, как есть сплошная невезуха.

Но всё же Тихомиров пересилил себя, и заставил копать, в надежде, что усилия увенчаются успехом. Даже пригрозил лопатой кривым болотным ёлкам:

— Я всё равно её найду!

— Уи, — ответил кто-то за спиной на французском языке. — Уи, уи, уи!

Он резко обернулся, выставив лопату как винтовку со штыком, и почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Нет, вовсе не французы это были — по берегу выкопанной капитаном лужи бегали маленькие кабанчики с явным намерением испытать глубину рукотворного водоёма. Милые, красивые и даже забавные на вид зверушки не сулили ничего хорошего — их появление означало скорое появление взрослых зверюг. Капитану по долгу службы как-то приходилось выезжать на место встречи кабана и незадачливого охотника, и, честно говоря, зрелище сапог с торчащими из них остатками ног произвело неприятное впечатление. Кабан в лесу страшнее медведя, особенно если не положил его с первого выстрела, а только ранил. Медведь он умный, и с человеком старается не встречаться, а той свинье всё что угодно в голову взбрести может. Покажется, что малышей обижают, и заказывай сорокоуст. Естественно, можно на дерево залезть и подождать часов десять, пака злопамятная скотина успокоится, но до ближайшего высокого дерева надо ещё успеть добежать. Короче, приплыли, сушите вёсла…

Но жить хотелось, поэтому Виталик попятился на противоположную от поросят сторону лужи, но когда в кустах затрещало что-то массивное, он забыл про осторожность и рванул к ближайшим деревьям. Как забрался наверх, сам не понял, но очень быстро. А выбравшийся из зарослей орешника здоровенный секач проводил беглеца задумчивым взглядом, неодобрительно посмотрел на потерянную розовую тапочку, повелительно хрюкнул, и увёл своё семейство в более спокойные места, подальше от шумных и суетливых двуногих.

— Пронесло, — капитан заставил себя разжать руку, намертво вцепившуюся в шершавую ветку, и размазал по лицу выступивший холодный пот. — Могло быть и хуже.

На всякий случай он решил ещё немного переждать — свиньи хоть и не медведи, но тоже хитрые и вполне могут устроить засаду. Или не могут? Да кто их, тех свиней, знает…

Приблизительно через час руки и ноги окончательно затекли, а вместе с этой проблемой обнаружилась ещё одна — дерево оказалось высоченной сосной, лишённой сучков на первых десяти метрах. Забраться-то забрался, хоть и не помнил как именно, но каким образом спускаться? Кое-что там из ствола торчит, но босой ногой наступить нельзя, острые обломки мигом сделают инвалидом.

На счастье капитана, ещё через час неподалёку проходили две местных бабы с полными коробами грибов. С горем пополам Виталий объяснил им про тяжёлую ситуацию, и в глубине души надеялся, что его правильно поняли.

Надеялся не зря — мужики под предводительством Филина появились очень скоро, и притащили с собой лестницу из длинных жердей с привязанными лыком ступеньками. Тихомиров не стал выяснять, зачем им эта штука в хозяйстве, хотя мысль о привычке к спасению незадачливых попаданцев промелькнула где-то на краю сознания. Но эту мысль капитан отогнал, заметив липкие пятна мёда на деревяшках. Бортники же! Точно, бортники, собирающие дикий мёд. Поэтому нафиг всю болотную руду, и нужно срочно заняться ульевым промышленным пчеловодством, завалить воском и мёдом всю Европу, а железо купить в Швеции.

Филин лишних вопросов не задавал, видно привык к причудам благородного сословия. А что такого? Восхотелось боярину на сосне посидеть, кто же ему может запретить? Однако, как успел заметить Виталик, усмешку в бороде спрятал.

— Чего ты ржёшь? — возмутился капитан.

— Неможливо ржати, господине, — помотал лохматой головой староста. — Комони дороги, а у нас серебра нету.

Ну вот, стандартный ответ. Про что ни спроси, ничего у них нет, а купить не могут из-за хронического отсутствия денег. Но не беда, вот поставит промышленное пчеловодство на широкую ногу, деньги и появятся. А излишки мёда можно не на медовуху пускать, а на медовый самогон. Эксклюзивный и явно дорогой в эти времена продукт. Что-что, а уж самогонный аппарат из подручных материалов способен сделать любой русский человек. Там даже металл не нужен, если примитивную конструкцию соорудить. И продавать продукцию иностранным купцам, чтобы не спаивать простодушное местное население.

— А что, Филин, бывают ли тут иноземные купцы?

Староста в задумчивости почесал бороду:

— Вроде должны быть. Какая же река без купцов? Где река, там они завсегда проплывают. Только у нас серебра нет, чтоб торговать.

— А сами что-нибудь продавать им не пробовали?

— А нечего продавать, — со вздохом ответил Филин. — Мы сюда недавно пришли, только вот построиться успели.

— Откуда пришли? — Виталик вспомнил, что деревенские полуземлянки и в самом деле сложены из свежих ещё сырых брёвен. — Так вы не местные?

— Местные. Самые что ни на есть местные, и место это самим князем Беловодским дадено! А пришли с нижегородских земель, откуда нас татары за фрязинские немчины согнали. Погорельцы мы, стало быть.

Виталик ещё больше запутался в реалиях этого мира. Фрязины, это же итальянцы? И почему они тогда немцы? И откуда взялись в Нижнем Новгороде? С татарами тоже непонятно… их император русскому цезарю Ивану вроде бы союзник, если тот же Филин всё правильно объяснил? Дурдом…

Нет, с этими крестьянами каши не сваришь, нужно выходить в высокие сферы, владеющие полной информацией. Там и знания можно приложить с большей отдачей, и с финансированием проблем не будет.

— А скажи мне, Филин, как вашего князя найти?

— Зачем же его искать? — удивился староста. — Князь Андрей Михайлович мне строго наказал к вечеру тебя к нему и привести.

— Какой Андрей Михайлович?

— Знамо дело какой! Андрей Михайлович Самарин, князь Беловодский. Али позабыл, с кем вечор крепкие меды распивал?

— Мать…

Глава 15

Отмытый в бане капитан Тихомиров пил крепкий горячий чай, и с нескрываемым опасением поглядывал на бутылку с вишнёвой наливкой. Экскурсия в прошлое не прошла для участкового бесследно — опухшее от комариных укусов лицо говорило само за себя. И ещё его разбирала нешуточная обида, из-за чего он придерживался сухого и официального стиля общения.

— Андрей Михайлович, я могу принять во внимание ваше искромётное чувство юмора, но неужели нельзя было просто рассказать? Учёные сначала на мышах и кроликах тренируются, а вы сразу с человека начали.

— Виталик, — Самарин с трудом сдерживал усмешку. — Ну вот сказал бы я, и дальше что?

— Мы бы обдумали и разработали стратегию.

— Стратегию, говоришь? Вот вроде умный человек, а если приглядеться, так вовсе наоборот. Нечего там стратегически планировать. Мешать не нужно, остальное они сами сделают. Если только помочь немного.

— Я и хотел помочь! — капитан немного разгорячился. — А вы, Андрей Михайлович, сразу начали вставлять палки в колёса!

— Да? — удивился Самарин. — Я что, мешал тебе в грязи купаться, или от кабанов на ёлке прятаться?

— Это сосна была.

— Без разницы. Ты, Виталик, целый день провёл в прошлом и ни хрена не сделал полезного, если не считать кормление блох. А вот представь такую ситуацию — информация о переходе в другой мир получает широкую известность, и туда толпами ломятся восторженные долбодятлы. Что будет?

— Но на государственном уровне… — задумчиво предположил Тихомиров. — И вообще, мы могли бы подтолкнуть прогресс.

— Мы, это кто? И какой в задницу прогресс? Виталик, если ты помнишь, Любимовка всего в трёх сотнях километров от Москвы.

— И что?

— Да я что-то не вижу чьего-либо желания тут прогрессорствовать, кроме моего собственного. Дорог нет, газопровода нет, телефон работает через пень-колоду. Живём в лесу, молимся колесу…

— Но мы могли бы заинтересовать…

— Вот! — Самарин назидательно ткнул пальцем в потолок. — Ключевое слово!

— Какое?

— Сам знаешь какое. А мне эта заинтересованность никуда не впёрлась, если сказать прилично. Неприличные слова мы потом скажем.

— А ещё на государственном уровне можно организовать поставки вооружения! — выдал очередную идею капитан. — Даже две тысячи автоматов Калашникова сделают русскую армию непобедимой. Мы этих крымчаков на ноль помножим!

— Зачем?

— Как это зачем? — округлил глаза Виталик. — Вековечный враг, принесший неисчислимые бедствия и терзавший набегами и всё такое… Их непременно нужно уничтожить.

— Союзника?

— Что значит союзника?

Самарин вздохнул:

— Вообще-то крымское ханство на настоящий момент толком не сформировалось как полноценное государство, это во-первых. Ну а во-вторых, крымским ханом у нас сейчас Касим, он же император всех правоверных. И в третьих, даже в нашей истории во времена Ивана Третьего Крымское ханство было верным союзником против Литвы и Польши. Потом да, разосрались капитально, и крымчаки попали под влияние турецкого султана, но если это не допустить…

— А вы не боитесь, Андрей Михайлович, чрезмерного усиления того же Касима? И потом, он же не вечен! Кто знает, что придёт в голову его наследникам?

— Мы работаем над этим вопросом. Хорошо известная тебе Полина Дмитриевна как раз и работает.

При упоминании бабушки Поли участковый едва заметно вздрогнул, но вслух произнёс уважительное:

— Я думаю, она способна справиться с решением этого вопроса. Но вот хотелось бы узнать, Андрей Михайлович, о ваших дальнейших планах. Понятно, что вы не горите желанием предъявлять переход в другой мир широкой общественности. Так?

— Именно так.

— Но мне вы его показали, следовательно, имеете на меня какие-то виды, несмотря на то, что я… — Тихомиров поискал замену слову «облажался», но сразу не нашёл. — Проявил некоторую некомпетентность.

— Ну да, кивнул Самарин. — Мне всего-то и нужно, чтобы ни одна любопытная свинья не совала в Любимовку свой любопытный пятачок.

— И что, стоять на дороге и всех отгонять?

— Зачем же так? Просто фиксируй интерес, и по мере возможностей этому интересу противодействуй.

— Штирлицем поработать?

— Почему бы нет? Не самый худший пример для подражания. Ордена не обещаю, но на довольствие поставлю. Командировки в прошлое по желанию. Отпуск тоже сможешь там провести, заодно и прогрессорством своим любимым займёшься. Только не в грязи с деревянной лопатой, а как цивилизованный и образованный человек.

— Заманчивое предложение, товарищ Мефистофель, — улыбнулся участковый.

— Думай, Фауст, думай, — поддержал шутку Самарин. — До утра времени хватит?

— А не боитесь доверять?

— Чего же мне бояться? Мало ли народу после просмотра Хрен-ТВ в дурку попали?

— Да, но…

— Кто же тебе поверит, капитан? А без меня ты этот проход не откроешь.

— А без доказательств…

— Про дурку я уже упоминал.

— Умеете вы уговаривать, Андрей Михайлович.

— У меня были хорошие учителя, Виталик. А сейчас давай спать ложиться, нам ещё с утра твой Уазик из болота вытаскивать.

Утром участковый благополучно уехал, а Самарин засел за поиски информации по Миассу — золото никогда не бывает лишним, и его всегда есть куда потратить. Тем более в условиях средневековой Руси, бедной на полезные ископаемые.

Но толком покопаться в интернете не получилось — пришёл караван из Нижнего Новгорода с грузом и известиями, что планы по освоению золотых россыпей Южного Урала отодвигаются на неопределённое время. Пока же регентский совет во главе с боярыней Морозовой решил вернуть под руку юного Иоанна Васильевича Москву. В подробном письме Полина Дмитриевна сообщала, что быть царём без столицы по меньшей мере неприлично и ущербно для репутации, и требовала организовать поставку крупной партии селитры и серы. Ещё просила купить десятка два более-менее приличных раций с дальностью связи в пределах пяти километров, и намекала на потребность в пушках. Её бы вполне устроили трёхдюймовки из толстостенной трубы по изготовленному ранее образцу. И писала о необходимости организовать полевой госпиталь с Вадимом Кукушкиным в качестве начальника и главного врача. Наличие лекарств подразумевалось как бы само собой.

Потом, сразу после разгрузки каравана, заявился гонец из Москвы. Вообще-то он спешил в Нижний Новгород и не собирался задерживаться, но заинтересовался строительством острожка, где и был перехвачен бдительными селянами из деревенского ополчения. Слегка помятого после падения с коня гонца со всем вежеством и бережением представили пред светлые очи князя Самарина, и сверкающий свежими фингалами постельничий Дмитрия Юрьевича Шемяки не стал запираться, с охотой отдал грамотку, и много чего рассказал на словах.

Ситуация там сложилась крайне любопытная. Попытка мирного государственного переворота, предпринятая прямо на заседании боярской думы, сразу пошла наперекосяк и вылилась в кровавую разборку между противниками и сторонниками Дмитрия Юрьевича, в результате которой погибли главы родовитейших московских семейств, а усобица выплеснулась на улицы.

Впрочем, сам Шемяка остался жив, и контролировал примерно четверть территории города, но в ход пошли ломовые пищали, и Дмитрий Юрьевич уже не рассчитывал на победу. Но очень надеялся, что приближённые Иоанна Васильевича примут во внимание близкое родство с юным кесарем, и придут на выручку. Месяца два Дмитрий Юрьевич обещал продержаться, после чего клялся отказаться от претензий на престол, и просил дозволения на невозбранный отъезд в Литву с чадами и домочадцами. Вотчины же и прочее имущество отписывал в дар Государю-Кесарю, и более никаких условий не ставил.

— Так что же он сразу в Литву не ушёл? — удивился Самарин. — До Можайска рукой подать.

— Кругом обложили, — пожал плечами гонец. — Конный одиночка ещё проберётся, а с обозом никак не можно.

Андрей Михайлович задумчиво почесал бороду. Стало быть, Шемяка намеревается слинять из Москвы с казной? Разумно… Не клянчить же потом гроши на пропитание у Казимира?

— Филин!

— Тута я, княже.

— Гонца под замок и стеречь крепко. Меня не беспокоить, я думу думать стану.

Да, информация любопытная, и над ней следовало основательно поразмыслить. Андрей Михайлович уже привычным движением почесал бороду… Итак, что мы имеем? А имеем мы войско царя Ивана Васильевича, что при поддержке небольшого отряда хана Касима собирается отвоёвывать Москву у узурпатора. Почему от татар лишь небольшой отряд? Тут понятно — только ханская гвардия имеет понятие о дисциплине, а обычных степных оборванцев тяжело будет удержать от искушения пограбить по дороге. Придётся вешать, что отрицательно скажется на союзнических отношениях. Впрочем, это к делу не относится.

Полина Дмитриевна пишет, что пойдёт вдоль Волги до Ярославля, а потом свернут на Москву. Не ближний свет, но всё лучше, чем ползти по болотам Владимирской дороги. В этом случае войско растянется так, что первые уже подойдут к Москве, а последние ещё не выберутся из Нижнего Новгорода. Даже в двадцать первом веке, если ехать на машине, пейзаж удручающий, а что уж говорить про середину пятнадцатого. Самарин помнил — в своё время Минин с князем Пожарским выбрали похожий маршрут. Наверняка на то имелись свои причины.

Но всё равно на дорогу пешим маршем уйдёт больше двух месяцев. Следовательно, Шемяку успеют разгромить, а его казна исчезнет в неизвестном направлении. Или вообще закопает, чтобы никому не досталась. А этого нельзя допустить, потому что деньги должны работать на укрепление государства. Или на укрепление самого Андрея Михайловича, что тоже неплохо.

— И что делать? — Самарин вслух задал один из двух известных вопросов, и сам себе ответил. — Действовать. Вчера было рано, завтра будет поздно, наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Частое повторение слова «будет» Андрея Михайловича не смутило. Нужно действовать! И всё будет!

В первую очередь позвонить. Кто ещё поможет, как не старые проверенные друзья?

Вызываемый абонент ответил после третьего гудка, будто ждал звонка. Может и в самом деле ждал, кто этих генералов знает:

— Слушаю тебя, Михалыч.

— Коля, привет. Ты как к нескромным вопросам относишься?

— Если в меру нескромные, то положительно отношусь.

— А к наглым просьбам?

— Да как тебе сказать… А что, какие-то проблемы?

— Особых проблем нет, но есть небольшая просьба. Ты подарок с прошлой встречи помнишь?

— Лодку с мотором?

— Почти угадал.

— Ты про…

— В точку, Коля. Там был хомячок такой прожорливый.

— Это который с калашным рылом в суконный ряд лез?

— Угу. Мне бы во временное пользование десяток таких хомячков, желательно с хорошим запасом кормов.

— Типа, на передержку? — поддержал игру в конспирацию собеседник. — А харя у тебя, Михалыч, от таких кормов не треснет?

— Коля, очень надо. Вспомни, я у тебя что-нибудь когда просил?

— Если не считать те две железнодорожные цистерны с бензином в девяносто девятом…

— Коля, не будь таким мелочным.

— Михалыч, а если я подъеду?

— Лично хомячков привезёшь? Общество любителей домашних животных только одобрит этот благородный поступок.

— Ага, и Ваньку с собой прихвачу.

— Давай! Слабо прямо сегодня прикатить?

— Почему же слабо? — оскорбился собеседник. — Сейчас выезжаем. Водки сколько брать?

— Лучше мыла возьмите, а то с прошлого раза кончилось. Грязно тут у нас.

— Насколько грязно, Михалыч?

— Выше макушки.

— Вот же… мать… Ладно, резиновые сапоги и сменную одежду тоже прихватим.

— Очень надеюсь.

— Жди, скоро будем.

Андрей Михайлович прекрасно понимал, что даже у генералов существует ефрейторский зазор по времени, и не ждал, что старые друзья приедут вот прямо сейчас. Пока соберутся, пока согласуют рабочие вопросы… опять же, без подарка в гости ездить неприлично. Там минута ушла, здесь час пролетел, вот и сутки прочь. Если завтра к вечеру будут, и то верх пунктуальности. А то и послезавтра с утра, потому что рукотворное болото на лесной дороге не так-то просто форсировать даже на полноприводной машине.

Помянув недобрым словом мечтательного бандита, устроившего эту диверсию на подъезде к Любимовке, Самарин забросил в Ниву пару топоров, бензиновую пилу, моток шпагата, и поехал приводить дорогу хоть в какой-нибудь порядок. Ещё утром, вытаскивая лебёдкой застрявший Уазик капитана Тихомирова, приглядел подходящие заросли орешника. Осталось только нарубить веток, навязать фашин, и аккуратными слоями с перевязкой рядов загатить трясину. Проверенный древний способ — пару раз даже Камаз гружёный выдержит. Потом, правда, придётся всё делать заново.

А если посмотреть с другой стороны, то в этом болоте есть свои плюсы. Во-первых, не всякий посторонний человек рискнёт техникой, а во-вторых, и местные дачники будут реже показываться в деревне. До сих пор, кстати, никто из соседей ни разу не появился. Да и чёрт с ними, Андрей Михайлович нисколько не страдал от недостатка общения. А вот мысль о поддержке дороги в состоянии труднопроходимого направления стоило хорошо обдумать.

За нудной и монотонной работой Самарин не следил за временем, и когда где-то вдалеке послышался гул мощного дизеля, понял, что слегка ошибся насчёт ефрейторского зазора. Сколько прошло от звонка, часа три или четыре?

— Михалыч, принимай аппарат! — из кабины остановившегося Камаза-манипулятора выскочил сверкающий металлокерамической улыбкой Иван. — Предложили недавно, так я сразу про тебя и подумал!

Генералам, в отличии от полковников, суетиться неприлично, поэтому Николай выбрался неторопливо и важно. Но тоже с улыбкой.

— Не слушай балабола, Михалыч! Предложили ему, понимаешь… Я за этой хренью специально в Сызрань ездил.

В кузове была лодка. Даже не так… там была огромная лодка! Десятиметровое чудовище с надстройкой ближе к носу и с торчащим из задницы бронзовым винтом.

— От нас обоих и от всей души, Михалыч. Прикинь, осадка всего полметра, над любой мелью проскочит. Против течения десять километров в час прёт.

— А что за движок? — уточнил заинтересовавшийся подарком Самарин.

— Бензиновый. Бак на шестьдесят литров.

— Да я не про топливо.

— А какая тогда разница? Тебе шашечки, или ехать? — ухмыльнулся Николай. — То ли от трактора, то ли от генератора какого, я подробностями не интересовался. Но штука надёжная, такие движки по сорок лет без капиталки бегают.

Самарину уже доводилось встречать подобные лодки. В низовьях Волги их ласково называют «Гулянками», а в верховьях они уже просто лодки без собственного имени, но везде пользуются популярностью и заслуженной славой надёжных помощниц в нелёгком крестьянско-браконьерском труде. Сети поставить и убрать? Это всегда пожалуйста. Лося перевезти, без лицензии подстреленного в соседнем районе? Тоже со всем нашим удовольствием. Бухнуть большой компанией на природе? Самое оно!

— Ну чего, Михалыч, нравится посудина, или обратно отвезём?

— Беру! — кивнул Андрей Михайлович. — Сейчас болото закидаю, и поедем ко мне.

К вязанию фашин привлекли водителя-контрактника с Камаза, и вчетвером с основными проблемными участками справились быстро. На мелкие лужи махнули рукой, справедливо рассудив, что военная техника повышенной проходимости должна хоть иногда соответствовать заявленным характеристикам. И чудо случилось!

В следующий раз пришлось помахать топорами при вырубке ягодных кустов на участке от одних ворот до других. Самарин внутренне содрогнулся, представив реакцию Полины Дмитриевны на варварское уничтожение плодово-ягодного бурьяна, но первым взялся за инструмент.

— Михалыч, у тебя же улица прямо в Клязьму упирается, зачем через огород тащиться? — недоумевал Николай. — Я, конечно, как человек военный категорически одобряю перетаскивание круглого и перекатывание квадратного, но…

— Ваня, дай товарищу генералу самый большой топор, а то у него силы на глупые вопросы остались, — отмахнулся Самарин, но потом всё же снизошёл до объяснений. — Улица в старицу упирается, а настоящая Кляьма за теми воротами.

Не сказать, чтобы ответ всех устроил, но вопросов больше не задавали, хотя во взглядах чётко угадывалось пожелание провалиться сквозь землю вместе с чёртовыми кустами. К счастью, молитвы такого рода традиционно игнорируются небесами, и ещё через час Камаз без всякой торжественности пересёк границу между настоящим и прошлым.

На берегу Клязьмы генерал огляделся и погрозил полковнику кулаком:

— Проговорился? Вот хотели же сюрприз сделать, а ты…

— А что я? — не понял сути претензий Иван. — Я молчал.

— Так он уже лодочный сарай строит, — Николай показал на фундамент будущей крепости. — В водоохранной зоне, между прочим.

Самарин обиделся. Так-то он прекрасно понимал, что строящийся острожек никак не тянет на серьёзное защитное сооружение, но чтоб обозвать его сараем… Да, из лёгких газосиликатных блоков, которые можно разрубить топором… Но в будущем всё будет обложено красным кирпичом, и никому не придёт в голову испытывать эти стены на прочность. Если только артиллерией, но с той в настоящее время удобнее всего бороться с помощью хорошей винтовки и приличного прицела.

— Выгружайте?

— Прямо на воду?

— А что, есть другие варианты?

Вечером разбирали подарки, демонстративно не затрагивая основную причину, по которой собрались вместе. Подарки важнее. Давно известно и не подвергается сомнению, что внутри каждого взрослого мужчины прячется маленький мальчик, до сих пор верящий в Деда Мороза. Никто, правда, в этом не признается, но подарки… Да-да, посмотрите на какого-нибудь брутального мужика с седой бородищей и оцените, как он радуется новому галстуку на Новый Год или носкам на 23 февраля. А если подарки ещё и стреляющие, счастью не будет предела.

Друзья с полной серьёзностью отнеслись к просьбе Андрея Михайловича, и озаботились внушительными инструментами для преодоления неизвестных опасностей. Николай с гордостью показал на длинный зелёный ящик:

— Трофейные и нигде не учтённые. В Гудермесе по случаю достались. Шестьдесят восьмого года выпуска, но на них даже муха не сидела.

— Югославские, что ли? — поморщился Самарин.

— Обижаешь, Михалыч. Неужели я старшему товарищу импортное фуфло привезу? Со складов бывшего Одесского Военного Округа, к нам через Турцию и Грузию попали, а потом… Впрочем, это никого не касается. Чистые стволы, Ванька не даст соврать.

— А чего нам обманывать? — охотно согласился Иван. — Вот пулемёт мои орлы у спецуры попятили, так они сами виноваты. Кто их просил в большой семье клювом щёлкать?

Автоматов было всего десять штук, но это ровно в десять раз превышало ожидания Самарина. Верный армейский принцип — проси больше, получишь сколько нужно, в этот раз не сработал, что могло только радовать.

— Извини, Михалыч, подствольников нет, — развёл руками Николай. — Но ручных гранат с прошлых учений осталось немного. Ну и мелочи кое-какие прихватили.

— А патроны?

Николай усмехнулся:

— Ты не только внешне помолодел, но и вопросы какие-то детские задавать начал. Ящики с патронами мы в лодке оставили.

— Кстити, — оживился Иван. — Тебе и в самом деле больше сороковника не дашь, да и то из-за седой бороды. Признавайся, где-то в саду молодильные яблоки выращиваешь?

— Завидно? — улыбнулся Андрей Михайлович. — Могу и вам такое омоложение устроить. Избавление от любых юолезней гарантирую, и даже новые зубы вырастут.

— Бля-я-я… — протянул Иван.

— Что такое?

— Да он в прошлом году импланты на обе челюсти поставил, — со мсешком пояснил генерал. — По полторы сотни за зуб.

— Баксов?

— Он у нас эстет, еврами расплачивался. Но, как я понял, уже без разницы?

— Правильно понял, Коля, — кивнул Самарин. — Процессуже пошёл.

— Пошёл так пошёл, — согласился Николай. — А теперь всё же объясни, что у тебя за проблемы нарисовались? Кого будем мочить?

Андрей Михайлович вздохнул, собираясь с мыслями:

— На нашей прошлой встрече…

— Это года ты на бильярдном столе плясал?

— Не перебивай, Ваня. Так вот, если помните… Вы что-нибудь помните?

— Вообще-то я думал, что ты пошутил, — признался Николай. — Или недавно прочитанную книжку пересказываешь. А что, я тоже под настоение фантастику уважаю.

— А без настроения?

— Тогда водку. Ладно, Михалыч, кроме шуток…

— Есть у меня этот переход в прошлое.

— Где?

— Мы как раз через него на Камазе к реке выезжали.

— Там обыкновенные деревянные ворота.

— Ну уж какие есть.

— Да уж, без бутылки не разберёшься, — Иван с надеждой посмотрел на старшего по званию.

— Обойдёмся, — решил генерал. — Нам сейчас светлые головы нужны.

Через три часа утомительных разговоров Андрей Михайлович окончательно убедил друзей, что переход в другой мир не является плодом его больного воображения. В убеждении очень помог груз с нижегородского речного каравана — связки дорогих собольих и куньих мехов нельзя объяснить банальной шизофренией. И тюки выделанных овечьих шкур тоже не свалишь на старческое слабоумие. Если только на массовую галлюцинацию, но вроде бы все трезвые?

— Так ты говоришь, Михалыч, этот Шемяка собирается свалить за бугор с мешком казённых денег? Вот же сучонок! — Николай стукнул кулаком по столу. — Мне, между прочим, тоже за державу обидно!

— И не куда-нибудь, а в Литву хочет, — обратил внимание Иван. — Мне эти лабусы никогда не нравились!

— Вообще-то будущие лабусы в этой Литве приличным людям тапочки в зубах приносят, — счёл должным пояснить Андрей Михайлович. — Да и нет пока такого народа, есть жемайты, ятвяги, жмудины и прочие аушкайты.

— Вот выражаться не нужно, — насупился Иван. — Они мне под любыми названиями не нравятся.

— Не будем спорить о терминах, товарищи, — подвёл итог генерал. — Предлагаю грузиться на лодку и решать проблему на месте. Как говорили классики — промедление смерти подобно!

— Тьфу на тебя, Коля, — сплюнул через левое плечо Самарин.

— Отставить суеверия, Михалыч! Жаль только, нас трое всего, а в лодку человек десять свободно поместится.

— Местное ополчение могу собрать.

— Автоматы им дашь?

— А что такого? Даже негры в Африке осваивают, а тут практически цивилизованные люди, — пожал плечами Андрей Михайлович. — В этом времени огнестрельное оружие уже известно.

— Ну, раз известно… А местные воевать согласятся?

— Почему бы им не согласиться? Я всё же князь.

— Кто князь? Ты князь?

— Да, я. Разве это плохо?

Глава 16

Вадим Кукушкин ехал в Любимовку в дурном настроении и, выражаясь высоким штилем, крайне прескверном расположении духа. Не каждый день и не в каждой больнице её главного врача находят в собственном кабинете с пулей в голове. И, если судить по отсутствию звука выстрела, работали с глушителем.

Теперь больницу трясут все, начиная с прокуратуры и следственного комитета, заканчивая до боли родным и неискренне любимым министерством здравоохранения. Самого Вадима, несмотря на железное стопроцентное алиби, затрахали допросами, беседами, ненавязчивыми и даже доброжелательными попытками завербовать в добровольные осведомители… короче, влезли в душу с грязными сапогами, потоптались там изрядно, напоследок нагадили, но обещали вернуться и повторить процедуру неоднократно.

Измученные нервы настоятельно требовали хоть кого-нибудь убить для успокоения, желательно с применением бензиновой пилы и мясницкого топора, и чтобы избежать конфликтов, миролюбивый врач-кардиолог за пару бутылок коньяка организовал себе приступ редкой болезни с труднопроизносимым латинским названием, и ушёл на больничный, плавно переходящий в плановый отпуск. Отдохнёт в Любимовке неделю в тишине и спокойствии, а там и Маринка с детьми подтянется. А все следователи идут лесом и болотами!

Телефон дяди Андрея отзывался стандартной фразой об отсутствии в сети, и Вадим решил рискнуть проехать на своей пузотёрке прямо до деревне. Помнится, у бандюков-вымогателей это получилось. С самыми печальными для них последствиями, но тут уж не дорога виновата.

И получилось проехать! Машина лишь в нескольких местах задела защитой картера за выпирающие из земли корни деревьев, немного побуксовала на брошенных в грязь вениках, но прошла. О том, как будет выбираться обратно в случае дождливой погоды, Вадим старался не думать. Это когда ещё случится? Может, дожди вообще стороной пройдут?

Вечерняя Любимовка встретила тишиной и полным безлюдьем. Вообще никого, даже дачников нет в соседних домах.

— Опять дядя Андрей геройствовать отправился, — вздохнул Кукушкин, открывая незапертые ворота. — Ну вот и хорошо, зато никто не станет отвлекать от полноценного отдыха.

Но в глубине души Вадим огорчился. Ему тоже хотелось подвигов и приключений, тем более под дядиным присмотром он чувствовал себя в полной безопасности. Но что поделаешь… придётся и в самом деле тупо лежать на диване, изредка выбираясь на рыбалку. Тюлений отдых, мать его…

В задумчивости Кукушкин прошёл ко вторым воротам, попутно отметив вырубленные кусты и глубокие следы от колёс какой-то крупногабаритной техники. Что тут Андрей Михайлович загонял в прошлое, неужели раздобыл по знакомству списанную установку залпового огня? А что, дядя и не на такое способен.

Ворота, как и ожидалось, были закрыты. Вот как так получается, замков и засовов нет, а открыть могут только два человека? Прямо фантастика какая-то! А самому Вадиму и остаётся, что подглядывать в другой мир через дешёвый китайский глазок. Обидно, да? Ещё как обидно! Заглянуть не успел — левая створка приоткрылась, и в проёме показалась спина Андрея Михайловича. Он стоял лицом к Клязьме, и кричал кому-то оставшемуся на берегу у большой лодки:

— Сигареты забыл! Я сейчас быстренько! — потом обернулся. — О, Вадик! Ты давно приехал?

— Только что, даже в дом не заходил.

— И нечего там делать. Ты едешь с нами.

— Куда?

— На войну, куда же ещё? Или не рад?

Вадим хлопнул себя по лбу и тяжело вздохнул. Не хотелось признаваться себе, но стремительное осуществление мечты о подвигах слегка пугало.

— Но аптечку…

— Мужики с собой привезли, не переживай. Давай в лодку, а я сейчас вернусь.

— И документы в машине остались.

— Кому ты их здесь показывать будешь? Иди, Вадик, иди.

У лодки на берегу два человека солидного возраста с явно выраженной военной выправкой обучали местных пейзан разборке и сборке автомата Калашникова. Бородатые мужики в кожаных лаптях и бронежилетах поверх овчинных безрукавок с точки зрения жителя двадцать первого века выглядели комично, но сами ополченцы были эталоном внимательности и сосредоточенности.

— О, смотри, Ванька, Михалыч где-то штатского раздобыл, — старший по возрасту из военных обратил внимание на появление нового персонажа. — Ты кто?

— Вадим Кукушкин. Я врач и племянник Андрея Михайловича. Он сказал, что с вами поеду.

— Раз сказал, значит поедешь. Меня зови просто Николаем, фамилия и звание тебе без надобности.

Кукушкину показалось странным называть по имени человека лет на двадцать старше его самого, но спорить не стал и молча кивнул.

— А я Иван, — второй военный поправил каску и козырнул. — После боевого крещения сможешь называть меня дядей Ваней.

Во рту у Вадима неприятно пересохло, и он пискнул совсем несолидно:

— Какое крещение?

— Не слушай этого балаболку, молодой, — успокоил Кукушкина Николай. — Воевать тебе не придётся, хотя автомат дадим. Но твоим главным оружием будет голова. Точнее, знания в твоей голове. Видишь тех героев?

Вадим посмотрел на бородатых ополченцев и кивнул:

— Вижу.

— Так вот, если хоть один из них подхватит дизентерию и сдохнет от злого поноса, я тебя лично на воротах московского кремля распну. Улавливаешь мысль?

Вернувшийся Андрей Михайлович нашёл Кукушкина в состоянии близком к панике, и с усмешкой поинтересовался у товарищей:

— Вы что, пеньки старые, зашугали моего родственника?

Николай хмыкнул и пожал плечами:

— Очень надо зашугивать… Я ему задачу поставил, ну и немного предупредил об ответственности.

— Он меня на воротах кремля распнуть обещал, — тут же наябедничал осмелевший и повеселевший Вадим.

— За что?

— За дизентерию у аборигенов.

— А вот это правильно.

— То есть…

— Ты в курсе, что в средневековье самые большие потери в войсках были не от военных действий, а от болезней?

— Я читал.

— Вот! И твоя задача — бороться с этими болезнями, а ещё лучше — предотвратить их.

— А как? Я должен за каждым бегать и уговаривать пить только кипячёную воду? Они меня на смех поднимут.

Самарин посмотрел на племянника как на умственно отсталого:

— Вадик, не разочаровывай меня. Зачем уговаривать, если можно приказать? А за смех и непослушание давай плетей.

— Вот прямо так сразу и пороть?

— Да как тебе сказать… — Андрей Михайлович неторопливо подбирал слова, чтобы не обидеть племянника. — Тут люди простые, и если ты им будешь что-то объяснять, то приобретёшь репутацию учёного мужа и книгочея, что где-то на уровне юродивого. Жалеть станут, кормить бесплатно, сопли с носа вытирать… Но ты же боярин, мать твою мою сестру! И как боярин, имеешь полное право на самодурство. Вот восхотелось тебе, чтобы людишки пили только кипячёную воду, и похрену на всё! Ибо самодурство, а оно вещь понятная и насквозь знакомое. Это тебе не мелкие животные, что насылают болезни и едят человека изнутри. Так и скажи — невместно боярину смотреть на некипячёную воду и грязные руки.

— И послушают?

— Даже перед другими хвалиться станут, что у их боярина самая лучшая придурь из всех существующих.

— Да ладно?

— Человек без недостатков внушает опасение.

— А придурок не внушает?

— Нет, Вадик, человек с придурью как раз прост и понятен.

— Значит, дядя Андрей, и у тебя есть что-то… как это правильно сказать.

— А у меня нет. Я тут князь, значит по умолчанию благостен и светел, а всё зло традиционно от бояр.

— Э-э-э…

— Вот такая философия у нас. Всё, Вадик, получай автомат и залезай в лодку.

Немного поразмыслив, Кукушкин пришёл к выводу, что в словах дяди Андрея есть глубокий смысл — действительно, людям проще подчиняться придурку, на которого потом спишутся все грехи. Прикажет он, например, церковь сжечь… А что такого, все равно грех не на исполнителях, а на отдавшем приказ. Удобно для совести и самооправдания. Только вот вспоминается что-то подобное из истории и больно царапает душу. С чего бы это?

Плыть решили по Оке. Пусть дальше и дольше, зато через условно союзные муромские и рязанские земли, с выходом потом к оппозиционной Шемяке Коломне. Оттуда до самой Москвы рукой подать, и не придётся заморачиваться с волоками. Опять же, Ока полноводнее, шире, и меньше шансов влететь ночью в упавшее и перегородившее реку дерево, как часто случается на узкой Клязьме.

План одобрили, только Филин высказал опасение относительно немирных мордовцев, частенько промышляющих речным разбоем. Нет, он был твёрдо уверен, что огненным боем побьют любых татей в неограниченных количествах, но придётся преследовать недобитков и с показательной жестокостью разорять их деревеньки.

— Иначе, княже, никакого уважение иметь не будут, — обстоятельно разъяснял староста. — Пока в рыло не дашь, любови и спокойствия иметь не можно. Тако же с иными народами, окромя греков. Тех сразу на кол.

Как понял Самарин, в этом времени греки слыли образцом того, как жить не следует, и им приписывали все возможные мерзости, начиная от содомского греха и служения златому тельцу, заканчивая клятвопреступлениями и ответственностью за распятие Христа. Ромейцы же его распяли, не так ли?

— Ты мне политику здесь не разводи, — осадил старосту Андрей Михайлович. — Будем решать проблемы по мере их наступления. И почему каску снял, болван ты тьмутараканский?

Давно известно, что при отсутствии претензий к военнослужащему, но при настоятельной необходимости до него докопаться, следует придираться к внешнему виду. В пятнадцатом веке эта истина тоже имела место быть, поэтому Филин промычал что-то бодрое, и принялся с энтузиазмом руководить размещением ополчения в лодке.

И буквально через минуту бодро доложил:

— Мы готовы, княже!

Самарин похвалил ополченцев за оперативность и дисциплину, и вдруг вспомнил, что где-то в деревне остался сидеть взаперти всеми позабытый гонец от Шемяки к царю Ивану Васильевичу. Выпустить? А некогда, да и чёрт бы с ним! Авось покормят сердобольные деревенские бабы…

В опасениях по поводу нападения разбойников Филин оказался прав — на следующий день в устье Цны оно и произошло. Или в устье Мокши, как утверждают карты двадцать первого века, отдающие приоритет этой невзрачной мелководной речке. Но это не важно, а важно то, что с десятка долблёнок начали обстрел из луков без каких-либо предупреждений и ультиматумов. Нападавших даже не смутило отсутствие паруса и вёсел на невиданном в этих местах кораблике, привлекавшим алчные взгляды блеском драгоценных стёкол в полуоткрытой рубке и полностью закрытом кокпите.

Растерявшийся от неожиданности Кукушкин получил стрелу с костяным наконечником в бронежилет с левой стороны, охнул испуганно, и попытался дрожащими руками снять автомат с предохранителя. Как и полагается гуманитарию, он тянул флажок на себя, вместо щелчка вниз.

— Кто вас таких рожает? — Николай оттолкнул мешающего Вадима в сторону и лязгнул о борт ручным пулемётом. — Доктор, исчезни с глаз моих.

Татакнула короткая очередь, и от ближайшей долблёнки полетели щепки. Опомнившийся Кукушкин вытащил из кармана подаренную дядей гранату, и по вдолблённой буквально пару часов назад инструкции выдернул кольцо. Теперь бросить во врага, и… И сведённые судорогой пальцы отказывались разжиматься и отправлять взрывающийся подарок в полёт. Только с третьего замаха, да и то метров на десять. Но новичкам везёт — граната упала на дно чудом прорвавшейся через огонь неопытных ополченцев лодки, где благополучно рванула.

— Твою же мать, доктор! — не оборачиваясь крикнул Николай. — Просил же уйти!

— Да молодец он! — поддержал племянника Самарин. — Коля, вон того хрена прибей!

— Ага, сделаю!

Ещё раз ударил пулемёт, срезая последнего разбойника, и наступила звенящая тишина.

— И недобитков нету, — прокомментировал Филин, уважительно поглаживая приклад автомата. — Дозволь, княже, хабаром разжиться. Оно по старине так полагается.

Вообще-то Андрей Михайлович был уверен, что слово «хабар» появилось в русском языке стараниями писателей-фантастов гораздо позже пятнадцатого века, но возражать против трофеев не стал. Переглянулся с Николаем, и тот кивнул:

— Может, и языка возьмём.

Напрасно надеялся, живых не нашли, зато потратили целый час на вылавливание убежавших по течению долблёнок, и сожгли несколько литров бензина. А результат не порадовал даже с точки зрения средневекового жителя. Филин собрал с покойников всё железо, которого нашлось не болше двух килограммов, а остальное брезгливо спихнул в воду.

— За это, княже, и единой чешуйки на торгу не дадут, — объяснил староста. — Да и то ежели удачно на какого дурачка попасть.

— Зато патронов пожгли… — досадливо махнул рукой Самарин. — Ладно, будем считать эту стычку генеральной репетицией.

Ополченцы уважительно покачали головами. Слова князь говорит насквозь непонятные, но из них точно следует, что Шемяке несдобровать. Отрепетируют самозванца генерально по самые… ну, по эти самые и отрепетируют.

— Патронов мы ещё найдём, — пообещал Самарину неунывающий Иван. — Меня другое беспокоит. Представь, что мы сейчас вот как танковая дивизия по целому полю бабочек Бредбери… Нет, понимаю, история нашего мира не изменится, но здешняя-то пойдёт другим путём. Например, потомки этих разбойников вполне могли бы отправиться с Мининым и Пожарским поляков из Москвы выгонять.

Самарин покосился на ополченцев, занятых чисткой оружия, и понизил голос:

— Думай где и о чём говорить.

— Они не слушают, — отмахнулся Иван. — Ну а всё же, Михалыч?

— Во-первых, Ваня, никаких поляков в Москве уже не будет. И Польши той… уж это могу гарантировать. Что же до потомков этих разбойников, то в нашем мире они скорее грабили Москву, чем защищали.

— Это каким образом?

— В шайке воровского атамана Ивашки Заруцкого.

— Ты хочешь сказать…

— Не просто хочу, но и говорю открытым текстом — вот перед тобой будущие казаки и лежат. Кто посмелее, те сейчас в Дикое Поле уходят, а остальные пока тут, поближе к обжитым местам. Чуть власть укрепится, тоже убегут. Кстати, тот слева — вылитый генерал Шкуро после виселицы.

— Гонишь, — обиделся Иван, всю жизнь гордившийся происхождением из донских казаков. — И ты хочешь, чтобы моих предков в этом мире не было?

— Куда же они денутся? — удивился Самарин. — Людоловами не станут, а так как жили, так и будут жить.

— Завязывайте с политикой и гинекологией, — посоветовал Николай.

— С генеалогией, — поправил товарища Андрей Михайлович.

— Тем более завязывайте.

Есть в ночёвках на берегу реки в летнюю пору определённая прелесть, понимаемая душой и трудно передаваемая словами. Когда располагаешься ещё ввечеру, с неторопливой обстоятельностью выбирая место. Когда весело потрескивает костерок и небольшой пятиметровый бредешок с первого захода принёс нескольких жирных язей и кучу рыбьей мелочи для навара, когда крохотный островок на Оке позволит обойтись без незваных и неожиданных гостей, когда в голову никогда не закрадётся еретическая мысль о преимуществах простокваши перед хлебным вином… Когда автомат под рукой и бдительные часовые внимательно прислушиваются к осторожному плеску волн и комариному писку. Когда просто хорошо!

А деревенскому старосте по прозвищу Филин было настолько хорошо, что он порой думал, будто наяву попал в рай. Нет, не в тот рай, про который рассказывают попы, а в настоящий, куда после тяжкой жизни определяют работящих праведников. Вот что за глупости, сидеть в белой рубахе на облаке с гуслями в руках, и целыми днями напролёт славить Господа? Будто Господь сам не знает о своей славности.

Нет, настоящий рай совсем другой! Там нет голода, там каждому воздаётся за труды его по справедливости, там дети не умирают в младенчестве, а самым праведным дают огненный меч и определяют в ангелы. У князя Андрея Михайловича так и есть — чем чудесная пищаль с дивным именем «автомат» отличается от карающего ангельского меча? Кормёжка, опять же, исправная, и мясо каждый день невзирая на пост, как и полагается небесному чину.

Серебра за службу, правда, князь не обещал, но и без денег к тому всё идёт, что вернётся Филин из похода богатым человеком. Вот давеча наградили пятью бутылями из мягкого стекла, и если продать их на Москве…

— Эй, Филин, замечтался? — окликнул старосту Самарин. — Садись к костру пока рыба не остыла.

Тоже ведь чудо-чудное и диво-дивное, когда князья с боярами зовут разделить с собой стол. Оно, конечно, по старине так и полагается, но нынче такое только у Андрея Михайловича. Прочие же начальные людишки родовой кичатся, и с деревенщиной не то что за трапезу, но и под одним кустом нужду не справят. Истинно говорят — наступают благостные времена!

Филин перебросил автомат за спину и охотно пересел к костру, где один из ближников князя подал запечённого на железной решётке язя, переложив оного в диковинное блюдо из всё того же мягкого стекла. От рыбы одуряюще пахло пряными травами, названия которых староста в жизни ни разу не слышал.

Боярин Николай с вопросом посмотрел на князя Беловодского:

— Михалыч, вообще-то мы в походе, но наркомовские сто граммов после боя сам бог велел.

Филин решил, что Нарком, это ещё одно из имён Господа, и благочестиво перекрестился и шумно сглотнул. Он уже уяснил, что в неведомых граммах в Беловодье меряют зелено вино и более крепкое питьё.

— Можно, — согласился князь. — Исключительно по соточке.

— Норму знаем, — засмеялся боярин Иван, и в его руке чудесным образом появилась большая серебряная фляга. — Часовым не наливаем, они пивом обойдутся.

— Я бы тоже пива, — подал голос Кукушкин. — Под рыбку самое оно.

— С пивом раки хороши, — отозвался Николай. — Только ловить их неохота. Как представлю, что в воду лезть… Бр-р-р…

Староста с опаской вмешался в беседу нарочитых людей:

— Просим прощения, но раков на татей хорошо ловить?

— Это как? — заинтересовался Самарин.

— Прихватили бы одного давешнего татя, а когда бы тот провонял на солнышке, то верёвку ему за ногу, да в воду. Потом вытаскивай, да раков собирай. На тухлятинку самые крупные ловятся.

— В жопу пиво! — позеленевший Кукушкин протянул Ивану стаканчик. — Я тоже буду коньяк.

И как раз в этот момент на противоположной стороне островка раздался выстрел.

— Ну как же так, вашу мать? — ворчал Вадим Кукушкин, в свете галогеновых фонарей копаясь в ноге накачанного обезболивающими бородача. — В полной темноте, с пятисот метров, по своим, первой же пулей…

— Свезло так, боярин, — с гордостью оправдывался деревенский ополченец, в качестве наказания за удачный выстрел привлечённый к операции санитаром. — Они там кричали что-то, ну я и пальнул предупреждающим. Всё как боярин Иван учил.

— Предупредительным, — поправил Кукушкин. — Им в воздух стреляют.

— Как это в воздух? Зачем в воздух, ежели там никого нет?

— Ладно, заткнись… Вот здесь подержи.

Потерпевший оказался очередным гонцом из Москвы в Нижний Новгород к царю Ивану Васильевичу, посланный водным путём. Но на этот раз не от Шемяки, а от его противников, представителей немногочисленного выжившего в междоусобице московского дворянства. И плыл он по Оке не ради торга и выставления условий, а с отчаянной просьбой о незамедлительной помощи.

Оказалось, что хитроумный Дмитрий Юрьевич готовил несколько путей для почётного отступления, ради чего одновременно списался ещё и с Казимиром Литовским и князем Тверским Борисом Александровичем, обещая тому и другому Московский престол в вечное владение. На его предложения охотно откликнулись оба претендента, для чего подошли в силах тяжких с самыми решительными намерениями.

Москва в сей тяжкий час напоминала открытый пирог, где тестом выступали окружившие город литвины да тверичи, а начинкой — московские люди, запершие Шемяку в нескольких кремлёвских башнях. И возник вопрос — как обороняться, ежели самозванец пропустит врага, и как выкурить его самого, если стены рушить нельзя? А ещё верные люди доносят, что везут уже Казимиру ломовые орудия огненного боя с польских да немецких земель, и до прибытия их осталось всего ничего.

Правда, в сроках доставки артиллерии сильно сомневался Николай:

— Ну подумай сам, Михалыч, там весу в них тонн по десять, если не все двадцать. Грыжу наживут, пока тащат.

Самарин пожал плечами:

— Если только заранее не готовились. Казимир, помнится, под Можайском стоял, а на сто километров и на руках донесут.

— Так что же он тот Можайск не взял при помощи этих пушек?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне спрашивать, Филина что ли?

Староста, услышавший своё имя, охотно откликнулся:

— А нам, княже, без разницы что там за пушки у Казимира и когда он их привезёт. Прикажи побить ворога — так сразу и побьём.

— А без приказа?

— Да как же можно без приказа? Чай Великий Князь, не хрен собачий. Без приказа его бить невместно.

— Вот, Коля, и план действий уже готов, — усмехнулся в седую бороду Самарин. — Трындец супостатам.

— Я и не сомневался, — ответил Николай. — Мы же старые и отмороженные на всю голову пеньки. Нам не только всё по плечу, но и по… Как-то так, да.

Глава 17

Хорошая война не терпит суеты, и особенно это заметно в артиллерии Великого Княжества Литовского, где при пушках в основном служат наёмники из дальних немецких и италийских земель. Куда торопиться и подвергать себя ненужному риску, если государи в любой момент могут замириться? Да и осада крепостей не может быть быстрой — три выстрела в день вполне достаточно для отрабатывания весьма высокого жалованья, а по четыре раза пусть палят молодые глупцы, торопящиеся на тот свет раньше времени. Пушка, она хоть вещь неодушевлённая, но каждая имеет свой характер, потому часто бывает, что обидевшееся на непомерную работу бронзовое чудовище взрывается, унося на небеса слишком рьяных вояк. Нет, так дело не делается!

И в походе тоже торопиться не следует — от дикого Можайска до ещё более дикой Москвы как бы не вдвое больше чем от Пармы до Модены, и мыслимо ли пройти это расстояние за две недели? Ведь в Московии даже погода не как у приличных людей, того и гляди, в любой момент пойдёт дождь, крайне опасный для сохранности запасов пороха. Так-то он в крепких бочонках, но на всё воля Божья, и не следует искушать небеса преступным небрежением.

Маэстро Франческо Датини с полным основанием считал себя не просто хорошим, а великолепным артиллеристом, поэтому никуда не торопился. Ему приходилось воевать под знамёнами Венеции, Милана, Франции, Бургундии и даже Испании, и он успел оценить все прелести мирных промежутков между боями. Да и на тот свет не спешил, зато подумывал на старости лет осесть на этих холодных, но богатых землях, заключив пожизненный контракт с королём Литвы Казимиром, рассчитывая на спокойную должность коменданта в каком-нибудь захолустном Киеве или Смоленске. В Киеве предпочтительнее из-за более тёплого климата, но Смоленск выгоднее с точки зрения дополнительных заработков. Притеснений за веру старый вояка не боялся — литовский король является младшим братом польского короля, и к католикам благоволит.

— Пошевеливайтесь, скоты ленивые, — маэстро для порядка обругал погонщиков неспешно бредущих волов, и подмигнул единственному приличному человеку среди этого сброда, своему помощнику Иоганну Лянге.

Хитрый саксонец, приговорённый к повешению в восьми больших городах Священной Империи и в двух десятках городов поменьше, правильно понял намёк начальника и достал из соломы под собственной задницей мех с вином. С неплохим вином, стоит заметить, хотя и провонявшим козлятиной. Где он его добывал среди литовских лесов, всегда оставалось загадкой для почтенного Франческо, но ещё ни разу не было случая, чтобы выпивка заканчивалась в дороге.

— Вот скажи мне, Иоганн, у тебя есть в жизни цель? — после хорошего вина итальянца всегда тянуло на глубокомысленные разговоры. — Что тебе больше всего хочется?

Первый вопрос оставался неизменным на протяжении нескольких лет совместной службы, и на него был один и тот же ответ:

— Бабу и талеров! Бабу можно одну, но талеров должно быть много!

Потом обычно разговор сворачивал на обсуждение статей сопровождающих армию маркитанток, причём маэстро Датини давно уже интересовался лишь теорией, но в этот раз беседа немного отступила от привычного русла. Иоганн как-то странно скривился, будто хлебнул уксуса:

— Мне кажется, Франческо, у меня было видение, и в нём я не дожил до сегодняшнего вечера. Ты веришь видениям, мой старый друг?

Наёмник, дотянувший до седых волос, обязан верить приметам, предчувствиям и тем более видениям, и маэстро Датини не был исключением. Однако, он знал, что будущее не предопределено, и после предупреждения свыше всегда есть шанс изменить судьбу в лучшую сторону, или хотя бы уцелеть.

— Оставь грустные мысли, дружище Иоганн! Что нам может грозить с такой внушительной охраной?

Лянге отхлебнул вина и пренебрежительно ухмыльнулся. Он как раз не считал охрану солидной и способной хоть как-то защитить растянувшийся по дороге артиллерийский обоз. Что могут сделать дикие тартары на низкорослых лошадках, кроме как героически убежать от цивилизованной и организованной по всем правилам военной науки засады? Тем более возглавляющий кочевников мятежный каган Гирей, восставший против законной власти и претендующий на создание собственного государства, славился непревзойдённым искусством с блеском проигрывать все сражения, в которых ему довелось возглавлять войска. Потому-то и прятался под крылом у Великого Князя Литовского от справедливого возмездия, надеясь заслужить помощь для возвращения власти.

И подтверждая нехорошие предчувствия Иоганна, где-то впереди жалобно завизжали раненые лошади, и на обоз с двух сторон обрушился ливень стрел. Во всяком случае, так показалось маэстро Датини, при первых же признаках опасности поднявшему над головой палку с заранее привязанной белой рубахой. Нет, сдаваться он не собирался, но ведь нужно же подать нападавшим знак, что здесь находится ценный специалист, убивать которого категорически не рекомендуется! Подобным образом старый мудрый итальянец уже трижды менял работодателя, не находя в этом ничего предосудительного. Впрочем, целью обстрела были медлительные волы да суетливая охрана, а неизвестные стрелки отступили, не рискнув высунуться из леса.

— Иоганн, ты живой? — маэстро опустил опознавательный знак и покрутил головой, отыскивая помощника.

— Живой, — тот ответил настолько грустным голосом, что старый вояка заподозрил неладное. — Но лучше бы меня убили.

Саксонец сидел на лежащей в возу бомбарде, и потухшим взглядом наблюдал, как из пробитого стрелой бурдюка вытекает вино. Ещё две стрелы торчали из соломы у ног Иоганна, и оттуда на пыльную дорогу падали красные как кровь капли. Действительно, жизнь без выпивки мало отличается от смерти, это вам любой наёмник подтвердит.

— Происки дьявола! — сделал вывод Датини. — В землях схизматиков он особенно силён!

— Он маленький, — ответил Лянге.

— Кто?

— Дьявол маленький.

— Ты видел дьявола, Иоганн?

— Да сам посмотри, вон он над дорогой летит, — ткнул пальцем вдаль саксонец.

Маэстро посмотрел в указанном направлении, и перекрестился, поцеловав нательный крестик. В небе парило непонятное чудовище небольших размеров, напоминающее четырёхлапого паука с поблёскивающими на солнце глазами. Крылья у паука отсутствовали, зато на конце каждой лапы имелись едва видимые блюдца, с помощью которых исчадие ада и держалось в воздухе. А ещё оно стрекотало, выписывая круги над остановившимся обозом.

Чуть в стороне от дороги, на самой опушке леса, пошевелилась поросшая травой кочка. Две другие рядом с ней остались неподвижны, и только громкое сопение выдавало присутствие человека. Точнее, трёх человек.

Самый старший, которого спутники уважительно величали боярином Иваном Леонидовичем, внимательно смотрел на передаваемую с квадрокоптера картинку и ругался сквозь зубы:

— Кошёлка старая, чтоб на ней черти на том свете воду возили. Просил же волов не трогать.

Укрывшиеся под маскировочными накидками ополченцы из Любимовки никак не отреагировали на хулительные слова, адресованные матушке прошлого Великого Князя, и, соответственно, бабушке нынешнего государя-кесаря Ивана Васильевича. Чего ругаться-то, ежели она баба? Шебутная и воинственная, этого не отнять, но всё равно баба. Нашёл боярин с кем договариваться и дела обсуждать.

Тройка, возглавляемая Иваном, встретила Софью Витовтовну вчера вечером. Бодрая старушенция в тяжёлом доспехе, подогнанном по высохшей от преклонных лет фигуре, командовала объединённым отрядом чухломских, галичских и угличских охочих людей, набранных обещанием пожалования московского дворянства и грядущим разделом богатых вотчин самозванца Дмитрия Юрьевича Шемяки. Это они возмутились злодейским намерением новоявленного Иуды Искариота умертвить матушку Великого Князя, и разбили посланный из Москвы отряд. Про самого Василия Васильевича за делами то ли забыли, то ли не захотели вспоминать, а когда спохватились, стало уже поздно — шемякинские прихлебатели успели сотворить чёрное дело, хотя от справедливого возмездия не ушли. Там их всех и порубили, предварительно забросав стрелами из засады.

До Софьи Витовтовны уже дошли слухи о венчании внука кесарским венцом и замирении с Ордой, и о его безопасности бабушка не беспокоилась. Зато пришла весть, что второй самозванец, обманом и ложными посулами захвативший престол её отца, намеревается умостить свою тощую задницу и в Москве. Воистину пёс смердячий, выпердыш краковского Цмока, чтоб им обоим повылазило! И она повела войско на перехват Казимиру, надеясь хотя бы задержать его до прихода помощи.

Войском, правда, этот крохотный отрядик можно было назвать только из вежливости — десятка полтора дружинников не из самых лучших, да половина сотни охотников с луками. Впрочем, шершень тоже не велик размерами, зато с ног сшибает. Охотники, пожалуй, представляли из себя серьёзную силу, особенно если учесть, что у каждого на крайний случай припасено по три-четыре стрелы с настоящими железными наконечниками. Против степняков, давно позабывших про доспехи, и костяных хватает, но литвины в большинстве своём защищены хорошими бронями. Но как раз с литвинами лесовики Софьи Витовтовны предпочли не связываться, направив основной удар на бессловесную тягловую скотину.

А Иван ругался исключительно по той причине, что хотел беспрепятственного прохода артиллерийского обоза к Казимиру, так как рассчитывал на ближайшей ночёвке внести некоторые усовершенствования в устаревшие способы перевозки пороха. Кто же сейчас возит порох без пары тротиловых шашек и радиовзрывателя? Середина пятнадцатого века на дворе, пора приобщиться к достижениям цивилизации и прогресса.

Но хотел как лучше, а получилось, что получилось. Иван ещё вчера убедился в склочности и абсолютном ослином упрямстве Софьи Витовтовны, не признававшей в каком-то там боярине неведомого княжества равноправного собеседника. Полковник уже и пожалел, что вообще связался со старой клюшкой… Лежал бы и лежал спокойно на полянке, присматривая за остановившимся на привал отрядом, но услышал разговор, и посчитал невежливым не поздороваться с бабушкой первого русского царя. Исторический момент, едрить его в кочерыжку!

Бабуля долго не хотела верить, что восставший из травы леший является боярином, и только свёрнутая на сторону челюсть телохранителя заставила её вступить в переговоры. Немало помогли распечатанные Самариным и выданные каждой группе фотографии с коронации в Нижнем Новгороде, да и то насторожённость и недоверие остались.

И вроде бы договорились о совместных действиях, а как дошло до дела, так вышло с точностью до наоборот.

— Фёдор, прими птицу, — Иван Леонидович направил квадрокоптер на посадку. — И полегче с ней, вещь заморская и дорогая.

— Не сомневайся, боярин, мы со всем бережением, — откликнулся ополченец.

Кстати, он не Фёдор, а вовсе даже Феофилакт, но стесняется своего имени, данного при крещении подвыпившим священником, и просит называть как-нибудь попроще. Не по чину, говорит, звучное имя обычной деревенщине. Второй ополченец из Любимовки тоже Фёдор, но этот изначально был Филаретом.

— И ждём темноты. Может быть, у этих болванов хватит ума довезти до Казимира хотя бы порох.

Правильных и высокооплачиваемых артиллеристов не может быть много, ибо это великое искусство доступно не каждому. Да, забить в пушку тщательно отмеренный заряд пороха и закатить ядро сможет любой болван, но определить нужную величину этого заряда и потом навести бомбарду на цель… Тут нужны особые таланты и способности!

Потому-то в обозе маэстро Датини при тридцати двух орудиях всего два правильных артиллериста — он сам, да хитрый саксонец Иоганн Лямке. Но иногда, вот как сейчас, это доставляет определённые неудобства. Прислуга при орудиях она и есть прислуга, и на принятие самостоятельных решений категорически не способно. Всем нужно дать указания, непонятливых треснуть палкой по спине, а ленивых отправить к охране для получения порции плетей.

Но решение в любом случае принимать ему, почтенному и опытному маэстро Франческо Датини.

— Перепрягайте волов, болваны! Иоганн, дай палок этим проклятым бездельникам!

А ведь литовский король Казимир уверял в полном умиротворении этих земель, тем более московский правитель пообещал добровольно передать власть. В благословенной Европе договорённости между государями выполняются неукоснительно, и никому не придёт в голову обстрелять войска победителя. Или случилось такое, что Казимир уже занял Москву, и решил под предлогом опоздания не платить артиллеристам? Мелочная экономия, право слово!

В том, что опоздание получится значительным, маэстро не сомневался. Здесь, на севере и востоке Литвы, волов не разводят, и для покрытия убытка в поголовье придётся гнать их с юга, чуть ли не от Киева, или заменить лошадями. Впрочем, их тоже взять негде — татарские кони размером чуть крупнее козы, и в упряжке ходить не приучены. Хорошо подошли бы мощные тяжеловесы из Бургундии, но во всём Великом Княжестве Литовском они есть только у самого Казимира, ушедшего далеко вперёд.

Бомбарды же тяжелы настолько, что приходится снимать со станков и перевозить разобранными. Так что тридцать два воза на сами стволы, да шестнадцать для станков. Можно, впрочем, и на месте сделать, но есть ли на месте правильно высушенное дерево?

Вот ходят слухи, будто во Франции стали делать орудия, которые можно везти целиком, но что-то верится с трудом. Во-первых, они при выстреле будут улетать от отдачи, что опасно для прислуги, а во-вторых, ни одно колесо не выдержит солидный вес правильной пушки. Если только мелочь, кидающая ядра размером с кулак, но при осаде городов такие без надобности.

Нехитрый подсчёт показал, что уцелевших волов хватит только на стволы. Но зачем они нужны без пороха и ядер? А если взять огневой припас, то половину пушек придётся оставить на дороге. И охрану к ним, разумеется. Артиллерия ценится не только своей сокрушительной мощью, но и стоимостью использованного на неё металла. Вон с какой алчностью поглядывают кочевники кагана Гирея — украдут хотя бы одну, и можно всей Ордой пару лет жить безбедно, попивая кислое кобылье молоко и снисходительно поглядывая на менее удачливых соплеменников. Да тому же Казимиру и продадут за треть настоящей цены!

— Что вы творите, мерзавцы? — заорал старый артиллерист на добровольных помощников, освобождавших убитых волов от упряжи самым простым и лёгким способом, попросту перерезая стягивающие ярмо кожаные ремни. — Иоганн, этих тоже бей палкой!

Сам маэстро Датини связываться с дикими подданными Гирея опасался. В них нет почтения к образованному человеку, и на удар палкой они вполне могут ответить ударом сабли. Саксонца не так жалко, и всегда есть надежда, что удачливый пройдоха выкрутится и на этот раз.

— Увы, Франческо, моё благочестие не позволяет мне бить живых людей, — Лянге действительно выкрутился, состроим постную физиономию оскоромившегося в сочельник бенедиктинского монаха. — Давайте лучше помолимся, чтобы дева Мария вразумила дикарей.

Богородице, однако, не было дела до действий магометан на землях схизматиков, и татары быстро растащив добычу, принялись её свежевать и разводить костры. Сразу стало понятно, что в дальнейший путь они отправятся не раньше, чем будет обглодана последняя кость из нежданного дармового угощения.

— Всё, Иоганн, располагаемся на ночёвку, — тяжело вздохнул маэстро. — И да простит меня Господь за пожелание дикарям обожраться, подавиться, и подохнуть в злых корчах!

— Всё в руках божьих, — ухмыльнулся саксонец и перекрестился с преувеличенной набожностью. Потом подмигнул с видом заговорщика. — А не согрешить ли нам, друг мой Франческо, варварским пойлом под названием кумыс? Достался по случаю.

— Вина, как я понимаю, у нас больше нет?

— Увы, — на этот раз Лянге печально вздохнул без всякого лицемерия. — И взять негде.

— Ну что же, — кивнул маэстро Датини, — будем пить твой кумыс.

— Он не мой, он кобылий.

— Тем более…

Ночь полковнику понравилась. Новолуние как по заказу, разноголосый гомон и протяжные песни у костров надёжно глушат все посторонние звуки, а привыкшие к свету пламени глаза не разглядят и медведя, если тому захочется навестить обожравшихся и довольных жизнью охранников артиллерийского обоза.

Странное дело, днём их обстреляли, и значит где-то неподалёку ходит вражеский отряд, но гиреевские татары веселы и беспечны. Бдят лишь немногочисленные литвины, да у самых возов с пушечными стволами расположились наёмники, даже в темноте отличимые от кочевников и местных жителей по широкополым шляпам и резкому запаху смешанного с благовониями пота. Вот они костёр в опасной близости от бочонков с порохом не разжигали, наощупь передавая друг другу воняющий душной козлятиной бурдюк с кумысом.

Европейские пьяницы разговаривали на незнакомом Ивану Леонидовичу языке с примесями узнаваемых немецких и русских ругательств, и не подозревали, что судьба смотрит на них оценивающим взглядом. Мене, мене, текел, упарсин… Измерены, взвешены, и признаны… да, признаны полезными, потому что в ином случае будет некому доставить обоз к Казимиру. Полковник отвёл пистолет в сторону и легонько стукнул глушителем по плечу одного из Фёдоров. Тот молча кивнул, что угадывалось по движению маскировочной накидки, и на четвереньках пошёл дальше, на поиски возов с порохом. Сам же Иван не удержался от искушения подобраться поближе — очень уж заманчиво вырисовывался силуэт боевой шпаги у тощего наёмника, пахнущего чуть менее омерзительно, чем его собутыльник. Какая же туристическая поездка в прошлое без сувениров на память?

Впрочем, тут же опомнился, обозвав себя старым клептоманом, и сдал назад от греха подальше. Ещё не хватало провалить дело из-за вернувшейся и бурлящей в организме молодости, толкающей на необдуманные мальчишеские поступки. И ведь предупреждал Михалыч…

Отполз вовремя, потому что второй из Фёдоров первым нашёл нужные возы с бережно укрытыми просмолённой дерюгой бочонками. Ну а дальше всё просто и быстро — крышки залиты воском и дополнительно утянуты верёвками, так что вскрыть их не представляет труда. Это не тара под вино или стоялые меды, где все намертво скреплено клёпками и без топора не откроешь.

Всего пороха было килограммов восемьсот, что по примерным прикидкам полковника хватило бы… хватило бы… Да чёрт знает, на сколько бы это хватило, но не сказать что на много. Как же Казимир собирался Москву брать?

— Давай, — Иван Леонидович кивнул Фёдору-первому. — Как я учил, так и делай.

— Не переживай, боярин, так как два пальца об асфальт.

— Что? — вскинулся на явный анахронизм Иван.

— Справлюсь, говорю, — пояснил ополченец. — Дело нехитрое.

Обоз продолжил путь только к следующему полудню, когда отчаявшийся маэстро Датини изменил своим принципам и отлупил палкой каганского сотника, сыто рыгавшего в ответ на просьбы ускорить сборы. Удивительное дело, после побоев кочевники вскочили на коней почти мгновенно, а во взгляде их побитого командира стало проглядывать неподдельное уважение. Потом палку пришлось применить к возчикам-литвинам, непростительно долго запрягающим волов. Но всё-таки выехали.

Вообще-то в других обстоятельствах старый артиллерист только порадовался бы задержке и никуда не торопился, но его подстёгивала мысль о коварной экономии Великого Князя Литовского. Вдруг Казимир в самом деле решил не платить под предлогом опоздания? С него станется…

— Смотри, Франческо, смотри! — вдруг заорал Лянге.

— Что случилось, Иоганн, ты опять увидел дьявола?

— Нет, — севшим голосом ответил саксонец. — Это не дьявол, это гораздо хуже.

Маэстро вгляделся в едва заметные дымки, поднимающиеся с опушки леса, и пожал плечами:

— Ничего страшного, кто-то готовит обед.

Иоганн не ответил. Он спрыгнул с воза и нырнул в ближайшую канаву, распугав головастиков, а от леса к обозу полетели горящие стрелы, оставляя в небе дымные следы.

— Вот же старая кошёлка, твою мать два раза за ногу с присвистом в центр мирового равновесия и якорь в задницу! — на языке московитов выругалась поросшая травой кочка на обочине дороги, и тоже бросилась наутёк.

— Сеньоры, что происходит? Кто балуется с огнём? — удивился маэстро Датини.

И вместо ответа грохнул оглушительный взрыв.

Глава 18

Если Ивана отправили на перехват подходящего к Казимиру подкрепления без споров, то вопрос о противодействии тверскому князю решался подбрасыванием монетки. Генерал хотел лично пойти на Шемяку, мотивируя тем, что с детства не любит всех скульпторов вообще, а к Ивану Шемякину испытывает личную неприязнь.

— Это другой Шемяка, — безуспешно пытался объяснить Андрей Михайлович. — Коля, у тебя два высших образования и Академия Генштаба, и ты…

— Я не гуманитарий, и в такие тонкости не вдаюсь, — последовал ответ. — Ну что, идёшь на тверского князя?

— Чёрт с тобой, уговорил, — вздохнул Самарин. — Филина возьмёшь?

— Как же без специалиста по местному населению? Конечно, возьму.

А вот Вадима Кукушкина, несмотря на все его требования и стремление удивить мир подвигами, оставили караулить лодку и раненого гонца. Автомат, правда, выдали, но запретили ввязываться в неприятности по собственной инициативе. Троих дружинников, сопровождавших московского посланца, тоже не взяли, а чтобы не обидеть недоверием, преподнесли это как охрану ценнейшего и учёнейшего лекаря-боярина, способного поставить на ноги даже смертельно раненого человека. Да те и сами не горели желанием куда-то идти и с кем-то воевать.

На прощание Андрей Михайлович отозвал племянника в сторону и извиняющимся тоном спросил:

— Вадим, ты понимаешь, что хороший врач в этом времени ценнее любого генерала?

Кукушкин отмахнулся:

— Ладно уж, проваливайте свои подвиги совершать.

На том и расстались. Проводив уходящие группы, Вадим побродил по берегу, оценивая маскировку. Он доверял профессионалам, но занимаясь хоть чем-нибудь, можно приглушить острое чувство собственной бесполезности и ненужности. Так-то всё правильно дядя Андрей сказал, но торчать в глуши и ничего не делать… напрягает, что ли?

Вообще-то по меркам москвича из двадцать первого века Нагатино не такая уж и глушь, тут до Кремля совсем немного ехать, по пробкам не больше пяти часов. А если подняться вверх по течению до устья Яузы, то будет место, где Вадим живёт в будущем. Кстати, о будущем… там хорошо, там есть сортир с унитазом, и не приходится отбиваться от крупных злющих комаров во время благочестивых размышлений под ближайшим кустиком.

— А ведь у нас должны быть репелленты? — сам у себя спросил Кукушкин, и сам себе ответил. — Да их в лодке целый ящик!

Поиски почти сразу же увенчались успехом, но от скуки Вадим на этом не остановился, и принялся исследовать весь груз запасливых старых вояк. Видимо, они собирались на необитаемый остров, потому что прихватили с собой множество вещей, вроде бы и не нужных на войне. Вот зачем им старый советский магнитофон «Тембр», усилитель к нему, здоровенные колонки в деревянном корпусе, и большая коробка с аккуратно подписанными катушками? Лучше бы водки пару ящиков лишних взяли вместо древнего хлама.

— Так, а это что тут у нас?

В левом рундуке, служащим кроватью, обнаружились канистры с неизвестной жидкостью — шесть штук по десять литров. На бензин или другое горючее не похоже — их никто не станет хранить в пластиковой таре, а этикетки отсутствуют. Неужели спирт? Похвальная запасливость? Но какой, этиловый или изопропиловый?

Вадим алкоголем не увлекался, а исследование решил провести чисто в научных целях. Грамотный человек всегда найдёт способ отличить отраву от качественного продукта. Достаточно отлить пару капель в стаканчик, и…

— Старые ублюдки!

Налить не успел, зато хватило сил закрутить крышку канистры, и на четвереньках наощупь, задыхаясь от рвущего грудь кашля, выбраться из кокпита на свежий воздух. Где эти сволочи умыкнули такое количество запрещённого во всём мире хлорпикрина, он уже не интересовался.

Только к утру удалось вернуться на лодку, и первое, что сделал Вадим, можно было с определённой натяжкой назвать лечением — коньяк хоть и не способен окончательно справиться с последствиями отравления, зато помогает забыть о них. И вместе с лёгкой эйфорией в голову пришла замечательная мысль. После второго взгляда и повторения лечебной процедуры она всё ещё оставалась замечательной. Что там дядя Андрей про авантюры говорил? А это и не авантюра вовсе, а очень даже верное дело со стопроцентными шансами на успех.

Но сначала стоит обсудить вопрос с московским посланцем:

— Послушай, Улыба, есть у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Да? — в глазах московского дворянина загорелся огонёк интереса. — Зарезать кого надо, боярин? Это мы завсегда, да только нога…

— Рана тебе не помешает, мы на лодке поплывём.

— Далеко?

— Не очень, но отсюда не видать, — улыбнулся Вадим. — Предлагаю прославиться и войти в летописи великим героем!

Улыба поморщился:

— Чтобы в летописи войти, у меня серебра не хватит. Причём монаси злокозненные чешуйками брезгуют, а за одну строчку две тысячи талеров требуют.

«Приидоша Улыба на град Москов, и побиваху многих, а иных плениша»..

Вот скажи, боярин, стоит это двух тысяч? И ладно бы ещё русской речью писали, так всё болгарской норовят, дабы учёность показать.

Вадим давно заметил, что устный язык в этом времени очень отличается от языка письменного, но никак не думал, что виноваты болгары. Впрочем, болгары, как и греки с румынами, являются одной из разновидностью турок, и вечно от них на Руси проблемы. Националистом себя Кукушкин не считал, но не любил ни первых, ни вторых, ни третьих. А ещё египтян. Наверное, сказывались проведённые на тёплых морях отпуска с тамошней едой и жутким несварением желудка.

Слова Улыбы, и ещё надпись на катушке с магнитофонной плёнкой, помогли окончательно сформироваться гениальному плану.

— Вот болгары и помогут нам прогнать Казимира от Москвы!

По местным меркам войско у Казимира огромное, тысячи три или даже четыре, и это не считая всевозможных подсобников вроде слуг и прочих прихлебателей. Поэтому обложили Москву плотно, что и мышь не проскочит незамеченной. И ещё этот лагерь никогда не спит, даже ночью в нём постоянно передвигаются с места на место большие отряды и малые дружины, переставляются шатры и переносятся коновязи.

Улыба на вопрос Кукушкина пожал плечами:

— Завсегда так осады проходят. Ежели на прежней стоянке шагу ступить нельзя, чтобы в кучу добра не вляпаться, так и перебираются на другую. Кому охота в нечистотах сидеть? Разве только немцам, да и то не всем. Вот фрязины, те чистоту блюдут, и даже моются два раза в год.

— Да ладно? Не может быть такого.

— Вот тебе истинный крест, боярин.

— А где может быть Казимир?

— Да везде. Он роскошных шатров не любит, потому как это первейшая цель для любого пушкаря.

— Поближе бы взглянуть, — вздохнул Вадим, в очередной раз сожалея, что запасливые старики не прихватили приборы ночного видения.

— Куда уж ближе, боярин? — удивился один из дружинников московского посланца. — И без того под самым Кремлём стоим.

Действительно, Кукушкин подвёл лодку почти к самым стенам и приткнулся к противоположному берегу, где болото не позволило литвинам расположиться слишком близко к воде. И правильно генерал сказал, что это корыто сделано браконьерами — выхлопная труба выведена под днище, и звук работающего двигателя невозможно услышать уже в пяти шагах. Лодка-призрак…

— Ладно, начинаем работать. Кто со мной по доброй воле?

Добровольцами вызвались все трое, но одного пришлось оставить с Улыбой. Остальных Кукушкин нагрузил канистрами, сам взял автомат в руки, повесил рюкзак на плечо, и произнёс традиционную фразу:

— Попрыгали!

Дружинники выпрыгнули из лодки на топкий берег, и Вадиму ничего не оставалось, как последовать за ними. А что делать, если средневековые жители не читают современные приключенческие книги? Он же читал внимательно, и хорошо запомнил как устанавливаются любимые всеми диверсантами растяжки.

В принципе, ничего хитрого те растяжки не представляют. Металлические штыри, обычно используемые для установки палатки, лежат в рюкзаке, там же три гранаты и три тротиловые шашки, катушка плетёной лески в кармане… Вот, пожалуй, и всё. Да, и те самые злополучные канистры в количестве трёх штук.

— Высока, высока над землёй синева, это мирное небо над Родиной, но простые и строгие слышу слова… — напевал почти беззвучно Кукушкин, приматывая гранату и тротиловую шашку к канистре. — Я вам покажу настоящую мать Кузьмы.

Чуть в стороне послышался шелест травы, и следом появился дружинник со смешным именем Волчок. Он протянул катушку с леской:

— Колышек на вершок торчать оставил, и привязал накрепко.

— Молодец. А где Аникита?

— Там, — Волчок ткнул пальцем куда-то в темноту.

Окликать нельзя, условные знаки оговорить заранее позабыли, и пришлось искать, осторожно проползая между кочками почти пересохшего болота. Лето жаркое, под ногами не чавкает, но лагерь тут поставить не захотели. Что и требовалось.

Да чтоб его черти забрали, — тихонько выругался Волчок и крякнул уткой. На утиный голос отозвалось несколько селезней, а на близкой реке по воде захлопали крылья.

— Тута я, — отозвался Аникита. — По ветру поставил, как и уговаривались.

Быстро закончив со второй закладкой, третью Вадим решил не устанавливать. Ветер удачно дует со стороны реки, и облако разлетевшейся от взрывов слезогонки теоретически должно накрыть часть литовской армии. Вроде больше и не нужно, но не тащить же третью канистру обратно?

— Да пошло оно всё конём! — тихо, но эмоционально выразился Кукушкин.

— Нельзя так, — с осуждением в голосе сказал Волчок. — Коней травить последнее дело, это же не люди.

— А людей, значит, можно?

— Ежели нужно, то можно. Невинных не бывает, а виновного Господь нашей рукой покарает.

— Интересно рассуждаешь.

— По справедливости рассуждаю.

— По справедливости? — задумался Вадим. — Ладно, ставим третью растяжку, чтобы на всех хватило с гарантией.

— А на той стороне?

— Обязательно. И пусть никто не уйдёт обиженным, как учат нас классики советской фантастики.

— Греки, что ли? — уточнил Аникита.

Кукушкин вспомнил имена тех классиков, и согласился:

— Пожалуй, что греки. Но в хорошем смысле этого слова.

Великий Князь Литовский пребывал в прекрасном настроении и радовался жизни. Она тем более прекрасна, что на освободившийся после гибели старшего брата от проклятых турок на польский престол позвали именно его, Казимира-Андрея Ягеллончика. Посольство от Сейма, уставшего от усобиц за два года безвластия, не застало его под Можайском, и догнало только здесь, под стенами московитской белокаменной твердыни. В высшей степени замечательное посольство, состоящее из полусотни хорошо вооружённых высокородных и образованнейших шляхтичей, в равной степени владеющих мечом и латынью.

Возглавлял их кардинал Збигнев Олесницкий, фактический правитель Польши в настоящее время. Производит впечатление добряка и выпивохи, что подчёркивают заплывшие глаза и отдающий в красноту нос, но холодные и цепкие глаза выдают человека расчётливого и при надобности жестокого.

— Присаживайтесь, ваше высокопреосвященство, — Казимир указал на кресло. — Давайте обойдёмся без церемоний, так как оба знаем, что нам нужно друг от друга.

— Спасибо, Ваше Величество, — кивнул кардинал. — О цели моего визита вам известно, и мне думается, решение вы уже приняли.

Великий Князь Литовский самодовольно погладил усы. А какое же может быть решение, если отец был королём Польши, старший брат был королём Польши, и другого претендента на престол магнатерия просто не видит?

— Да, ваше высокопреосвященство, оно принято, но у меня есть несколько условий.

Кардинал поморщился:

— Вы про личную унию?

— Именно про неё. Мои литовские подданные должны обладать теми же правами, что и польская шляхта.

— Даже схизматики?

— Моё дело править, а как вы будете бороться со схизмой, меня мало интересует. Но я не хочу волнений по пустякам.

— Вера в Господа нашего Иисуса Христа пустяк?

— Не придирайтесь к словам, ваше высокопреосвященство.

Казимир с тщательно скрываемым злорадством наблюдал, как изменилось лицо кардинала. Ну а что, неужели королю делать за католическую церковь её работу? Нет, король должен быть благостен и справедлив, и все несчастья исходят не от него, а от дурного окружения и плохих советников. Король хороший — магнаты плохие. И матерь наша католическая церковь пусть получит долю причитающейся ей ненависти, да хранит её Господь.

— Но вы, Ваше Величество, не станете возражать, если…

— С чего бы мне возражать, ваше высокопреосвященство? — не совсем вежливо прервал кардинала Казимир. — Я только порадуюсь, если среди моих подданных не станет розни и воцарится мир.

А сам подумал, что никуда жирный святоша не денется. Пусть он сейчас фактически правит королевством, но народу нужен символ. И потом, правление священника дурно влияет на доходы шляхты. И сама Польша никуда не денется — она сейчас в положении утопающего, готового схватиться за любую соломинку. Орден давит с севера и запада, с юга подпирают венгры, забывшие про унию после смерти короля Владислава и со страстью отдавшиеся Габсбургам. Да ещё Богемия не забыла предательства святого дела Яна Гуса, и уничтожения польских приверженцев этого великого человека лично будущим кардиналом Збигневом Олесницким, поэтому с удовольствием воткнёт нож в спину ослабевшим полякам. Собственно, до сих пор непонятно, каким образом Польша ещё существует, не иначе как попустительством Господа и защитой Девы Марии, да ещё литовским оружием.

— Кстати, ваше высокопреосвященство, вы готовы нести свет истинной веры схизматикам Московии?

— Но вы говорили про равные права, Ваше Величество.

— Для шляхтичей!

— И остальных…

— Я уже говорил, что мне нет дела до применяемых вами методов. Хоть огнём и мечом!

По мечтательно закатившимся глазам кардинала было видно, что он заглотил наживку. Мыслимое ли дело — привести в лоно святой католической церкви целую страну! За такое деяние можно при жизни получить славу святого и равноапостольного.

— Я готов, Ваше Величество!

— Но вы понимаете, что придётся потрудиться прямо сейчас?

— Каким образом?

— Помочь мне захватить этот чёртов Кремль! В вашей свите пятьдесят рыцарей, и при каждом не меньше десяти вооружённых слуг…

— Хотите пригласить их принять участие в штурме?

— Именно так. Но, сами понимаете, до коронации я ещё не король и не могу приказать им, но эта коронация состоится только после взятия Москвы.

— Я тот час отдам указания, — поднялся с кресла кардинал.

— О, не торопитесь, ваше высокопреосвященство, — покачал головой Казимир. — Скоро должны доставить осадные орудия, и лишь после разрушения стен мы пойдём на приступ.

— Да, мы обогнали обоз с артиллерией, — кивнул святой отец. — Думаю, через два дня он будет на месте.

— Так что нам некуда торопиться, — Великий Князь Литовский позвонил в колокольчик. — Не желаете вина?

— Как вам сказать, Ваше Величество…

— Настоящее испанское, в Кракове вы такого не попробуете.

— В Краков привозят недурные вина из италийских земель, Ваше Величество.

— Я помню, — улыбнулся Казимир. — Но Литва не настолько бедна, чтобы перейти от испанских вин к италийским или французским. И прошу напомнить, сегодня постный день?

— Ах, Ваше Величество, я тоже на войне и в путешествии, так что прикажите подать дичь и оленину.

— Мой повар превосходно готовит, ваше высокопреосвященство. Конечно, ночь не лучшее время для чревоугодия, но надеюсь, что вы отпустите мне этот грех.

— Под испанское вино я отпущу любой грех! — с большим энтузиазмом отозвался кардинал, поглаживая в предвкушении объёмный живот.

Однако, надеждам на плотный, сытный, и вкусный ужин не суждено было осуществиться, потому что как раз в это время со стороны реки раздались душераздирающие звуки, отдалённо напоминающие музыку. В дьявольской какофонии Казимир даже разобрал некоторые слова.

Зайка моя — я твой зайчик!

Ручка моя — я твой пальчик!

Рыбка моя — я твой глазик!

Банька моя — я твой тазик!

Солнце мое — я твой лучик!

Дверца моя — я твой ключик!

Ты стебелек — я твой пестик!

Мы навсегда с тобой вместе!

Зайка моя!

Возможно, там были немного другие слова, но Великий Князь Литовский услышал именно так. Ну а потом пошло вовсе бесовское искушение с воплями, визгами и прочими непотребствами.

— Происки нечистого, — Казимир перекрестился на католический манер, чего старался не делать в присутствии своих литовских подданных.

— Они самые, — подтвердил кардинал, как наиболее сведущий в вопросах нечисти. — Прикажите уничтожить дьявола, Ваше Величество!

— Вы с ума сошли, ваше высокопреосвященство? — возмутился будущий польский король. — Светские владыки не вмешиваются в дела князей церкви, а борьба с дьяволом является вашей прямой обязанностью. Или вы струсили, пан Збигнев?

Обращение по имени и подозрение в трусости подействовали на кардинала подобно удару кнута на быка — глаза и лицо налились кровью, ноздри крупного носа грозно раздулись, а губы исказила злая гримаса. Он поднял перед собой янтарные чётки, которые перебирал во время разговора, и потряс ими:

— У Господа нашего нет неодолимых врагов, Ваше Величество! Пойдёмте, и я наглядно покажу, насколько сильна матерь наша святая католическая церковь!

Пока Казимир при помощи слуг облачался в доспехи, ибо разумная осторожность является одной из добродетелей любого правителя, пан Збигнев Олесницкий успел выбежать из великокняжеского шатра и собрать вокруг себя изрядную толпу, в основном состоящую из поляков и немногочисленных немцев. Вздымая к небу внушительного размера кулаки, кардинал вещал:

— … ибо за грехи наши посылаются испытания, но только свет истинной католической церкви способен справиться с мраком диавольских козней! Идите, дети мои, и убейте нечестивых, осмелившихся бросить вызов Господу!

Как понял Казимир, само его высокопреосвященство в битву не стремилось. И судя по реакции собравшихся на проповедь, понял не только он один.

А над рекой гремело очередное порождение преисподней, на этот раз почему-то голосом евнуха из турецкого гарема.

Стюардесса по имени Жанна,

Обожаема ты и желанна!

Ангел мой неземной, ты повсюду со мной,

Стюардесса по имени Жанна!

Упоминание ангела кардинал не стерпел, и бросился к воде с криком:

— Диавол над верой глумится! Не позволю!

Толпа, воодушевлённая примером, бросилась за ним, но Великий Князь Литовский остался на месте. Невместно коронованной особе бегать за каждым дьяволом, и других забот хватает! И как будто сам Господь предостерёг от опрометчивого поступка — послышался грохот, сопровождаемый вспышкой. Следом ещё один… и тут же третий.

— А-а-а!!! — показалось, что многоголосый вопль ужаса обрёл плотность и чуть не опрокинул Казимира. — Дьявол явился! Бегите!

Обезумевший немецкий наёмник с зажмуренными глазами выскочил из темноты, врезался в Великого Князя, и отмахнулся от неожиданного препятствия алебардой. Лезвие проскрежетало по прочной кирасе, прорубила набедренник и застряло, чудом не дойдя до тела. Телохранители тут же срубили сумасшедшего, но выскакивали всё новые и новые слепцы, бегущие в сторону реки. Там тишина и спокойствие, там надежда на спасение!

Да, на другой стороне не нашлось решительного человека, способного пойти в атаку на демонов, и растяжки взорвались только после того, как некоторым удачливым беглецам удалось преодолеть воду вплавь. Удача, она дама ветреная и непостоянная…

Москва-река в районе Кремля неширокая и мелкая, метра два на стрежени, если не меньше, и Вадим с тревогой следил за поднимающимся уровнем воды. Он увёл лодку вверх по течению, чтобы спокойно переждать суматоху и потом вернуться в Нагатино, но вышедшая из берегов река указывала… В общем, перекрыли русло литвины собственными телами, массово утонув при попытке сбежать от облака ядовитого газа. Ну, не совсем облако и не совсем ядовитое, но его хватило для паники и побоища всех против всех. Не так себе это Кукушкин представлял, отчего чувствовал себя виноватым. Думал, посечёт осколками сколько-нибудь, а остальные просто сбегут куда подальше. В свою Литву, например.

— А хорошо получилось, боярин! — Волчок сидел в лодке с блаженной улыбкой, подставив лицо поднявшемуся солнышку. — Почитай треть потонула.

— Меньше, — покачал головой Аникита. — Не больше четверти.

— Да чего их, супостатов, жалеть-то? Лучше здесь потонут, чем мы кровушку лить будем. Оно так спокойнее.

— Да и правильно, — согласился Аникита. — А ты, боярин, не переживай, через три дни покойники помягчеют, запруду-то и прорвёт. Давнишние покойники оне не крепкие.

Вадим с трудом удержался, чтобы не сблевать за борт от какого объяснения.

— Как думаете, Казимир жив остался?

— А как же! Эту язву ничем не выведешь, шибко живучий поганец, — кивнул Волчок. — Небось уже к Вильне подбегает.

— Не меняя порток, — заржал Аникита. — Но вот те крест, боярин, есть примета такая — ежели за чей упокой при жизни выпить, то вскорости тот и помрёт. Верная примета!

Кукушкин дотянулся до фляги с коньяком и потряс её. Ага, больше литра осталось.

— Вообще-то я редко пью, но если за упокой Казимира… Чтоб он сдох, собака!

Глава 19

Холодные капли, упавшие на лицо, привели полковника в сознание. Перед глазами всё плыло, но он смог в полутьме разглядеть еловые лапы над головой, сквозь которые просачивалась непонятно откуда взявшаяся вода. Это шалаш и дождик снаружи? Но почему? Вроде был солнечные день и… и взрыв пороха в артиллерийском обозе!

Полковник попробовал встать, но получилось только с третьей попытки, да и закружившаяся голова отозвалась на усилие острой болью в висках и заставила лечь обратно. Не стошнило, и то хорошо. И ещё левая рука с плотно прибинтованными деревяшками привязана к груди.

— Есть тут кто-нибудь, чёрт вас возьми?

После крика несколько веток ушли в сторону, пропустив дневной свет, и в шалаш заглянул Фёдор-первый, мокрый, но довольный.

— Очнулся, боярин?

— А ты сам не видишь? — раздражённо бросил Иван Леонидович. — Что со мной и где мы?

— Так у государыни Софьи Витовтовны гостим.

— Где?

— В лесу, вестимо где.

— Я как сюда попал?

— Принесли тебя, боярин.

— Фёдор, не зли меня! Распустились без меня, как вижу?

От несправедливого и незаслуженного упрёка с лица Фёдора сползла улыбка, и он принялся описывать эпические подвиги, совершённые им лично и Фёдором-вторым при спасении беспамятного боярина Ивана Леонидовича от злобных литвинов, ливонцев, тевтонцев, татар, гишпанцев и сарацин с маврами. По его словам выходило, что полковника собирались пленить, после чего сжечь на костре как колдуна и продать венецианцам на галеры. Лишь беспримерная отвага двух московских дружинников, бившихся над бездыханным телом с бесчисленными полчищами врагов, позволила продержаться до прихода подмоги.

— Федя, сарацины с маврами откуда взялись?

— Нешто я лжу скажу, боярин? Как набежали двунадесять языков, как пошла сеча лютая…

Ивану Леонидовичу приходилось читать объяснительные записки подчинённых, и удивить его хоть чем-нибудь невозможно. Часовой, умудрившийся потерять на посту автоматный рожок с патронами, сочиняет более смешные и неправдоподобные истории. Главное, уметь понимать этот эзопов язык и вычленять суть. Полковник умел, так что прекрасно понял, как оно было на самом деле. И было это так…

После взрыва исчезли в неизвестном направлении татары хана Гирея — они и без того предусмотрительно не приближались к возам с бочонками, в которых неверные перевозят огненных шайтанов, так что почти не пострадали. Не любят степняки огнестрельное оружие и опасаются его, и эта точка зрения с блеском и грохотом подтвердилась. Оставшиеся живыми возчики-литвины тоже не горели желанием кого-то там пленять, и уж тем более не собирались искать лежавшего в густой траве контуженного полковника. Они были озабочены вопросом как бы половчее сдаться в плен появившимся из леса людям Софьи Витовтовны, а о подвигах и не помышляли.

— Где сейчас Софья Витовтовна?

— На Москву пошла, — Фёдор махнул рукой куда-то в сторону. — А нас тут оставила тебя выхаживать да жерла караулить. Вчера и ушла.

— Я, стало быть, полдня без памяти провалялся?

— Даже чуток больше, — подтвердил ополченец. — Токмо нам торопиться некуда, всё одно обложной дождик зарядил. Дни три лить будет, али того дольше. Да и слаб ты, боярин, для пешего хода. Вот сладим плот…

Иван Леонидович точно помнил, что сюда добирались на довольно приличных лошадях, позаимствованных у подвернувшегося под руку у самой Москвы литвинского дозора. Три верховых и четыре вьючных коня, куда они делись?

Будто прочитав мысли, Фёдор достал из-за пазухи позвякивающий мешочек:

— Вот, боярин, Софья Витовтовна велела передать. Тут на десяток комоней с лихвой хватит.

— Сучка старая! — выругался Иван, и остро пожалел, что не пристрелил царскую бабушку при первой встрече. — А что ты про плот говорил?

— Федька-младший уже ладит. От возов много сухого дерева осталось, к утру и сделаем.

— Тут речка есть?

— Мы, слава богу, не у сарацинов, тут везде речки есть. Мигом до Москвы сплывём, глазом моргнуть не успеешь.

Насколько Иван Леонидович разбирался в нынешней географии, находились они сейчас где-то в районе Барвихи двадцать первого века. Во всяком случае, обоз перехватили там. Так-то да, недалеко, и при желании можно пешком. Были бы силы.

— Делайте плот, — отмахнулся полковник. — Груз наш цел остался?

— Ага, цел. Окромя чудной заморской птицы, кою Софья Витовтовна изволила с собой забрать.

— Дура…

Зачем сумасшедшей бабке квадрокоптер, Иван Леонидович даже не спрашивал. Забрала, значит нужен. Только какого чёрта она со своей сотней к Москве лезет? Надеется разогнать армию Казимира стрелами с костяными наконечниками? Ага, смешно. Почти так же смешно, как если бы племянник Михалыча поубивал всех нахрен при помощи клизмы и горчичников. Так и видится кровища по колено, горы трупов, и Вадик весь в белом с градусником и стетоскопом. Слава партии — врагам погибель!

— Федя…

— Да, боярин?

— Попить мне принеси.

— Наркомовские?

— Просто воды дай.

— А нету.

Полковник удивился. Как это нет воды, если идёт дождь и речка рядом?

— Федя…

— Кипячёной воды нету, боярин, а просто так её пить князь Андрей Михайлович запретил. Злой понос, говорит, от сырой воды случается.

Ивану доводилось испытывать сомнительное удовольствие от употребления водки при контузии, и повторять не хотелось. И уже вообще ничего не хотелось, лишь бы перестала болеть налитая тяжестью голова… Разве что поспать?

Фёдор-первый укрыл задремавшего боярина кожушком из вчерашней добычи, и вышел из шалаша.

Два Фёдора сидели у костра, защищённого от уныло моросящего дождя ветками огромного дуба, и задумчиво смотрели на плящущие под котелком с водой языки огня. Старший из ополченцев поправил лежащий на коленях автомат и вздохнул:

— Ты, Федька, ежели меня убьют, мою долю с добычи в Любимовку захвати.

— Знамо дело, — кивнул младший. — Ты тако же сделай.

И опять замолчали. Да и чего попусту языками трепать, если всё по многу раз обговорено? А что до возможной смерти… так все под Богом ходят!

— Кажись, сварилась вода.

— Ага, напоим боярина, да в путь. Трава далеко у тебя?

— Туточки.

Из полотняного мешочка в котелок посыпались сушёные маковые головки. А что, первейшее дело при тяжёлых ранениях. Или вот как сейчас, когда боярин Иван то спит, то впадает в беспамятство, то криком кричит, требуя какие-то вертушки. А то вообще грачей зовёт и лает матерно поносными словами. С маковым отваром оно спокойнее будет. Небось вокруг Москвы от литвинов не протолкнуться, придётся тишком ночью плыть, а в темноте на реке каждый звук далеко разносится. Стрельнёт какая зараза на шум, али вообще тревогу поднимет.

— Плот у нас не маловат? — Фёдор-первый снял котелок с огня и закутал в овчину для пущей крепости. — Поместится всё?

— Не-а, — помотал головой младший. — Кое-что закопал в приметных местах, где и оговаривали. Потом возвернёмся, если живы будем.

— И жерла?

— Их в первую голову.

Фёдор-второй не выглядел великаном и силачом, поэтому старший ему не поверил:

— Ты же их не поднимешь!

— Я и не поднимал.

— А как закапывал?

— Дык там ямища опосля взрыва такая, что церква с колокольней поместится. Свали с возов с краешку, да землицей присыпал. Авось не найдут.

— Голова! — уважительно кивнул Фёдор-старший. — А на вид дурень дурнем. Ладно, пойду я боярина настоем поить.

— Угу, — отозвался младший. — А я на дорогу.

— Зачем?

— Вдруг что-то дорогое пропустили?

— Вот это правильно. С добычей ведь оно как — бывает, что и не утащить, а чтоб лишнее было… Тем более нам ещё кесареву долю отдавать.

— И княжью тако же.

— И она тоже.

— А на церковь?

— Ну… — задумался любимовский ополченец. — У нас и церквы-то нет, да и не жалует её князь Андрей Михайлович.

— Думаешь, старой веры держится? Перуну там требы кладёт, али Велесу…

— Это вряд ли.

— Нешто тайный бересменин? — охнул младший.

— Не нашего ума дело! И вообще, собрался идти, так иди себе, и дурных вопросов не задавай.

— А я и иду, — проворчал Фёдор-младший. — Чего сразу лаяться?

Так и не прекращая бубнить себе под нос, он продрался сквозь мокрые кусты на дорогу. И заботили Фёдора-второго вовсе не пропущенные невзначай ценности — да бог с ними, ежели и прозевали что, и без того собранное во сто крат превышает ожидания и чаянья. Небось во всём Нижнем Новгороде столько меди нет, сколько они с обоза взяли. Её бы и сохранить.

Собственно, с этой целью Фёдор и шёл, ощупывая за пазухой приятно тяжёлое рубчатое яйцо и три бруска, именуемые боярином Иваном Леонидовичем тротиловыми шашками. Он же давеча и объяснил как и зачем ставятся растяжки. А что взял без спроса… так зачем беспокоить такими мелочами ушибленного взрывом хорошего человека? Вот полегче ему станет, можно и покаяться.

С растяжкой всяко надёжнее. Охочих до чужого добра по дороге много шляется, а ему, Фёдору из Любимовки, это добро вовсе не чужое стало. Роднее родного, можно сказать.

Ага, вот и яма. Землица тут мягкая, чуть ли не один песок, так что здоровущая получилась. Насчёт колокольни преувеличил для красного словца, маковка с крестом точно не поместится, разве что лёжа. Но кто же на такое святотатство способен — колокольню уронить?

— И где тут енту растяжку присобачивать? — Фёдор задумчиво почесал бороду. — Татей много, а взрывательное яйцо одно.

Впрочем, чего гадать, если самое дорогое внизу. Там и приспособить, чтоб невинные души случайно не пострадали. Вот ежели кто полезет да копать начнёт, тогда да…

Фёдор хихикнул, представив намотанные на кусты кишки воровских людишек, и спрыгнул в яму. Замечательную лопатку из дивного железа, способную срубить молодую берёзку толщиной в руку, он тоже прихватил у боярина Ивана. Зачем беспамятному лопата? Она ему без надобности.

— Эй, холоп, поди сюда! — резкий окрик хлестнул забывшего об осторожности любимовского ополченца. — Вылезай, пёсья морда!

На краю ямины десятка два верховых на дорогих даже на вид конях. Смотрят недобро, одеты на литвинский или польский манер, у некоторых доспех со следами недавней сечи. Грязны так, что и не сразу человеческий облик разглядишь — прямо упыри, из могил выбравшиеся, а не люди. Не мудрено в такие-то погоды злобой напитаться. Автомат же, как на грех, около шалаша остался.

— Вылезай, не то стрелой достану! — прорычал вершник в собольей шапке с обвисшими от дождя перьями.

А лука у него и нет. Да если бы и был, то тетива мокрая сильно стрелу не пошлёт. Вот сулицу, что в руке держит, этот сучонок бросить может. И не убежать никуда из проклятущей ямины.

— Не убивайте, люди добрые! — закричал Фёдор. — Кузнец я тутошний! Земля вот провалилась, да и решил руды поискать.

И только потом осознал, что сказал глупость. Небось обломки возов да дохлые волы по всей округе разбросаны, какой там провал.

— Кузнец, говоришь? — прищурился вершник.

Не поверил. Да и кто поверит, если на нём добрая одёжа из заморского пятнистого сукна, а на голове крашеный в зелёный цвет заморский же шелом? И сапоги чёрные с голенищем почти под колено. А следы… следы рубчатые, будто не человек прошёл, а неведомые существа потоптались.

— Истину говорю, боярин!

Молчаливый доселе всадник в полном немецком доспехе с вмятиной на груди от топора или меча, досадливо поморщился:

— Пан Миколай, объясни быдлу, как следует обращаться к избранному королю польскому и Великому Князю Литовскому.

Тот, которого назвали паном Миколаем, многозначительно ухмыльнулся:

— Эй, холоп, так ты сам вылезешь, или тебя доставать придётся?

Фёдор понял, что живым его не оставят. Казимир Литовский не отличается добрым нравом и христианским милосердием, а тут, судя по всему, он потерпел поражение у стен Москвы и бежит. Зачем ему оставлять живых видоков?

— Сам вылезу, боярин!

А жить-то хочется! По сути дела, только и начал жить хорошо, когда под руку беловодского князя перешёл. В первый раз настоящие сапоги обул вместо поршней или лаптей, да перестал опасаться татарских набегов. Детей досыта накормил. Мясо, опять же, в каждый скоромный день, не токмо по великим двунадесятым праздникам. Да, жить очень хочется…

Фёдор выбрался из ямы, и тут же удар плёткой по лицу бросил его на колени. Всадники закружили, норовя наехать конём, но умные животины пока что жалели человека и проходили близко, не наступая копытами.

— Кланяйся крулю польскому, смерд!

— Не бейте! — отчаянно закричал Фёдор, размазывая по лицу слёзы и кровь. — Я верный раб короля и Великого Князя, в чём крест целую!

— Крест? — засмеялся пан Миколай. — Сапоги целуй Его Величеству, может и помилует. Пойдёшь в шуты, холоп?

— Пойду, — с готовностью подтвердил ополченец, на коленях подползая к оставшемуся чуть в стороне Казимиру. — Дозвольте сапожок облобызать, государь-батюшка?

— Народишко меня любит, — самодовольно заявил тот, и освободил от стремени заляпанный грязью сапог. — Вылижешь дочиста, будет тебе моя милость.

— Вылижу, батюша, не сумлевайся! — Фёдор левой рукой ухватил ногу Казимира, правой полез за пазуху и улыбнулся. — А готов ли ты сатане сраку вылизывать, козолуп ты содомский?

Великий Князь Литовский опешил, услышав поносные речи, и застыл в удивлении. А больше сделать ничего не успел — взрыв гранаты и шестисот граммов тротила стёр с лица изумлённое выражение. Стёр вместе с лицом да и с самой головой…

Фёдор-первый не успел совсем чуть-чуть, хотя и торопился. Но пока боярина маковым отваром напоил, пока осторожничал, не желая спугнуть неизвестно что задумавшего младшего товарища… Ведь зачем-то тот спёр из шалаша тротиловые шашки? В предательство, конечно, не верилось, но проследить нужно было обязательно. Мало ли как оно повернётся?

А оно вон как повернулось…

Взрыв разметал ближайших к Фёдору-младшему вершников, и старший не раздумывая засадил в уцелевших несколько очередей. Целил по коням, по ним с двадцати шагов точно не промахнёшься, а пеший да оглушённый падением уже не опасен.

— Вот я вам ужо! — пустой магазин упал на землю и щёлкнул полный, вставая на место. — Куды поскакал, бляжий сын?

Дальше палил короткими, сшибая с коней уцелевших всадников. Да и оставалось их всего пятеро.

Вроде все закончились?

— Ну как же ты так, Федьша? — Фёдор-старший достал из ножен на поясе штык-нож. — И что я теперь твоей Фроська скажу?

Он подошёл ближе и огляделся. Слева кто-то застонал, пытаясь выбраться из-под придавившей ногу конской туши, и ополченец ударил подранка штыком в лицо. В брюхо бы надёжнее, да лежит неудобно.

— Жри железо, курва!

Услышав знакомое слово, какой-то поляк, что ясно по выговору, заорал:

— Я сдаюсь, пан! За меня дадут большой выкуп!

— Не брешешь? — заинтересовался ополченец. — Да и много ли за тебя дадут?

— Мой отец богат, он краковский каштелян.

— А на обмен?

— У пана в плену кто-то из родственников? Могу дать честное слово, что после моего возвращения в Краков будет отпущен на свободу любой указанный вами человек.

— Стало быть, на любого можно?

— То так есть, пан. Клянусь честью.

— Ага, — кивнул Фёдор-старший. — Тогда похлопочи на том свете, чтобы Федьку вернули. Хоть и дальний, но родственник.

Поляк хотел что-то ответить, но смог только булькнуть перерезанным горлом. А любимовский ополченец плюнул на дёргающееся тело, ещё не поверившее в свою смерть, и поднял с земли покорёженную взрывом лопатку. Товарища нужно похоронить по-человечески, а эти… ну так дикому зверью тоже жрать хочется. Брони вот снять, дабы волки железом не подавились. Всё же божьи твари, волков жалко.

Вечером вниз по реке ушёл плот. Он растворился в сырой мороси мелкого дождя, и было на плоту всего два человека. Один спал, закутанный в овчины и меха с въевшимися бурыми пятнами, а второй, с автоматом за плечом, стоял с шестом, изредка отталкиваясь близких в этих местах берегов. И слышался призывный волчий вой откуда-то со стороны дороги.

А часа через два Фёдор услышал негромкое тарахтение мотора, и увидел неспешно поднимающуюся вверх по течению лодку. Других таких заморских лодок в этих местах отродясь не бывало. И узнаваемый даже в сгущающихся сумерках стяг Беловодья на корме — косой синий крест на белом полотнище.

Полковник открыл глаза и удивился, увидев пластик на потолке. Вроде бы в прошлый раз наверху были протекающие от дождя еловые ветки шалаша. Он на лодке?

Чуть повернул голову. Ну да, лежит в кокпите на надувном матрасе, и снаружи доносится раздражённый голос Вадима Кукушкина:

— Федя, твою дивизию в душу мать, я тебе за эту народную медицину яйца выдерну!

— Да хошь выдирай, хошь медвежьи пришивай, боярин, — оправдывался ополченец. — Как бы я Ивана Леонидовича довёз в сохранности? Да хрена ли объяснять, боярин, нешто самому непонятно?

— Вадик, — позвал полковник. — Зайди сюда, пожалуйста.

— Очнулся! — судя по голосу, Кукушкин обрадовался. — Повезло тебе сегодня, Фёдор!

Вадим зашёл, сел рядом, и привычным движением ухватил за запястье, одновременно доставая из кармана старинные часы на цепочке.

— Тебе ещё трубочку деревянную, пенсне и бородку чеховскую, — пошутил полковник.

— А тебе клизму, — не принял шутку Вадим. — Сутки с лишним в отрубе провалялся, ещё и хохмит.

— Сутки? — Иван прислушался к потребностям организма. — А как же…

— Фёдор твой, дуболом херов, лично памперсы менял.

Если Кукушкин хотел подколоть и смутить, то его попытка не увенчалась успехом. Военный человек, четырежды попадавший в госпиталь, излишней стеснительностью не страдает. Эка невидаль — памперсы!

— А чего ты орал на него?

— Да опоил он тебя маковым отваром с какой-то хренью, названия которой даже не знает. Похвалить его за это?

— Можно и похвалить, — согласился Иван Леонидович. — Между прочим, оба Фёдора неплохо себя показали. Надо будет наградить их как-нибудь.

— Одного.

— Что одного?

— Второго если только посмертно.

— Не понял…

— А что тут понимать? Федя, иди сюда, расскажи боярину Ивану про младшего.

По мере рассказа полковник всё больше и больше мрачнел, прекрасно понимая, что в смерти ополченца есть доля и его вины. Причём довольно большая доля. Если бы тогда не полез близко к обозу, намереваясь заснять на камеру ценные исторические кадры, то не попал бы под взрыв, и не пришлось бы двум Фёдорам принимать самостоятельные, но неосмотрительные решения.

И вообще, если взглянуть со стороны, то вся эта авантюра выглядит эталоном непрофессионализма и шапкозакидательства. Как же… офицер с боевым опытом против каких-то там средневековых папуасов… Не прислушался к тревожному звоночку, прозвучавшему после встречи с сумасшедшей бабкой Софьей Витовтовной, и получил оглушительную оплеуху. По морде. И по самооценке тоже.

— А литвины, значит, удирали? — уточнил полковник неясный момент.

— Как есть драпали, боярин, — кивнул Фёдор. — Начальные люди жизнь ценят, и бегут завсегда в первых рядах.

— Я как бы тоже начальник.

— Дык я про литвинов, — выкрутился Фёдор. — Одёжи богатые, ажно как жар-птица в перьях! Которые и в бронях, но сразу видно, что в коленках слабые. Холопов плетью охаживать, так воины великие, а как за саблю браться… тьфу, срам один.

— Небось самого Казимира прибили? — пошутил полковник.

— Это навряд ли. Где же видано, чтоб селянин с посохи великих князей убивал?

— Ну, ты у нас уже не простой селянин, а почти что дружинный вой князя Беловодского.

— Это да, — согласился Фёдор. — Тогда как бы и по чину… Но не разглядел я, больно грязью заляпались те литвины когда от Москвы убегали.

— С чего они так драпали?

Кукушкин смущённо хмыкнул и признался:

— Да мы тут немного повоевали…

— Как это немного? — возмутился подслушивающий у входа Волчок. — Столько народишку притопили, ажно вода в реке на полтора аршин поднялась.

— В самом деле? — не поверил Иван Леонидович.

Вадим молча кивнул, и вот это как раз убедило полковника. А Волчок продолжил:

— Мы и вас-то встретили, потому что решили от Москвы подальше уйти. Надоело от беглых отстреливаться — не бежится им посуху, всё лодью хотят отнять.

— А где мы сейчас?

Кукушкин пожал плечами:

— Да чёрт его знает. Если судить по пройденному расстоянию, то вроде как в Крылатском.

— А Николай и Андрей Михайлович?

— Вадим сделал вид что не расслышал вопрос, но после тычка здоровой рукой под рёбра ответил:

— Представления не имею. Но точно где-то в районе Москвы.

— Точно?

— Или чуть дальше. Я пробовал связаться, но рация не добивает.

— Трындец какой-то…

— Да кто же спорит?

Никто и не спорил, поэтому после недолгого обсуждения решили возвращаться в Нагатино, а заодно и посмотреть, что там творится у Кремля. Вдруг кому-то из друзей срочно нужна кавалерия из-за холмов? Лодка с автоматчиками из-за поворота ничем не хуже.

Глава 20

Вопреки злым и по большей части несправедливым наветам, князь Тверской Борис Александрович вовсе не стремился занять московский престол. Его вполне устраивала более-менее сильная Москва, естественным образом вставшая преградой между родной Тверью и степью. Хватает и других забот, кроме как отбиваться от набегов жадных до добычи кочевников. Та же Литва, например, или Новгород… Те тоже норовят отщипнуть кусочек, едва только расслабишься.

Вот и не спешит князь к Москве, несмотря на приглашение Шемяки и твёрдое обещание добровольно уступить власть. А нужна ли Борису та власть? Нет уж, пусть Казимир её берёт, авось лопнет ненасытная утроба от излишне большого куска. А там можно… да много что можно — беглый митрополит московский, прибившийся к тверичам, соловьём заливается, напевая сладкие песни о прекрасном будущем. Главное, не торопиться.

Ну и не торопились, особенно после взятия приступом второго по счёту монастыря, славившегося на все окрестные земли ставлеными и варёными медами. Иные бочки аж при самом Иване Калите в погреба закатывали, а те, что поплоше, ещё Дмитрия Иоанновича Донского помнили. Также у запасливых монахов изъяли изрядно зелена вина, которым те приторговывали втихомолку. И как итог — войско остановилось в одном пешем переходе от московских стен, и принялось праздновать будущую победу, чему князь не только не препятствовал, но и поддерживал по мере сил.

— Ты мне вот что скажи, отче, — Борис Александрович с хитрым прищуром смотрел на беглого митрополита. — Вот утёк ты из Москвы, а дальше что?

Иона скривился, будто хватил уксуса вместо доброй романеи:

— Но ты же, князь, замолвишь за меня слово перед Казимиром?

Борис усмехнулся:

— На Киев нацелился?

— А почему бы нет? — оскорблённым тоном заявил митрополит. — Оттуда пошла вера православная на Русь, и я, как…

— Как самозванец, — пьяно засмеялся князь.

Иона засопел и нахмурился — Борис Александрович ударил по больному месту. Всё дело в том, что митрополитом он был и в самом деле не вполне законным, выбранным решением Великого Князя Московского вопреки воле Царьградского Патриарха. И совсем даже не Московским, а Киевским и всея Руси. Но тот Киев… мало, что под Литвой, так он деревня деревней из трёх десятков домов, и тощие козы пасутся на остатках былого величия. Сейчас, правда, выбирать не из чего. Оставаться в Москве — смерти подобно. Не простят ему поддержку Шемяки, как есть не простят.

— Молчишь? — продолжил Борис. — Ну и правильно, вот и молчи, а то уже столько наговорил, что на кол трижды сажать можно.

— Я наговорил?

— Али позабыл давешний разговор? Держи чарку, авось вспомнишь.

И тут у Ионы в памяти начало кое-что всплывать. Разрозненными кусочками и в каком-то тумане, но начало. И он похолодел.

— Вспомнил?

Митрополит влил в себя романею и смял серебряную чашу в кулаке. Да, он вспомнил как плакался о неверно выбранной стороне, о венчании юного Иоанна Васильевича кесарским титулом, о наступлении новых времён возвращения к старине, о самозванце Евлогии, о невозможности удержания Москвы Казимиром… И о настоятельных советах ударить оному Казимиру в спину, дабы разрешить судьбу великокняжеского престола в пользу Твери. Это что же получается, теперь и в Киеве лучше не показываться?

— Но я лишь высказывал предположения, княже, и вовсе не хотел…

— И я не хочу! — прервал Иону Борис Александрович. — Слушать тебя не хочу! Скучный ты, отче, до омерзения. И не бойся, не выдам я тебя Казимиру.

Князь Тверской встал, и слегка пошатываясь вышел из шатра на свежий воздух. И в нос сразу ударил смрад от большого скопления людей, неизбежный спутник любого войска.

— Эй, кто-нибудь, проводите меня!

Хоть и ночь, но Борис отошёл подальше. Невместно князьям сидеть под одним кустом с простыми воями. И с родовитыми тоже невместно. Потому выбирал долго и придирчиво, будто от этого зависела его судьба.

А она и зависела… Стоило только князю развязать тесёмки и спустить штаны, как на голову опустился мешок с чем-то до невозможности едким, а горло перехватило крепкой удавкой. Для верности неизвестные тати добавили по макушке дубинкой, и сознание и без того задыхающегося Бориса погасло.

Андрею Михайловичу пришло в голову подозрение, что ворота в Любимовке ведут не прошлое его мира, а в какую-то параллельную вселенную с похожей историей. И пришло оно из-за того, что Самарину ещё не доводилось видеть пьяных в средневековой Руси, за исключением тех, кого сам напоил. Ну просто не напивались люди до свинского состояния, да и с медовухи скорее в штаны напрудишь, чем серьёзно захмелеешь. Но тверичи умудрились это сделать, что явно указывало на их иномирное происхождение.

Шутка, конечно, но как и во всякой шутке в ней есть доля правды — лагерь тверского войска представлял собой натуральное лежбище тюленей, только пахло не морем и рыбой, а дерьмом пополам с рвотой. Соответственно, ни часовых, ни караульных, ни вообще хоть какой-нибудь охраны. Лишь у княжеского шатра маячил кто-то вооружённый, но тоже с трудом стоящий на ногах. По этой причине не составило большого труда выкрасть князя Бориса Александровича, накинув ему на голову мешок с табачными крошками. Целую пачку сигарет пожертвовал! Но всё же зря по башке так сильно…

— Вторуша, ты его не того, не прибил совсем?

Любимовский ополченец, фигурой и габаритами напоминающий вставшего на задние лапы медведя, смущённо признался:

— Я, княже, дубиной бить не приучен. А если бы кулаком, тогда бы точно насмерть.

Другой ополченец, ещё крупнее размерами, приходящийся первому старший братом, успокоил:

— Да вроде дышит.

— А толку от этого?

— Добить? — оживился Вторуша.

— Не в том смысле! — одёрнул его Самарин. — Мне с ним поговорить нужно.

— Да запросто! На муравейник положим, он и очнётся.

— А если нет?

— Мурашей покормим, всё доброе дело сделаем.

Борис Александрович пришёл в сознание чуть раньше, чем прозвучало предложение о муравейнике, и услышав его, поспешил открыть глаза. Лежал он связанный по рукам и ногам, немилосердно болела голова, чуть ли не раскалываясь на части при любом неосторожном движении, а во рту едва ворочался пересохший и распухший язык. Тем не менее, князь попробовал заговорить:

— Где я?

— Здесь, — ухмыльнулся Первуша. — В лесу.

— А ты кто?

— Леший здешний, — ополченец поправил лохматую накидку. — Разве не похож?

— Похож, — не стал спорить тверской князь. — Развяжи меня.

— Это уж как князь Андрей Михайлович разрешит.

— Кто? — удивился Борис Александрович, точно знающий, что князей с таким именем и отчеством на Руси почитай лет сто как нет. — Что за самозванец?

Самарин не обиделся. Он сидел на поваленном дереве с сигаретой в одной руке и чашкой кофе в другой, и прислушивался к внутренним ощущениям. Да, табак безусловно вреден, но чёрт побери, до чего же здорово вот так посидеть никуда не торопясь, и сквозь дым рассматривать настоящего средневекового князя. Чистокровного Рюриковича, между прочим!

Зато оскорбился Вторуша, очевидно всю жизнь мечтавший набить морду кому-нибудь родовитому. Раньше возможности не было, а сейчас…

— Погоди, — остановил его брат. — От твоего кулака мигом окочурится.

— И чо?

— И ничо! Нешто дозволим так быстро и легко уйти?

Сценарий спектакля про доброго и злого полицейского оговорили заранее, и Самарин не спешил вмешиваться. Пусть клиент дойдёт до кондиции, тогда и разговор легче пойдёт. При полном непротивлении сторон, как говорил один известный персонаж. Ополченцы играли спектакль с задором и полной самоотдачей, только он, судя по всему, тверского князя не впечатлил. Даже наоборот, Борис впал в буйство, забился в путах, и принялся выкрикивать угрозы пополам с оскорблениями, за что получил на голову ведро воды.

— Пущай охолонет, — довольный собой Первуша с вопросом посмотрел на Андрея Михайловича. — А дальше с ним что, княже?

Самарин задумался. И в самом деле, что с Борисом теперь делать? Задача-минимум, заключавшаяся в лишении тверского войска общего руководства, вроде бы выполнена, и Москве оно больше не угрожает. Забрать с собой и подержать пленником до лучших времён? Вывернется же, скользкий угорь! В прошлой истории, которая уже не случится, тверской князь виртуозно разрулил непонятки, угодив и нашим и вашим, втёрся в доверие к Василию Тёмному, и подсунул малолетнему Ивану в жёны собственную дочь. Потом её вроде бы греки отравили по просьбе Папы Римского, чтобы освободить место для Палеологини. Или свои подсуетились?

Впрочем, без разницы, потому что интересы высшей политики требуют породниться с Касимом, что позволит…

Самарин встал с бревна, и тут же в спинную пластину бронежилета ударила стрела. Ещё одна воткнулась в землю у головы тверского князя, а третья попала ему в ногу выше колена.

— Что за бля? — Андрей Михайлович прыгнул вперёд и накрыл собой Бориса. — Первуша?

Вместо Первуши ответили два автомата, бьющие по кустам короткими очередями — ополченцы отреагировали чётко и слаженно, будто знали о нападении заранее. Да ещё кто-то из них швырнул гранату, после чего стрелы перестали прилетать.

— Мочи козлов, брате! — завопил Вторуша, и, сменив магазин, исчез в кустах.

Тверской князь заворочался и потребовал сквозь сжатые зубы:

— Развяжи.

Самарин на всякий случай покрутил головой, но опасности не увидел. Где-то в лесу щёлкали одиночные выстрелы, удаляясь всё больше и больше, так что можно и в самом деле развязать пленника и заняться торчащей из ноги стрелой.

— Потерпи чуток, — Андрей Михайлович встал на колени и нащупал в кармане коробочку полевой аптечки. — Сейчас вколю, сразу легче станет.

После укола он перерезал стягивающие Бориса верёвки, и спросил:

— С какой радости твои орлы тебя же пристрелить хотели?

— Это не мои, — нехотя процедил тверской князь. — Мои бы из тебя ёжика с иголками сделали.

— А кто? — Самарин достал мультитул, чтобы перекусить древко стрелы. Хирургические операции в полевых условиях ему делать ещё не доводилось, но почему бы не попробовать на том, кого не жалко? — Вот сейчас больно будет, так что терпи.

Борис молча кивнул, но когда увидел приготовленную для дезинфекции фляжку с коньяком, заводил носом и шумно принюхался. Его перекосило, а на лбу выступили крупные капли пота.

— Да ты же с бодунища! — догадался Самарин.

— Я с Твери! — не согласился князь, и протянул руку. — Дай мне.

— Обойдёшься. Да и нельзя после укола.

— Можно!

— Да и хрен с тобой. Но если сдохнешь, я не виноват.

Андрей Михайлович подал Борису фляжку, но тот вместо благодарности ухватился за руку, дернул на себя, и ткнул Самарина в грудь непонятно когда вытащенным засапожным ножом.

— Сам подохнешь, смерд!

В глазах тверского князя светилось торжество, сразу погасшее от удара мультитулом в висок.

— Что за фигня? — Андрей Михайлович ощупал небольшой порез на чехле бронежилета и с усилием выдернул пробивший височную кость инструмент. — Чего он взбеленился? Нормально же всё было.

Борис Александрович смотрел в небо невидящими глазами и ничего не ответил. А если бы кто-то смог ответить вместо него, то указал бы на неподобающее обращение, непочтительность к родовитой крови, и оскорбление самим фактом тайного взятия в плен. Только вот ответить было некому.

Андрей Михайлович тяжело вздохнул. Он, конечно, собрался менять историю, но не настолько радикально. В том смысле, что своих убивать не хотел, а тверской князь, как ни крути, всё-таки свой, хотя и хреновый. Поэтому и решил изъять Бориса без лишнего шума и крови. А оно вот как повернулось…

Нарочито громкий топот и треск ломающихся ветвей предупредил о возвращении братьев. Вот как раз они сомнениями не терзались, и цвели улыбками от осознания победы. Радостному настроению не мешали даже самодельные носилки из плаща и двух копейных древков, на которых кто-то лежал.

— Пленного взяли?

— Нет, княже, не смогли догнать, — ополченцы положили носилки на землю и Первуша откинул укрывающий груз плащ. — Мы её как застрелили, так все и разбежались. Некого было брать в полон.

— А это кто? — Андрей Михайлович с удивлением увидел сухонькую древнюю старушку в перечёркнутом автоматной очередью латном доспехе, и почувствовал себя Родионом Раскольниковым. — Одна старушка — рупь, десять старушек — уже червонец.

— Это Софья Витовтовна, — пояснил Первуша. — Бабушка царя-кесаря Иоанна Васильевича.

— И вы её…

— Не мы же первые начали, княже. Нет на нас греха.

— Да что же за день такой сегодня? — пожаловался неизвестно кому Андрей Михайлович, и решительно открутил крышку фляжки. — Вот только трупа царской бабушки мне и не хватало для полного счастья.

— Не беспокойся, княже, мы никому не скажем, — пробасил Первуша. — Вдруг она сама от старости померла в Угличе?

— Почему в Угличе?

— Или в Ярославле, — кивнул ополченец. — А здесь её и не видел никто.

— А те, что разбежались?

— Да кто же им поверит? Только не станут они болтать.

— Почему?

— За то, что не уберегли, их на кол посадят.

— А вас, если проболтаетесь?

— А нас-то за что? — искренне удивился Первуша. — Мы же не сами по себе, а под твоей рукой.

— Вот она, средневековая философия…

— Что, княже?

— Это так, мысли вслух, — отмахнулся Самарин. — Всё, уходим отсюда.

— Позволь добычу собрать, — Первуша кивнул на покойного тверского князя.

— Нас здесь не было! Понятно объясняю?

— Понятно, — вздохнул ополченец. — Но похоронить-то можно? Чай люди, не латыняне какие-нибудь.

— Хороните, — разрешил Самарин. — И крест поставьте, что ли…

Много позже, уже после разговоров с друзьями и рассказа Николая о встрече с Софьей Витовтовной, Андрей Михайлович пришёл к выводу, что её гибель пошла на пользу как государству в целом, так и юному государю лично. Слишком уж большим влиянием пользовалась властная и склочная старушка, и она бы ни за что не удержалась от искушения влезть в политику и воспитание внука. Разумеется, к всеобщему благу, как она это благо понимала. Нет уж, пусть лучше так…

А Первуша и Вторуша молчали, не выдавая тайну даже на исповеди. Только иногда приезжали на это место, время от времени подновляя простой деревянный крест без надписей. Зачем? Да кто их знает.

Чтобы окончательно удостовериться в отсутствии у тверичей желания продолжить поход на Москву, Самарин не стал уходить в тот же день. Кто знает, что придёт в голову хмельным воякам при отсутствии командующего? Вдруг найдутся люди, способные мыслить трезво? Дескать, князя по дороге потеряли, зато домой вернулись с победой!

Но лагерь тверского войска не изменился, разве что у роскошного княжеского шатра наблюдалась нездоровая суета. Насколько понял Самарин, разглядывая творящееся действо в бинокль, ближники Бориса Александровича нашли виноватого, и сейчас устроили судилище над каким-то попом, связанным, сильно побитым и стоящим перед судьями на коленях. С пятисот метров слов не слышно, но хорошо видно, как поп мотает головой, видимо отрицая обвинения, и костерит обвинителей последними словами. Очень уж характерно они морщатся, вскипают гневом и хватаются за рукояти мечей.

И вдруг жалко стало священника, страдающего за чужую вину. Держится бодро, но заметно, что живым остаться уже не надеется.

— Первуша, глянь туда, — Андрей Михайлович протянул ополченцу бинокль. — Что тут можно сделать?

Первуша долго смотрел, а потом широко перекрестился и начал читать молитву:

— Отче наш, иже еси на небесех…

— Ты чего? — удивился Самарин.

Ополченец закончил с молитвой и пожал плечами:

— А мы больше ничем помочь и не сможем.

— Вообще ничем?

— Если только от мук избавим, — Первуша потянул с плеча автомат. — Дозволь, княже, милосердие проявить.

— Погоди, — остановил его младший брат. — Нужно отвлечь их, а попа по шумок выкрадем. Помнишь, как у боярина Бутурлина коней… ой… тихонечко пройдём, никто и не заметит.

— Ага, не заметит, — проворчал старший брат. — Три дни гнались, едва ушли тогда.

— Одёжи не было такой вот, — Вторуша потряс маскировочной накидкой. — Мне бы, княже, ещё огниво заморское.

— Зажигалку? — догадался Самарин. — Держи.

Ополченец с благодарностью поклонился:

— Так оно сподручнее.

И растворился в кустах. Первуша помянул младшего брата нехорошим словом, и исчез вслед за ним, оставив Андрея Михайловича в одиночестве.

Долго ничего не происходило, и у Самарина даже устали руки держать бинокль, но вот чуть в стороне от княжеского шатра мелькнул едва заметный огонёк, следом что-то громко бабахнуло, и столб жирного чёрного дыма поднялся к небу. Тут же послышались возмущённые крики, весь лагерь пришёл в движение, и толпа дружно прихлынула к месту пожара.

— Что они там подожгли? — вслух удивился Андрей Михайлович. — И когда успели своровать гранату?

И вообще любимовские ополченцы открывались с новой, неизвестной ранее стороны. Ну ладно, по лесу ходят неслышно, так это охотничьи навыки, но где научились лихо и незаметно скрадывать часовых? Ещё можно вспомнить, что автомат из будущего вызвал не удивление, а восхищённое любопытство, что явно указывает на знакомство с огнестрелом. Даже не просто знакомство, а привычку к нему. И оговорка про уведённых коней… Не их тех ли они крестьян, что урожай на большой дороге собирают? Если вспомнить старосту Филина, то у того вполне разбойничья рожа.

Между тем не страдающие рефлексиями братья мелькнули у шатра, приголубив кулаком по темечку оставленного без присмотра священника, подхватили его под руки, и пропали из виду, будто и не было их вовсе.

— Да нешто мы твоё без спросу возьмём, княже? — немного спустя оправдывался Первуша. — Зачем нам та граната, ежели и без того было чему гореть.

— Ага, — подтвердил его младший брат. — Они же на Москву шли.

— И причём здесь Москва?

— Осаждать, стало быть, хотели. А что за осада без горючих припасов? Там и дёготь, и смола, и даже ворвани чуток. Мы только подпалили, а дальше оно само грохнуло!

— Так и было, — кивнул Первуша. — Рядом бочки с медами стояли, вот они и бросились. Нет, княже, не бочки бросились, а тверичи спасать полезли.

— Ажно сердце кровью обливалось, когда поджигал, — тяжело вздохнул Вторуша и громко икнул. — Монастырские меды, не хрен собачий!

Дышать он старался в сторону, но это Самарина уже не интересовало. А вот поп, всё ещё связанный, вызывал интерес.

— Вы его не убили?

— Я легонечко, — смутился Вторуша. — Как бабу по заднице хлопнул.

— Прокляну! — пообещал священник не открывая глаз. — Ты на кого руку поднял?

— На тебя.

— Вот! — поп с трудом разлепил заплывший левый глаз. — А я кто?

— Грек? — предположил ополченец. — Тогда на мне греха нет.

— Сам ты грек! — от возмущения у батюшки открылся второй глаз. — Я митрополит!

— Брешешь, собака! — ухмыльнулся Вторуша. — Митрополита Евлогия я видел, и ты на него не похож. Вот тебя ужо наш князь за наглую лжу на кол посадит!

— Какой князь?

— Знамо какой, — ополченец показал на стоящего рядом Самарина. — Князь Андрей Михайлович.

Скорее всего, поп что-то уже слышал про пришельцев из Беловодья, опекающих малолетнего кесаря, потому что побледнел и замолчал.

— Первуша, развяжи его.

— Одного уже… того самого… — ополченец показал пальцем на прореху в чехле бронежилета. — Тыкнет ножиком, а сам скажет, что господь покарал. Греки — они такие.

— Не грек я, — нарушил молчание священник. — Митрополит Киевский и всея Руси.

— Киев под Литвой давным-давно, — хмыкнул Первуша. — А литвины не лучше греков. Не просто так же его тверичи судили.

— От них князь Борис Александрович сбежал.

— А судили за что? — поинтересовался Самарин.

— Да не судили меня! — плюнул поп, но попал себе на бороду. — Они с Иоанном Васильевичем хотели замириться моей головой.

— Зачем государю-кесарю твоя голова?

— Говорю же… митрополит я. Наверное, уже бывший.

— А вот насчёт этого мы чуть позже решим, — улыбнулся Самарин. — Развяжи его, Первуша.

Глава 21

Шемяку убил Филин. Да, вот так — Великого Князя Московского Дмитрия Юрьевича зарезал староста захудалой деревушки, попросту ударив ножом навстречу метнувшейся в темноте подземелья тени. Впоследствии многие не верили в нелепую и совсем негероическую смерть князя, а досужие умы сочинили былину о страшной битве, где кровь текла рекой и трупы громоздились до небес. Справедливости ради нужно сказать, что Шемяка в тех былинах был персонажем отрицательным, а пролитая кровь принадлежала загубленным в колдовских целях христианским невинным младенцам. Именно поэтому действие и происходило в жутких подземельях. Где же ещё должно располагаться логово самозванца и людоеда?

На самом деле всё было проще.

— Твою мать… — громко прошипел ползущий впереди Николай, когда его руки провалились в какую-то яму, из-за чего генерал ткнулся лицом в траву и чуть не расквасил нос. — Какая свинья тут накопала?

Филин подполз поближе и потыкал ножом — лезвие глухо стукнулось в дерево. Ткнул чуть в стороне — заскрежетало по камню.

— Отдушина здесь, боярин. Щитом укрыта и присыпана.

— Какая ещё отдушина?

— Из подземного хода. Сам-то он глубже идёт, а продухи наружу. Видать недавно сделали, если земля толком не слежалась и осела.

— Предлагаешь копать? — оживился Николай.

В двадцать первом веке о московских подземельях не слышали разве что аквариумные рыбки, да и то лишь потому, что не умеют читать и не смотрят телевизор. А в девяностые годы двадцатого века ужасные истории про секретное метро, крыс-мутантов размером с собаку, библиотеку Ивана Грозного и прочее, вообще звучали чуть ли не из каждого утюга. Помните, наверное? Как маленький мальчик зашёл в подвал в Южном Бутово, а через полтора года вышел из стены на колокольне Ивана Великого. Как журналисты «Московского комсомольца» нашли в заброшенной ветке метро атомную бомбу, но были расстреляны где-то под Садовым Кольцом призраком Малюты Скуратова.

Врали много. Врали с огоньком, фантазией и энтузиазмом, но определённая доля правды в этом вранье была — подземелья действительно существовали, и копать их начали задолго до Ивана Калиты, и уж тем более до Ивана Грозного. Любой город возрастом за пять столетий стоит на подземельях, только не про все так увлекательно рассказывают.

— Будем копать.

По первоначальному плану собирались попасть в занятую сторонниками Шемяки часть Кремля через стену, снять часовых, если они будут, и забраться наверх по верёвке. Приготовили и крепкие кошки, и толстый капроновый шнур с узлами. Ну что же, если можно пройти низом без лишних жертв, даже лучше будет.

Филин снял с пояса лопатку и поплевал на ладони. Эх, добрую справу боярин подарил! Говорил, что такие лопатки во всём свете только два мастера делают — братья Наваша да Кулебака, но где они живут, так и не сказал[3].

* * *

И всё же это оказалась не отдушина, а полноценный лаз с вмурованными в кирпичную кладку железными скобами. Вылазку в тыл к осаждающим через него не сделаешь, но гонца за подмогой послать, или лазутчикам вернуться в самый раз. Потому и прикрыли небрежно, что недавно пользовались. Да и что стараться прятать, если осадившие Москву литвины близко к стенам не подходят, опасаясь метких стрел? Шемяка бы и рад пустить, но сам Казимир не пойдёт, а вот его вои сразу грабить начнут. Так что тоже отстреливается от незваных гостей, выжидая невесть что.

И надо же было случиться такому совпадению — как раз эту ночь выбрал Вадим Кукушкин для психической атаки. Николай, едва только услышал разухабистые вопли знаменитого в двадцать первом веке румына, сразу догадался о грядущих неприятностях и скомандовал:

— Быстро все вниз!

Филин моментально скрылся в темном провале колодца, а второй любимовский ополченец застыл на месте, оглушённый и перепуганный ужасающими звуками.

— Селиван, хрен тебе в карман! — мощный генеральский подзатыльник вывел бойца из оцепенения. — Спускайся!

Николай кричал во всё горло, и уже не опасался караульных на стенах. Если интуиция не обманывает, у караула сейчас найдётся более интересное занятие. Сам спустился последним, задвинув над головой поросшую дёрном крышку.

Что там случилось наверху, ещё непонятно, но выложенный кирпичами пол тоннеля пару раз ощутимо вздрогнул под ногами, и с потолка посыпалась пыль.

— Землетрясение, — со знанием дела произнёс Филин. — Мы как-то раз решили афонских монахов… А оно как тряхнёт! Так и вернулись пустыми.

Генерал не стал уточнять у простого деревенского старосты подробности. Мало ли… на богомолье ходил, или ещё какая причина.

— В Москве землетрясений не бывает.

— А это тогда что? — Филин направил фонарик в потолок.

— Я так думаю — Вадик окаянствует.

— Этот могёт, — согласился староста, побаивающийся Кукушкина после обязательного курса прививок. — Лекари, они завсегда самые страшные люди.

— Да ты у нас философ, — усмехнулся генерал. — Будешь главным специалистом по подземельям.

Филин молча пожал плечами. Боярину виднее, сказал быть главным, значит так оно и правильно. А что до подземелий, опыт и в самом деле имеется. Этот ход, между прочим, получше других — тут хотя бы камни сверху не падают, и острые копья их стен не выскакивают. Сырость большая в здешних ходах, вот хитрые ловушки и не живут долго. А вот, к примеру, в том же Афоне… Хотя чего про него вспоминать, дело прошлое, и те грехи давно отмолены.

— Нам сюда, — Филин показал на прячущуюся в тени нишу.

— Почему сюда?

— Золотом тянет, боярин. Оно вроде бы не запах, но всё равно чувствуется. Особенно когда его много.

— Когда много, это всегда хорошо.

— Если бы так, — вздохнул Филин и перекрестился.

К золоту вышли через час блужданий, когда Николай уже отчаялся хоть чего-нибудь найти, и желал только одного — выбраться наружу. Но в луче светодиодного фонарика сверкнуло лежащее прямо на полу золото. Единственный золотой кругляш с неровными краями. И пороховая дорожка с бегущим по ней огоньком.

Филин, недолго думая, затоптал его ногой и выругался, перейдя на шёпот. Потом прижал палец к губам:

— Тут кто-то есть.

Николай и сам это понимал — пороховые дорожки из ниоткуда не появляются, и огонь сам по себе не загорается. Интересно, какая же свинья задумала устроить диверсию?

— Следы, боярин, — Селиван присел на корточки и подсветил фонариком. — Дорогая обувка.

На выложенном кирпичами полу отпечатался мокрый след женской туфли. Так, во всяком случае, показалось. Острый носок, тонкий каблук размером в пятирублёвую монету… Это что получается, здесь уже шахидки-смертницы завелись? Бред же полный!

Филин тоже опустился рядом с Селиваном, и чуть ли не обнюхал отпечаток:

— В Новгороде такие тачают. Дело ясное.

— И что? — не понял Николай.

— И то, — ухмыльнулся любимовский староста. — Кто на Москве самый наипервейший модник?

— Я откуда знаю? Я в ваших модниках не разбираюсь, и вообще они все педерасты.

— Кто?

— Да модники эти. Ты не замечал, друг мой Филин, что тенденции мировой моды неуклонно и стремительно скатываются к педерастии? Мне вообще иногда кажется, будто они изначально оттуда и произошли.

Любимовский староста ничего не понял, и уточнил:

— А эти… расты которые… они греки, да?

— Причём в самом плохом смысле этого слова.

Вот как раз в этот момент из темноты подземелья с возмущённым воплем выметнулась неясная фигура, которую Филин встретил ударом ножа. И попал.

Дмитрий Юрьевич Шемяка, Великий Князь Московский и прочая и прочая и прочая, умирал достойно, как и полагается потомку славного Рюрика. Он последними словами поносил невидимых врагов, слепивших глаза нестерпимым светом чудных фонарей, и громко злорадствовал, что заберёт на тот свет тайну спрятанной московской казны. И очень жалел, что не удалось похоронить эту тайну вместе с неведомыми злоумышленниками.

А выдать её под пытками Дмитрий Юрьевич не боялся. Не доживёт он до пыток. Жизнь уходит… Вот её жалко! Даже не сколько саму жизнь, а упущенную возможность построить превратить Московское княжество в мощнейшую державу, с которой придётся считаться завистливым и злокозненным соседям. Пусть даже для этого пришлось бы признать главенство Литвы. И что? Никто не вечен, и литовские князья так же смертны, как и все остальные. Нужно только подождать удобного случая. И вот дождался…

Но могло же всё получиться? Очень даже могло, ибо к тому оно и шло — от князя Василия избавился, малолетнего княжонка даже упоминать не стоит, несмотря на поддержку неведомых латынян, а соблазнённый возможностью взгромоздиться на московский престол Казимир заявился в силах тяжких. И тверичи, как доносили, где-то неподалёку. С какой подмогой можно быстро подавить бунт возомнившего о себе московского дворянства и выставлять условия победителю, благо припрятанная казна позволяет это сделать.

Не станет же Казимир вздымать на дыбу целого князя? Нет, не станет. И убивать не будет, так как выгоды в том нет. Впрочем, о том уже поздно думать… Жизнь уходит. Совсем.

— Да будьте вы прокляты! — прохрипел Шемяка, и захлебнулся кровью от перехваченного ножом горла.

— Вот так-то вот! — покачал головой Филин.

— И зачем? — спросил Николай. — Он уже помирал.

— Чтоб проклятье не сработало. Вернейший способ!

— Если только так.

— А как же ещё? — удивился любимовский староста. — Рюрикова кровь сильная, ему проклясть, что два пальца об этот… как его там…

— Об асфальт?

— Ага, об его самого, — кивнул Филин. — Ну что, боярин, куды дальше-то пойдём?

— Куда? — задумался Николай. — Да пошли уж куда-нибудь. Сейчас никакой разницы нет.

— А золото?

— А что золото?

— Так мы же сюда за златом пришли, или как?

— Вообще-то это ты нас сюда привёл. Кто говорил, будто запах чует?

— Не запах, боярин, а потянуло золотом. Как голос неслышимый звал. Ведь Шемяка не просто так про казну спрятанную говорил?

— И где теперь её искать?

— Там, — Филин ткнул пальцем в темноту. — Он оттуда выскочил, значит и казна там.

— Сомнительно, — не согласился Николай, разбирающийся в минно-взрывном деле чуть больше средневекового жителя. — Его бы самого завалило к чертям собачьим.

— К чертям? — оживился Филин. — А ведь ты прав, боярин, нужно в палатах митрополита искать. Там подвалы огромные!

— А мы сейчас где?

— Не знаю, но вроде как ещё в Москве.

— Вот ты, мля, успокоил…

— Да найдём мы это золото, боярин!

— Я вообще-то про выход из подземелья.

— И выход найдём. Ежели что, так и новый сделаем.

— Думаешь?

— Мне тут князь Андрей Михайлович кое-что подарил, — Филин демонстративно поправил рюкзак за плечами. — Эх и мощная штука, я тебе скажу. Куды там пороховому зелью!

Послужившая путеводной нитью пороховая дорожка никуда не привела. Может быть, здесь где-то и были тайные знаки, указывающие на спрятанные Шемякой сокровища, но обнаружить их не удалось. Зато после нескольких часов блужданий нашли подземную часовенку, где перед потемневшими иконами горели лампады.

Филин оживился:

— Вот видишь, боярин, тут недавно кто-то был. Наверняка Шемяка молился за успех своих чёрных дел.

— А это вообще что такое?

— Довелось как-то слышать, что есть в подземельях келья юродивого отшельника Варравы, где тот прятался от гнева князя Симеона Гордого. Потом как раз над ней палаты митрополита поставили.

— И что?

— Раз Симеон того Варраву найти не смог, так самое то место, чтоб за спрятанную казну помолиться.

— Что-то я сомневаюсь.

— А ты не сомневайся, боярин! Как зелье-то бабахнет, так сила молитвы и ослабнет. Сразу казну найдём! — Филин почесал бороду и добавил тихонько, чтобы его никто не услышал. — Или не найдём.

Спустя два месяца.

Деревня Любимовка. Гороховецкий район Владимирской области.

Полина Дмитриевна обвела сидящих перед ней мужчин суровым взглядом, из-за чего те испытали близкое к панике чувство и острое желание оказаться отсюда как можно дальше. К огромному их сожалению, отмазаться от участия в подведении итогов закончившейся экспедиции в прошлое не представлялось возможным.

— Итак, господа, никто не будет спорить, что вы все крупно обгадились?

— Товарищи, а не господа, — поправил бабушку Николай.

— А ты, товарищ хренов генерал, облажался сильнее всех! — Полина Дмитриевна указала на Николай Пальцем. — Детство в заднице заиграло, да? Мало того, что Шемяку упустил, так ещё половину Кремля в руины превратил!

— Мы не упустили, а ликвидировали его.

— Вот как? — бабушка прижала генерала к скамейке тяжёлым взглядом. — Почему тогда Шемяка появился живым и невредимым одновременно в Новгороде, Пскове, Риге и Вышнем Волочке?

— Это самозванцы.

— Мы знаем, что самозванцы, а остальные? Мёртвого его никто не видел, а труп предъявить не можем.

— А они похожи на настоящего?

— Какая разница, похожи они или нет? Любого одень в шелка и бархат, вот тебе и князь. Кто же им на морду смотрит?

— Но родственники…

— Это власть, Коля! То есть, шанс на власть. А самозванец он или нет, тут уже роли не играет. Вот если найдёшь покойника, то половина вопросов снимется.

— Как я его найду, если после взрыва подземелья обвалились?

— Вот! — кивнула Полина Дмитриевна. — А нахера ты вообще их взрывал?

— Мы спрятанную казну искали.

— И как успехи?

Генерал смутился:

— Ну, вы же знаете, Полина Дмитриевна…

— Знаю, — согласилась бабушка. — Поэтому и говорю, что вы все обгадились.

— Кроме Вадика, — возразил Самарин. — Вадик у нас молодец.

— Это да, Вадик у нас молодец, — согласилась Полина Дмитриевна, а скромно сидевший Кукушкин гордо расправил плечи. — Он единственный, кто хоть чего-то сделал, несмотря на полную мудаковатость действий.

— А-а-а… — удивлённо протянул Вадим.

— А чего ты удивляешься? Утопил пару тысяч народу, да ещё человек пятьсот в панике насмерть затоптали.

— Так война же.

Полина Дмитриевна вздохнула и укоризненно покачала головой:

— Вадим, там были наши люди. Русские, по какому-то недоразумению именуемые литвинами. Ну и поляков около двух сотен, но хрен с ними. То есть, ты отправил на тот свет вполне профессиональную по средневековым меркам армию, которую можно было с успехом использовать в интересах Москвы.

— И всё равно не согласен, — возразил Кукушкин. — Вот дядя Андрей против тверичей ходил, а это в самом деле свои. Не литовцы какие-нибудь.

— Угу, — кивнула бабушка Поля. — И после гуманного и человеколюбивого вмешательства нашего многоуважаемого Андрея Михайловича в Твери сама собой образовалась натуральная гражданская война. Сторонники объединения с Москвой режут сторонников республики по новгородскому образцу и наоборот. В городе идут уличные бои, а потери обеих сторон доходят до тысячи человек.

— Это немного, — заметил Самарин.

— Для города с населением двадцать тысяч максимум?

— Ну-у-у…

— Не нукай! Ты ещё и любимую бабушку царя грохнул.

— Во-первых, это не я, — возразил Андрей Михайлович. — А во-вторых, оно случайно получилось. Дружественный огонь, так сказать. И вообще предлагаю забыть о существовании Софьи Витовтовны. Была когда-то такая, но пропала. Я даже подозреваю, что её в Чухломе по приказу Шемяки отравили.

— Посмотрим по обстоятельствам, — нехотя согласилась Полина Дмитриевна, и перевела взгляд на полковника. — Теперь по вашим действиям, Иван…

Полковник поёжился и смущённо произнёс:

— Да знаю я про свои ошибки, знаю.

— Значит, вы не безнадёжны, — улыбнулась Полина Дмитриевна. — Почти как я.

Спорить с помолодевшей бабушкой, выглядевшей лет на тридцать, никто не захотел. Не то, чтобы у неё не было недочётов, ошибок и недостатков, просто не стали портить праздничную атмосферу. А что, победа же. Чем не праздник?

И пусть Полина Дмитриевна ворчит… она же не со зла ворчит, а от природной женской глупости и непонимания мужского характера. Она хоть и умная, но всё равно дура!

— Итак, господа и немногие оставшиеся в живых товарищи, — продолжила бабушка Поля. — У кого есть предложения по нашей дальнейшей работе?

— Я думаю… — начал говорить генерал.

— Вам как раз и не нужно думать, Николай. У вас дело уже есть.

— Какое?

— Москву заново строить.

— Да, но я…

— Служба не отпускает, а отпуск закончился? Так и не обязательно самому, вы профинансируйте, остальное местные жители сделают сами.

— Я, Полина Дмитриевна, обыкновенный генерал, но никак не банкир.

— А это и хорошо, — опять улыбнулась бабушка Поля. — Неужели у вас в дивизии не найдётся немного неучтённого, списанного, но очень ценного в средневековье имущества? Можно даже металлолом, а остальное, как я уже говорила, местные жители сделают сами.

— Сделают он, ага…

— Так вот и посоветуйте, как сделать правильно, а не лезьте рулить своими кривыми и шаловливыми руками.

— А у вас, значит, руки прямые?

— А я, дорогой мой Николай Сергеевич, остаюсь в прошлом для обучения малолетнего царя, а не для собственного удовольствия и удовлетворения амбиций.

— Вадим тоже остаётся?

— Есть другие кандидатуры на должность царского министра здравоохранения? Я так и думала…

Андрей Михайлович решительно пресёк разгорающийся спор ударом кулака по столу:

— Тихо всем! Основную мысль мы поняли — рулить не лезем, по мере сил помогаем, а вмешиваемся исключительно в критических ситуациях, угрожающих существованию государства. Так правильно?

— Как по писаному говоришь, — кивнула Полина Дмитриевна.

— Мы и запишем, — согласился Самарин, положив перед собой толстый блокнот и ручку. — Итак, пункт первый — железо.

— Много железа, — дополнил генерал. — Хоть оружие с защитой себе нормальные сделают. Тонн пятьдесят всякого железного хлама я найду сразу, остальное по мере сил. Ещё есть на складе военная форма старого образца.

Полковник как бы невзначай заметил:

— Недавно дорожники неподалёку от нас асфальтовый каток потеряли. Нет, а чего? Сменяем на арматуру по весу, ещё и деньгами добавят. Я даже знаю, кому он срочно нужен.

— Записал, — Самарин покрутил ручку между пальцев. — Что вторым пунктом?

— Семенное зерно от мелких фермеров, — предложила Полина Дмитриевна, и пояснила свою мысль. — У них нет денег на элитные гибриды, поэтому до сих пор пользуются старыми сортами. По нынешним временам — бомба, а не урожайность.

— Согласен, — Андрей Михайлович сделал пометку. — Семена зерновых и картошку для зелёной революции. Что дальше?

— Удобрения, — хитро прищурился генерал. — Селитру и серу. Да, Полина Дмитриевна, сера для борьбы с сельскохозяйственными вредителями!

— Я даже предположу, Николай Сергеевич, что вы знаете места наибольшего скопления этих вредителей.

— А что делать, Полина Дмитриевна? Мы находимся в зоне рискованного земледелия, и должны как-то защищать свои инвестиции в сельское хозяйство.

— Не буду спорить. Инвестиции — это святое. Андрей, удобрения тоже записывай.

— Записал. Что ещё?

— Да много чего можно записать, тут же вообще ничего нет, — с философской грустью сказал Вадим Кукушкин. — Только у нас денег на это не хватит. Нет, я не спорю, в конце концов наши вложения вернутся с прибытком, но пока… Квартиру продавать не буду, не уговаривайте. У меня семья и дети ещё маленькие.

— Тебя никто и не уговаривает, — хмыкнула Полина Дмитриевна. — А деньги у нас есть. То есть, они будут.

— Откуда? Те копейки от продажи воска и овечьих шкур? Это даже не смешно.

— Мелко плаваешь, Вадик! Посмотри на меня внимательно, что ты видишь?

— Тебя и вижу, кого же ещё?

— И сколько мне лет по твоему мнению?

— Девяносто с лишним. Или… бабуля, твою мою туды-сюды…

— А ругаться не надо, Вадик. Денег нам заработает знаменитый народный целитель Андрей Михайлович Самарин, творящий чудеса, излечивающий смертельные болезни, и возвращающий молодость наложением рук.

— И молитвой? — предположил Кукушкин.

— Молитвой не обязательно, у атеистов денег больше.

— Не всегда.

— Да нам какая разница?

Андрей Михайлович захлопнул блокнот и бросил ручку на стол:

— Дмитриевна, это ты сейчас всерьёз?

— А у нас есть другие варианты?

— Да, но…

— Вот именно, Андрей!

Самарин помолчал, глядя куда-то в стену, и согласился:

— Никто кроме нас, да? Хрен с вами, пусть будет так!

Конец первой книги.

Примечания

1

От автора: Книга, конечно, фантастическая, но история с бабкой и гаишниками была в реальности. В другой, правда, области, но была.

2

Примечание автора: Сюжет с полётом Александра Македонского на орлах был настолько популярен, что попал на монеты сразу нескольких княжеств

3

Автор пользуется инструментом из Навашино и Кулебак, чего и вам советует.

Content

Сергей Шкенев
Отшельник

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Интерлюдия.

Глава 12

Интерлюдия

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания