Сергей Шкенёв

Отшельник-2

Пролог первый

14-год от обретения Беловодья.

Вислоухий щенок сопротивлялся и упорно отказывался есть аппетитное варево из молодой крапивы, щавеля, одуванчиков и жирной глины, сваренное специально для него. Наверное, из-за того, что большая деревянная ложка ему в пасть не помещалась.

— Держи крепче! — прикрикнула Милка на младшего брата. — Ты же не хочешь, чтобы Буян умер от голода?

Пятилетний Минька отчаянно замотал головой. Он никогда не встречался с голодом, но по рассказам старших, это чудовище раньше часто приходило в их деревню и забирало с собой не только детей со стариками, но даже крепких мужиков не щадило. А потом государь-кесарь запретил голоду появляться в своём государстве, а патриарх предал страшилище анафеме.

Однако Буян от похлёбки отказывался, и больно тяпнул Миньку за палец, после чего вырвался из рук и сбежал в заросли малины.

— Растяпа! — рассердилась Милка. — Как теперь его ловить?

Минька представил, что из-за его неловкости в деревню может вернуться голод и громко заревел, размазывая слёзы по лицу грязными кулаками. Оно же… оно же… это чудовище… Матушку с батюшкой жалко! И Милку тоже жалко!

— Хватит реветь, — старшая сестра погладила братца по лохматой голове. — Не получилось с Буяном, получится с Мурлыкой.

— Мурлыка! — Минька перестал плакать и широко улыбнулся.

Кот, привезённый отцом с ярмарки в далёкой и таинственной Любимовке, был гордостью их семьи и завистью всей округи. Шутка ли, два рубля серебром! Почти как лошадь! Зато и пользы не меньше — полосатый пушистый зверь извёл чуть ли не всех мышей в деревне, и пару раз притаскивал из леса задушенных козюль. Козюли, они ведь почти как голод — ужалит, и трёх дней не проживёшь.

— Ну что, идём кормить Мурлыку?

— Идём, — согласился Минька, но остановился, прислушиваясь к далёкому конскому топоту. — Это кто?

Сестра отмахнулась:

— Небось татары в набег пошли.

— Хочу посмотреть!

— Да что на них смотреть? Татары как татары… Да они всё равно к батюшке заедут, дома и посмотришь.

* * *

И в самом деле, у ворот родного дома детишки оказались одновременно с богато одетым всадником, важно восседающем на вороном жеребце. Это у них привычка такая, раз начальный человек, так конь непременно вороной. Ну, или гнедой, если в невеликих чинах.

Гость, однако, не стал чваниться и надуваться спесью, и спешился, бросив поводья сопровождающему его воину. Во двор зашел на своих двоих, проявляя уважение к хозяину. Только заорал страшным голосом:

— Эй, бачка, выходи, биться будем!

Отец, ухмыляясь в бороду, спустился с крыльца и сгрёб татарина в охапку:

— Карим, чёртушка старый, какими судьбами? — и обернулся к дому. — Мать, собирай на стол!

— Потом пировать будем, Демьян, — татарин с трудом освободился из объятий деревенского старосты. — Времени нет, я же в набеге.

— Успеешь ещё набегаться! Мы сколько с тобой не виделись, лет шесть или семь?

— Семь. С самой осады Гамбурга и не виделись.

— Вот видишь! И ты хочешь, чтобы я тебя отпустил голодного и без разговоров? Не по-человечески это, Карим.

Минька оживился, и даже показалось, будто его уши зашевелились. Ну прямо как у Мурлыки, почуявшего скребущуюся мышку. Отец о своём участии в войне рассказывал мало и неохотно, и от большинства вопросов отмахивался, обещая надрать задницу крапивой за излишнее любопытство. А как хотелось бы послушать… Ведь не простым воем был, а целым десятником особливой сотни!

— Умеешь ты уговаривать, Демьян, — рассмеялся татарин. — Тогда я сейчас своим скажу, что задержимся на пару дней. Печать в набеговой подорожной поставишь?

— Да не вопрос, Карим. Только давай побыстрее, а то меды прокиснут.

— У нас не успеют прокиснуть.

А потом случилось чудо — татарин покопался в висевшей на боку кожаной суме, и достал два огромных петушка на палочке. Один ярко-красный, другой жёлтый. Протянул Миньке с Милкой и поощрительно улыбнулся.

— Карим… — охнул отец. — Это же…

— Отстал ты от жизни в своей глуши, Демьян. У нас в Касимове сахар уже дешевле железа стоит. А этот вообще с моего завода.

— Как это?

— А вот так! — самодовольно ухмыльнулся Карим. — В последний набег иду, а потом на этот… как его там… пен-ци-он! Почитай двадцать лет в седле. Подал прошение императору, и тот дал разрешение осесть на земле. Теперь всё, откочевал своё, пусть молодняк кочует.

— Стареешь?

— Мудрее становлюсь, — татарин вытащил из всё той же сумки какую-то бумагу. — Печать сразу поставь, а то не до неё нам будет.

— Угу, — кивнул отец и уткнулся в грамотку. — Ого, шестерых разбойников под Муромом взяли?

— Повезло, — пожал плечами Карим. — Иной раз за весь набег ни одного татя, а тут в самом начале прибыток.

— Почём их сейчас принимают?

— Никак подзаработать решил, десятник? А не получится.

— Вывели всех?

— Да нет, — опять ухмыльнулся татарин. — Кто же их у тебя без набеговой подорожной возьмёт? Вдруг ты объявишь татем соседа, что твою межу перепахал?

— А вы, стало быть, невинных не хватаете?

— А нам, стало быть, за невинных людей верёвка полагается. А в Сыскном приказе этот… как его там… полиграф, вот!

— Грек?

— Механизма хитрая, что лжу видит.

— Однако.

— Вот так вот и живём, Демьян. Ладно, пошёл я, а ты меды готовь. Я быстро.

* * *

Через какое-то время любопытство Миньки было вознаграждено — дядька Карим остановил строгого отца, вознамерившегося отправить сына к мамке, дабы не мешал двум старинным друзьям отдать должное выдержанным медам.

— Пусть с мужчинами сидит, всё же будущий воин.

— Я тихонько-тихонько, — пообещал Минька и цапнул со стола печатный пряник.

— Как пластун в дозоре, — кивнул дядька Карим. — В папаньку пошёл.

— Ну дык…

— А вообще, Демьян, как поживаешь?

— Да неплохо, — пожал плечами отец. — Раньше не каждый боярин так жил.

— Про бояр ты, допустим, заливаешь.

— Заливаю, ага… но немного. Но ежели сравнивать с тем, как до возвращения к старине жили, так и вовсе не заливаю. Детишки вот, дом новый отстроил о восьми окошках, по два десятка откормленных бычков каждый год в казну сдаю. Ещё собственная пороховая мельница есть. Сытная и спокойная у меня жизнь, Карим.

— А я хотел тебя к себе позвать.

— В Касимов, что ли? Не люблю я городской суеты, сам же знаешь. Потому и уехал сюда, хотя и на Москве уговаривали остаться, и в Любек младшим воеводой сватали.

— Да знаю я это, и вовсе не в столицу зову. Землю-то мне в Пражском улусе дают.

— Погоди, а завод сахарный?

— Завод сам по себе, а земля сама по себе. На новом месте новый построю. Соглашайся, Демьян.

Минька осторожно посмотрел на задумавшегося отца, и где-то в глубине его души разгоралась надежда. Надежда на приключения.

Пролог второй

21 век от Р.Х. Деревня Любимовка

— Добраться до вас, Андрей Михайлович, это само по себе целове приключение! Куда там «Париж-Дакар» или «Кемел Трофи», — лысый толстячок возрастом далеко за шестьдесят выбрался из заляпанного грязью Уазика и помог выйти такой же толстой женщине с сантиметровым слоем макияжа на лице. — Вы не поверите, я в последний раз на такой машине больше сорока лет назад ездил, ещё когда срочную служил.

Самарин с улыбкой хлопнул дверкой Нивы, на которой встречал гостей, и заметил:

— Вы бы могли своего водителя за руль посадить.

Гость засмеялся и шутливо погрозил пальцем:

— Нет уж, Андрей Михайлович, по слухам, в поездках к вам такие удобства слишком дорого обходятся. Юрий Ильич рассказывал, да… Хотя, между нами говоря, он тот ещё жлоб, и даже САМ, — толстяк многозначительно ткнул пальцем в небо. — Да, и даже САМ немало повеселился, когда услышал, что вы заставили нашего жадину оплатить процедуру и личному водителю.

— Я заранее предупреждаю, Лев Самуилович, сколько человек приехало, столько и проходит… э-э-э… процедуру, как вы сказали.

— Я понимаю, Андрей Михайлович. Эгрегор и всё такое…

Самарин уже привык скрывать улыбку при вещании очередной духовно-богатой эзотерической чуши, и подтвердил:

— Я настраиваю энергии тонкого плана на двоих, а тут приезжает трое. И этот третий вносит в настройки определённый дисбаланс, преодолеть который стоит большим напряжением сил. Вы поймите, Лев Самуилович, дело даже не в деньгах, но у меня принцип — работа должна быть оплачена, а сверхурочная работа оплачивается по двойному тарифу.

Злоупотребляющая косметикой женщина попыталась мило улыбнуться, что у неё не получилось, и заверила:

— Деньги у нас есть, Андрей Михайлович, вы не сомневайтесь. Лишь бы ваше лечение подействовало.

Самарин покачал головой. В присутствии прокурора соседней области нужно быть точным в терминах и не допускать их вольного трактования:

— Вера Денисовна, ну о каком лечении вы говорите? Я всё-таки не врач, а здесь не лечебное учреждение. Вы приехали отдохнуть от городской суеты и посмотреть на пчёл в их естественной среде обитания. Ну и мёда купить по известной вам цене. Хочу заметить, что мёд из личного приусадебного хозяйства налогами не облагается, поэтому оказывает на организм определённое воздействие. Думаю, что через пару дней сами уже почувствуете и разглядите в зеркале.

Дама прямо расцвела, услышав подтверждения к скорому осуществлению самых радужных надежд, и только уточнила:

— А-а-а… а Лев?

Самарин склонился к её уху и доверительно прошептал:

— Как в двадцать лет. Вы ещё жаловаться будете на этого маньяка.

Вера Денисовна мило покраснела даже сквозь толстый слой косметики, и так же шёпотом ответила:

— Это мы ещё посмотрим, кто на кого жаловаться станет.

Лев Самуилович это шёпот всё же услышал, и ухмыльнулся. Самодовольно ухмыльнулся, но как-то не совсем уверенно и с оглядкой на Андрея Михайловича.

Самарин ободряюще подмигнул прокурору и открыл калитку:

— Прошу в дом. Только рассиживаться там не будем и постараемся застать вечерний клёв на Клязьме.

— Да я как-то… — попробовала возразить Вера Денисовна.

Но Андрей Михайлович решительно отмёл все возражения:

— Нет, это обязательно. Дело в том, что вы сейчас выпьете целебный настой особым образом подобранных трав, а насыщенная аура текущей воды войдёт с ними в резонанс, что послужит толчком к начальной стадии восстановления организма до генетического оптимума.

— Верочка, ну я же предупреждал, — проворчал Лев Самуилович и опять ткнул пальцем в небо. — С Андреем Михайловичем даже САМ не спорит. Вам, кстати, наличкой удобнее или переводом на карту?

— Без разницы, но только после получения первых результатов.

— С вашими рекомендациями, Андрей Михайлович…

— И всё равно, — помотал головой Самарин. — Тут дело принципа.

— Принципы я уважаю, — кивнул прокурор, и протянул жене руку. — Душа моя, запомни этот шаг! Первый шаг в новую жизнь!

* * *

Пока гости переодевались к рыбалке, Самарин приготовил эликсир молодости. Компоненты самые простые и действенные даже без портала в прошлое — высококачественный ржаной самогон двойной перегонки, мёд с собственной пасеки, прополис оттуда же, мята, чабрец, и трутневый гомогенат в качестве заменителя виагры. Нужно же показать клиентам прогресс в деле оздоровления организма.[1]

Никакого жульничества или плацебо — даже без воздействия портала в прошлое этот коктейль благотворно влияет на человека, и хоть и не возвращает молодость, но даёт почувствовать себя молодым на значительное время. Часа на три-четыре, а потом начинает работать переход в другой мир.

А сама процедура употребления эликсира молодости отрепетирована и проведена многократно — любимовский староста Филин, ставший правой рукой Андрея Михайловича в деле охмурения клиентов, вышел к народу в вышитой косоворотке, плисовых полосатых штанах, сапогах в гармошку, немилосердно воняющих дёгтем, и с хохломским подносом, на котором стояли две стопки чернёного серебра. Полотенце с петухами через правую руку, смазанный лампадным маслом прямой пробор, борода — всё как полагается доверенному помощнику знаменитого народного целителя.

Сам Филин от спектакля испытывал огромное удовольствие, и охотно использовал в своей речи цитаты из Святого Писания и многочисленных журналов эзотерической направленности, благо уже свободно читал на современном русском языке.

— Лев Самуилович, Вера Денисовна, — Самарин показал на стопки. — У вас есть шесть минут на принятие эликсира, пока магнитное поле земли наиболее благоприятствует усвоению биологически активных веществ на внутриклеточном уровне.

Прокурор, переодевшийся к рыбалке с уклоном в милитаризм, долго не раздумывал. Видимо, проблемы со здоровьем прижали настолько, что он был готов поверить в любое чудо. И ещё подействовали рекомендации коллег, ранее посетивших знаменитого клязьминского отшельника.

— Верусик, твоё здоровье! — Лев Самуилович лихо опрокинул стопочку и привычно выдохнул, что выдавало в нём опытного питейщика.

Вера Денисовна медленно выцедила эликсир сквозь зубы, не торопясь, будто прислушиваясь происходившим в организме изменениям в лучшую сторону. И, кажется, какие-то изменения у себя обнаружила, потому что расплылась в довольной улыбке.

— Мы прямо сейчас на рыбалку пойдём? А на что ловить будем? А форель в Клязьме ловится?

— Форель не обещаю, но осетрина на ужин точно будет.

— Балуете вы нас, Андрей Михайлович! — Вера Денисовна мечтательно закатила глаза. — Мне Леночка рассказывала…

Самарин усмехнулся в бороду. Не объяснять же людям, что их питание во время лечения проходит как эконом-вариант, и самыми дорогими продуктами являются соль и специи. Не перекрытая плотинами Волга исправно поставляет не только осетрину — в прошлом году чуть выше Городца белугу поймали весом две с половиной тонны, и по уверениям опытных рыбаков, это ещё не самая большая. Икра, опять же, сейчас не деликатес, а продукт для того, чтобы дёшево и сытно набить брюхо. Отходы рыболовецких промыслов, так сказать.

А ещё дичь! Или желаете запечёного на вертеле ягнёнка? А то ещё можно приготовить седло барашка. И вдруг вам захочется плова по-бухарски? Тоже не проблема, ведь баранина, именуемая на Руси ордынкой, дёшева до изумления. Что говорите? Восхотелось фазана, устриц, страсбургский пирог и трюфелей? Вот этого никак нельзя — целительский эгрегор вступает в противофазу с тонкими флуктуациями импортных продуктов, и весь эффект оздоровления летит псу под хвост. Лучше медовухи попробуйте! Стоялые меды из личных подвалов боярина Дионисия Кутузова, седьмого чина по «Табели о чинах».

Впрочем, приезжающие в Любимовку гости про трюфели не вспоминали, довольствуясь простыми радостями деревенской жизни.

— А удочки, Андрей Михайлович? — вспомнил Лев Самуилович.

— Уже на месте, — ответил Самарин. — Ну что, готовы?

* * *

За воротами в прошлое возвышался самый настоящий средневековый замок. Когда-то он задумывался племянником Андрея Михайловича как небольшой форт с медицинским пунктом в нём, но хорошие деньги изменили изначальный проект до неузнаваемости. Сначала-то из экономии решили строить из газосиликатных блоков, намереваясь впоследствии обложить стены кирпичом. Конечно же обложили, но теперь эта пристройка разжалована из форта в обыкновенную кладовку.

Сам Вадим к идее сделать в Любимовке лечебницу поостыл, так как с несерьёзными болячками люди справлялись самостоятельно, а у заболевших серьёзно было не так уж много шансов добраться сюда живым. Теперь в крепости хранится малая царская казна, и как бы сама собой организовалась грандиозная ярмарка, где можно встретить купцов с далёкой Индии, из Кастилии или Арагона, и даже вовсе уж непохожих на привычных людей чёрных абиссинцев. Размах ярмарки не дотягивал до знаменитой Макарьевской времён её расцвета — узкая Клязьма не позволяла разместиться большому количеству кораблей, но по местным понятиям очень даже масштабное мероприятие.

* * *

— Это ваше? — полюбопытствовал Лев Самуилович. — Хорошо смотрится! Такое ощущение, что сейчас откуда-нибудь появятся рыцари в доспехах или выскочит татаро-монгольская кавалерия из-за холмов.

— Кавалерией крепости не штурмуют. А это для съёмок построили — племянник приобрёл контрольный пакет одной из киностудий… Смотрели сериал «Ушкуйники»? С двенадцатой по двадцать восьмую серию именно здесь и снимали.

Прокурор не следил за новинками российского кинематографа, зато его супруга радостно всплеснула руками:

— Правда-правда? Это тот момент, когда ушкуйники боярина Крутояра Белоярова взяли Ригу? Там он ещё взял в плен прекрасную Ингегельду Датскую…

— Именно, — подтвердил Самарин. — А вон в той башне снимали самую романтическую часть пленения.

— Великолепный фильм! — воскликнула Вера Денисовна. — Лев, восемнадцатую и девятнадцатую серии мы обязательно пересмотрим вдвоём. При свечах, Лев!

* * *

Место для рыбалки оборудовано в стороне от крепости, чтобы вопли отчаянно торгующихся купцов звучали неразборчиво. Не останавливать же ярмарку из-за дорогих во всех смыслах гостей? Они появляются и уезжают, а жизнь продолжается.

Мосток на дубовых сваях обычно используется как лодочный причал, но сегодня на нём установлены пляжные зонтики, на удобных креслах дополнительно разложены мягкие подушки, рядом с каждым креслом столик с разнообразными напитками местного производства. И удочки, как же без них.

— Ой, Андрей Михайлович, а как наживку насаживать? Только предупреждаю сразу — я червяков в руки брать не буду. У вас есть что-то не очень противное по виду?

— Если хотите, можете вообще без удочки посидеть. Располагайтесь в кресле поудобнее, закройте глаза, и прислушайтесь к плавному течению реки. Слышите, как волны тихонечко шевелят камыши у берега? Так и в вашем организме тонкие материи текущей воды входят в резонанс с внутриклеточным излучением. А если вдруг…

— Что? — Вера Денисовна испуганно округлила глаза.

— Если процесс оздоровления пойдёт исключительно благоприятно, то возможны мелкие побочные эффекты. Ну что вы пугаетесь, они нисколько не опасны, и решаются посещением объекта вон за теми кустиками. Капитальное строение с водопроводом, но я счёл, что его вид будет вносить некую дисгармонию, и разместил подальше.

— А я, пожалуй, попробую половить, — решил Лев Самуилович, выбирая удилище из десятка на подставке. — Не поверите, со студенческих времён вот так вот на поплавок не смотрел.

— Рекомендую на кукурузу с чесноком, — Самарин показал гостю баночку с наживкой. — Или что-то другое на ваш выбор. А я в стороне постою, чтобы не отвлекать вас от процесса.

— Эгрегор? — догадался Лев Самуилович.

— Он самый, — кивнул Самарин. — Если что, буду неподалёку. Зовите.

* * *

Андрей Михайлович сам бы с большим удовольствием половил крупную плотву с мостка, но разглядел флажный сигнал на башне, сообщающий о получении крайне важной радиограммы. Разумеется, из Москвы, так как в других городах коротковолновых радиостанций ещё не было.

И уже от крепости спешил посыльный, сопровождаемый внушительной вооружённой охраной. Не то, чтобы кого-то опасались, но порядок есть порядок, а за нарушение можно вылететь с почётной службы быстрее собственного визга, и отправиться охранять вотяков с вогулами на уральских оружейных заводах. От кого охранять? Да от комаров и медведей, например. Или ещё кто охочий до вогульской кровушки по тамошним лесам шляется.

Филин тоже увидел сигнал, и, оставив разгорающийся мангал, поспешил к Самарину. Это ведь он по привычке зовётся старостой, а по прежним меркам взять, так воевода крупного города получается. Значит, и ему есть дело до той радиограммы.

— Что, княже, кажись опять война у нас?

— С чего ты взял? — удивился Самарин.

— А когда у нас по-другому? За восемь лет четыре большие войны, да две малые. Да и не торопятся обычно хорошие вести, тут же видишь как поспешают, что радивой шлют.

— Или государь-кесарь жениться решил, и нас с тобой на свадьбу зовёт.

— Можа оно и так, — согласился Филин, но тут же опроверг мысль. — Но о царёвой свадьбе загодя договариваются, и без твоего совета Иоанн Васильевич жениться не станет. А вот опосля победы в новой войне соберётесь все вместе, да и обсудите вопрос как полагается.

— Победа, значит, точно наша будет?

— Как же иначе, княже? Вот ты иногда, Андрей Михалыч, как скажешь…

— Ага, — Самарин усмехнулся. — А помнишь нашу первую войну?

— Это когда мы с боярином товарищем генералом почти половину Москвы взорвали? Так врут людишки, никак там не половина, и десятой части не разрушили. Да и того нет, только подворье митрополита да одну башню.

— Эту замятню я за войну не считаю. Литовский поход припомни, ведь краем прошлись.

— Да нормально прошлись, княже! И литвинов тех нагнули, и венграм кузькину мать показали, а ганзейцев вообще как ту сову на глобус натянули. Славная была война, Андрей Михайлович, зря ты на неё грешишь. А помнишь, как Дионисий Кутузов…

— Всё я помню, Филин, — кивнул Самарин. — Такое и захочешь, так хрен забудешь.

Часть 1. Литовский поход

Глава 1

Год второй от обретения Беловодья.

Русь одновременно сосредотачивалась, бурлила, и зализывала раны от недавно закончившейся замятни, оставившей след не только на Москве. В кои-то веки враги внешние не тревожили рубежи — одни внезапно, как казанские и крымские татары Чингизского Императора Касима, стали союзниками и чуть ли не лучшими друзьями, а другие, как то же Великое Княжество Литовское, с упоением резались в попытке выяснить, кто же у них сегодня самый главный. Прежний Великий Князь Литовский Казимир пропал где-то в бескрайних и дремучих лесах между Москвой и Можайском. Отступил от Москвы во время «Демонского Слезливого Беснования», да и был таков. До сих пор ходят слухи, будто он не погиб, а устрашённый нечистой силой принял схиму под именем старца Кузьмича, и уединился в татарских землях близ Азовского моря на месте, именуемом Таганий Рог. Может и правду люди говорят, кто его доподлинно знает…

Да, литвины резались в лучших традициях братоубийственных войн без разделения на православных и католиков. Когда заходит вопрос о власти, вопросы веры скромно отходят в сторону. Шесть партий по числу претендентов на престол, причём в одной семье вполне могли быть сторонники семи партий. Седьмая, пока самая малочисленная ввиду отсутствия претензий на престол — партия государя-кесаря Всероссийского Иоанна Васильевича. Но это пока малочисленная…

Первого претендента выставили венгерские Коломаны, мотивируя тем, что брат Казимира занимал польский престол, а а происходящие от гуннов венгры являются кровными родственниками поляков, в свою очередь ведущих родословную от сарматов, племени хунгарского корня. Несмотря на общую бредовость, идея имела немало поклонников, тем более будущий Великий Князь Иштван Коломан согласился принять православие. Существенным дополнением к вопросам религии послужили пятнадцать тысяч тяжёлой венгерской конницы, готовой явиться в Вильно на выборы нового Великого Князя.

Второго претендента предоставил Святой Престол, не упустивший возможности нагадить в кашу проклятым схизматикам. Римский Папа заявил, что внезапный и новоиспечённый кардинал Марин Мнишек является прямым потомком по мужской линии от самого Даниила Галицкого, единственного коронованного короля Руси, какой бы она ни была, Литовской ли, Московской ли, Галицкой, или вообще Новгородской.

Кроме Папы Римского, кардинала Мариана Мнишека поддержала Ганза, давно облизывающаяся на торговые пути с Русью минуя Новгород, формально когда-то входивший в Ганзейский союз, но на самом деле положивший с пробором на интересы европейских партнёров. А ведь там, на Руси, по подтверждённым слухам, делают из золота даже корпуса речных кораблей. Да пусть даже не целиком делают, а тонким слоем покрывают, но… Правда, никто не подозревал, что тот золотой блеск обошёлся Андрею Михайловичу Самарину в пятьдесят четыре килограмма краски и несколько дней работы компрессора с краскопультом. Но золото, ага…

Третьего претендента объединёнными усилиями выдвинули Сапеги, Радзивиллы, Вишневецкие, и примкнувшие к ним чуть позже Потоцкие. Сам по себе бывший пинский воевода Масей Лукомля ничего не значил и ничего из себя не представлял, зато из-за его спины удобно править самим, разделив власть на четверых согласно сделанным инвестициям. Масей же никуда не денется, в противном случае приданое на шестерых дочерей ему придётся собирать самостоятельно. Пусть небольшое приданое, но на шестерых? Никуда не денется этот чёртов Лукомля, тем более, что за дочерей Великого Князя Литовского заинтересованные женихи сами доплачивать начнут.

Не исключено, что кто-то из многочисленных родственников тех же Радзивиллов или Сапег загубит молодость женитьбой на одной из этих страхолюдин. И даже жалко, что нельзя устроить семью на магометанский манер — выбрали неудачника, да и всех шестерых Лукомльских с ним окрутили.

Остальные три претендента ничьей поддержкой не пользовались, и выдвинули свои кандидатуры самостоятельно, что не помешало им организовать довольно крупные разбойничьи шайки и успешно грабить земли по правой стороне Днепра. Но проницательные люди подозревали тут происки турецкого султана, так как те самозванцы говорили на странной смеси польского и турецкого языков. Другие им возражали, что мол султану не до этого, он который год Константинополь осаждает, и пока не возьмёт, никуда вмешиваться не станет.

Остальная Европа с нездоровым любопытством интересовалась творящимися безобразиями, и заранее ужасалась скорому стремительному взлёту цен на пшеницу. А главный поставщик хлеба, то самое Великое Княжество Литовское, положило хрен на чаянья европейских едоков, и изволило устроить кровавые игрища вокруг пустующего трона.

Простые землепашцы, вечно остающиеся виноватыми при любых распрях магнатерии, справедливо рассудили, что литовские земли стали не самым спокойным местом, и массово отправились на поиски лучшей доли. Многие держали пусть на восход, под руку Москвы, где юный государь-кесарь провозгласил возвращение к жизни «по-старине». Уходили тайком, уходили открыто целыми деревнями, сбивались для безопасности в большие караваны, и порой на дорогах разворачивались настоящие сражения между беглыми холопами и желающими вернуть беглецов шляхтичами. А потом появились отряды татар, предлагавших услуги по охране переселенцев.

* * *

Маментий по прозвищу Бартош как раз из таких вынужденных переселенцев. Житьё-то в родном Дрогичине стало невыносимо. Нет, не в том Дрогичине, что в Польше, и не в том, что на Галицкой земле, а в новом, что неподалёку от Пинска. И нет, Маментий не хотел никуда уезжать, но город два раза брали приступом и грабили, а на третий раз вовсе сожгли. И куда теперь деваться, с кистенём да дубьём на большую дорогу? Оно бы неплохо, но сейчас разбойного люда и без него видимо-невидимо, а путники такие же нищеброды, что впору милостыню дать, а не ограбить.

Холопом он не был, долгов за собой не помнил, семьёй обзавестись не успел из-за малого возраста и невозможности прокормить семью ремеслом плетельщика корзин, и Маментий решился. Перекрестился на пепелище родного дома, подтянул потуже пояс, чтобы не так громко урчало голодное брюхо, и пошёл на восход, добывая по пути пропитание охотой и ночными набегами на чужие репища. Репа, конечно, не еда, а смех один, но охота иногда бывала удачной — то пару курей заполюет, то крынку кислого молока добудет, а сегодня утром вот остатками куриных косточек привадил и увёл собаку. Тощая и жилистая, но вкусная, особенно если натереть перед жаркой диким чесноком и горькими травами. Полезная, однако, животина, эта самая собака.

По запаху жареного на углях мяса его и нашли. Сначала подозрительно зашуршали кусты, потом послышался тихий шёпот и громкий звук подзатыльника. За ними последовало сдавленное ойканье.

Маментий крикнул сердитым голосом:

— А ну вылезай, или на раз стрелу пущу!

Врал, конечно. Никакого лука или самострела у него отродясь не бывало, но он надеялся, что люди в кустах его не очень хорошо видят. А ещё чувствуется, что они сами боятся, вот пусть боятся ещё больше.

— Дяденька, не стреляй! — кусты зашевелились, и на лесную поляну вышли маленькие дети. Мальчишка лет восьми от роду, и девчонка лет трёх, может чуть меньше. — Не стреляй, дяденька.

Дяденька, проживший целых шестнадцать вёсен, гордо расправил плечи и оглядел пришельцев. И нельзя сказать, чтобы увиденное ему понравилось — одежда детишек носила следы явного достатка, причём даже не купеческого. Изодранные и замызганные шёлк и бархат всё равно остаются шёлком и бархатом, а ещё у девочки в ушах горели кроваво-красными каплями крохотные камушки. Так-то они крохотные, да… но вполне достойны, чтобы взять их вместе с головой прежней владелицы. Как же они до сих пор умудрились остаться в живых?

Мальчишка, оправдывая нехорошие подозрения о непростом происхождении, церемонно поклонился:

— Прошу простить, незнакомый добрый человек, за невольное вторжение в твоё уединение, но моя сестра…

И тут он запнулся. Видимо, приветствовать людей в различных случаях его обучали, но дальше… Дальше нужно просить милостыню Христа ради, по сути дела попрошайничать, а вот этому в благородных семействах не учат.

Девочка, в силу возраста существо непосредственное, вырвалась из руки брата и решительно подохла к Маментию. Заглянула в глаза и спросила:

— Зофа будит скусна?

Вот что может ответить взрослый человек на такой вопрос? Он может только сбросить с плеч на траву потёртый кожушок, добытый там же, где и сегодняшняя еда, и приветливо кивнул:

— Добро пожаловать!

Девочка тут же плюхнулась на кожух, оставив место брату, и потянула носиком. Очень грязным маленьким носиком:

— Мяса? Зофа будит мяса?

— Будет, — пообещал Бартош, снимая с углей палку с подрумяненным лай-барашком. — Меня дядькой Маментием зовите, а ты, стало быть, Зофа?

— Софья, — перевёл на понятный язык мальчишка. — А я Пётр.

Дальше расспрашивать гостей было бы нарушением вежества и всех правил приличия. Даже в сказках баба Яга сначала кормила добра молодца, потом поила и спать укладывала, и только на следующее утро приступала к расспросам. А там или помогала, или съедала его самого.

Дети блестящими от голода глазами заворожённо наблюдали, как Маментий ловко разделывает на куски приготовленную дичину. Ну так правильно, с хорошим-то ножом у любого ловко выйдет. А без справного ножа корзинщику нельзя — где лозу нарезать, где хлебушка покромсать, где у зазевавшегося растяпы на базаре кошель подрезать. Никак нельзя без ножа в хозяйстве. Правда, от всего хозяйства вот только он единственный и остался.

Получив свою долю на листе лопуха, Софья придирчиво осмотрела доставшийся брату кусок. Маментий хотел было посмеяться уже развившейся жадности в таком юном возрасте, но девочка нахмурилась и сказала:

— Ему нада бойсе скусна! Ему мяса бойсе!

Бартошу стало стыдно от едва не озвученных нехороших мыслей, и он заверил:

— У нас ещё много мяса.

Софья кивнула и посмотрела на Маментия, явно что-то ожидая. Да и Пётр не торопился приступать к еде, хотя было видно, что сдерживается из последних сил.

— Ах да, молитва… Отче наш, иже еси на небесех…

И с огромным удивлением увидел, как мальчик перекрестился слева направо, и произнёс что-то подозрительно напоминающее «Pater noster». Вот же несчастье на голову свалилось! Только католиков до полного счастья и не хватало!

Подумал… и промолчал, удержавшись от искушения прогнать пинками проклятых латынских выблядков. Ничего, перетерпит, и не такое приходилось терпеть. Вот покормит, и пойдёт своей дорогой, а детишки пусть идут своей. Какое дело ему, Маментию Бартошу, до чьих-то там детишек? Нет, в самом деле…

Ну ладно, завтра с утра пойдёт, а то уже вечер подступает, и как-то не по-божески будет оставить брата с сестрой в глухом лесу на ночь. Сам же выбирал место подальше от дорог, забравшись в непролазные дебри. Тут и медведь заблудиться может.

Дети, не знавшие про мысли доброго дяденьки, наверное были уверены, что все их беды и невзгоды остались позади. Софья смешно чавкала, обгладывая ребрышки, и не обращала внимания на осуждающие взгляды старшего бата. Да так и уснула внезапно с косточкой в руке, сморённая сытостью, привалившись к плечу Петра. Тот осторожно уложил сестру на кожушок, подвинувшись к самому краю, и продолжил грызть жилистое мясо, отгоняя от неё комаров.

Ага, вот оно, беззаботное благородное детство! Это тебе не терем о трёх поверхах, где десятки челядинцев готовы с топорами броситься на любого жужжащего кровососа. Простым вот людям комарьё нипочём. Не очень-то ему по вкусу грубая хлопская кровь.

Доев свою долю, Петр не стал просить добавки, хотя бросал заинтересованные взгляды на оставшуюся половинку собачьей тушки, а со всем вежеством поблагодарил:

— Спаси тебя Господь, пан Маментий.

— Не пан, — поправил Бартош. — Просто Маментий. Давно голодные ходите? И почему одни?

Пётр невесело вздохнул как умудрённый годами муж:

— А нет никого, дядька Маментий. Три дня как уж совсем никого нет.

— Что случилось?

Мальчик пожал плечами:

— Отец с в прошлом годе на Москву пошёл с князем Казимиром, да так и не возвернулся, и когда жить в маетке стало страшно, матушка захотела отвезти нас в деду в Гродно. Там у него настоящий замок! Как у лыцарей в книгах!

Ну вот ещё и это. Многие ли детишки в этом возрасте знают о существовании не только лыцарей, но и книг? Не духовного содержания, те могут и в церкви увидеть, но чтоб про тех самых лыцарей? Маментий, кстати, знал, а после удачного ночного посещения лавки жидовина Яхамки и держал в руках такую книгу, а потом продал её другому жидовину из немецких земель, случаем оказавшемуся в Дрогичине. Сколько же это лет назад было? Ну да, давно… сам тогда чуть постарше нынешнего Петра пребывал. НО то нужда заставила.

А мальчишка продолжил:

— Дед слуг прислал два десятка при бронях и оружии, мы и поехали. В дороге узнали, что Гродно чёртов Короткевич себе забрал, а дедушке на площади перед народом голову срубил. Ехать-то и некуда стало.

— А потом? — Бартош примерно догадывался, что произошло дальше.

— Потом слуги ушли, забрав кошели с грошами, а матушка решила вернуться обратно. Возок с конём нам оставили. Саблю ещё дали, чтобы от волков отбиться.

— Отбились?

— От волков-то? Мы их и не видели, но на дороге перед возком дерево упало, да стрелы полетели. Матушка нас с Софкой в кусты столкнула, саблю взяла, да на татей пошла. Её стрелой убили почти сразу же, а нас и не искали.

Маментий покачал головой. Сам бы он никогда не смог отдать свою жизнь, чтобы остался жить кто-то другой. Не лыцарь же и не шляхтич. Собачьего мяса чужим и то жалко. Ладно, перетерпит до утра, да к потом к дороге выведет. Дорог-то здесь немного, авось и встретятся сердобольные люди, что пожалеют сироток. Даже если и похолопят мальцов, в том ничего плохого нет. И в холопстве люди живут, хоть особой воли и не будет, зато с голодухи не помрут. Пусть попробуют шляхетские отродья какова доля бессловесного быдла. Оно для спасения души зело пользительно.

Вздохнув и переборов внезапно подступившую хозяйственность, Бартош отмахнул ещё один кусок мяса, и протянул Петру. Сам же поднялся на ноги — детишек на ночь всё же нужно укрыто в шалаше. Мало ли дождик соберётся?

* * *

Шалаш получился на загляденье. Даже не шалаш, а целая крепость с плетёными из тонких ореховых прутьев стенками, с покрытой густыми еловыми лапами крышей, устланный изнутри толстым слоем свежего камыша, благо его на здешних болотах чуть ли не больше чем деревьев. Поместились все трое, сначала выкурив набившихся комаров дымом прошлогодних сосновых шишек.

Софья даже не проснулась, когда Маментий поднял её вместе с кожушком и переложил на новое место. Зато спала беспокойно, вскрикивала во сне и крепко вцеплялась то в Бартоша, то в старшего брата. А совсем под утро проснулась и тихо-тихо заплакала, стараясь не разбудить и не рассердить доброго дядьку Маментия.

Но тот и сам не спал, снедаемый тяжёлыми мыслями. Вроде бы окончательно решил довести детей до торной дороги и там оставить, и в то же время раздумывал, что собачатину нужно будет доесть с утра, пока окончательно не испортилась, а к вечеру требуется опять раздобыть что-то съедобное. Софье хорошо бы молока найти. И хлебушка, да… Ржаного такого, духмяного! Чтобы мякины да лебеды в нём поменьше половины было. И котёл бы где приглядеть — мелкие без варева долго не протянут. Ага, и ложки им завтра вырезать обязательно. Не руками же они станут из котла хлебать?

Но то всё пустые мысли — у кого же хлеба до новины хватает? Разве бывают такие райские места? Правда, по слухам, у государя-кесаря Иоанна Васильевича есть волшебная скатерть-самобранка, что по желанию явить хоть хлеб, хоть шти с убоиной, хоть кашу рассыпчатую на молоке, а хоть и целые возы диковинного заморского пшена, что величиной неимоверной. И кормит государь всех желающих в обмен на труд в государственную пользу. Ажно два раза на день, и от пуза! Только врут людишки, наверное.

* * *

На третий день их перехватили. И оставалось-то до спасительного леса всего ничего, но выскочили откуда-то пропечённые злым степным солнцем всадники на низкорослых коняшках, и бежать стало некуда. Закружили, весело скаля жёлтые зубы, как свои, так и лошадиные.

Ужасаясь собственной глупости, Маментий цапнул с пояса нож и задвинул детишек за спину:

— Не замай, гололобые!

Господи, ну ведь нельзя же так, чтобы помереть за совсем чужих мальцов? Они же никто, Господи! Но почему-то очень нужно за них помереть…

Но вопреки ожиданиям, татары не бросились рубить вооружённого ножом человека, и не раскручивали над головой арканы. Наоборот, самый главный татарин поднял руку, останавливая воинов, и сердито спросил:

— Эй, урус, сапсеи бальной башка стал, да? Зачем абидный слова гаваришь?

— А-а-а… — только и смог протянуть удивлённый Бартош.

— Нет, урус, ти скажи, хочишь биться — будим биться. Так и скажи — ты, Каримка, ишак падохлый, и жена твой ишак падохлый, и тёща твой ишак падохлый, и султан твой три раза ишах падохлый! Тагда биться будим! Но зачем, урус бальной башка, абидный слова кричать?

Маментий увидел, что прямо сейчас его убивать не станут, и немного осмелел:

— У вас же нет султана.

Татарин засмеялся:

— У меня и жена нет, и тёща нет. Ты, урус, к кесарь Иван жить пойдёшь?

Тут Бартош окончательно перестал что-либо понимать, а Карим, увидев это, пояснил:

— Император Касим сказал — у Иван людишка сапсем йок. Ещё сказал — кто людишка приведёт, тот возьмёт турка резать-грабить. Турка богатая, резать-грабить все хотят! А кесарь Иван сказал — кто приведёт, тот железо на бронь даст, тот железа на новый крепкий сабля даст, а кто людишка обижать будит, тот свой кобыла в жёпа цилавать будит. Зачем Керимка свой кобыла жёпа цилавать, если на жеребец ездит? Пойдём с нами, урус больной башка.

— В полон?

— Ясырь? — переспросил татарин, и тут же покачал головой. — Большой обоз идём, там много к кесарь Иван идём. Сначала жрать будим, свежий липёшка жрать будим, толстый корова молоко пить будим, жирний свинка жрать будим, меды из монастирь жрать будим.

— Вам же свинину нельзя! И пить нельзя! — опять удивился Маментий.

— Нам нельзя, — согласился татарин. — Ты свинка жрать будит, он свинка жрать будит, маленький урус-кызы свинка жрать будит — гость всё будит, и хозяин угощать будит. Отказать не можно, для гость обида большой.

Услышавшая про молоко Софья потыкала Маментия пальцев спину, да и у него самого желудок громко заквакал. Предыдущие дни питались одной рыбой, пойманной в наспех сплетённые верши, а рыба без соли и хлеба никакой сытости не даёт. Вроде бы только поел, так почти сразу же опять голодный. Ноги не протянуть сойдёт, но чтобы силы появились, от рыбы такого точно нет.

Сзади тихонько ойкнула Софья, получив очередной воспитательный подзатыльник от старшего брата, и Бартош решился. Раз смерть пока откладывается, так почему бы не поверить в диво дивное и невидаль невиданную, в добрых татар, вдруг вознамерившихся оказать помощь беглецам и сиротам? Ведь есть же на белом свете место обыкновенному чуду?

* * *

А ведь оно случилось, это чудо — даже устать не успели, как добрались до татарского лагеря, расположившегося на берегу небольшой речки. Сотен пять самих воинов, и не менее сотни повозок. И ещё пёстрая и гомонящая толпа, занимающаяся нехитрыми делами походной жизни. Кто одёжку чинил, сидя в одном исподнем на поваленном дереве, кто кашу варил на костерке под нетерпеливыми покрикиваниями едоков с ложками наготове, кто обхаживал скотину, коей собралось немалое стадо голов в двести, где среди тощих коровёнок сновали наглые козы и глупые овцы. На табор возвращающейся с полоном орды это нисколько не походило.

В одном Карим обманул. Не стал он ни пир закатывать, ни на запретное угощение напрашиваться, а сдал Маментия с детишками с рук на руки пожилому воину вполне русского обличья в хорошей дощатой броне, но с чернильницей на поясе вместо сабли, и с толстой книгой в руках.

— Вот, Тихон, ещё троих нашли, — сказал татарин без всякого коверканья слов. — Прошу любить и жаловать.

— Добро, — кивнул поименованный Тихоном воин и, раскрыв свою книгу, внимательно посмотрел на вновь прибывших. — Сами понимаете, порядок быть должон! Без записи кормить не будут, а как запишу, так получите вот это, — на тонком кожаном шнурке закачалась небольшая медная пластина с выбитой непонятной цифирью. — Пока харчеваться станете из общего котла, а ежели в опчество какое войдёте, то на вашу долю старосте будут выдавать. В обчестве не сытнее, но вкуснее. Понятно говорю?

— Понятно, — кивнул Маментий, Пётр помалкивал, а Софью по малости лет вообще никто не спрашивал.

— Имя, иное прозвище, сословие? К чему склонность имеешь?

— Маментий сын Иванов прозванием Бартош, — и на всякий случай добавил. — Не сомневайся, мы не из беглых холопов.

— Я вижу, хотя оно и без надобности, — ухмыльнулся Тихон, давно заметивший и красные тонкой выделки сапожки на девочке, и проглядывающие сквозь прорехи в рогоже шёлковые лохмотья. — Если в войско пойдёшь, то могу записать служилым сословием. Гладишь, лет через десять личное дворянство получишь. Ты не думай, личный дворянин государя-кесаря куда как выше лыцарского звания, и вровень с баронами из немецких земель.

— Пойду в войско, — согласился Маментий. — А возьмут?

— Не мне решать, но при желании без государевой службы не останешься, особливо ежели беловодскую грамоту освоишь. А не в войско, так на городовую службу, вот как я, — Тихон сделал пометку в книге, и перевёл взгляд на Петра. — Теперь детишки…

Мальчишка выпалил единым духом, чтобы никто не успел остановить:

— Пётр Бартошевич, сын Маментиев. И сестра моя Софья, тоже Маментиевна.

Тихон хотел что-то спросить, а Бартош онемел и потерял дар речи, но окончательно вопрос разрешился жалобным голоском Софьи:

— Дяиньки, а Зофа будит скусна? Молоська? И касу будит скусна?

Маментий выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и кивнул:

— Да, мои это.

— Когда успел-то?

— Да дело-то оно нехитрое…

— Ну, раз так, — на протянутой ладони появились три пластинки на шнурках, но уже серебристые. — Пойдём, провожу. Для семейных служилых у нас особливое опчество.

— Молоська! — Софья поняла, что скоро её будут кормить, и радостно захлопала в ладоши. — И касу! А хьебуска?

* * *

Окончательно Маментий уверился в счастливом повороте судьбы только утром, когда увидел задёргавшегося в петле бывшего шляхтича Самыловича из луцкой шляхты герба Мицный Лёв, накануне с ножом в руке вознамерившегося отнять серёжки с крохотными кроваво-красными капельками у юной Софьи Маментиевны Бартошевич.

Вот, значит, она какая, эта жизнь по старине. Это жизнь по Правде!

Глава 2

Год второй от обретения Беловодья.

Жизнь по старине она такая, она многих удивляет, а некоторых заставляет ужаснуться, ибо лишает власти и возможности возвыситься за счёт заслуг многочисленных славных предков. Как теперь жить, если худородные поперёд родовитых лезут, а ты им слова не сказать не моги, ибо чванство чужими деяниями есть грех великий, сравнимый с гордыней, тщеславием и содомией!

Кстати, именно последний пункт отвращал многих недовольных от попыток выражать своё недовольство от возвращения к старине, или от попыток открыто этому воспротивиться. Оно надо, так ославиться и получить анафему персонально от патриарха Евлогия?

Да, учреждение собственной волей новой Патриархии было вторым, что сделал государь-кесарь Иоанн Васильевич после подавления мятежа самозванца Шемяки и возвращения в Москву. В первую же очередь повелел обнародовать «Правду» Олега Вещего и Игоря Старого, дополненную Святославом и матушкой его пресветлой княгиней Ольгой. Документ этот доселе считался безвозвратно утерянным, но к превеликому счастью оказалось, что пропал поздний список, а доподлинная «Правда» с приложением руки и печатей всех вышеупомянутых сохранилась в Беловодье. Чудо господне, и никак иначе, ибо грамота сия по всем приметам нерукотворна.

И вот по той Правде отменялось всяческое деление Руси на уделы и прочие княжества, а главенство признаётся за единым человеком, пребывающем в достоинстве наравне с владыками Рима изначального. Княжеские же звания от Бога, но подчинены верховной власти и мирскому суду, имея разные достоинства по личным заслугам владетеля.

Так, например, переходящие на службу к государю-кесарю удельные князья именовались служилыми князьями военной или городовой службы, что приравнивалось к иноземным графам и контам. Их же дети по малости лет носили титул княжат-недорослей, и это считалось чуть выше заморских виконтов. Князья, не желающие служить и пребывающие в праздном безделии, назывались князьями-недорослями независимо от прожитых лет, их же дети — княжатами из милосердия, буде вооружённой рукой или острым разумов не заслужат собственного титулования.

Так же появились князья Божей Милостью, что чуть выше дюков и герцогов чужих земель. Они переименовались из владетелей изначальных княжеств, но из таковых остались только одни Тверские. Впрочем, преимуществ это не давало, и с недавних пор в Изборском пищальном полку осваивал сложное искусство огненного боя новик, Божье Милостью княжич Александр Тверской. Полного титула ему не досталось, так как его дядя, князь Борис Александрович, пропал без вести при замирении самозванца, но было твёрдо обещано рассмотрение вопроса после получения известий о гибели. Разумеется, достоверных известий с видоками из числа уважаемых людей.

Прочие же служилые чины военной и городовой службы делились… Но тут нужно сказать, что древняя Правда оказалась тяжела для понимания народом, и по повелению юного государя-кесаря его воспитательница боярыня Полина Дмитриевна Морозова сделала пояснения, назвав их на римский манер «Табель о чинах». И согласно Табели чины делились следующим образом:

«Табель о чинах.

15 чин. Новик в военной государевой службе. Прав не имеет.

Писец в городовой государевой службе. Прав не имеет.

14 чин. Дружинник военной государевой службы с правом начальствования над тройкой новиков.

Помощник старосты городовой государевой службы в селениях численностью до 20 дворов. Прав не имеет.

13 чин. Десятник военной государевой службы с правом начальствования над тремя дружинниками.

Товарищ старосты городовой государевой службы с правом составлять челобитные и обязанностью вести учёт податей в селениях численностью до 20 дворов.

12 чин. Старший десятник военной государевой службы с правом начальствования над полусотней.

Староста городовой государевой службы с правом собирать подати в селениях численностью до 30 дворов.

11 чин. Сотник военной государевой службы с правом начальствования над сотней пешего или конного войска, или батареей жерл огненного боя.

Земский староста городовой государевой службы с правом суда в селениях численностью от 50 до 100 дворов.

10 чин. Младший полковник военной государевой службы с правом командования тремя сотними пешего или конного войска, и занимать должность младшего воеводы в бывших удельных княжествах.

Уездный староста городовой государевой службы с правом сбора податей и суда в городах бывших удельных княжеств.

9 чин. Полковник военной государевой службы с правом начальствования над полком до тысячи человек, и занимать должность воеводы в городах бывших удельных княжеств.

Младший наместник городовой государевой службы с правом замещать младшего воеводу в мирное и военное время.

8 чин. Старший полковник военной государевой службы с правом начальствования над тремя полками, и осаждать приграничные крепости сопредельных государств без объявления войны.

Наместник городовой государевой службы с правом суда в любых крупных городах, и правом замещать воеводу в мирное и военное время.

7 чин. Чин для особых поручений в военной и городовой службе. Права и обязанности определяются личным указом государя-кесаря. Может являться внеочередным чином.

6 чин. Полководец левой руки военной государевой службы с правом начальствования над десятью полками пешего и конного войска при орудиях огненного боя. Может вести объявленные государем-кесарем войны с захватом земель.

Советник городовой государевой службы с правом возглавлять посольства в чужие страны и принимать участие в Большом Государевом Совете.

5 чин. Полководец правой руки военной государевой службы обладает правами полководца левой руки, и имеет право на низложение государей побеждённых им стран. При необходимости командует тридцатью полками.

Старший советник городовой государевой службы имеет право заключать договоры с иноземными государями от имени государя-кесаря, и принимает участие в Малом Государевом Совете.

4 чин. Главный лекарь военной и городовой государевой службы. Для сохранения здоровья народа имеет право объявлять войну от имени государя-кесаря, смежать любые нижестоящие чины как военной, так и городовой службы, и принимает участие в Малом Государевом Совете.

3 чин. Верховный Главнокомандующий. Назначается указом государя-кесаря в военное время при необходимости из служилых пятого чина военной службы.

Глава государевой городовой службы с правом присвоения чинов по обозначенной службе и определения их обязанностей. Принимает участие в Малом Государевом Совете.

2 чин. Великий Князь Беловодский Андрей Михайлович Самарин. Права ограничиваются его совестью. Обязанности на его усмотрение. Может распускать как Большой, так и Малый Государевы Советы.

1 чин. Воспитательница государя-кесаря боярыня Полина Дмитриевна Морозова. Права и обязанности схожи с таковыми у второго чина в «Табели». Может находиться при государе-кесаре в любое время дня и ночи».

Вот как-то так древняя Правда получилась в упрощенном для понимания виде. Церковные чины в «Табели» не упоминались и оставлены на усмотрение Патриарха, так как Правда писалась ещё до крещения Руси и о чём-то подобном начали задумываться только при пресветлой княгине Ольге.

И ещё вводилось личное дворянство для служилого сословия начиная с одиннадцатого чина Табели. Оно тоже не несло каких-то привилегий, но личный дворянин мог с чувством превосходства смотреть на любого заграничного барона. Ну и, естественно, дворянином по умолчанию считался любой поступивший на военную или городовую службу. Государю-кесарю это ничего не стоило, но людям приятно.

Боярские звания… Ну, боярство оставили в качестве почётного звания за выдающиеся заслуги независимо от чина, вероисповедования и подданства. Так, например, боярином стал вогульский князь Шенгиль, организовавший на Урале добычу медной руды, и его зять, бывший генуэзский наёмник Бартоломео Иоганн Блюментрост, оказавшийся великолепным литейным мастером. Последний теперь полностью именуется так — уездный староста городовой государевой службы личный дворянин боярин Варфоломей Иванович Блюмкин. И все сразу понятно, что перед ними заслуженный человек, добившийся всего собственными стараниями. Какой-нибудь княжонок-недоросль без чина при встрече первым кланяться должен. Только вот недоросли не появляются на пушечных заводах, они всё больше недовольство жизнью по старине выплёскивают в заговорах и покушениях.

На самого юного Иоанна Васильевича пока не покушались, но охрана Полины Дмитриевны успешно отбила шесть нападений за последний год, и повязала немало уцелевших. Времена ныне бесхитростные, яды не получили такого широкого распространения, и заговорщики действовали просто — большой толпой подкарауливали возок боярыни Морозовой, и выскакивали с громкими криками и размахиванием саблями. Против пяти автоматов Калашникова совсем не впечатляет.

Пробовали засыпать стрелами из-за заборов, но тоже без успеха — под лакированной десятислойной фанерой возка государевой воспитательницы прячутся четырёхмиллиметровые титановые листы, добытые по случаю князем Самариным, и переправленные в средневековую Москву срочным рейсом моторной лодки. На безопасности близких Андрей Михайлович не экономил.

Ну а уже Приказ Государевой Безопасности, возглавляемый молодым боярином в седьмом чине Дионисием Кутузовым, предотвратил ещё восемь покушений, опередив злодеев в их воровских замыслах. Головы полетели… Нет, головы в прямом смысле не рубили, но участи разоблачённых и взятых с поличным лиходеев не позавидовал бы никто. Их раздевали догола, прогоняли по городу в таком виде, после чего сбривали половину бороды, секли кнутом при большом скоплении народа, а потом наряжали в бабьи одежды и отправляли на медные рудники пожизненно с лишением всех прав состояния. Многие, кстати, просили заменить обривание и переодевание смертной казнью, но раздосадованный покушениями государь-кесарь решительно отказывал виновникам в снисхождении и милосердии. А то вон чего выдумали, любимую воспитательницу и учительницу убивать!

Андрей Михайлович Самарин, прибывший как-то в Москву, сказал юному государю Иоанну Васильевичу:

— А вообще-то повезло тебе с народом, Ваня. Вот ведь как, бесчестья сильнее смерти боятся. У нас же, в нашем грёбаном и трижды проклятом Беловодье, у людей совсем ни чести, ни совести нет. Хоть нассы им в глаза, хоть насри в ладони, всё нипочём. А если есть возможность денег урвать, так и пса под хвост поцелуют.

— Ты чему ребёнка учишь, старый чёрт? — возмутилась Полина Дмитриевна.

Иван, разбирающий подаренный раритетный Браунинг-Беби 1903 года выпуска, хихикнул:

— Ты бы слышала, бабуля, что говорит в проповедях наш Патриарх, обличая стяжательство и мздолюбие церковных чинов.

— Да? — удивилась Полина Дмитриевна, посещавшая только домовую церковь, да и то по обязанности. — А ты когда их слышал?

— Читал. Мне же Денис Кутузов документы для ознакомления приносит, вот в одном и было.

— Прибью Дениску!

— Не надо, он же для пользы дела приносит, не для баловства. Сама говорила, что я должен учиться государственному управлению, и сама Кутузову распоряжение давала. А я вот и учусь… всякому. И государь обязан знать чаянья простого народа.

— Это Евлогий-то простой народ? Выдерну бороду аспиду.

— Попа не трогай, — попросил Андрей Михайлович, выкладывая на стол перед Иваном пачки с патронами. — У него крышу сносит от внезапно вернувшегося здоровья, но сносит в правильную сторону. Разве что чуть-чуть поправить, но аккуратно, чтобы не перекосило.

Патриархом был выбрал тот самый батюшка Евлогий, приблудившийся к Андрею Михайловичу и Дионисию Кутузову в Нижнем Новгороде во время ликвидации хана Улу-Махмета. В ту пору он тихонько помирал от старости и рака в последней стадии, и мечтал избавиться от терзающей боли путём мученической смерти во имя торжества веры. Помереть не получилось, и после прохождения через портал и пребывания в Любимовке двадцать первого века священник исцелился, что было им воспринято как награда свыше за выбор правильной стороны в тогдашней междоусобице. Предложение создать Русскую Патриархию Евлогий принял с восторгом, но от предложения возглавить её долго и упорно отказывался, ссылаясь на малозначительность, малограмотность и общую неизвестность. Но уговорили общими усилиями, пообещав канонизировать ещё при жизни. Не в ближайшие десять лет, конечно, но через тридцать точно.

И с тех пор не стало более горячего и искреннего сторонника возвращения к жизни по старине, ибо так пожелал государь-кесарь Иоанн Васильевич по совету беловодского князя Самарина и боярыни Морозовой. В причины этих советов Евлогий не вникал — хорошие люди плохого не насоветуют. Вот так и получился свой собственный карманный Патриарх… Впрочем, история знает подобные случаи, что с Патриархами Константинопольскими, что с Папами Римскими. Если первые традиционно были под кесарями и ими же назначались, то вторые в своём Авиньонском пленении увлечённо лизали задницу французскому королю вполне добровольно.

Многочисленные недоброжелатели за спиной называли Евлогия цепным псом той самой боярыни Морозовой, но Патриарх обладал прекрасным чувством самосохранения, появившимся после обретения второй молодости, и количество недоброжелателей стремительно сокращалось.

Первыми под удар попали настоятели крупнейших монастырей, не согласные с тезисом о принадлежности земли исключительно государю-кесарю, и о необходимости зарабатывать хлеб свой насущный в точном соответствии с христианскими заповедями, добывая его в поте лица своего. Вой поднялся до самых небес, но те остались глухи к стенаниям алчных грешников. Отбирались пахотные земли и приписанные к монастырям деревни с полным запретом завещать или иным способом отдавать оные кроме как в аренду, в казну уходили лесные угодья, рыбные ловы, и прочие источники нетрудовых доходов. Воинственное нестяжательство восторжествовало! Но в то же время оставлялись соляные варницы с добычей соли силами братии, ни в коем разе не трогали литейные мастерские, где кроме колоколов отливали и пушки, да и владение оружейными производствами всячески приветствовалось.

Умные поняли и приняли новые правила довольно быстро. Ну, как быстро? Пятнадцатому веку свойственна определённая неторопливость жизни, но можно было надеяться, что лет через десять такое положение вещей станет привычным и будет считаться единственно правильным. Пока же…

Пока же люди многое не понимают, как ничего не поняли представители Вселенского Патриарха Григория Стратигопула, чью съёжившуюся до неприличных размеров Вселенную в настоящий момент с хрустом и чавканьем догрызали турки. Данное обстоятельство не смущало хитромудрых и златолюбивых греков, и заявившаяся в Москву внушительная делегация потребовала объяснений невиданному самоуправству и денег. Можно только денег и даже серебром, но с объяснениями оно как-то лучше. Вот греки, на две трети представленные армянами и болгарами, и попали под удар Патриарха Евлогия вторыми. Впрочем, сам он делал оскорблённый вид и всячески открещивался от причастности к таинственному исчезновению делегации прямо из выделенной им для проживания усадьбы. Да, говорил, были такие… но самоликвидировались. Насмотрелся, старый хрыч, комедий в двадцать первом веке. Да и не только комедий, потому что в адрес самого Григория высказался в знакомом стиле:

— Прошмандовка это, а не Патриарх! Под латынян всё пытается лечь, козлиная морда, за унию топит, крыса. Он и у султана отсосёт, если нужно будет. И вообще не видел я никакой делегации! Волки позорные, прости Господи…

К самим латынянам, кстати, Евлогий относился гораздо мягче. Да, предатели и еретики. Да, торгуют спасением души и погрязли в содомском грехе. Да, враги! Но хотя бы с наглой мордой денег не требуют.

Денег им… злата да серебра… Уд собачий лукавым ромеям, а не денег. Пусть требуют у Новгорода, не признавшего духовную власть Русского Патриарха, и с глумливой насмешкой наблюдающего за оскудением монастырей. Ну так новгородцы тоже не дадут, ибо торгаши известные, и за грош удавят любого, а за два даже верёвку для этого продадут.

Что же до оскудения, тут не всё так просто. Неожиданно реформы были поддержаны обителями Двинской земли, издавна надеющихся не на худо родящие поля, а на труд мастеров и богатство бескрайних лесов. Они как раз заинтересовались возможностью хорошо заработать на производстве оружия и прочих нужных для войны изделий, так как в те суровые края уходили от мира бывшие воины, знавшие с какой стороны браться за саблю. И государь-кесарь, от имени которого говорил беловодский князь Андрей Михайлович Самарин, с удовольствием пошёл навстречу, помогая идеями и технологиями и кое-каким оборудованием.

Валки для примитивного прокатного стана на конной тяге, штампы и чертежи падающих молотов… Опробовали, восхитились, и попросили добавки. А если просят со всем вежеством и долей в прибыли, то почему бы не уважить? И уважили идеей ткацкого станка с челноком-самолётом, благо льна в тех местах растят в избытке. Работайте, господь любит умных и трудолюбивых! А что, ткани в военном деле занимают не последнее место — это без брони в бой пойти можно, хоть и не нужно, а вот без порток вообще никак. Чай не древние эллины, чтобы голыми задницами сверкать.

О тех древних эллинах Евлогий тоже был не самого лучшего мнения, и на уроках по истории для юного Ивана отзывался о них нелицеприятно:

— Все без их, государь, от отсутствия крепкой верховной власти и общей идеи. Цели в жизни у них не было, ежели попросту сказать.

— Это какой же, отче? — полюбопытствовал Иван.

— Да вообще никакой. Аки дикие звери жили, и в мыслях токмо пожрать, выпить вина, да… э-э-э… размножиться разнообразными способами. Зачем вообще жили? Они и сами не знали, а тех, кто пытался добраться до истины, всячески уничтожали. Сократа вот отравили, Диогена выгнали из дома, поселили в бочке, да в ней же голодом и заморили. Пифагора… и с тем что-то нехорошее сотворили, о чём до сих пор стыдливо умалчивают.

— Но дошедшие до нас труды…

— Их как раз оставили те, кто плохо закончил. Аристотель разве что помер в почёте и своей смертью, да и тот, между нами сказать, той ещё свиньёй был.

— И ты ребенка плохому учишь, старый пень? — традиционно возмутилась присутствующая на уроке боярыня Морозова. — Ещё скажи, что Аристотель лично обучал Александра Македонского содомскому греху, и стал… Ой, Ваня, я этого не говорила, а ты этого не слышал.

* * *

На этой весёлой ноте занятия по истории закончились, но разговор получил неожиданное продолжение через несколько дней. Полина Дмитриевна отловила Патриарха прямо в церкви, не постеснявшись против правил войти в алтарь, и заявила усталому Евлогию, подкреплявшему силы красным италийским вином:

— Ты, старый, как хочешь, но обучение ребёнка у нас идёт неправильно.

— Не такой уж я и старый, мне давеча боярышни улыбались, — попробовал отшутиться Патриарх, но уточнил. — А что не так, Дмитриевна? Ты цифири учишь, математикой именуемой, грамматике беловодской, географии да лекарскому делу, я в меру скромных сил руку да разум прикладываю, языками иноземными опять же… Да и с саблей государь управляется, и прочие науки превосходит. Что же ещё?

— Одичает он у нас, старый. Ты же глянь, вокруг одни бородатые рожи, за исключением моего прекрасного лика, а мальчишке нужно общение со сверстниками. Пусть кто-то постарше, кто-то младше, и даже девчонки пусть будут. Соревнования, игры, прочее.

— Мыслимое ли дело, Дмитриевна? — осторожно возразил Патриарх. — Государя растим, а не скомороха.

— Ну, знаешь… — угрожающим тоном протянула Полина Дмитриевна.

Только Евлогий её уже не слышал, погружённый в мысли, которые неразборчиво проговаривал вслух:

— А вообще-то здраво, да. У государей друзей не бывает, но это у неправильных государей, а вот ежели вместе с младых ногтей… Опять же, мы когда-нибудь отойдём от дел, и вот тогда понадобятся… Вот, например, взять того же… Нет, худороден и годами…

— Ты не бормочи, старый.

— Что? — вскинулся Патриарх. — Я вот думаю, кого в друзья государю определить, чтоб не зазорно было. Патрикеевых вот можно, если кто жив остался, Телепнёвых, Щенятьевых… Других княжат малолетних поискать.

— С какого хрена княжат?

— Вот не понял сейчас.

— Я спрашивала, за какие заслуги? По происхождению подбираешь, что ли?

— А как надо?

— А как мы сейчас жить стараемся? — вопросом на вопрос ответила Полина Дмитриевна.

— Знамо дело, по старине да по правде.

— Вот так и подбирать будем. У нас, слава богу, не конюшня и не псарня, чтобы чистоту кровей ценить.

— Понял, — кивнул Евлогий. Наверное бес попутал, а так-то я давно понял.

— Вот и договорились, — улыбнулась боярыня, и указала на кувшин. — А этим делом ты бы не увлекался.

— Да я чуточку!

— Знаю я вашу чуточку, — покачала головой Полина Дмитриевна, и уже уходя добавила. — Вдруг война, а ты… хм… уставший?

Глава 3

Год второй от обретения Беловодья.

— Ну что, есть у нас уставшие? — старший десятник Лукьян Петрищев по прозвищу Лука Мудищев, произносимому тайком и с опасливыми оглядками, прошёлся перед строем, заглядывая новикам в глаза. — В последний раз спрашиваю, кто у нас уставший?

Сегодня дураков нет. Это в прошлом месяце нашлись легковерные, обманувшиеся непривычным вопросом старшего десятника, и совсем уж непривычной заботой. Пятеро тогда признались в усталости, за что и поплатились, получив разрешение отдохнуть за переменой занятия. По утверждению Петрищева, именно это и является лучшим способом отдохнуть. Так что пятеро наивных дурачков до самого утра копали окопы для всей учебной полусотни. Хорошие такие окопы… чтоб можно было стоя на лошади из пищалей стрелять.

Лукьян внимательно оглядел Маментия, выискивая недостатки в снаряжении и вооружении, и спросил прямо:

— Вот ты, новик, устал?

— Никак нет, господин старший десятник! — бодро рявкнул Бартош, поедая Петрищева глазами сквозь заливающий их пот. Поздняя осень и лёгкий морозец по ночам, но жарко, да…

Господин, это недавно введённое обращение. Господин дружинник, господин десятник, господин старший десятник… Короче, в государевом войске все господа, окромя бесправных новиков, в бою не побывавших, и себя в деле не проявивших. Вот потом, когда учёба закончится и повезёт попасть на настоящую войну… А то в их учебной дружине ходили слухи про новиков, пребывающих в таком чине до седых волос. Врут, скорее всего. До каких седых волос, ежели новое устроение войска «по старине» даже не везде ещё действует? Точно врут, собаки брехливые.

Петрищев Маментию с первого раза не поверил, и переспросил:

— Стало быть, не устал, новик?

— Готов к ратному труду во славу государя-кесаря!

Честно говоря, Бартош изрядно покривил душой, заявляя о своей готовности, которую в себе вовсе не чувствовал. И положа руку на сердце можно признаться, что неоднократно проклял тот день, когда решил записаться в служивое сословие и пойти в войско. Раньше ведь как оно было? Раньше будущих воев с шести-семи лет к воинской науке приучали, а тут прямо сказали, что придётся навёрстывать упущенное за год-полтора. И навёрстывают, куда же деваться… Через пот, через мозоли, через кровь разбитой в учении морды, через страшную боль непослушного пока тела.

Нет, деться-то можно, но… Любой желающий может покинуть учебную дружину в любой миг, и слова ему худого никто не скажет. Переведут куда попроще и полегче, но… И этих «но» целая гора! Пока что ушли двое, причём только один добровольно. Второго в приказном порядке направили в школу военных лекарей, как особо проявившего себя на занятиях по первоначальной лекарской помощи при ранениях и увечьях.

— Готов, значит, к ратному труду, — как-то нехорошо ухмыльнулся старший десятник Петрищев. — Тогда вот тебе задание, новик. Берёшь пятерых в сопровождение и везёшь… везёшь… — Лукьян почесал затылок, подумал, и снял с головы пятнистую шапку с козырьком. — Вот её и отвезёшь в Коломну полководцу левой руки государевой военной службы князю Изборскому Ивану Евстафьевичу Еропке. Он знает что с ней делать. Вопросы?

— Один вопрос, господин старший десятник, — гаркнул Маментий. — Когда выезжать и где взять коней?

Петрищев хмыкнул:

— На коне любой дурак доедет. Короче, новик, на чём вы будете добираться, это уж сам решай, но выдвигаетесь прямо сейчас, и сроку у тебя неделя. Через семь дней ты должен стоять вот здесь и докладывать о выполнении задания. Время пошло, новик Бартош!

Надо же, запомнил! — подумал Маментий, глядя в спину уходящему прочь старшему десятнику. А потом вышел из строя и глубоко вздохнул, не зная с чего начать.

Новики, общим числом в пять десятков, тоже молчали. Да с чего бы им быть разговорчивыми, если только что пробежали пятнадцать вёрст в полном снаряжении и вооружении, а потом оборудовали позицию для обороны от тяжёлой конницы? Все уставшие, потные, грязные, которые и в строю-то с трудом стоят, слегка покачиваясь. И немудрено — на каждом лёгкий доспех в половину пуда весом, на голове шелом в матерчатом чехле, на поясе хоть и узкий, но увесистый пехотный меч да подсумки, на заднице лопатка, на перевязях через грудь — готовые накрученные выстрелы, а за спиной на ремне висит пищаль. И баклажка ещё у каждого с подсоленной и подкислённой водой. Нет, не за спиной, тоже на поясе.

Кстати, выданные их учебной полусотне пищали служат предметом зависти для всей учебной дружины. Лёгкие, способные попасть в ростовую цель за полторы сотни шагов, без фитиля, который нужно запаливать заранее и требующего постоянного присмотра. Чудо, а не пищали! Другим только обещают, да и то неизвестно когда дадут, а вот им повезло.

Правда, завистники из других полусотен утверждают, что пищали эти приписаны к учебной дружине и по отправлению в действующие полки их отберут, заменив на привычную медную ручницу с палкой вместо удобного приклада, но в такое не верится. Оружие, оно ведь родным становится для правильного воя, и не по божеским законам и человеческой Правде будет, ежели родственников разлучать.

— Ну что, господа новики, есть охочие со мной? — Маментий покосился на стоящих чуть в стороне десятников их учебной полусотни, но те лишь улыбнулись на неположенное подопечным поименование. — Нужны ещё четверо.

Вперёд ожидаемо вышел весь их десяток, вернее, оставшиеся девять человек. Оно и понятно, за три месяца привыкли друг к другу и даже сдружились, несмотря на разность в происхождении. Впрочем, за попытку выставлять напоказ древность рода и попрекать кого-то худородностью, десятники без предупреждений и увещеваний бьют в рыло. Слава богу, в их десятке такого пока не было, хотя все чуть ли не сплошь Рюриковичи да Гедиминовичи, окромя его самого, да татарина Ивана Аксакова, да Влада Басараба, что уродился сыном господаря Валихии, но бежал на Русь после того, как отца убили венгры.

Да, вот Влада нужно обязательно взять, у него какой-никакой, но боевой опыт. Он ведь поначалу-то из своей родной Валахии к туркам подался, рассчитывая просить помощи против зловредных венгров, но по пути повстречал большой отряд татар, посланный императором Касимом с прямо противоположной целью. То есть, не просить справедливости, а учинять её самим в пользу своего кошеля и императорской казны путём разграбления неправедно нажитых богатств. Ну а потом получил предложение лично от государевой воспитательницы боярыни Полины Дмитриевны Морозовой, от которого не смог отказаться. Чем её заинтересовал сын покойного валашского господаря, так и осталось неизвестным, а у самой боярыни спрашивать… дураков нет!

Митьку Одоевского можно взять. Этот хитрый лисовин способен заявиться на торг совсем без денег, но вернуться с покупками, да ещё и сдачи серебром отсыпят. И даже жадных иноземных купчин таким макаром вокруг пальца обводит, потому как к языкам склонность большую имеет. Пришлось лично убедиться, когда за одно из успешно пройденных испытаний их десяток наградили свободным днём с отпуском в Москву. И ничего, что от лагеря до неё двадцать вёрст, кои пришлось пройти при полном снаряжении, зато запомнилось надолго и хотелось повторить.

Кого ещё? Да, Ванька Аксаков тоже очень пригодится. Лучше него с конями мало кто управляется, а у этого татарина ну прямо природный дар договариваться с любой животиной, и в иные времена его вполне могли обвинить в злокозненном колдовстве. Вот где это видано, чтобы волки человеку пойманных зайцев приносили, и терпеливо выжидали, пока тот выдерет со шкуры вцепившихся клещей? Да что говорить, если из соседней деревни ему тайком медовуху таскают, за то, что кабанов от полей отвадил. Правда, перед тем сам и приваживал, но о том мало кто знает, а кто знает, тот в доле и молчит.

А четвёртым пойдёт… Маментий оглядел новиков своего десятка и вдруг понял, что не всё так просто будет с этим походом к князю Изборскому в Коломну. Старший десятник Петрищев славится умением устраивать испытания при любом удобном случае, и в этот деле не упустит возможности. Значит что? Правильно, обязательно появится противник, всячески препятствующий новикам учебной дружины. И это может быть кто угодно, включая летающих железных птиц из сказочного, но в самом деле существующего Беловодья.

Вот несколько дней назад устроил… На обеденном привале во время учебного похода не выставили караульных, а десятники коварно не указали на упущение. И что получилось? А налетели татары откуда-то внезапно, котлы с варевом перевернули, которые с собой увели, да вдобавок телегу со съестным припасом угнали вместе с лошадью и возницей. Потом-то вернули, но три дня учебная полусотня старшего десятника Лукьяна Петрищева громко урчала подведёнными с голодухи брюхами, но продолжала выполнять поставленные задачи.

И сейчас чёртов Лука Мудищев способен подложить Маментию большую и жирную свинью. Стало быть, что нужно сделать? Правильно, нужно приложить разум, что всячески приветствуется и поощряется командованием.

— Господа новики! — невольно подражая старшему десятнику, Бартош заложил руки за спину и прошёлся перед строем. — Мы пока не считаемся полноценными воями, разве что половинкой справного воя, так что не будет нарушением приказа, если пойдём всем десятком.

— Правильно, — согласился хитрый Одоевский. — И у меня к тебе, господин временный десятник, есть одно предложение.

* * *

Чуть позже, устроившись своим десятком в стороне от остальных, это предложение и обсудили.

— Знаешь, Маментий, Митька вроде всё правильно говорит, но что-то мне не по нутру всё это вот такое, — Влад Басараб ещё плохо освоил русский язык, поэтому проговаривает слова медленно, стараясь произносить их правильно. — Нет, против переодевания я ничего не имею, но…

Ещё бы он имел что-то против переодевания, когда по его рассказам в совместном с татарами набеге на турок, пробрался в Приштину под видом турчанки из богатой семьи, сопровождаемой пятью вооружёнными слугами. Новики ажно со смеху покатывались, представляя получившуюся красавицу. Влад роста невысокого, жилистый, кривоногий, с выпяченной вперёд нижней губой и слегка выпученными глазами — вылитая турчанка, украшение любого гарема. Правда, волошанин утверждал, что именно так оно и есть, и среди тамошних красоток он ничем не выделялся.

— Да ты чего, Влад? — ухмыльнулся Федька Ряполовский. — Тебя да Ваньку Аксакова обрядим как подобает, пейсы подвяжем, и от жидовинских торговцев нипочём не отличишь. Загрузим возок мешками с соломой, а мы вроде как наёмная охрана.

— Молоды для охраны, — возразил Басараб.

— Ничего не молоды! Жидовины деньгам счёт знают, вот и наняли в спокойных землях кого подешевле. От мелких разбойных ватажек отбиться хватит, а крупные почитай все извели.

— Ну хорошо, а возок?

— В деревне возьмём, Ваньке не откажут.

Аксаков кивнул, подтвеждая возможность разжиться средством передвижения, но уточнил:

— Сами пёхом попрём?

— А что такого? — пожал плечами Маментий. — Нам не привыкать. Три дня туда, три дня обратно, один день на месте. Даже если торопиться не будем, всё равно времени хватит.

— Пёхом, значит пёхом, — согласился Иван. — Так я пошёл за возком?

— И пожрать там чего-нибудь прихвати, — Маментий оглядел свой десяток. — А нам всем два часа на подготовку. Встречаемся на Бляжьем Лугу.

Новики имели представление о времени благодаря часам с минутной и секундными стрелками, висевшим на стене в выделенной полусотне хоромине, именуемой иноземным словом казарма. Потому через два часа без опозданий собрались в обозначенном месте. Да и нет причин долго собираться — оружие и снаряжение уже с собой, денег у новиков отродясь не водилось, разве что помылись наспех холодной водой, да в заплечные мешки покидали полученные в дорогу съестные припасы. Харч, конечно, немудрёный, но не всё же красноречием Митьки Одоевского питаться, или охотой. Так-то да, можно и заполевать что-нибудь, но пока выследишь, пока подстрелишь, пока освежуешь да приготовишь… А время отпущенное и уходит.

— Готовы? — Маментий, старательно скрывая улыбку, оглядел наряженных под жидовинов Влада и Ивана. — Не очень-то вы похожи.

— Похожи! — отрезал Аксаков, одевшийся в парчовый халат, изображающий чрезвычайную жадность и неразумную рачительность хозяина, то есть, засаленный, в заплатках, и со следами вчерашней трапезы на полах. На голове странное сооружение, напоминающее свитое из тряпок воронье гнездо. — Почто придираешься? В наших краях тех жидовинов никто и в глаза не видел, сойдёт и такой наряд.

У Влада тоже халат, хоть и не их парчи, но чистый. Зато подмётки сапог подвязаны верёвочками. Рожу зачем-то намазал сажей, отчего стал похож на вовсе уж невиданного в этих местах арапа.

— Ладно, сойдёт, — нехотя согласился Маментий. — Ну что, господа новики, вперёд?

— Изображавший возницу Ванька Аксаков щёлкнул кнутом, заставляя шевелиться лядащую клячу преклонного возраста, и возок жидовинских торговцев, сопровождаемый охраной из безусых юнцов, тронулся в сторону Коломны.

— Да, — спохватился вдруг Митька Одоевский. — Так и пойдём с пищалями за плечами, или под мешки с сеном спрячем?

Бартоша аж покорёжило от мысли расстаться с любимым оружием, и он пригрозил шутнику кулаком:

— Вот узнает Мудищев, что ты до ветру без пищали ходил…

Одоевский вздрогнул и перекрестился. Привычку постоянно быть при оружии новикам вбили намертво.

Интерлюдия

(Автор не знает значение этого слова, но оно ему нравится)

Род рязанских бояр Собакиных настолько древний, что уходит корнями ко временам Аскольда и Дира киевских, от коих и берёт происхождение. И не стоит путать рязанских Собакиных с худородными московскими Собакиными и тем более с суздальскими, что не могут похвастаться славными предками. И спутать — верное средство поругаться с Ефимом Фёдоровичем, нынешним главой рода, решительно отказывающимся воспринять новую жизнь по так называемой «старине», когда любой безродный смерд может указывать родовитому и командовать им. Невместно воспринимать этакое бесчинство!

Хуже того — Собакины всегда были в чести у князей Рязанских, а ныне мало того, что княжество Москва под себя подмяла и князя чуть ли не в холопы определило, так ещё и вотчины отняли. Дескать, кормление добывать службишкой нужно, а от земли кормиться не по старине. Где это видано, а? Из каких гнусных земель заморских принесло эти веянья?

Только и там сего непотребства не найти, хоть весь белый свет пройди. Что у немцев цесарских, что у немцев франкских, что у немцев фряжских, даже у орденцев ливонских, у всех родовитые люди с земли кормятся, отеческой рукой направляя и вразумляя нерадивых холопов.

Разве что в Новгороде да далёкой Венеции, где живут с торговли? Да и там холопов да чернь к власти не подпускают, а правят торговыми городами уважаемые семьи, что древностью и знатностью рода могут поспорить с кем угодно.

Нет, что ни говори, а с Руси нужно съезжать. И как можно быстрее, пока не заявились кесаревы приставы, да не вытолкали взашей из родимой вотчины. Самому уйти, оно всяко без урону чести супротив насильной выгонки. Ну, совсем-то из дома не выгонят, как раз дом и оставят… только зачем он нужен, ежели деревеньки и доход с них в казну отписаны?

Только вот вопрос острый, как нож под рёбра, куда податься, в какую сторону? Раньше бы не размышлял, отъехал бы в Литву с чадами и домочадцами, но ныне там худо. И дело даже не в усобице, которая суть вещь привычная, и умному человеку куда как прибыльная, там дело в другом. Режутся литвины между собой, но сами того не ведают, что подрастающий хищник Иоанн Васильевич уже поглядывает в их сторону, не забывая про прадедово наследие, коему он чуть ли не единственных законный восприемник. Вона, сами гляньте, холопов уже вовсю сманивает. И не говорите, что мал Иван годами, волчонок во младом возрасте тоже забавным щеночком смотрится. И поддержкой Ивану — открывшееся недавно таинственное Беловодье да явившиеся оттуда советники. Будь они прокляты вовек!

К ляхам и прочим латынским выблядкам тоже не хочется. Нет в них уважения к истинной вере, и православного человека непременно обдерут как медведь липку по весне, да оставят голым-босым. Стоит ли ради этого из огня в полымя бросаться? Вот то-то и оно, что не стоит. С голой задницей остаться можно вообще никуда от дома не уезжая.

В Валахию разве что податься, где пребывают в истинной вере, а оттуда к султану турецкому, что обещает покровительство православию и не зорит святые обители в отвоёванной им земле греческой. А что, разве турок хуже татарских ханов, под коими столько лет пребывали? Авось уд резать не потребует, но за верную службу землицей пожалует. Тамошняя земля куда как жирнее рязанской будет.

Окончательное решение Ефим Фёдорович пока не принял и проводил время в раздумьях, совмещая их с добычей серебра и злата на дорогостоящий переезд. То есть, грабил на большой дороге. Но грабил осторожно, не оставляя живых, дабы вовсе не осталось жалобщиков и свидетелей. Там купчишку в лесу прикопает, там кесаревых мытарей в речке притопит, здесь лодью с товаром на беспечном ночном роздыхе прихватит, вот и набирается полна кубышка потихонечку. Чай не голодранец какой, вышедший на татьбу ради куска хлеба от полной безнадёги.

И люди у боярина Собакина подобрались верные, надёжные, кровушкой накрепко повязанные. Многие ещё с покойным батюшкой Фёдором Симеоновичем промышлять начали, пока того под Серпуховом не подняли на копья вои литовского посланника, коих с пьяных глаз принял за купеческую охрану. Вот с тех пор Ефим Фёдорович хмельного вовсе не употребляет, памятуя об отцовской ошибке, но дело семейное не забросил. Очень уж оно выгодное, да и кровь горячит, радость душе доставляя.

А вон те купчишки, что на ночёвку встали, радости принесут немало. Прознатчики, что встретили их почти у самой Москвы, докладывают о двух малолетних жидовинских торговцах, охраняемых такими же безусыми сопляками. И возок, говорят, идёт у них легко, хотя и гружён какими-то мешками. Дело известное — расторговались на Москве, а там мягкой рухляди прикупили, что ценой дорога да весом невелика. Жидовины, они народец ушлый и богатый, и выгоду завсегда чуют. Вот как Христа продали, так с тех пор деньги у них и водятся.

А что одеты в рваньё, так то от хитрости великой, которая давно уже никого не может обмануть. Возьми такого да потряси хорошенько, так из рванины даже не чешуйки серебряные, полновесные золотые дукаты посыпятся.

Охрана же плёвая, оружия толкового не видать, разве что тонкие прямые мечи на поясах, да на ремне за спиной палицы диковинного вида с железными рукоятями. Только испортили дурни хорошее железо на пустое баловство.[2]

И броньки скверные, разве что от случайного сабельного пореза защищающие. На головах смешные круглые шапки из зелёного сукна, на выдолбленную изнутри половинку репы похожие. Нет, ну правильно, нынче дороги спокойные, вот и нанимают жидовины кого подешевле, облегчая работу ему, боярину Ефиму Фёдоровичу Собакину. Один копейный удар… да что сделают восьмеро молокососов с без малого тремя десятками?

— Вперёд! — Собакин опустил личину шелома и пришпорил коня. — Повеселимся!

* * *

То, что за ними наблюдают с нездоровым интересом, первым заметил Митька Одоевский:

— И знаешь, Маментий, вот прямо нутром чую, что это не наши. Не Мудищевские, стало быть.

Каверзы от старшего десятника Лукьяна Петрищева, известного среди новиков учебной полусотни как Лука Мудищев, ждали все. Только вот они как-то не происходили, что очень настораживало. Видимо, старший десятник готовит что-то поистине коварное, и сейчас ждёт, чтобы десяток Маментия Бартоша расслабился от мнимой безопасности. И вот вдруг эти…

— А я говорил, что нужно было брать лодку да по воде идти, — буркнул всегда молчаливый Пётр Верейский, за два прошедших дня не произнёсший ни единого слова.

— Ты говорил? — удивился Ванька Аксаков. — Петруша, ты только подумал, но по своему обыкновению позабыл сказать вслух.

Верейский пожал плечами и опять замолчал. Он вообще отличался немногословием, неторопливостью, и способностью часами неподвижно лежать в засаде в ожидании возможности сделать единственный верный выстрел. А промахов он вообще не знал, прослыв лучшим стрелком во всей учебной дружине, а не только в их полусотне.

Ожидаемая каверза случилась к вечеру, как только сделали короткую остановку для приготовления ужина. Потом ночной переход, и к утру вот она, Коломна. Да и удобнее поздней осенью по ночам ходить, когда лёгким морозцем подсушивает дневную грязь. Слава богу, не разверзлись ещё в этом году хляби небесные, но набежавшая тучка нет-нет, да брызнет мелкой моросью. Совсем чуть-чуть, но ноги уже разъезжаются.

Конники выскочили от леса. Десятка три на первый взгляд, все в тяжёлой броне, где поверх кольчуги толстая чешуя и зерцало, закрывающее грудь и живот. И набирают разбег для таранного копейного удара.

Дело Маментию знакомое и привычное. Учёбу по отражению удара тяжёлой конницы в учебной дружине дают с особым тщанием, различая противника на обычную кованную рать и лыцарскую конницу по немецкому образцу.

— Чеснок кидай!

У каждого в поясном подсумке по десятку железных колючек, что при падении всегда выставляют вверх острый шип. Вроде бы немного, но десяток новиков враз сотней впереди себя засеивает. Пара-тройка точно налетит, может и больше, а это уже убыток в силе противнику, да и другим помешают.

— Отойти за возок!

Не ахти какая защита, но умный конь от преграды отпрянет, пойдёт в сторону, давая стрелку время на лишний выстрел. Главная защита десятка — высочайшая скорострельность и способность самих стрелков бить без промаха.

— Разобрать цели!

Сами пищали уже заряжены и теперь осталось только потянуть рычаг, сжимая пружину колесцового замка.

— Взводи!

Вот сейчас и решится, каверза ли это от старшего десятника Петрищева, или в самом деле лихие людишки вдруг вознамерились пощупать за мошну жидовинских купчишек. Ежели свои, то увидев правильное приготовление к бою, отвернут и после опознания присоединятся к ужину со своими харчами. А ежели чужие, то…

Конники опустили копья к удару и не собирались сбавлять скорость. А вот они пересекли невидимую черту, отделяющую своих от чужих.

— Огонь! — скомандовал Маментий, и сам потянул спусковой крючок. — Стрелять по готовности!

Приклад толкнулся в плечо отдачей, и конный, в которого целился Бартош, вылетел из седла. Длинная пуля с железным колпачком пробивает любые доспехи, а уж если как сейчас попадает в личину шелома… Теперь пищаль к ноге, и рука привычно тянет из перевязи новых заряд. Скусить с той стороны, где окрашено красным. Порох в ствол, затем пулю туда же вместе с бумажкой, прибить шомполом. Шомпол на место, теперь поднять пищаль и потянуть два рычага — правый взводит колесцовый замок, а левый отсыпает на полку затравочный порох из сменной шкатулки, рассчитанной на двадцать выстрелов. И снова в плечо отдача. Шесть выстрелов в минуту! За меньшее чёртов старший десятник Лука Мудищев душу наизнанку вывернет и со свету сживёт.

И закончились внезапно тати, как их и не было никогда. Лишь последнего, уже поворотившего коня и удирающего, снял пулей в спину не знающий промахов Петька Верейский. Вот в тати только дурней берут, али где ещё дурнее встречаются? Гнал бы не останавливаясь и не разворачиваясь, глядишь и утёк бы на скорости. Теперь вот лежи тут дохлый, скотина разбойная!

— Примкнуть штыки!

Пехотный меч, что на поясе, при нужде крепится под стволом и не мешает стрелять, и в этом случае именуется штыком.

— Вперёд, господа новики! Полная зачистка!

Глава 4

Год второй от обретения Беловодья.

В Коломне царила непонятная суматоха, но появление десятка хорошо вооружённых верховых с заводными конями и тяжело гружённым возком не осталось незамеченным. Караульные на воротах, опознав новейшие пищали, признали своих и пропустили в город без лишних вопросов, но доложили начальству о прибытии новых воев. Потому-то и принял Иван Евстафьевич без промедления и боярской спеси, которая, честно сказать, и не изжита толком.

— Кто таков? — князь Изборский оглядел Маментия с ног до головы, отчего тот поёжился. — С чем прибыл?

Впрочем, молодой вой князю понравился бравым видом. Лет немного, но чином явно уже в дружинники вышел. Пищаль опять же новейшая за спиной, а их кому попало не выдают.

— Временный десятник учебной дружины Маментий Бартош! — последовал чёткий доклад, после чего в руках появилась пятнистая шапка беловодского образца. — Вот, господин полководец левой руки!

— Что, опять?

— Старший десятник Лукьян Петрищев приказал передать лично в руки.

Князь Иван Евграфович шумно задышал, гневно раздувая ноздри, и рявкнул:

— Пусть твой старший десятник себе в гузно эту шапку затолкает! Повадились, сукины дети, каждый месяц сюда гонцов с шапками слать, скоморохи бляжьи! Мне что, больше заняться нечем, как в ваших игрищах учебных участвовать? Дай сюда! — князь выдернул злополучную шапку из рук Маментия и бросил перед собой на стол. Взял из стаканчика перо, обмакнул в чернильницу и написал что-то на подкладке беловодской скорописью. Бартош издали смог увидеть только буквицы Х и Й. Среднюю не разглядел. — Забирай! Отдашь своему… Хотя погоди!

Полководец левой руки встал из-за стола и прошёлся по светлицы, погружённый в ведомые только ему одному раздумья. Маментий молчал.

— Ага, вот какое дело, господин десятник…

— Временный десятник.

— А вот и хренушки! Я ведь тоже шутки шутить умею. Так что отныне ты, Маментий Бартош, полноправный десятник в особой стрелецкой сотне Нижегородского пешего полка. Самой сотни, правда, нету ещё, но и хер с ней. Подчиняешься мне одному, а твой десяток будет для особых поручений. Потом скажу каких. Всё ясно, десятник?

— Ничего не ясно, господин полководец левой руки.

— На войну пойдём, понял? Давеча в Смоленске очередной бунт супротив Литвы подняли, ну и вот… Самих литвинов, понятное дело, в Днепре притопили, а потом собрали городское Вече, да постановили пойти под руку государя-кесаря Иоанна Васильевича. Государь народное волеизъявление милостиво одобрил, после чего повелел взять Смоленск под защиту от любых татей. Сам понимаешь, ныне каждый человек на счету, а тут целый десяток с новейшими пищалями. У меня на четыре полка едва сотня таких наберётся.

— А как же учебная дружина? — уточнил Маментий, ошалевший от нечаянно свалившегося повышения.

— Я им отпишу, не беспокойся. Новиков своих тоже поздравь чином дружинника с соответствующим окладом денежного содержания. Ты погоди чуток, я сейчас приказ надиктую и печать приложу, князь звякнул в колокольчик. — Прохор, писаря ко мне срочно!

Маментий ждал, и лишь когда получил в руки украшенный печатью бумажный свиток, позволил себе задать вопрос:

— А с добычей что делать, господин полководец левой руки?

— С какой ещё добычей? — живо заинтересовался Иван Евграфович.

— Так мы по пути татей встретили, ну и пострелять чуток пришлось.

— Много?

— Татей или добычи? Ежели татей, то две с половиной дюжины, а из добычи коней взяли шестнадцать, да кобыл три штуки, да двух меринов. Брони и прочее железо в возке, а ещё на лихих людишках серебра нашли изрядно. Новым счётом считать, так на четыреста тридцать рублей без семи копеек.

— Однако! — удивился немалому кушу князь Изборский. — Они что, свою казну так на себе и носили?

— Того не ведаю, — пожал плечами Маментий, но спохватился. — Не могу знать!

— Оно и без надобности, знание это, — согласился Иван Евграфович и огласил решение. — Коней себе оставьте, их потом оценят и стоимость вам оплатят. Из броней заберите что приглянется, а остальное да оружие примут в казну. Но не обессудь, полной стоимости не получите, хотя и не обидят. Со сданного да с коней десятая часть государю, десятая в полковую казну, десятая в войсковую. Тако же и с серебром, но тебе, как десятнику, двойная доля против обычной.

— Так это же…

— Не надейся, так будет не всегда. Во время войны государю отходит треть, да полку треть, да войску десятая часть.

Маментий мысленно подсчитал, по скольку из нынешней добычи придётся каждому из десятка, и присвистнул уже вслух. Тут же смутился:

— Прошу простить, господин полководец левой руки.

— Пустое, — отмахнулся князь. — Я сам охренел, когда в первый раз про такое услышал. Ладно, десятник, иди уже. Вот прямо сейчас и иди к младшему наместнику городовой службы Хомякову, он у нас трофеями занимается.

— Чем? — переспросил Маментий.

— Господи, да чему вас там в этих учебных дружинах учат, если главного не знаете? Прохор, проводи господина десятника Бартоша с нашему Хомяку, да побудь там немного, чтобы эта морда вьюношу не объегорила.

Напоследок, видя расположение князя и его хорошее настроение, Маментий попросил:

— А нельзя ли мою долю как в Москву отправить. Я же на всём готовом, а вот детям…

— Чьим? — вопросительно вскинул брови Иван Евграфович.

— Моим, — смущённо признался Маментий.

— Так ты же… И что, много у тебя детей?

— Двое. Приёмные.

— Понятно. А где они сейчас, ежели ты на службе?

— Сын Петька в государевы соученики и однокашники определён, а дочка при боярыне Полине Дмитриевне пока пребывает.

— Высоко летаешь, господин десятник, — хмыкнул князь Изборский. — Но в таком случае зачем им сейчас твои деньги?

— Да мало ли? На войну иду, не на гульбище. А так всё в семье будет, что бы ни случилось. Доли, думаю, даже на приданое хватит.

— Видишь, Прохор, — сказал Иван Евграфович пребывающему при нём помощнику с серебряной звездой младшего полковника на воронёном наплечнике. — О семье думает десятник, а ты, как чуть в кошеле зазвенело, всё на девок непотребных норовишь потратить.

— Так у него же дети! — Прохор сделал непонимающее лицо. — Дети, это святое! У меня-то они откуда?

— Допустим, откуда они берутся мы все знаем.

— А я здесь причём? — пожал плечами младший полковник и поспешил замять неудобный ему разговор. — Так мы к Хомяку?

— Да идите уж, — махнул рукой князь. — Завтра с утра чтоб оба у меня были.

— А десяток? — на всякий случай уточнил Маментий.

— А нахрена ты мне без десятка нужен?

* * *

В десятке весть о неожиданном повышении в чине встретили с бурным одобрением, и Митька Одоевский, то есть уже дружинник государевой военной службы Дмитрий Одоевский, предложил отпраздновать это дело в ближайшем кружале бочонком доброго мёду. Это тоже было встречено с воодушевлением, но все надежды на весёлый вечер разрушил заявившийся с Маментием младший полковник.

— Вы не охренели, господа дружинники? — спросил он строгим голосом. — Добыча не сдана и не оценена, государева и прочие доли не отданы, в казарму не определились… И куда собрались?

На удивлённые взгляды Бартош объяснил порядок распределения долей в добыче, чем немало всех удивил. Раньше по обычаю всё доставалось князю или боярину, вооружившему и содержащему дружину, а те уж от щедрот могли вознаградить. А могли и кукиш показать, что тоже считалось справедливым. Воям же дозволялось прибрать к рукам мелочи, и на то закрывались глаза. Пару монет, например, или перстенёк с жуковиньем, или там пояс наборный. А как иначе, если на всём готовом живут, оружие и брони за казённый кошт справлены, да оклад денежного содержания в срок выплачивают? Понятное дело, не новикам, но остальные получают исправно.

— А далеко ли от казармы до кружала, господин младший полковник? — вежливо поинтересовался Иван Аксаков и пояснил. — Не в смысле медов, а из общего стремления к знаниям спрашиваю.

Прохор Ефремович усмехнулся:

— А как ты туда попадёшь, если полку объявлена готовность к выходу?

— К какому?

— Вот десятник вам всё и объяснит. Теперь же гоните телегу вон к тому амбару с башенками, там наш Хомяк и обретается. И да, предупреждаю, чтоб про хомяка ни единого слова!

А младший наместник городовой службы Устин Хомяков соответствовал прозвищу как статью, так и мастью — невысокий, круглый во всех местах, мордастый, с маленькими глазами и рыжей с сединой бородёнкой. Вот только повадки матёрого и битого жизнью волка. Он душу из Маментия вытряс, заставив взвешивать каждую монету, и словесно смешал с дерьмом привезённое десятком оружие. Брони, как он утверждал, вообще выгоднее выбросить, чем переделывать на что-то путное.

— Вот смотри, десятник, — Хомяков просунул палец в дырку от пули на зерцале доспеха. — Что ты видишь?

— Дырку вижу.

— Ничего ты не видишь, потому как в железе не разбираешься и норовишь государя-кесаря в разор ввести. Вот же, края внутрь загнуты, что неясного? Железо поганое, закалке не поддаётся… Могу принять по весу.

Дружинники недовольно заворчали, а слегка растерявшийся Маментий оглянулся на младшего полковника в поисках поддержки. Тот пожал плечами:

— Правильно, а на ком ещё наживаться, как не на десятке для особых поручений, что при господине полководце левой руки состоит.

Хомяков фыркнул и укоризненно покачал головой:

— Вот опять никто полностью дослушать не может. Я железо по весу приму, но за искусную работу по двойной цене. Сам-то доспех слова доброго не стоит, но настоящий мастер руку приложил.

Тут уж Маментию пришлось согласиться, тем более Прохор Ефремович едва заметно кивнул. Хомяков же, повозившись с весами, показал на них рукой:

— Сваливай сюда своё добро.

Но тут встрял Одоевский, остановив сунувшегося с дырявым бахтерцом Влада Басараба:

— Просьба одна, господин наместник государевой городовой службы…

— Младший наместник, — поправил Хомяков, но было заметно, что нечаянное повышение в чине ему польстило. — Что хотел?

— Давно хотел вес свой узнать, господин младший наместник. Вот уж неделю как мечта такая есть.

— Зачем это тебе? — насторожился Хомяков.

— Да как на прошлой неделе взвешивали, так господин старший десятник Петрищев излишней рыхлостью укорил. Ведь неправ он, да? Откуда во мне рыхлость?

Все посмотрели на довольно тощего дружинника, с которого постоянные учебные походы давно вытопили весь лишний жирок, и согласились, что упрёки старшего десятника Петрищева несправедливы. Хомяков же почему-то загрустил, и вдруг хлопнул себя по лбу:

— Вот же дырявая голова! Совсем запамятовал, что годные к починке брони выкупаются казной в три четверти стоимости от новых. Где-то у меня и грамотка с расценками была, — и прикрикнул на Влада Басараба. — Эй, дружинник, отойди от весов! Имущество казённое, не приведи господь сломаешь.

* * *

Чуть позже, когда получившие серебро дружинники вымелись из амбара и поджидали задержавшегося младшего полковника на воле, Прохор с усмешкой спросил у Хомякова:

— Всё развлекаешься, Устин? И не надоело?

Младший наместник плюнул на земляной пол:

— А что мне тут ещё делать, Проша? Засунул меня сюда князь грязное исподнее перебирать, вот я… Я же, матерь божью, вой, а не купчик с гнилым товаром.

Прохор построжел лицом:

— Ты, Устин, наше боевое охранение и засадный полк одновременно. Через кого начнут выходы на Ивана Евграфовича искать, как не через главного крохобора и стяжателя его войска?

— Думаешь, начнут?

— Сомневаешься? Неужто поверил, будто все вдруг с радостью приняли жизнь по старине? Кое-какие шевеления уже начались, и витает что-то такое в воздухах.

— Так это навоз конский, — улыбнулся Хомяков.

— И это тоже. Но кони те, как мне чудится, из конюшен Васьки Косого. Сам знаешь, что братца Шемяки так и не нашли, хотя искали со всем тщанием.

— Может и Косой, — согласился Хомяков. — А мальцы вот эти безусые зачем князю понадобились?

Прохор в очередной раз усмехнулся:

— Хороших волкодавов со щенков к крови приучают. Ладно, Устин, пошёл я. А ты не закисай тут, да шути в меру.

— Ага, проваливай, — махнул рукой Хомяков. — Учить он меня будет… Проваливай, я сказал!

Казарма походила на их собственную в учебной дружине как две капли воды, но Маментия это нисколько не удивило. Он слышал о словах Великого Князя Беловодского Андрея Михайловича Самарина, сказанных им по этому поводу. И сказал он так:

— Дружинник везде должен чувствовать себя как дома и не отвлекаться от учёбы военному делу настоящим образом. А кто будет спорить, тому ноги выдерну.

Да и в самом деле удобно, когда попадая в чужую казарму в любом городе, ты заранее знаешь что где располагается. Вот тут баня, тут отхожее место, здесь мастерская для исправления мелких огрехов в снаряжении и вооружении, а это пороховой покой, где можно получить всё требуемое, и спокойно и быстро накрутить запасных зарядов к своей пищали. Удобно и не нужно заново привыкать каждый раз.

Но в казарму Нижегородского пешего полка Маментий входил с некоторой опаской, изо всех сил стараясь её не показывать. Среди новиков учебной дружины ходили разные слухи, в большинстве своём страшные, о встрече в действующих полках новоиспечённых дружинников. Нет, не за себя опасался, всё же чин десятника в войсках уважаем, но беспокоился за свой десяток. Почувствовавшие вкус победы, они сейчас без раздумий бросятся в драку в ответ на едкую подковырку или глупую, но оскорбительную для чести шутку. Что ни говори, а из княжеских родов почти все, хотя на отношениях со своими это никак не сказывается. Нижегородцы пока чужие.

И сразу несколько десятков пар глаз уставились на вошедших, и лица у многих расплылись в радостных, предвкушающих и многообещающих улыбках. Сразу же стало ясно, что после ухода младшего полковника кто-нибудь обязательно решит попробовать новичков на прочность — денежкой попросит выручить с отдачей через десять лет, или вообще предложит поменяться пищалями.

Прохор Еремеевич на те взгляды внимания не обращал. То ли не понял их значение, то ли не по чину ему мелочами заниматься… Но поманил ближайшего десятника из нижегородских пешцев, и небрежно бросил:

— Этим отдельные покои, — и добавил, обратившись к Маментию. — А ты, десятник, не забудь про слова господина полководца левой руки.

— Завтра с утра буду без промедлений.

— Да я не про это.

— А про что же?

— Про то, чтобы ты попридержал своих! Я понимаю, особая десяток и всё такое… Но не давай людям окончательно озвереть, господин десятник государевой военной службы! Подумать только, двадцать восемь покойников за один вчерашний день!

— Так не ушёл же никто, господин младший полковник, — не понял сути упрёков Маментий.

— А я про что? И очень надеюсь, что к завтрашнему утру покойников не прибавится.

Бартош не нашёлся с ответом и буркнул удивлённо:

— Мы постараемся.

— Уж постарайтесь, — кивнул Прохор Еремеевич и пошёл к выходу, но в дверях обернулся. — Утром сам за тобой зайду и всё проверю.

* * *

Младший полковник ушёл, но нижегородцы вдруг сделали вид, что новоприбывший десяток их совершенно не занимает. Только гул голосов притих, да стали различимы осторожные шёпотки:

— …двадцать восемь только за вчерашний день…

— …особливые, им что человека прибить, что высморкаться…

— … на молодой вид не смотри, эти зверюги ещё Ивана Калиту помнят…

— …нешто и своих? Или в озверении оно без разницы?

— …турецкого султана, говорят, на его собственных кишках повесили. Да откуда я знаю которого? Какой попался султан, того и повесили…

Нижегородский десятник, старательно делая вид, будто не слышит этот шёпот, кивнул Маментию как доброму знакомому:

— Добро пожаловать в полк, господин десятник и господа дружинники. Пойдёмте, я покажу ваши покои.

Второй год от обретения Беловодья. Смоленск.

Переход Смоленска из Великого Княжества Литовского под руку Москвы отвесил репутации вышеобозначенного княжества оглушительную оплеуху. Даже обиднее оплеухи — это как содержимое ночного горшка, с размаха выплеснутого в рожу.

Чтобы вот так, без войны? И теперь получается, что любой желающий может откусить любой понравившийся ему кусочек за просто так?

Да, вполне бывало и такое, что земли переходили из рук в руки без войны, но там другое. Они шли в приданое невестам, уходили в наследство, служили в качестве уступок на переговорах, подарками сильнейшему за защиту от злонравных соседей… Впрочем, когда это соседи не были злонравными? Это против законов природы, ибо нет на свете людей поганее соседей.

Оплеуха заставила противоборствующие литвинские партии отложить выяснение отношений до лучших времён. Не примириться, об этом и речи не шло, но ополчиться против общего врага под единым… нет, не под единым знаменем, с этим сложно, но под единым лозунгом — «Это наш Смоленск, и мы сами хотим его грабить!». Вслух, конечно, не произносили, но подразумевали.

Объявлением войны решили пренебречь, так как не смогли выяснить, кто именно имеет право её объявлять. По той же причине не была принята идея общего командования. Оно ведь как… сегодня человек командует объединённым войском, завтра все привыкают к его главенству, а послезавтра он заявляет о своём Великом Княжении как о свершившемся факте. Как такое можно допустить?

Войска полководца левой руки князя Изборского успели войти в Смоленск задолго до того, как туда заявились горящие мщением литвины, чьи полки наполовину состояли из поляков, на четверть из венгров, и ещё на четверть из наёмной немецко-итальянской пехоты. На артиллерию у «освободителей» денег не хватило, да и не доверяли многие бесовскому изобретению, изрыгающему вонючий дым и издающему оглушительный грохот, от которого шарахаются кони лучшей в мире кавалерии. Разумеется, венгры считали лучшей конницей свою, поляки свою, а хмурые немцы ненавидели любую кавалерию. Жизнерадостные и слегка, но всегда пьяные итальянцы с мнением не определились.

Причин у столь быстрого появления русских войск в Смоленске было несколько. Не стоит даже упоминания высочайшая скорость пеших маршей, тут дело в другом. Во-первых, Иван Евграфович получил приказ на выдвижение к Смоленску за неделю до начала восстания против литвинов, а сам поход начался за день до городского Веча, в правильном решении которого не было ни малейший сомнений. Во-вторых, на всём пути следования ещё летом через каждые сорок вёрст были поставлены временные лагеря с отапливаемыми казармами, съестными припасами для людей и лошадей.

Ну да, Нижегородский пехотный полк, Коломенский пехотный полк и шесть сотен Звенигородского пехотного полка имели в своём составе в общей сложности полторы тысячи лошадей. Тут и артиллерийские упряжки трёхфунтовых единорогов беловодского образца, и сотня лёгкой конницы для разведки и охранения в каждом полку, и обозы.

Обозов этих, хоть и шли налегке, набралось изрядно. Полковая кузница нужна? Несомненно! Сотенный оружейный мастер по огнестрелу нужен? Обязательно, и его хозяйство занимает не одну, и даже не две повозки. А ещё лекари, ведь сейчас без лекарей даже татары в набег не ходят. Ну… то есть, настоящие которые татары, а не бегающие от императора Касима по степи дикие кочевники.

Кстати, о кочевниках и не только о них… Десятку Маментия Бартоша была поставлена задача обеспечить огневую поддержку двум татарским сотням, отправляющимся на новую границу с Литвой. Дела простые и ясные — не допустить насильного увода мирного населения и перехватить людоловские шайки литвинских и польских шляхтичей. Время смутное, крестьяне вроде как ничьи, и нашлось немало охотников пополнить свои имения новыми рабочими руками.

Одну такую деревеньку нашли по густому дыму, поднявшемуся выше леса. Татарский сотник Карим, давний знакомец Маментия, принюхался и уверенно заявил:

— Хаты жгут. И людей.

— Как это? — не понял Бартош.

Сотник пожал плечами и уточнил:

— Тебе пленные нужны, или всех рубим?

Пленных взять хотелось. Никогда же никого не брал в плен, а раньше, как говорят, на этом можно было заработать неплохие деньги. Понятно, что набольшему начальству уходило почти всё, но и оставшегося хватало на пару месяцев безбедной жизни. Латыняне, по слухам, вообще с самого Папы Римского несколько раз выкуп брали.

Вернувшийся передовой дозор доложил, что противника в деревне мало, десятка два от силы, и Маментий выдвинул предложение:

— Слушай, Карим, а если мне обойти и сесть в засаду, а вы на нас погоните?

Татарин прищурился и пригрозил пальцем:

— Э-э-э, бачка! Был урус больной башка, стал урус хитрый башка! Вы татей перебьёте, тогда и добыча ваша? Несправедливо, десятник.

— Да что вам там делить на две сотни, Карим?

— Не скажи, там одного железа пуда три наберётся, если дозорные правильно углядели.

Маментий огляделся по сторонам, чтобы никто случайно не услышал, и зашептал на ухо:

— Есть бутылка из прозрачного мягкого стекла беловодской работы, и беловодское же огниво «Сверчок» красной мягкой кости. Стоит это трёх пудов железа?

Карим молча боролся с искушением, но было видно, что искушение побеждает. Союзникам государь-кесарь платит щедро, в месяц каждому по прутку великолепного железа весом в четыре московских гривны, и государева доля в добыче всего в одну десятую часть. Но с другой стороны, предлагаемые Маментием редкости стоили в два раза больше, чем обе сотни получают за целую неделю. Особенно огниво, за которое тайные огнепоклонники персы готовы заложить душу вдобавок к золоту и серебру. Правда, с персами в Смоленске… Так ведь можно же подождать и продать в Казани, Касимове или Хаджи-Тархане.

— Твоими устами говорит сама мудрость, друг мой Маментий! Два часа тебе хватит, чтобы устроить засаду?

— Раньше успеем, — кивнул Бартош. — Мы же верхами. Только как бы тати не убежали раньше времени…

Карим опять принюхался к дыму и покачал головой:

— Недавно подожгли. Чуешь, солома на крышах ещё не прогорела? Там у них сейчас самое веселье.

Маментий не стал спрашивать, откуда татарский сотник так хорошо разбирается в дыме горящих домов. Зачем ворошить прошлое, так ведь можно и обидеть невзначай хорошего человека. Кто нынче без греха? У самого в былые времена чужие кошели к рукам прилипали, да и сейчас… Нет, не у своих, упаси боже! А вот доведётся пройтись по чужому вражескому городу… Кстати, а свои вражеские города бывают? Вопрос интересный, но не своевременный — пора выдвигаться на эту… как её там… на позицию.

— Ну что, господа дружинники, вперёд?

Глава 5

Год второй от обретения Беловодья. На закат от Смоленска.

Союзники знали толк в загонной охоте и вывели безобразничавших в деревеньке татей точно к месту засады. Впрочем, дорог в здешних дремучих лесах немного, и у вершников ещё меньше путей для стремительного бегства. Они грабить пришли, и при малейшем отпоре не станут ввязываться в сабельную рубку, а постараются спасти свои шкуры, понадеявшись на скорость и выносливость коней.

— Хороши коняшки, куда как лучше наших будут, — Иван Аксаков издалека оценил конские стати и выдвинул предложение. — А не поменять ли нам своих, господин десятник?

— Я бы не советовал менять, — не согласился с товарищем Влад Басараб. — Это же мадьяры, сиречь хунгры или угорцы.

— И что?

— А то! У них там зима после Рождества начинается, а к Крещению уже заканчивается. В наши морозы они помёрзнут к херам.

Маментий отметил, что волошанин не только охотно и к месту использует точные и ёмкие словечки, но и считает себя человеком русским. Во всяком случае, русскую зиму точно считает своей.

— Да разве сейчас зимы? — проворчал Дмитрий Одоевский, поплотнее закутываясь в овчинный полушубок, крытый крашеным в цвет пожухлой травы сукном. — Раньше, говорят, такие морозы бывали, что вороны на лету замерзали. И слова замерзали.

— Это как? — удивился Влад.

— Да очень просто, прямо у рта и замерзали.

— Это что, всю зиму никто ни с кем поговорить не мог?

— Ну почему же? Двое говорят, а третий слова палкой отколачивает. Вот ежели не успевал, тогда да, тогда приходилось весны ждать, чтоб оттаяли. Как солнышко пригреет, так сразу отовсюду и слышится — «…мать… мать… мать…».

За шутками и прибаутками не забыли про главное, про лиходеев, скачущих во весь опор от визжащих и размахивающих саблями татар. Влад утверждает, будто это мадьяры? На взгляд Маментия они ничем от литвинов не отличаются, если только вблизи получится разглядеть. Впрочем, хорошие тати — мёртвые тати, а в дохлом виде их происхождение никому не интересно. Покойники вообще никого не интересуют, кроме жирных воронов, кружащихся над дорогой в ожидании законной добычи. Может быть, для воронов мадьярские глаза вкуснее польских или немецких?

— Попрошу не щёлкать клювами, господа дружинники!

А кто щёлкает-то? В десятке таких нет и сроду не бывало. Пищали заряжены, замки взведены, только прицеливайся получше, да стреляй. Ну чисто охота на кабана из засидки, как в учебной дружине и обучали. Ну а старший десятник Лукьян Петрищев по прозвищу Лука Мудищев пообещал лично охолостить любого, кто по скудоумию или дурной лихости сунется в рукопашную свалку.

— Вы, стрелки пищальные, товар штучный, вам дар меткости от Господа нашего даден, а пищаль государем-кесарем вручена. За неё в немецких землях можно три-четыре лыцаря купить с оруженосцами, прислугой и всеми потрохами. Лыцари те, суть мужики в железной скорлупе, а вы, мать вашу ласково, эта… как её там… илита армии. Да, элита! Кто поправил? Десять вёрст в полном снаряжении! Время пошло!

— Разобрать цели, — негромко скомандовал Маментий, и отдельно указал Верейскому. — Пётр, ты бери на себя главного и постарайся живым оставить. Вдруг князю Ивану Евграфовичу будет любопытно поспрошать?

Обычно молчаливый Пётр на этот раз изменил привычке и хмыкнул:

— Да, князю такой редких птах понравится. А вот ежели бы те перья не на шелом воткнуть, а в задницу, стал бы хунгарец жар-птицей?

— Может бы и стал, — пожал плечами Маментий. — Только летать-то он всё равно не умеет.

— Так я научу, — дружинник придержал дыхание, выцеливая всадника с пышным плюмажем из диковинных перьев на блестящем шлеме.

— Чего ждёшь? — прошипел сквозь зубы Митька Одоевский. — Стреляй же, Петруша!

— Петрушки на ярмарках в балаганах! — огрызнулся Верейский и выстрелил.

Следом ударили остальные пищали десятка, заставив жирных воронов испуганно взвиться к низким тучам, и через несколько мгновений ещё два дружных залпа в облако густого дыма. Били по направлению и на слух, но узкая дорога позволяла надеяться на удачные выстрелы — пролетит тяжёлая пуля мимо одного, а тут как раз другой подвернётся. Да и Петьке Верейскому будто ангелы небесные прицел поправляют, хоть глаза ему завяжи. Ну а кто же ещё, уж точно не черти помогают попадать в нечестивых латынян, что им почти родня.

А дым… а что дым? Его быстро уносит боковым ветром — не зря старший десятник Лукьян Петрищев вколачивал в бестолковые по его мнению головы новиков сложную науку огненного пищального боя и рассказывал о преимуществах правильно выбранной позиции. Слово это мудрёное Мудищев узнал в том самом загадочно-таинственном Беловодье, где пробыл аж четыре месяца. И ещё много слов узнал, в основном ругательных, но удивительно красивых и точных.

— Куда пополз, еблан? — вот как раз такое слово и вспомнил Влад Басараб, посылая пулю в откляченное гузно ковыляющего на четвереньках подранка. И попал удивительно метко, аж кровавые ошмётки в разные стороны полетели.

— Ну ты и зверюга, Влад, — уважительно заметил Одоевский, оглядывая опустевшую дорогу. — На кол посадить, и то милосерднее бы вышло.

Волошанин криво усмехнулся и вопросительно посмотрел на Бартоша в ожидании команды.

— Примкнуть штыки!

Пётр Верейский в который раз за сегодняшний день изменил своей обыкновенной молчаливости:

— Ихнему главному я колено прострелил. Не добейте случаем.

— Все слышали? — повысил голос Маментий. — Одноногого живым брать, а остальные без надобности.

* * *

И как в воду глядел. В смысле одноногости — при попадании в колено пуля с железным колпачком из пехотной пищали Шакловитого способна оторвать ногу целиком. Венгра, сомлевшего от жуткой боли и огромной потери крови, едва успели спасти, перетянув культю тонким кожаным ремешком. Вообще-то Иван Аксаков предлагал шею перетянуть, но десятник решительно пресёк приступ неуместного милосердия.

Правда, потомок татарского мурзы возразил:

— Милосердие, господин десятник, это если он сам сдохнет. Знаешь почему татей вешать полагается?

— Чтоб оружие не поганить или заряд не тратить? — предположил заинтересовавшийся Басараб.

— А вот и нет, засмеялся Аксаков. — У удавленников душа из тела через задницу выходит, и потому её в рай не пускают.

— А если на кол посадить? — уточнил Влад.

— Тогда наоборот, тогда душа верхом идёт и сразу на небеса чистенькой попадает.

— Мать… — Волошанин почесал затылок, сдвинув шлем на сторону. — А я думал…

— Господа дружинники, — нахмурился Бартош, — добычу за нас Пушкин собирать будет?

Вопрос заставил дружинников с некоторой опаской оглянуться. Никто их них не знал этого неведомого Пушкина, но по уверениям старшего десятника Петрищева это более чем страшный человек, который очень не любит делать чужую работу. Пищали после стрельбы Пушкин тоже не будет чистить.

Ещё старший десятник рассказывал про чудо-оружие из всё того же Беловодья, способное сделать тридцать выстрелов подряд без перезарядки, и дыма совсем не дающее. Вроде как есть такое у ближней охраны государя-кесаря Иоанна Васильевича и его воспитательницы боярыни Морозовой. Лукьян Петрищев даже название сообщил — АКМС. Только вот сдаётся, что он неправильно запомнил, так как наставники по пушкарскому делу показывали картинки с этими АКМС. Арматами Корабельными Могучей Силы. Сомнительно, что ближняя охрана государя таскает с собой громадины в сотню пудов весом.

* * *

Добычу собрали знатную. Кони, сабли, брони, одежда добрая — это само собой, но ещё на каждом серебра и злата как на Патриархе во время рождественской литургии, да чуть ли не по три перстня на одном пальце, кого не посмотри. Маментий в каменьях не разбирался вовсе, но происходившие из княжеских родов дружинники его десятка довольно улыбались.

А Иван Аксаков не преминул подзадорить Дмитрия Одоевского:

— Вот, Митька, сразу видно уважаемых людей. А вот помнишь…

Одоевский обиженно засопел. Он хорошо помнил, как при поступлении в учебную дружину его заставили снять почти такие же перстни с жуковиньями, а проклятый Мудищев пообещал затолкать их в задницу, если ещё раз увидит это безобразие. Часа полтора потом смеялись… ага, ровно до начала пешего похода на сорок вёрст в полном снаряжении. И сразу стало не до смеха.

Но с тех пор служилый княжич основательно изменил взгляды на жизнь, поэтому прогнал пустую мимолётную обиду и ответил с достоинством и рассудительностью:

— Всё это, Ваня, суета и томление духа. Украшательства нужны тому, кто сам из себя ничего не представляет. До возвращения к старине как оно было, а? Три шубы собольих аскамитом крытых посреди лета надел, кафтан от золотого шитья и не гнётся вовсе, сапоги алые, рожа от жары красная, на башке шапка с воронье гнездо…

— И посох обязательно, — как бы между прочим напомнил Фёдор Ряполовский, заботливо осматривая любимую пищаль. — У кого длиннее тележной оглобли, тот и есть самый уважаемый человек.

— Ага, — согласился Дмитрий. — Я же помню как батюшка одевался, даже если до ветру ходил.

Почти все дружинники посмурнели и тяжело вздохнули. У Одоевского единственного после устроенной Шемякой резни остался живым отец, да и то по причине отсутствия в тот час на Москве. Сейчас он в восьмом чине по Табели, и в каменьях и дорогих шубах для уважения нет надобности — звёзды на воронёном наплечнике говорят о важности их носителя лучше всяких драгоценностей.

Маментий тоже вспомнил про звёзды, и покосился на своё плечо, где сиротливо желтела одинокая тонкая полоска десятника:

— Будут и у нас большие звёзды, господа дружинники! Всё у нас будет!

* * *

Татарский сотник Карим выплюнул изжёванную травинку и поморщился:

— А не слишком ли жирно будет, десятник? — он протянул Маментию маленькую пиалу из чернёного серебра. — Вот лучше выпей кумыса, да и забудь.

— Да что мне твой кумыс? — покачал головой Бартош. — Медовухи бы предложил.

— Вот чего нет, того нет. Эти свиньи даже бочки изрубили.

— И ты хочешь, чтобы мы простили?

— Да не предлагаю я простить, десятник! Сам подумай, зачем тратить дорогущее снадобье на какую-то падаль? Давай мы ему просто кишки выпустим, да ими же и удавим.

— Слишком быстро, Карим. Я хочу, чтобы клятый угорец до самого конца всё прочувствовал.

— Тоже правильно, — согласился сотник. — Но снадобье всё равно жалко.

Они сидели на пригорке у небольшого костерка, а внизу догорала и ещё дымилась опустевшая деревня. Венгры не просто спалили её, но и убили всех жителей. Вообще-то такие жертвы в любой войне есть дело привычное, но тут всё иначе. Разбойные угорские людишки приходили не грабить и не за полоном, они развлечься приходили, только вот развлечение получилось слишком страшным и кровавым. Даже видавшие виды татары с досадой морщились и отворачивались, когда видели прибитых к стенам домов баб и вместе с ними же и сожжённых… Дети, брошенные в глубокий колодец и засыпанные всяческим хламом… Мёртвые мужики с отрезанными руками… Случайно оказавшийся в деревне монах с приколоченной ко лбу кружкой для подаяний…

— Нас, Карим, господь не простит, если мы отпустим эту тварь слишком легко, — Маментий поднялся с пропахшей конским потом кошмы и махнул рукой ожидающему решения Владу Басарабу. — Колите ему снадобье да тащите.

Волошанин молча кивнул и достал из поясного подсумка плоскую коробочку с красным крестом на крышке. Открыл, чудь задумался, выбирая нужное снадобье в диковинном пузырьке из мягкого стекла с острой иголкой на конце. Выбрал, и с пугающей ласковостью заглянул в глаза подвывающему от боли главарю угорских лихих людишек:

— Ты же не хочешь умереть? — тот что-то прохрипел в ответ на незнакомом Маментию языке, но Влад в толмаче не нуждался. — А ты и не умрёшь, я обещаю. Ты быстро не умрёшь, хунгарин.

Здоровенный мадьяр чуть ли не вдвое выше и втрое тяжелее худосочного волошанина, но Влад отказался от помощи товарищей по десятку, и лично поволок татя к одинокой берёзе с удобной веткой, на которую заранее набросил верёвку с петлёй. Под верёвкой в мёрзлой земле выдолблена ямка, а рядом лежит заботливо очищенный от коры кол из молодой осинки.

— Нравится? Да ты не молчи, можешь даже ругаться.

Но мадьяр молчал. Ни петля и ни кол по отдельности его не пугали, но и то и другое вместе…

— Ага, вижу что нравится, — Влад достал нож, намереваясь срезать с татя окровавленные портки. — Ты даже в ад не попадёшь, ублюдок! И душа твоя сгниёт вместе с мясом!

И снова взлетели над деревней жирные вороны, испуганные воплем, в котором боль смешалась с ужасом и безнадёгой. Глупые птицы…

Год второй от обретения Беловодья. Москва.

Полина Дмитриевна бросила на стол перед Самариным кожаный тубус, в каких обычно перевозили и хранили важные бумаги:

— Вот, Андрюша, почитай. Ты знаешь, я ни черта не разбираюсь в военных делах и лезть в них не собираюсь, но то, что творят твои отморозки из учебной дружины… Это вообще выходит за всякие границы разумного.

Андрей Михайлович пожал плечами и достал свернйтый в трубочку лист бумаги. Вообще-то он приехал в Москву не для занятий канцелярскими делами, но всё же любопытно узнать, что именно вызвало такую бурную реакцию Полины Дмитриевны. Ну и что там написано?

— …ага, венгры, значит… Десятник Маментий Бартош и татарский сотник Карим… Деревня сожженная… — Самарин с удивлением взглянул на государеву воспитательницу. — Дмитриевна, но это же не они деревню сожгли, а венгры. Ты чего волну гонишь?

— Да они пленного на кол посадили.

— Дело житейское.

— Это варварская жестокость!

— Опомнись, подруга боевая! Ты сама лично сосватала на русскую службу знаменитого графа Дракулу, а теперь имеешь наглость возмущаться?

— Он не граф.

— Ну да, на Руси с графьями напряжёнка.

— Но я не думала…

— А вот это хреново! — ухмыльнулся Андрей Михайлович. — Думать, это вообще-то очень полезное занятие.

— Нет, я думала, — поправилась Полина Дмитриевна. — Мне показалось забавным, если такой легендарный персонаж…

— Допустим, он пока вовсе не легендарный, — перебил её Самарин. — Но очень надеюсь, что в скором времени им станет.

— То есть, ты одобряешь?

— Посажение на кол? Как тебе сказать… вообще-то по нынешним временам это не есть что-то из ряда вон выходящее, но вот в сочетании с удавкой произведёт определённый воспитательный эффект.

— Ну знаешь…

— Знаю. Лучше скажи где сейчас Ванька.

— Который?

— Полковник наш.

— В Смоленске. Где же ещё ему быть?

Ну да, где же ещё может быть отставной полковник Российской армии, после выхода на пенсию перебравшийся в средневековье? Не на рыбалке де, и не в бане с гулящими девками. Пятый чин в Табели не оставляет времени на подобные развлечения, тем более Иван Леонидович лично руководит проектом по возвращению временно утраченных территорий. Смоленск только проба сил, а на очереди ещё… Нет, вот это не стоит говорить даже наедине с собой.

— Я ему селитры привёз.

— Много? — заинтересовалась Полина Дмитриевна. — Касим просит килограммов триста.

— А морда у него не треснет? — возмутился Самарин. — Кто обещал найти золото на Миассе, и до сих пор не может это сделать?

— Зачем нам золото, Андрюша? Дай мужику золото, так он его в горшок положит и в землю закопает, а вот если дать железо… Сам всегда говорил, что этим миром правит железо, а вот его Касим на Урале как раз и нашёл. И медь тоже.

— Лично мне золото не нужно, — улыбнулся Андрей Михайлович. — Но есть люди, готовые обналичить за разумный процент.

— А ещё есть люди, готовые законопатить тебя на неразумный срок.

— Ерунда, — отмахнулся Самарин. — У меня такие люди здоровье поправляют, что могу торговую палатку по продаже золотых самородков на Красной площади поставить. Времени только нет.

— Головокружение от успехов?

— Не без этого, — согласился Андрей Михайлович. — Но ведь и успехи есть, не правда ли?

Самарин слегка кривил душой. Конечно, определённые подвижки к лучшему были, но назвать их успехом мог только самый неисправимый оптимист. Так называемое «возвращение к жизни по старине» шло со скрипом, поддержанное лишь молодёжью и служилым дворянством. Последние вообще оказались в огромном выигрыше от вооружения за счёт казны и регулярно выплачиваемого денежного довольствия, а молодёжь привлекала романтика древней старины, когда каждый имел шанс стать великим и славным предком. Молодёжь обнадёживала.

С остальными сложнее. Новгород вообще объявил во всеуслышание, что знать не знают ни государя-кесаря, ни внезапно образовавшегося Патриарха, а если уж возвращаться к старине, то следует признать главенство Господина Великого Новгорода, как стольного города самого Рюрика. Именно так на серьёзных щах и заявили, и теперь туда потихоньку стекались все недовольные нынешней московской властью. Тот ещё гадюшник собрался, начиная от лишённых уделов князей-недорослей по новой квалификации, и заканчивая потерявших земли и доходы настоятелей монастырей.

Мнение народа традиционно не принималось во внимание, хотя на этот раз он отказывался безмолвствовать. Да и с чего ему безмолвствовать, если государь-кесарь неожиданно признал Новгород независимым государством, но одновременно ввёл огромнейшие пошлины на любые ввозимые и вывозимые товары. В первую очередь на хлеб, которого на скудных северных землях отродясь в достатке не бывало. Жестоко и негуманно? Никто и не спорит, но нет смысла кормить откровенно враждебный город, если хлеба и самим не хватает, и даже в самой Москве люди подмешивают в муку лебеду и толчёные жёлуди в строгой пропорции «чем больше, тем лучше».

Вот когда в полную силу заработают совместные с Касимом хозяйства на заволжских и донских чернозёмах, тогда и можно проявлять экономически выгодное человеколюбие и милосердие. Пока же там и конь не валялся. Точнее, только-только начал валяться — около пяти тысяч семей беженцев из Польши и Великого Княжества Литовского потихоньку обустраиваются в новых местах, высаживая лесополосы от тамошних суховеев, а некоторые даже успели отсеяться озимыми. Касим готов принять и больше, твёрдо обещая обеспечить переселенцев бараниной и кониной в достаточных количествах, но дело стопорится из-за недостатка строительного леса. Говорите, мазанки саманные нужно строить? А вот хрен угадали, на них соломы пока нет, а камыша не хватает даже на крыши.

Всё лето и до самого ледостава шли по Волге плоты, но лес мало доставить, его ещё и высушить требуется. Избы их сырого дерева сгниют к чертям собачьим за пару лет, что есть непозволительное расточительство и греховное скудоумие. Так что пока обходились землянками, а желающие осваивали татарский образ жизни в юртах. Или как они там правильно называются? Ну не вигвамы же?

Кстати, про Касима…

— Дмитриевна, а зачем императору столько селитры? Он что, воевать с кем-то собрался без предварительного согласования с нами?

— На набеги согласование не нужно, — пояснила боярыня Морозова. — За зипунами он собрался.

— Куда?

— В морской набег по Чёрному морю.

— Охренеть…

— А что такого? Из Крыма в хорошую погоду турецкое побережье можно невооружённым глазом разглядеть, авось не потонут его джигиты.

— Ага, можно разглядеть… Я в своё время после литра коньяка с Воробёвых гор стамбульские минареты видел.

— Ну, так говорят.

— Сказочники, мать их… На чём он плыть-то собрался?

— Да мало ли в Крыму лоханок? Что-то у генуэзцев отжал, что-то у беглых греков…

— Вот уж кому бы не стал доверять.

— Он и не доверяет. Команды из феодорийцев набрать хочет, пообещав стать гарантом независимости княжества.

— Какого к херам княжества? — удивился Самарин. — Оно откуда там взялось?

— Тебя, Андрюша, в гугле забанили? — с усмешкой осведомилась Полина Дмитриевна. — Может быть, для тебя это станет откровением, но в интернете кроме порнухи есть много чего интересного.

— Я не смотрю порнуху! — возмутился Андрей Михайлович. — У меня для этих надобностей Валентина из магазина «Садоводство» есть.

— Старый кобель!

— Да, я такой, — Самарин самодовольно погладил седую бороду. — Но давай уж дальше про Касима.

— Да что про него сказать? Пушек три десятка отлил по образцу твоего единорога из Ворсмы, и по весне собирается выступать.

— Три десятка? Вот же козёл, у нас в некоторых полках вообще артиллерии нет, а он развлечение запланировал.

— Полезное для нас развлечение.

— Поясни. Мне наоборот кажется, что нужно дать османам время на взятие Константинополя, а уж потом с ними воевать. Иначе никаких приличных поводов для отжатия проливов у нас не будет — всё же византийцы пока считаются единоверцами. Касим своими набегами ослабит султана, и осада затянется ещё на хрен знает сколько лет.

— Да и пусть. Зато его Чингизская Империя станет естественным и непримиримым противником османов на все времена — сам понимаешь, что удар в спину не прощают.

— Ага, султан и не простит. Если выживет, конечно.

— Ой, да что Касим там с тридцатью пукалками сделает?

— Ну, как сказать… — Самарин задумчиво погладил бороду. — Шесть выстрелов в минуту картечью, да по плотной толпе… Вообще ни хрена не сделает!

— Да что ты к этому хрену привязался? Через слово повторяешь.

— Тревожно мне что-то, Полина Дмитриевна. Хочешь верь, а хочешь не верь, но седалищный нерв вещует о неприятностях. Только вот непонятно, с какой стороны они придут.

— Твой седалищный нерв не может тебя обманывать?

— Обижаешь, Дмитриевна! Этот чуткий прибор мне пару раз жизнь спасал, и хрен знает сколько раз вытаскивал из неприятных ситуаций.

— А вот насчёт Валентины из магазина «Садоводство» он тебя не предупредил.

— Да кто сказал, что там неприятная ситуация? Как по мне, так вовсе наоборот.

— Кобель старый…

— Ага, тот самый старый пёс, что хорошую трёпку за неделю чует.

Интерлюдия

(Автор узнал значение этого слова, но до сих пор не понимает потребность в музыкальных терминах при написании текстов)

Генуя. За шесть месяцев до описываемых событий.

— Сеньор Раталли, а вам не кажется, что во время Крестового похода услуги вашей кондотты могли бы стоить подешевле?

— Но вам же, ваша светлость, нужны не самые дешёвые воины, а самые лучшие?

— Это так, сеньор Раталли. И во время Крестового похода…

— Увы, ваша светлость, Его Святейшество Папа Николай V ещё не огласил буллу о начале и задачах похода, а договор мы заключаем прямо сейчас. Причём заметьте, только из уважения к вам и вашей семье я готов уменьшить долю кондотты в будущей прибыли до трёх четвертей.

— Вы так изящно обходите слово «добыча». Это плохая примета, произносить его вслух?

— Это издержки воспитания, ваша светлость. Это же самое воспитание не позволяет мне спросить, какого чёрта мы будем делать в этой позабытой Господом и людьми заснеженной Московии.

— А я могу ответить, дорогой мой сеньор Раталли. Вам нужна официальная версия матери нашей Католической церкви в лице викария Христа, или готовы обойтись слухами?

— Часто слухи более полно отражают истинное положение дел, но с вашей стороны было бы любезностью огласить оба варианта.

— Их больше двух, друг мой. Их целых три.

— Вот как?

— Мир многогранен, Лодовико! Вы же позволите вас так называть?

— Для меня это честь, ваша светлость.

— Так вот, друг мой Лодовико, многогранный мир дарит нам возможность взглянуть на него с разных точек зрения, и каждая из них будет правильной, несмотря на кажущееся их различие и видимые не слишком наблюдательным человеком противоречия. Итак, Святой Престол готов объявить о новом Крестовом походе, целью которого будет защитить королевство Польское от московитских схизматиков, не желающих исповедовать истинную веру в господа нашего, единственным представителем которого… имеется в виду, единственным правильным представителем…

— Я понял, ваша светлость. Но разве московиты воюют с Польшей?

— Вас не должны беспокоить такие мелочи, друг мой Лодовико. Они воюют с Великим Герцогством Литовским… то есть, воевали два года назад. Литвины тоже схизматики, как и московиты, но брат Великого Герцога был королём польским, что накладывает определённые обязательства. Ну, вы понимаете?

— Не понимаю, ваша светлость, но вполне доверяю вашему мнению.

— Ещё бы вы не доверяли за такие-то деньги! Нет, не обижайтесь, я найму вашу кондотту на объявленных условиях, просто к старости люди становятся ворчливыми, и я тому наглядный пример.

— Сорок лет — это не совсем старость, ваша светлость. Да и выглядите вы моложе.

— Не льстите мне, Лодовико, всё равно это у вас получается хуже, чем воевать. На чём мы с вами остановились? Ах да, на схизматиках. Так вот, вторая, но уже неофициальная цель Крестового похода заключается в защите генуэзских владений в Таврической Скифии от диких кочевников, чьим союзником является Московия. Великое Герцогство Московское, если вам угодно. Оно же — Государство Русское.

— Варварские названия, ваша светлость.

— Не скажите, друг мой Лодовико. Если владыка тартаров именуется императором, а правитель Московии — кесарем, то с их точки зрения именно мы является дикими варварами, незаконно владеющими кусками великой Римской Империи.

— Но это же…

— Разумеется, дорогой друг мой Лодовико, мнение дикарей нас не интересует, но отсутствие этого интереса требуется доказать вооружённой рукой.

— Понятно.

— И третья, на мой взгляд самая главная причина нового Крестового похода, хотя на общее обозрение и не выкладываемая — золото московитов. Из заслуживающих доверия источников стало известно о русском золоте, которого настолько много, что московиты делают из них корпуса речных судов. Разумное, кстати, решение — золото не гниёт и не ржавеет.

— Но тяжесть…

— На реках нет штормов, так что корпуса вполне можно делать тонкими, по весу приближаясь к деревянным.

— Золото…

— Вот поэтому, сеньор Раталли, я предпочитаю платить вашей кондотте надбавку за репутацию, чем… Ну, вы понимаете, дорогой друг мой Лодовико?

Любек. За шесть месяцев до описываемых событий.

— Но Рига и без того наша, Михаэль!

— Не делай вид, что у тебя глупая голова, Иоганн! Любек есть Любек, а Рига есть Рига, и кошельки у них разные. Не забывай, что если бы не жадность рижан, твоя торговля русским воском могла бы приносить десять талеров на каждый вложенный в дело, а так ты удовольствуешься пятью. И это в самом благоприятном случае, Иоганн!

— Три талера на каждый вложенный, Михаэль!

— Тем более. Жадность рижан висит тяжёлой гирей на шее Ганзейского Союза, и для всех станет благом, если этот проклятый Господом город станет одной из провинций новообразованного Любекского королевства.

— Э-э-э…

— Предварительные переговоры с Папой Римским выявили благосклонность Святого Престола к образованию нового королевства, и вопрос всего лишь в сумме, гарантирующей поддержку викария Христа.

— Это дорого обойдётся!

— Если ограничиться Ригой, то конечно же дорого. Но присоединение Смоленска и его ближайших окрестностей к Любекскому королевству окупит все возможные затраты в первые же пять лет. И это, Иоганн, при самом неблагоприятном прогнозе. Я же вообще рассчитываю на три года.

— Кто ещё в деле?

— Ганс Чёрная Голова даёт пятьдесят тысяч, Вилли Белый Мельник — ещё сорок, Марк Сахарная Гора и его общество тайных содомитов — восемьдесят тысяч, я сам вкладываю сотню, а Арнольд Чёрный Егерь вообще даёт двести тысяч.

— Но он же тупее сотни баварцев!

— И что? Неужели тебе помешает глупый поц на троне, за спиной которого мы будем спокойно делать свой гешефт?

— Ой-вей, Михаэль, ты хочешь получить гевалт на тухес из-за своего длинного языка?

— Я добрый сын матери нашей католической церкви, Иоганн, особенно в шаббат! Но сегодня пятница, поэтому я тебя спрашиваю как католик католика — сколько ты готов вложить в наше дело?

— А сколько будет стоить титул в новом королевстве?

— Сто двадцать, и ты герцог Новгородский. Извини, но герцогом Смоленским планируется назначить меня.

Рим. За шесть месяцев до описываемых событий.

— Я не знаю, Асканио, почему вы уговариваете меня подписать эту буллу. Вы можете сказать правду?

— Ваше Святейшество…

— Я подразумеваю размер полученной вами мзды, Асканио. Да, я объявлю о начале нового Крестового похода, но извольте поделиться неправедно полученными доходами. И не думайте отделаться жалкой десятиной, я рассчитываю на половину, тем более деньги нам скоро очень пригодятся.

— Ваше Святейшество…

— Не перебивайте меня, Асканио. Под вашим командованием все войска Папской области… согласен, это немного. Но у Святого Престола достаточно золота и серебра, чтобы собрать под свои знамёна величайшую в мире армию! Будет достаточно золота, если вы… ну, вы понимаете? Тем более богатства варварской Московии быстро окупят любые вложения.

— От Рима до Смоленска…

— Не забивайте мне голову подробностями, Асканио. Вам воевать, вы и принимайте решения по таким мелочам. А я буду молиться, чтобы Господь покарал нечестивцев, осмелившихся незаконно завладеть золотом, принадлежащим всему христианскому миру. Аминь, Асканио.

Глава 6

Неприятности ждали Андрея Михайловича в двадцать первом веке, о чём возвестил телефон, звякнувший при переходе между мирами. Самарин посмотрел на сообщение о пополнении счёта и с чувством выругался — некто Борис Ефимович Н. перевёл на его счёт одиннадцать рублей и двенадцать копеек.

— Пидарасы…

— Где? — встречающий Великого Князя Беловодского любимовский староста Филин клацнул затвором автомата. — Кого мочить, пресветлый княже?

Попытки отучить любимовского старосту от громкого титулования не имели успеха — он прекрасно знал о происхождении Андрея Михайловича, но был искренне уверен, что способность открывать переход между мирами является проявлением божьего благоволения и ставит её обладателя гораздо выше не отмеченных господом местных владык.

— Они здесь! — Самарин ткнул пальцем в экран смартфона.

Будучи человеком крайне консервативных взглядов, Андрей Михайлович отказывался покупать модные среди неприличной тусовки девайся с огрызком яблока, и традиционно отдавал предпочтение корейской технике. Корейцы, кстати, тоже те ещё извращенцы, но хотя бы не задирают цены в попытке окупить свои перверсии.

— Так что случилось, княже? — Филин понял, что именно сейчас пристрелить никого не нужно, и решил выяснить подробности. — Стрелку забьём, али просто так замочим беспредельщиков?

— Мочить мы никого не будем, — Самарин на ходу от ворот в прошлое с своему дому нашёл нужный номер и ткнул пальцем в экран. — Валерий Павлинович?

Абонент на другой стороне линии ответил эмоционально и явно обрадованно, но его энтузиазм был убит короткой фразой Андрея Михайловича:

— Извините, но некто Борис Ефимович Н. вынудил меня поднять расценки в четыре раза.

В трубке что-то захрюкало, но Самарин остался непреклонным:

— Валерий Павлинович, я уважаю вашу саркому, но тут дело принципа — или вы остаётесь живым, а я получаю компенсацию за понесённые убытки, или мы мирно расходимся и забываем о существовании друг друга.

— …

— А это значит, что я скоро выпью коньячку за ваш упокой.

— …

— Павлиныч, твою мать ласково… Я же сказал, что тут дело принципа, и просто его скальп на моём поясе меня не устроит.

— …

— А вот это на твоё усмотрение.

Самарин нажал отбой и нашёл номер следующего абонента, претендующего на избавление от болезней чудодейственным любимовским воздухом:

— Геннадий Андреевич, недоброго дня вам. Это Самарин беспокоит.

— …

— Что, сразу узнали? А вот это печально, не быть мне богатым.

— …

— Да, Геннадий Андреевич, в том числе и за ваш счёт. Хочу огорчить, но из-за некоего Бориса Ефимовича Н. приготовленную вами сумму следует умножить на четыре.

— …

— Нет, Геннадий Андреевич, мы с вами старые коммунисты, и оба прекрасно понимаем, что торг здесь неуместен.

— …

— Нет, меня не интересует депутатский мандат от вашей фракции, но я искренне надеюсь, что господь бог, Карл Маркс и Фридрих Энгельс совместными усилиями накажут некоего Бориса Ефимовича Н, что позволит вернуть расценки на мои услуги до прежнего уровня.

— …

— И вам всего доброго, Геннадий Андреевич. Слава труду, как говорится.

Самарин убрал телефон в карман, а Филин, благодаря интернету определившийся в политических пристрастиях, вздохнул:

— Расстрелять бы оппортуниста, княже…

Утро принесло новые неприятности — позвонивший участковый сообщил, что в Любимовку выезжает с обыском группа из следственного комитета.

— И какого хрена они собираются искать? — максимально вежливо поинтересовался Самарин.

Участковый Виталик на той стороне линии нервно рассмеялся:

— Золото и бриллианты! А если серьёзно, Андрей Михайлович, то рекомендую вынести все подозрительные предметы за ворота. Особенно тот, что на гвоздике у двери в прихожей.

Самарин бросил взгляд на автомат, висевший на привычном месте, и уточнил:

— Виталя, у них задача что-нибудь найти, или просто должны потрепать нервы?

— Да чёрт их знает, Андрей Михайлович, — честно ответил участковый. — Я тоже с ними буду, так что уж совсем голимый беспредел постараюсь не допустить, но я не Госстрах, и на сто процентов гарантию дать не могу.

— Понял тебя, Виталик. Когда будешь?

— Часам к двум, если в вашем болоте не застрянем.

Самарин с досадой поморщился. Рукотворное болото, устроенное два с половиной года назад бандитствующими блогерами, подсушило ранними морозами, и естественная защита Любимовки от агрессивного внешнего мира почти полностью исчезла. Пока снег не выпадет, в деревню можно проехать даже на импортной пузотёрке и не испачкать колёса. Вот потом только на снегоходе или тракторе с отвалом.

— Ладно, Виталик, жду гостей.

Ну а время ожидания можно скрасить чем-нибудь полезным. Например, выкатить за ворота в средневековье четыре трехфунтовых единорога, сделанные по заказу Андрея Михайловича умельцами из Ворсмы, и привезённые в Любимовку в его отсутствие. Или вот железо… Кстати, а что железо? В наличии на приусадебном участке двухсот тонн стального проката нет никакого криминала. Железо не искуришь и по вене им не ширнёшься, так что пусть лежит себе спокойненько.

Четыреста пар кирзовых сапог в сарае? Какая мелочь, право слово! В деревне это чуть ли не всесезонная и частично парадно-выходная обувь, и любой грибник вам со знанием дела расскажет, что нет в лесу более надёжной и удобной обувки, чем старый добрый кирзовый сапог. Некоторые охотники могут возразить и покажут суперсовременные ботинки за восемь тысяч евро, но такие охотники с понтами до небес в Любимовке как-то не приживаются. Так что нет ничего удивительного в наличии четырёхсот пар — у справного хозяина должен быть небольшой запас на чёрный день. А если чёрный день затянется, то и такого количества не хватит.

Вот на этот случай валенки есть, но немного. Всего триста пар, зато с галошами. Если бы вы знали, как тяжело в наши дни найти галошу обыкновенную классическую, чтоб блестящая снаружи и красная внутри.

Что ещё есть? Воск не успел весь отправить, да тюки овечьей шерсти с лета зависли. Чёртов кризис заставляет людей экономить и покупать дешёвые тряпки из китайской химозы, игнорируя качественные материалы. Печально… Из-за этого и со льном Андрей Михайлович не работал, а о продаже конопляного сырья даже не заикался.

А вон там что лежит? Там стекло листовое в ящиках и зеркала. Тоже не криминал, с какой стороны не посмотри. Короче, чист Андрей Михайлович Самарин аки… аки… Да вот аки это стекло и чист.

Осталось только Филина вместе с пушками выставить за ворота — на его разбойную рожу у гостей из следственного комитета со стопроцентной вероятностью сработает хватательный рефлекс. Человек он такой — вроде обыкновенный, ничем не примечательный и немного даже благообразный, а как глянешь на него, так сразу хочется кошелёк отдать и постараться не встречаться тёмной ночью в узком переулке.

— А как же огневая поддержка, княже? — Филин с автоматом, в каске-сфере и надетой поверх бронежилета кольчуге выглядел очень воинственно. — Али рыло кому надо будет своротить? Невместно светлому князю руки мордобитием утруждать, у него для того верные люди имеются.

— Иди уж, — Самарин вытолкал любимовского старосту за ворота и упёрся взглядом в стоящие рядком трёхфунтовые единороги, про которые как-то забыл. Только-только вот помнил, и вдруг забыл! — Вот же чёрт…

Но подумал, и махнул рукой. Кто в наше время посчитает оружием бронзовые пушки? Предмет коллекционирования, часть ландшафтного дизайна… Вон люди даже танки в домашних музеях держат, а тут какие-то единороги. И вопросов не вызовут, разве что кто-нибудь проявит любопытство и уважительный интерес.

* * *

Микроавтобус следственной группы прибыл точно в указанное Виталиком время. Сам участковый ехал впереди на стареньком Уазе, перед воротами резко притормозил, разодрав подмёрзший, но ещё зелёный газон.

— Понаберут водятлов по объявлениям! — крикнул Самарин выскочившему из машины Виталику. — Тебя кто за руль пустил, муфлон ты неподкованный? Здесь же трава, природа родная, мать твоя, а ты по неё своими вредительскими колёсами. Сталина на тебя нет, Виталик! Да в тридцать седьмом году за такое торможение поехал бы ты в Салехард или Анадырь к пингвинам старшим участковым…

— В Анадыре нет пингвинов, Андрей Михайлович, — вместо приветствия начал оправдываться Виталик.

— Тогда на Кушку или в Мары! К зебрам и крокодилам! Весной приедешь и лично собственными вот этими вот твоими руками засеешь всё погубленное. Хочешь озимыми, хочешь яровыми, хоть кукурузу высаживай, но чтоб трава росла ровная, аккуратная и зелёная.

— Она вся зелёная.

— Мне всю не нужно, мне чтоб хорошую посеял. Я понятно объясняю, Виталий?

— Понятно, — кивнул участковый, и мотнул головой в сторону микроавтобуса, из которого уже выгружалась толпа человек в десять численностью. — Я сам гостей привёз, Андрей Михайлович.

— Незванный гость… — проворчал Самарин, и пошёл встречать следственную группу.

К его удивлению, возглавлял приехавших его давний знакомый, проходивший курс оздоровительных процедур ещё по рекламным ценам, значительно отличавшимся от сегодняшних.

— Сергей Сергеевич?

— Доброго дня, Андрей Михайлович. Вы уж не обижайтесь, но мы к вам с обыском. Сами понимаете, не мы такие — служба такая, — гость чуть отвлёкся, чтобы прикрикнуть на сунувшуюся к калитке девицу. — Любаша, какого хрена? Ты лезешь чёрт знает куда, а с меня потом за нарушенный эргегор начальство спросит.

— А что же делать, Сергей Сергеевич? — спросила растерявшаяся от начальственного рыка девица.

— Обыскивать, Люба! Обыскивать! — рассердился главный следователь. — Нас сюда с обыском послали? Вот и проводите соответствующие мероприятия, но не дай бог кто-то сунется на участок или тем более влезет в дом. Здесь тонкие флуктуации, а не хрен собачий. Понятые! Женя, ну что ты как маленький? Почему мангал до сих пор не разожгли?

— Уже достаём! — радостно откликнулись от микроавтобуса.

— Фёдор Лександрыч, — продолжил орать следственный начальник, — да оставь ты свою камеру и помоги участковому достать водку из его машины! Что? Лександрыч, ей богу, ты на восемь лет дольше меня служишь, а вопросы задаешь… Коньяк ты будешь пить дома из мамкиной титьки, а на работе все нормальные люди должны употреблять водку. Девочки, стажёров это тоже касается.

Перед воротами как-то сам собой образовался мангал, вспыхнули политые какой-то подозрительной жидкостью угли, а участковый Виталик при помощи двух интеллигентного вида понятых принялся насаживать куски мяса на шампуры. Из микроавтобуса вынесли раскладной столик, коробку с пластиковой и стеклянной посудой, несколько клетчатых сумок «мечта оккупанта», и четыре девушки, явные стажёрки, начали криво кромсать колбасу. Салаты привезли уже готовые.

— Хорошо тут у вас, Андрей Михайлович, — Сергей Сергеевич сел на лавку и откинулся на забор. — Спокойно очень, и дышится особенно легко.

— Это точно, — Самарин присел рядом и достал сигареты. — Здесь даже курение добавляет здоровья и излечивает от простатита. Угощайтесь.

— А давайте, — Сергей Сергеевич потянулся к пачке. — Так-то, Андрей Михайлович, после ваших чудодейственных бальзамов у меня всё в порядке, но если рекомендуете для профилактики… Всё равно бросить не получается.

Самарин щёлкнул зажигалкой и показал на стол с закуской и дымящийся мангал:

— Это точно обыск?

— Точнее не бывает! Был сигнал… Так вот, был сигнал, и мы на него обязаны отреагировать. Работаем как можем, а так как мы можем хорошо, то и работаем, как видите, неплохо. — Сергей Сергеевич опять отвлёкся на непосредственное руководство группой. — Женя, я тебя умоляю, зачем тебе шампанское? Кто-нибудь, заберите у товарища майора бутылку с шампанским!

— Сложная у вас работа.

— Когда как. Сегодня вот обеспечили нужным оборудованием и достаточным количеством расходных материалов, а чаще бывает так, что… тьфу, даже вспоминать не хочется. Нет, вы посмотрите с кем приходится работать! Любаша! Да, тебе говорю, роднулечка моя! Это сервелат, а не мечта одинокой женщины! Его на кусочки нужно резать, а не смотреть мечтательными глазами!

Самарин посмеялся, и предложил:

— Давайте я ещё медовухи принесу. Есть у меня заначка для особо важных гостей — сорокалетней выдержки, на берёзовом соке да с целебными травами. Раньше, говорят, не у каждого боярина на столе появлялась — особый царский рецепт.

— Разбалуете вы мне молодёжь, — проворчал Сергей Сергеевич, и согласился с предложением. — А давайте свою медовуху. Я помогу донести, и сказать кое-что нужно без лишних ушей.

* * *

В доме Сергей Сергеевич покосился на автомат на привычном гвоздике у двери — разумеется, впопыхах про него никто и не вспомнил, и присел к столу. Погладил скоблёную столешницу из старого дуба, помнящую ещё Ивана Калиту и Дмитрия Донского, и посмотрел Самарину в глаза:

— Андрей Михайлович, уважаемые люди очень просят вас не предпринимать самостоятельных действий в отношении некоего Бориса Ефимовича Н. Мы оба прекрасно знаем, что Борька был, есть, и будет говённым человеком, но несогласованное постороннее вмешательство испортит кое-какую игру, особенности которой, как я искренне надеюсь, вас нисколько не интересуют. Разумеется, зло будет наказано, но не сегодня и не завтра. В прогнозах — до трёх месяцев, но я вам этого не говорил. За финансовый вопрос можете не беспокоиться — кандидаты в ваши пациенты искренне возмутились беспределом, и уже ведут соответствующую работу, что в самом ближайшем времени отразится на вашем банковском счёте.

Вообще-то Самарин и не собирался мчаться в Москву, чтобы лично отпинать ногами наглого кидалу. Он справедливо рассудил, что поднятие цен в четыре раза разрулит ситуацию быстрее и надёжнее. И не прогадал.

И уж тем более стоит пойти навстречу пожеланиям неизвестных, но наверняка уважаемых людей, если это не идёт вразрез с собственными планами:

— Уговорили, Сергей Сергеевич. Только один вопрос остался — это Боря донос накатал?

— Не имею права разглашать такую информацию, но если вы сами догадались, то… Но это ваши личные догадки, ни коим образом не имеющие ко мне ни какого отношения.

— Я именно так и понял, — кивнул Самарин.

— И напоследок, — Сергей Сергеевич поднялся из-за стола, подошёл к двери, и взял в руки висевший на гвоздике автомат. — Ваше увлечение коллекционированием массо-габаритных макетов автоматического стрелкового оружия заслуживает уважения. Куда более достойное занятие, чем та же филателия или насквозь криминальная нумизматика. Но на будущее, Андрей Михайлович… не все из приезжающих к вам гостей настолько компетентны, чтобы найти отличия. Некоторые вообще не смогут найти отличие от боевого оружия, так что прошу быть аккуратнее с вашей коллекцией. Номер, кстати, тоже как-нибудь уберите, а то подумают, что это автомат из расформированной роты охраны батальона аэродромного обслуживания Первой Гвардейской штурмовой авиадивизии. Которая дважды Краснознамённая, орденов Суворова и Кутузова, она же Сталинградская… Найдутся такие любознательные чудаки, не правда ли?

— Вообще-то…

— Что вы, Андрей Михайлович, я не про этот конкретно макет, а роту охраны привёл исключительно в качестве примера.

— Я именно так всё и понял, — Самарин повторил свою предыдущую фразу и снова кивнул.

— В таком случае, — улыбнулся Сергей Сергеевич, — будем считать, что высокие договаривающиеся стороны пришли к единому мнению, и предлагаю вернуться к шашлыкам. Знаете, нынешняя молодёжь совсем не умеет готовить, им даже яйца всмятку кажутся верхом кулинарного искусства, так что нельзя оставлять их без руководства старших и опытных товарищей. Без нашего с вами руководства, Андрей Михайлович.

— Они такие, — согласился Самарин. — Так медовуху брать будем?

— А она существует на самом деле? Признаться, я посчитал сорокалетнюю медовуху по царскому рецепту вашей удачной и вполне уместной шуткой.

— Почему бы ей не существовать? Я немного старше сорока лет, так что…

Сергей Сергеевич с видимым сожалением покачал головой:

— И всё же мы на работе, Андрей Михайлович, а она обязывает пить именно водку. Вы же не откажетесь к нам присоединиться?

— То есть, к следственным мероприятиям?

— Ну да, мы же их сейчас и проводим.

* * *

У мангала Сергей Сергеевич принялся осуществлять своё громогласное руководство, а Самарина вдруг посетил острый приступ не свойственного ему интеллигентского самокопания на тему административного ресурса, телефонного права, этичности их использования, и прочих соплей, более присущим студентам-разночинцам времён Александра Третьего. Но потом в руке у Андрея Михайловича как-то сама собой образовалась хрустальная рюмка, ибо даже на природе пить из пластиковых стаканчиков для приличного человека невместно, и он подумал — какого, собственно, хрена? За его плечами целый мир, и если обстоятельства требуют задействовать этот административный ресурс или использовать связи, то это правильно, этично и достойно всяческих похвал. Пусть даже сам себя похвалит. Обменять связку соболей на партию противостолбнячной вакцины? Благое дело. Да и остальное… и чёрт с ними, с интеллигентскими соплями!

— Ваше здоровье, Сергей Сергеевич!

— Взаимно, Андрей Михайлович! — глава следственной группы отсалютовал Самарину своей рюмкой, и вдруг рявкнул на понятых. — Какой мудак поливал мясо вином? Да я знаю, что так делают, но не сладким же кагором, мать вашу ласково!

Потом повернулся и добавил уже спокойным голосом:

— Забыл спросить, Андрей Михайлович, вы же знаете местного гаишника? То есть, гибедедешника, но разницы всё равно нет.

— Местного в смысле районного?

— Районный для масштабов всенародно известного целителя как-то мелковат. Я про областного.

— Да встречались как-то.

— Так вот, вы не станете возражать, если он станет вашим представителем по работе с некоторой категорией клиентов, гарантируя финансовую честность этого самого клиента?

— Определённая категория под неопределённый процент?

— Ценообразование на ваши услуги на ваше же усмотрение, но если кто-то накинет сверху за посредничество и страхование сделок… думаю, это будет справедливо. Там, на загнивающем западе, люди богатые, чего их жалеть-то, супостатов?

— Иностранцы, значит.

— А что, вам пора выходить на международный уровень, а ваши способности станут весьма весомым козырем в большой политической игре. Вы обратили внимание, что вдруг резко и одномоментно прекратились допинговые скандалы с участием российских спортсменов?

— Я похож на человека, который интересуется новостями спорта? — удивился Самарин. — Пусть они хоть вещества горстями жрут, хоть ноздри кокаином пудрят, хоть афедрон вазелином смазывают… Я правильно понял, что главный борец с допингом нашёл проблемы со здоровьем, и ему намекнули на возможность его поправить при условии приличного поведения и лояльности?

— Предварительные переговоры ведутся. И тут вот ещё какое дело, Андрей Михайлович, — Сергей Сергеевич вдруг заговорил почти шёпотом. — Как бы выразиться покультурнее?

— Он что, педик? Смело посылайте на хер. Впрочем, он и так на нём регулярно бывает. Тут тоже дело принципа!

— А вот полгода назад…

— А что было полгода назад?

— Вы нарушили этот свой принцип и излечили… — Сергей Сергеевич не стал произносить вслух ни имя, ни фамилию, а достал из кармана небольшую фотографию. Показал, сложил аккуратно пополам изображением внутрь, и бросил на угли мангала. — Вот такие пироги с котятами, Андрей Михайлович.

— Бля-а-а… — протянул Самарин. — А я ещё тогда раздумывал, не истопить ли баньку для высокого гостя.

— В утешение могу сказать, что чудесные настойки целебных трав вылечили и эту болезнь, и ваш бывший пациент уже несколько месяцев пользуется заслуженной славой Казановы и ловеласа. Правда, из театра ушёл со страшным скандалом, сломав главному режиссёру три ребра, обе руки, и челюсть в трёх местах.

— Резиновым членом?

— Так вы слышали про тот случай?

— Нет, за новостями культурной жизни я тоже не слежу. Просто пошутил, а тут вот оно как.

— Да какие уж шутки! Скандал прямо накануне заграничных гастролей!

Вместе посмеялись, после чего Самарин махнул рукой:

— Ладно, присылайте своего спортивного педераста. Но деньги вперёд!

* * *

Через неделю Сергей Сергеевич опять позвонил, причём очень не вовремя — Самарин как раз обговаривал на заводе «Труд» в Ваче заказ на пятьдесят тысяч плотницких топоров. Руководство завода, заботясь о загрузке столярного цеха, настойчиво советовало не отказываться от топорищ, обещая дать солидную скидку на деревяшки. Андрея Михайловича интересовала не скидка, а компактность заказа при перевозке, и он всячески намекал, что топоры ему могут сделать не только в Ваче, вовсе не избалованной большим количеством работы. Весь юго-запад Нижегородской области лет триста занимается металлом, и навстречу выгодному клиенту охотно пойдут и в Навашино, и в Кулебаках, и в Павлово. Совсем было дожал, и тут отвлёк этот звонок.

— Добрый день, Андрей Михайлович, — голос Сергея Сергеевича в трубке был бодр и весел. — Некто Борис Ефимович Н. выполнил свои финансовые обязательства, о чём должно было поступить сообщение из банка, но с прискорбием сообщает, что более не сможет воспользоваться вашими услугами. Совсем и никогда не сможет.

— А что с ним случилось?

— Вы опять не следите за новостями?

— Не вижу оснований изменять многолетней привычке. Так что же с ним? Разумеется, я понимаю что именно, но вы не опасаетесь вселенского визга?

— С чего бы опасаться? — удивился Сергей Сергеевич. — Там всё ясно, и двусмысленных толкований не вызывает.

— И вот так об этом говорите по телефону?

— Да об этом из каждого утюга вещают, Андрей Михайлович. Некие спонсоры устали терпеть репутационные и финансовые убытки от деятельности некоего лица и решили… Впрочем, помер Максим, да и хер с ним. Я чего звоню-то — спортивный педик готов вылететь в Москву и приехать в Любимовку в любое удобное для вас время. Даже всю сумму может наличкой привезти.

— И что я буду делать с тремя чемоданами иностранной валюты?

Директор завода, краем уха прислушивающийся к разговору, но вежливо делающий вид, будто ничего не слышит, вдруг встрепенулся, черкнул пару строчек, и положил листочек перед Самариным.

«Согласны на ваши условия. И вы как-то выражали заинтересованность в приобретении однолемеховых плугов для конной вспашки?»

Андрей Михайлович хмыкнул и бросил в трубку:

— Пусть везёт свои чемоданы. Да, во вторник с утра буду ждать.

Глава 7

Год третий от обретения Беловодья. Смоленск.

Полководец левой руки князь Изборский Иван Евграфович Еропка вызвал Маментия Бартоша точно в Крещенский сочельник, когда десяток собрался ради светлого праздника отправиться в гости к татарам сотника Карима. Как-то сдружились за прошедшую пару месяцев, и уже не было разницы что праздновать, лишь бы было с чем. У дружинников имелось кое-что в заначке, а татары пообещали обеспечить достойную закуску, что в их понимании означало только одно — запечённое на углях мясо. И вот неожиданный вызов, который не сулил ничего хорошего.

Ага, было уже такое. Подняли посреди ночи, поставили задачу, и отправляйся, мил друг Маментий, в мороз и метель. Десяток для особых поручений… спору нет, оно и почётно и денежно, так как в военное время оклад вдвое выше мирного у всех, а у них вообще втрое. Зато и спрос впятеро, а поручения такие, что можно смело сотню отправлять, и не прогадаешь. Но идёт один их десяток.

Как сказал недавно князь Изборский:

— Незаменимых людей у нас нет, господин десятник, но мы не отчаиваемся и усердно их ищем. А если повезёт, то и находим.

В ночь перед праздником Смоленск оживлённее чем днём. Люди спешат на всеношную, к водосвятию, а самые грешные готовятся искупаться в вырубленной в Днепре иордани. В лютый мороз, когда вороны на лету дохнут… бр-р-р! Уж лучше жить безгрешно, чем добровольно лезть в стылую, хоть и освящённую воду. А ещё лучше пойти в государеву военную службу, где почти любые грехи смываются в первом же бою. Не все, понятное дело, но многие.

Князю Изборскому некогда праздновать. Он бы и рад сходить с крестным ходом на водосвятие, накатить на грудь хлебного вина, присланного в подарок самим Андреем Михайловичем Самариным, да завалиться потом к непотребным… хм… ну да дело житейское, можно бы и завалиться, если бы не заботы. Они, проклятые, не дают ни сна, ни покоя, заставляя в Крещенский сочельник сидеть за столом и пялиться в карту красными от усталости глазами. Да ещё гонцы постоянно прибывают с новостями одна другой гаже. Какой тут в кобылью трещину праздник?

Давеча аглицкого немца привели пойманного. Дескать, заявился сей доблестный лыцарь ажно в настоящий Крестовый поход с целью защитить поляков от нашествия диких московитов, тартарами именуемых. Географию, мудак, небось по трудам Геродота изучал. Вот где Смоленск и где та Польша?

Много их, таких географов понабежало. Дальние дозоры до ста тысяч насчитывают, и даже если привирают по обыкновению, то общая численность противника никак не меньше двадцати тысяч. И это пока не все собрались! А у него, у полководца левой руки государевой службы, всего два с половиной полка, чуток союзной татарской конницы, да Смоленский городовой полк, что полком является лишь по названию, московского войскового устроения не знает, и годится лишь на стенах стоять, отгоняя от города ленивых шишей да татей. Против иных они… не то, что не сдюжат, а поляжет их как бы не половина, а за такое государь-кесарь не пожалует. Вроде бы малец совсем, в отроческие годы не вошедший, но мнение своё имеет, и рука твёрдая. Особенно правая, что зовётся боярыней Полиной Дмитриевной Морозовой.

— Господин полководец левой руки государевой военной службы, десятник для особых поручений Маментий Бартош по твоему зову прибыл! — после доклада Маментий попытался щёлкнуть каблуками сапог, что с недавних пор считалось изрядным молодечеством, только вот в валенках сделать это не получилось.

И вообще десятник имел не слишком воинственный вид — кроме упомянутых сапог имелся овчинный полушубок, ватные штаны, под полушубком ватная же телогрейка, на голове шапка из диковинного заморского зверя, в бумагах именуемого искусственным чебурашкой, да поверх всего этого балахон из белёного полотна. В сугробе спать можно — не только не замёрзнешь, но и не заметит никто.

И нету грозного блеска брони, нет шелома стального. Задачи у десятка для особых поручений такие, что брони только мешают. Оно, конечно, не так красиво, но… Как говорит Митька Одоевский: — «Мы себя на бабах покажем!»

— Явился, значит, — князь Изборский указал Маментию на лавку. — Садись и смотри. Что видишь?

Палец Ивана Евграфовича ткнулся в извилистую синюю полоску, и Бартош, в учебной дружине немного научившийся читать карты, уверенно ответил:

— Это Днепр.

— Правильно, — кивнул князь. — И по льду этого чёртова Днепра в нашу сторону прёт немалое войско. Неторопливо, как вошь по дохлому ляху, но прёт, по шесть-семь вёрст в день делая. Так-то благородные лыцари зимами воевать не особо желают, а ежели приходится, то делают это со всевозможными удобствами, начиная от личных поваров до особо обласканных скоморошьих шаек, актёрами прозываемых. Шатры, брадобреи, носильщики ночного горшка… Понятное дело, что в основной части это войско из лыцарской голожопой голытьбы, что последние портки в кабаке заложила, но есть и те, про кого говорю. Они командуют, они и скорость задают. Поэтому, господин десятник, у тебя достаточно времени, чтобы встретить крестоносцев задолго до Смоленска и проводить до города по своему обычаю. Дракона ручного прихвати обязательно.

— Он Влад.

— Знаю-знаю, Влад Басараб по прозвищу Дракул, доставшемуся ему от отца. А ты знаешь, кстати, как лично тебя мадьяры прозвали?

— Да какое мне дело до глупых угорцев? — поморщился Маментий, которому очень не понравилось полученное прозвище.

Колосажатель… и посадил-то всего шестерых, но честь по чести, строго по приговору суда, в коем и был главным судьёй. И какая же сука попусту языком треплет? Вот Влад Басараб вообще собственноручно из одиннадцати венгров огородные пугала сделал, и ничего, как был Драконом, по-ихнему Дракулой, так им и остался. Почётное и даже благозвучное прозвище, куда как получше какого-то там Колосажателя. А ему, кстати, больше бы подошло. Но нет в жизни справедливости.

Впрочем, её вообще нигде нет, и на Русь справедливость только-только начинает возвращаться вместе со стариной, и на всех её не хватает.

Князь Изборский хлопнул ладонью по расстеленной карте:

— Глупые они там или умные, ты на месте разберёшься. Но чем больше их останется лежать на днепровском льду, тем легче будет нам всем, не только в Смоленске, но и вообще… Хомяка помнишь? Вижу, что не забыл эту наглую морду. Так вот, у Хомякова получишь специальные, сиречь особливые средства, которые немного облегчат жизнь тебе и твоему десятку, и очень усложнят возможность выжить твоим супротивникам. Не маленький, со спецсредствами разберёшься.

— А сроки, господин полководец левой руки?

— Какие тебе ещё сроки? У тебя целая война впереди, времени на всё хватит.

* * *

Младший наместник городовой службы Хомяков встретил Маментия неласково. Не совсем как врага, но близко к тому. И причиной немилости послужила бумага, подписанная князем Изборским и украшенная его же печатью, и требующая выдать десятнику Бартошу ценнейшие и редчайшие спецсредства, большая часть которых попала в Смоленск прямиком из сказочного Беловодья.

— Зачем тебе прибор ночного виденья, десятник? Вещь дорогая, а ты в походе её сломаешь или потеряешь. И где заряжать станешь? Понимать надо, это на дровах не работает.

Маментий молчал. Во-первых, ему даже не доводилось раньше слышать о существовании какого-то там «ночного виденья», а во-вторых, составлявший список младший полковник Прохор Еремеевич честно предупредил, что нужно требовать от Хомякова втрое от желаемого, чтобы получить хотя бы половину от потребного. Вот, например, прибор этот вовсе без надобности, тем более и пользоваться не умеет, зато вместо него можно взять глушители к пищалям. Глушители в учебной дружине довелось увидеть и подержать в руках, а ППШ изначально предусматривала их установку.

Или пару ящиков гранат получить, только не тульских, а из Печёрского монастыря, что рядом с Нижним Новгородом. Тамошние монахи навострились отливать чугунные яйца так ловко, что те при взрыве разлетаются тучей мелких осколков, способных пробить даже лыцарский доспех. Тульские хоть и помощнее будут, те и коня вместе с седоком на куски разберут, но что-то в них не так — одна хорошо взорвётся, положив на месте пяток супостатов, другая же развалится на половинки, выпустив тучу вонючего дыма. И ведь не угадаешь, которая как сработает. Монастырские всяко лучше и надёжнее.

Хомяков будто подслушал мысли Маментия, и предложил:

— На прибор губу не раскатывай, он у меня всего один-единственный, лучше гранат возьми с излишком, — и видя молчаливость десятника добавил. — Переговорники дам на весь десяток.

— Если только переговорники, — Бартош сделал вид, будто раздумывает. — Небось только на три версты берут?

— В лесу на три, — согласился младший наместник. — Но в поле и на десять вёрст достанут, ежели на горушку какую заберёшься. Да что я тебя уговариваю? Сам попробуй!

— Беру, чего уж тут пробовать, — нехотя согласился Маментий, сдерживая в душе ликование.

Ну а с чего бы не радоваться, если эти переговорники в учебной дружине единственный раз показали издалека и в руки не давали из опасения поломки. Новики они такие, они даже железный лом или чугунное пушечное ядро сломают. В руки не давали, но правила обращения заставили затвердить намертво, чтобы даже сонный смог рассказать без запинки. А что там запоминать? Вот сюда говорить, вот здесь слушать, обращаться бережно, в воду не бросать, орехи не им не колоть, и самое главное — таскать на себе огромный и тяжелённый короб, именуемый аккумулятором зарядного устройства. Поговаривали, будто этот ящик стоит вдвое от своего веса золотом, и Маментий был твёрдо уверен, что слухи сильно преуменьшают. Вчетверо, ежели не впятеро — всё же работа мастеров из Беловодья, а не какие-то там криворукие ганзейские или фряжские немцы делали.

Кстати, о немцах. С недавних пор на Москве и в прочих крупных городах оживились иноземные купчишки, пытаясь закупиться беловодскими товарами за звонкое серебро, а иные и за полновесное золото. Хватали всё, что под руку подвернётся — бутыли из прозрачного мягкого стекла, зажигательные палочки в бумажных коробочках, огнива из мягкой кости разных цветов и оттенков, листы белейшей бумаги, и… и всё, пожалуй. Другие же товары всяким там подозрительным немцам запрещено продавать под страхом неминуемого наказания в виде лишения имущества как самого нарушителя, так и всей его родни. Зеркала только ещё можно якобы тайком и втридорога от и без того умопомрачительной стоимости.

— Вот ещё могу предложить, — Хомяков скривился, словно душного козла облобызал, и положил на стол диковинного вида самострел. — Карбон, углепластик, нихром, нержавеющая сталь. Прицел, правда, четырёхкратный, зато болты с особой начинкой.

— Какой начинкой? — мигом заинтересовался Маментий, очарованный магией красивых беловодских слов. — И как их применять?

— Понаберут десятников по объявлениям, — проворчал Хомяков, когда-то начинавший военную карьеру в Кандагаре и Герате пять с лишним веков тому вперёд. — Бери, не пожалеешь. И вообще, десятник, не жди, что я дам тебе чудо-оружие. Скажу как давнему знакомому — такое вообще не существует.

— Да я понимаю, — кивнул Маментий.

— Ни хрена ты не понимаешь, потому как молодой, глупый, и собираешься жить вечно, — Хомяков махнул рукой, скривился в непонятной гримасе, и отпернулся. Впрочем уже через пару мгновений он сунул в руки Бартошу тонкую книжицу в зелёной обложке. — Вот!

— А это что?

— А это заучи наизусть, господин десятник! Умные люди составляли, не нам с тобой чета. Сам Илья Григорьевич Старинов руку приложил, а Андрей Михайлович Самарин под местные реалии подогнал.

Про Андрея Михайловича Маментий был наслышан изрядно, но никакого Илью Григорьевича знать не знал. Только судя по торжественному виду младшего наместника городовой службы, был тот в немалом чине и с немалыми заслугами человеком. Такой пустяки да глупости писать не станет.

— Изучу!

— Да уж постарайся, — Хомяков дотянулся через стол и хлопнул Маментия по плечу. — И запомни, десятник, ты и твои люди и есть самое надёжное и самое действенное чудо-оружие. Так что иди и натяни благородный лыцарей так, чтобы славное крестоносное воинство летело восвояси впереди собственного визга теряя портки, и дристало всю дорогу до этих самых Парижей, Римов, и прочих там Лондонов.

Окрылённый таким напутствием Бартош нагрузил дружинников своего десятка полученным барахлом. Вроде бы и немного всего, но в общей сложности на каждого пуда по два дополнительного веса получилось. И ещё лыжи, о которых младший наместник городовой службы вспомнил в последнюю очередь.

— Как ты собираешься зимой без лыж воевать, господин десятник?

— Так мы одвуконь пойдём, — пояснил Маментий. — А то и третьего заводным возьмём. Нам что, коней на лыжи ставить?

Хомяков в ответ замысловато выругался, усомнившись в умственных способностях Бартоша, и тому ничего не оставалось, как получить дополнительный груз.

Год третий от обретения Беловодья. Где-то на льду Днепра.

Правоту Хомякова пришлось осознать дней через десять, когда обильные снегопады засыпали леса и поля, и даже на открытом всем ветрам днепровском льду кони с трудом пробирались по глубоким сугробам. Вот и оставили их под присмотром жителей затерявшейся в глуши деревушки, переместив груз на срубленные на скорую руку санки.

— Я как-то слышал, будто далеко на полуночь тамошние народцы в сани вместо лошадей оленей запрягают, — весело оскалился Иван Аксаков, налегке пробивающий лыжню для десятка.

— Ездовых полуночных татар они запрягают! — огрызнулся запыхавшийся Одоевский, и поправил широкую лямку на груди. — А будешь ржать, мы из тебя ездового лося сделаем.

— Оленя же, — поправил Аксаков.

— До обеда оленем будешь, а после обеда лосем.

Маментий остановил шуточную перепалку коротким окриком:

— Тихо! Дымком потянуло.

— Это от нас, — принюхался Влад Басараб. — Сами прокоптились и провоняли.

— Не, не от нас, — покачал головой Маментий. — Разве что кто-то развёл у себя под задницей костёр и жарит собственное мясо.

Иван Аксаков тоже принюхался и подтвердил:

— Конину готовят. Причём старую и померевшую своей смертью, но с перцем и мускатным орехом.

— Оголодали благородные лыцари, — усмехнулся Одоевский.

Маментий молча кивнул. Они уже несколько дней кружили вокруг растянувшейся подобно длиннющей змее крестоносной армии, и Бартош пришёл к такому же мнению. Насмотрелись всякого… Видимо, благородные лыцари понадеялись на поставки продовольствия литвинами и поляками, но и у тех и у других творился совершеннейший бардак, так что никому и в голову не пришло позаботиться о защитниках истинной веры. Самим жрать нечего, а тут ещё несколько десятков тысяч охочих до чужих харчей рыл… Да, кое-где сделали запасы, но ни к чему хорошему такая запасливость не привела.

Ну и что теперь делать? Серебро с золотом жрать не станешь! До настоящего голода ещё не дошло — опытные в деле войны крестоносцы везли с собой изрядные обозы, но и они никак не рассчитывали на наличие прорвы голодных ртов. Пока перебивались охотой, разграблением подвернувшихся под руку деревенек и разделкой на мясо павших от жутких морозов лошадей, но голодуха медленно и неуклонно приближалась с каждым днём.

В одном из донесений князю Изборскому десятник даже высказал предложение не трогать иноземное воинство и просто подождать, пока то не передохнет естественным образом, на что получил строгую отповедь. Иван Евграфович в ответе матерно спросил — чувствует ли десятник особого назначения Маментий Бартош ответственность за десятки сожжённых деревень, и не мешает ли ему полоска на правом плече? Усовестил и поставил на место, так сказать.

— Дмитрий, Иван, давайте в разведку.

— Языка возьмите, — оживился Дракул, исполнявший обязанности походного допросчика. — Самого говорливого выберите.

— Вчера выбрали, — ухмыльнулся Одоевский. — А толку?

Ну да, вчера утром Иван притащил на аркане жирного гуся с павлиньими перьями на шлеме, но тот не понимал ни одного из известных дружинникам наречий. Пытались говорить с ним и на польском, и на латыни, и на татарском, и на венгерском, да только всё без толку. Так и помер бедолага, не в силах преодолеть собственную необразованность и дремучесть. Истину говорят, что ученье свет, а неученье тьма.

— Будет тебе жирный язык, — пообещал Иван.

Однако пожеланиям Влада не суждено было сбыться — примерно через час из переговорника послышался удивлённый голос Аксакова:

— Представляешь, командир, к ним и не подобраться. Сторожатся крепко, будто их тоже Лука Мудищев в учебной дружине гонял. Что делать будем?

Маментий глянул на солнце, почти коснувшееся леса, и ответил:

— Один пусть остаётся, а второй нам дорогу покажет. Действуем привычным путём, но вы там пару растяжек поставьте, да и довольно с них пока.

Год третий от обретения Беловодья. Там же и в то же время.

— Довольно с них, — Манфред фон Рихтгофен, наблюдающий за кнехтом, раскладывающим по деревянным блюдам куски запечённой на углях конины, махнул рукой. — Они и этого не заслужили.

— Яволь, господин барон! — вытянулся кнехт и рявкнул на очередного получателя мясной порции. — Давай свою деревяшку, собака ты свиноподобная, вымоченная в свином дерьме и облизанная дохлыми собаками!

Барон поморщился от однообразной, но слишком уж громкой ругани верного служаки, но ничего не сказал. С тем сбродом, что достался ему под командование, иначе нельзя. Даже вот эту дохлую кобылу приходится жарить под присмотром и делить на равные куски, в противном случае передерутся до кровавых соплей, а потом сожрут бедную животину сырой вместе со шкурой и копытами, благо ценные железные подковы содрали заранее. Сожрут, и будут маяться животами, причём самые счастливые помрут от злого поноса через пару дней, а незадачливым бедолагам достанется гнить изнутри долгие две недели.

Не первая и даже не десятая война, насмотрелся достаточно! Но других нет, и приходится заботиться об этом отребье, да сожрут свинские собаки их гнилую печень.

Да и где взять других? Покойный папаша, чтоб на нём черти друг к другу в гости ездили, набрал при жизни немыслимое количество долгов, оставленных в наследство единственному сыну, и денег едва-едва хватает на содержание самого себя и единственного оруженосца, о наёме же собственного отряда и речи быть не может. Ладно ещё репутация позволила попросить у дальнего родственника со стороны давно почившей матушки, у графа фон Гейзенау, дать возможность отличиться и немного разбогатеть в крестовом походе на диких московитов и их союзников, не менее диких татар. Слава богу, граф вошёл в положение и выделил вот это вот благочестивое воинство, не умеющее отличить правую ногу от левой, и владеющее вилами гораздо лучше, чем копьём или алебардой.

Впрочем, таких не очень-то и жалко терять на самой странной из ранее видимых Манфредом фон Рихтгофеном войн. Лучше бы, конечно, это произошло как можно позже, когда серебру и золоту в туго набитых кошелях не останется места звенеть. Поэтому и бережёт пока людишек, полюби из дьявол французской любовью!

Война же с самого начала показалась странной. И дело даже не в том, что началась зимой, в этом как раз ничего удивительного — любой опытный воин знает, что зимой воевать удобнее и сытнее. И доспех не прожаривается злым летним солнцем, и коней не заедают летающие кровососы, и реки на этом краю света наконец-то превращаются в почти приличные дороги, и сервы сидят по домам на собранном урожае. Короче говоря, все удобства за исключением холодов. Да и что, собственно, страшного в холодах? Против них умные люди давно придумали тёплую одежду, и если какой-то глупый итальяшка пренебрегает чужой мудростью и замерзает насмерть у дымного костра из сырых дров, так он сам в этом и виноват. В той же Баварии или Тироле, если забраться повыше в горы, бывает ничуть не теплее. Так что странности войны вовсе не в холоде.

А в чём же они? Да во всём, начиная от целей Крестового похода и отсутствия единого командования. Куда это годится, когда каждый сам по себе, и каждый творит, что его душе захочется? Даже на льду этой чёртовой реки, несомненно вытекающей из самых глубин ада, христолюбивое воинство идёт разрозненными отрядами, практически не имеющими между собой никакой связи. Французы отдельно от британцев, те наособицу от тулузцев, последние стараются не иметь дел с савойцами или ломбардцами… Венгры вообще давным-давно ускакали вперёд, и с тех пор о них ни слуху ни духу. Лишь добрые дойчи, пусть даже из разных земель, всё-таки стараются держаться вместе, только вот не всегда это получается.

Или это ещё не странности, а обычное для благородного рыцаря состояние дел? Цель, конечно же, общая, но кроме неё есть представления о чести и достоинстве, и тому же барону из Саксонии неприлично подчиняться какому-то подозрительному английскому графу. Был бы король или герцог, тут другой разговор, но их величества и их светлости предпочли остаться дома. Настоящие короли, имеется в виду. Так-то в их крестоносном воинстве королей аж целых три и все польские, и два Великих Князя Литовских, что приравнивается к герцогу, но… Вот именно!

Ну да, странности начались чуть позже, когда крестоносцы благополучно покинули Венгрию, почти без задержек миновали Дикое Поле, и вышли к Днепру неподалёку от Киева. Мерзкий городок, жители которого отказались приветствовать защитников от московитов и десять дней отбивались от штурмов на стенах, а после удачного прорыва обороны подожгли деревянный город вместе с заготовленным Сапегами и Радзивиллами провиантом. Дикие люди, дикие нравы…

Потом стало ещё хуже — обычно безропотные сервы, в приличных государствах не вмешивающиеся в войны благородных людей и наблюдающие за ними с покорной опаской, воспротивились справедливому желанию христолюбивого воинства накормить армию. Мало того, они взялись за топоры и вилы. Вроде бы смешно — деревянные вилы и грубая поделка из дрянного железа мало чем угрожают хорошо защищённому доспехами воину, но ведь у подлых людишек и приёмы подлые. То волчью яму с острыми кольями на дне устроят, то прорубей на льду набьют, то по пути снег медвежьей желчью попятнают. Последнее хуже всего — из-за взбесившихся коней в отряде барона фон Рихтгофена погибло четверо, и ещё один сломал обе ноги, после чего пришлось проявить милосердие, тогда как в волчьей яме убилось всего двое человек, да и тех давно нужно было повесить за воровство у боевых товарищей.

А недавно стало совсем страшно, хотя барон в этом никому бы не признался, разве что самому себе, да и то после пары кубков подогретого вина с пряностями. Только нет у Манфреда фон Рихтгофена ни вина, ни кубков приличных, ни денег для их покупки. Пряностей есть немного, но то для конины, чтоб хоть чуть-чуть перебить мерзкий запах павшей от бескормицы скотины.

— Стало быть, ваша милость, всех накормили! — радостно завопил раздававший конину кнехт и отвлёк барона от тяжёлых раздумий. — Изволите откушать?

Барон милостиво кивнул:

— Подавай.

Ещё покойный папаша — пьяница, мот, бабник и игрок, но тем не менее опытный вояка, учил Манфреда полезным на войне мелочам. В том числе и привил привычку есть самому только после того, так все люди накормлены, и никто с голодной ненавистью не глядит в спину чавкающему командиру. И сам целее будешь, и в отряде появится понимание того, что предводитель их ценит и о них заботится. Пусть это и неправда, но если сброду висельников хочется так думать…

— Извольте, ваша милость, — кнехт собрался поставить на походный столик перед бароном глиняную тарелку с всё той же кониной, но что-то глухо стукнуло, и он вздрогнул всем телом, и молча повалился лицом в этот самый столик. Из спины старого вояки торчало чёрное древко стрелы. Или арбалетного болта, если судить по толщине.

Где караулы, чёрт возьми? Неужели эти свинские собаки проспали нападение?

— К оружию! Аларм! К оружию!

Крик барона оборвался, сменившись бульканьем и невнятным хрипом. Больше он ничего не кричал, да ничего уже и не слышал.

Глава 8

Год третий от обретения Беловодья. Где-то на льду Днепра.

— Что говоришь? — Маментий повернул голову к лежащему неподалёку в снегу Владу Басарабу. — Ничего не слышу.

— Павлин жирный, — повторил волошанин, всматриваясь в прицел беловодского самострела. — Будем брать живым, или ну его?

Бартош пригляделся. Вообще-то язык ему без надобности, да ещё скопилась злость на иноземца, расставившего усиленные и внимательные караулы, из-за чего целый час пришлось осторожно ползти по сугробам, стараясь не привлечь внимание резкими движениями. Прополз чуть-чуть, и замер… потом ещё чуть-чуть, и опять замер…

Да и о чём спрашивать оборванца в траченой молью старой лисьей шубе, сидящего около ветхого шатра с ясно различимыми заплатами? Что такого важного может знать нищий лыцарь? Разве что сообщит точное количество блох в перине ихнего короля, но Маментию это знание лишнее. Да и не за пленными их сюда послали — князь Еропка ясно дал понять, что лучший иноземец — мёртвый иноземец. Даже у благородного лыцаря можно найти что-то хорошее, но на покойнике искать как-то сподручнее.

— Иван, ответь Маментию, — Бартош нажал кнопку переговорника.

— Я слушаю, — коротко откликнулся Аксаков.

— Это хорошо, что слушаешь. Мы с Владом убираем лыцаря и его холопа, ты на всякий случай держи их в прицеле, а остальные пусть приготовят солнечных зайчиков.

Сбоку нервно и чуть слышно рассмеялся волошанин, три дня назад при первом применении светошумовых гранат едва не наделавший в портки от неожиданности. ОН и дал подаркам из далёкого Беловодья такое ласковое прозвище.

— Что ржёшь аки конь стоялый? — одёрнул дружинника десятник. — Жирный павлин твой.

— Спасибо, командир, — счастливо улыбнулся Влад. — Когда-нибудь я сына назову твоим именем.

— Да ладно уж… — слегка смутился Маментий, но аж раздулся от гордости. — Внимание всем — работаем согласно утверждённому плану, господа дружинники.

Хлопнула тетива самострела, но болт Дракула не попал в намеченную цель — за мгновение до попадания немецкого лыцаря загородил собой его боевой холоп. Иноземец поначалу глупо таращился на торчащее из спины своего слуги древко, а потом подскочил на ноги и принялся громко орать. Недолго орал, так как сам Маментий не промахнулся.

Следом раздались резкие щелчки пищалей, отправляя незадачливых караульных к их католическому чёрту. Глушители не могли полностью скрыть звук выстрела, но похожий на резкий щелчок кнута, он не был похож на обычный и привычный всем грохот огнестрельного оружия. Вот дым слегка выдавал местоположение стрелков, но когда до цели семьдесят-восемьдесят шагов доходящего до пояса снега, этим можно пренебречь.

— Вспышка!

Маментий не узнал дружинника по голосу, но опустил самострел, зажал уши руками, и ткнулся лицом в сугроб. К солнечным зайчикам нужно относиться с должным уважением!

Светошумовые гранаты рванули среди лошадей крестоносного воинства, привязанных к вбитым в лёд железным колышкам походной коновязи, и взбесившийся табун попросту стоптал своих хозяев в паническом бегстве. Следом за конями побежали и сами крестоносцы, кто был способен это сделать. Где-то десяток из неполной сотни был затоптан конями насмерть, человек пять провалились в собственноручно пробитые для водопоя полыньи, ещё пятеро ослепли от вспышки и пытались убежать на четвереньках, ощупывая снег перед собой руками, часть караульных перестреляли из пищалей…

— Славная охота, командир! — Влад Басараб поднялся во весь рост, держа наготове заряженный самострел. — Догонять будем, или чёрт с ними?

Бартош задумался. В прошлый раз они три дня кружили вокруг убегающего отряда крестоносцев пока не вырубили их вчистую. Но там и народу было всего полсотни. А потом пришлось уносить ноги, столкнувшись с целой тысячей. Ушли от превосходящего силой супостата налегке, бросив самую тяжёлую часть добычи. Нет, увлекаться явно не стоит.

— Добейте подранков, — сказал Маментий в переговорник. — Преследовать не станем, сбор через полчаса возле большого шатра.

— Статуй делать будем? — откликнулся Иван Аксаков.

— Обязательно!

Спустя два дня. Там же.

— Это же дикари, Отто! Кровожадные дикари! — граф Зигфрид фон Гейзенау осматривал открывшуюся взору композицию и не находил себе места от злости. — Разве так можно делать с людьми?

Его двоюродный брат, барон Оттон фон Вестфален, невозмутимо пожал плечами и ответил вопросом:

— А ты помнишь, Зигги, как мы веселились во Фландрии и Брабанте пять лет назад?

— Помню, и что?

— Так мы делали то же самое, если не больше. Тем более бедолагу Манфреда посадили на кол уже мёртвого, а мы сажали живых.

— Ты не понимаешь, это другое! — со злостью сплюнул граф Гейзенау. — Там были сервы и вилланы, а бедняга Фред всё же полноправный барон. Благородных людей нельзя сажать на кол!

Барон фон Вестфален сильно недолюбливал изрядно задолжавшего ему покойного Рихтгофена и вообще-то был не согласен с двоюродным братцем. Несостоятельных должников, пусть даже они бароны с родословной от первых крестовых походов, нужно обязательно сажать на кол, желательно живьём.

Вслух, разумеется, он этого не сказал — хоть и дальний, но всё-таки родственник. На остальных вообще наплевать, хотя нужно отдать должное московитам, устроившим затейливую скульптурную композицию. Оказывается, не такие уж они и дикари, если понимают в искусстве.

Граф фон Гейзенау же отвратительное зрелище считать искусством категорически отказывался. Скорее, насмешкой над старинными обычаями европейского боевого товарищества и крепкой мужской дружбы. Неведомый скульптор, используя воду, лёд, несколько палок и трупы крестоносцев, изобразил аллегорию на библейский сюжет о Содоме и Гоморре, причём покойников раздели донага и поставили в соответствующие позы.

— Снимите барона, — скомандовал граф Зигфрид своим людям. — Отто, выделите кого-нибудь, чтобы сопроводили покойного в родной замок и проследили за достойным погребением. Сотню флоринов на похороны я дам.

Оттон фон Вестфален в удивлении округлил глаза. За такие деньги он был готов лично сопровождать покойника куда угодно с отданием соответствующих почестей. А если в самом деле…

— Зигги, ты же знаешь, что я почти любил нашего славного Манфреда, и готов сам сопровождать его. Я даже готов пожертвовать будущей славой!

Граф ответить не успел, так как в это самое время снимающие барона фон Рихтгофена кнехты задели едва видимые проволочки растяжек. Послышались негромкие хлопки и шипение, после чего повалил густой, но приятный по запаху дым, содержащий неизвестное нынешней науке вещество.

— Я хочу выпить твою кровь! — услышал граф Зигфрид и резко обернулся. На него смотрело чудовище с окровавленными клыками, облизывающее губы раздвоенным языком.

Барон фон Вестфален, которого не задело облаком дыма, так и не понял, почему двоюродный братец вдруг вытащил меч и воткнул ему в живот. Оттон молча повалился с коня, а вторым ударом граф срубил его оруженосца, стараясь попасть точно в свиной пятачок, внезапно появившийся несомненно дьявольским попущением.

— Сожрите его мозги! Заорала какая-то цапля с железным клювом и светящимися глазами. — Он охотился на меня с соколами!

— Отомстим убийце цапель! — подхватил восседающий на огромном барсуке скелет в тройной папской тиаре. — Дарую полное отпущение грехов за голову убийцы цапель! Патор ностер и мать вашу!

Десятка два крестоносцев, попавших под воздействие ядовитого облака, изрубили графа фон Гейзенау на куски и передрались между собой за право отделить голову от тела. В это сражение ввязывались всё новые и новые участники, как отведавшие ядрёного дыма, так и желающие отомстить предателям, взбунтовавшимся против командира и убившим его самым жестоким образом. Пять растяжек, рванувших в гуще событий почти одновременно, добавили огоньку, и вскоре на днепровском льду закипела настоящая битва, где каждый дрался против тысячи.

Впрочем, морозный воздух сильно ослабил действие отравы, и спустя какое-то время побоище пошло на спад. Или это произошло из-за того, что драться стало некому? Из тысячного отряда графа Зигфрида фон Гейзенау остались две жалкие сотни, в большинстве своём избраненные и потерявшие коней. Какая уж тут битва?

Эти две сотни после образовавшегося перемирия и короткого обсуждения подались на закат, проклиная диких московитов, не соблюдающих правила благородной войны, Папу Римского, объявившего Крестовый поход в эти страшные земли, и свою несчастливую судьбу, забросившую их в здешний морозный и кровавый ад. Там на закате спокойнее, там покорные сервы не норовят воткнуть вилы в брюхо, там не взрывается земля множеством железных злых осколков, там молочные реки величаво текут среди кисельных берегов, а на изумрудно-зелёных лугах пасутся коровы с золотыми рогами. Там есть шанс остаться живым.

За исходом иноземного воинства наблюдала не одна сотня заинтересованных глаз, и спустя пару часов на лёд нахлынула охочая до чужого добра людская волна.

* * *

— Какого хрена, Карим? — спросил Маментий у неизвестно откуда появившегося татарского сотника, чьи люди сейчас общаривали убитых крестоносцев. — Это моя добыча, Карим!

Давний знакомец весело засмеялся:

— Был урус глупая голова, стал урус жадная голова! Ты же всё равно не сможешь это утащить. А мы поможем! Десятая доля тебе, Маментий, и мы снова лучшие друзья.

— Десятая доля мне и остальное пополам, — не задумываясь ответил Бартош. — А будешь спорить, пожалуюсь Полине Дмитриевне.

Сотник Карим даже вздрогнул. В Чингизской империи боярыню Морозову уважали и побаивались, считая её воплощением пророка. В прошлом году подбиваемый шайтаном мурза Мушараф осмелился бросить вызов на поединок воспитательнице государя-кесаря, после чего был удостоен автоматной очереди от телохранителя, отправившей поклонника шайтана прямиком в ад, где его будут любить противоестественным образом специально нанятые демоны их страны Мин.

— По больному бьёшь, — покачал головой Карим. — Просто делим пополам, и мы опять лучшие друзья.

— Ты умеешь уговаривать, — улыбнулся Маментий. — Но как ты вообще здесь оказался? Сам же говорил, что твою сотню в Крым отзывают княжество Феодоро от генуэзских фрязинов оборонять.

Карим пожал плечами:

— Без меня обошлись. И вообще я с прошлого месяца на русской службе в чине младшего полковника. Так что имей уважение, господин десятник.

— А со своей службы выгнали что ли? — удивился Бартош.

— Зачем выгнали? Сам отпросился. Хочу виноградниками заняться, уже и земли приглядел в Крыму около Алустона.

— Там же фрязины генуэзские.

— Это пока они там, а потом раз… и нет никаких фрязинов.

— А как же запрет на вино?

— Ты зачем так говоришь обидно, да? Нет никакого запрета выращивать виноград.

— А на русскую службу…

— Ну так мало ли что? А так делаю вино по приказу государя-кесаря Иоанна Васильевича, и нет на мне греха. Потому как служба!

— Разумно, — согласился Маментий. — А здесь какими судьбами?

— Стреляли, — пожал плечами Карим.

* * *

Пьетро Барбариго, племянник дожа Венецианской республики и предводитель одного из самых крупных отрядов крестоносного воинства, смял в кулаке серебряный кубок и бросил его на землю:

— Мадонна свинья! Ты, сраное твоё высокопреосвященство, что ты мне можешь ответить? Заметь, я не спрашиваю почему дьявольские аркебузы московитов стреляют так быстро, далеко и почти бесшумно. Меня другое интересует — почему такого оружия нет у нас?

— Я уже послал письмо Его Святейшеству с предложением издать буллу о запрете этих аркебуз и объявлении их дьявольским порождением.

— Мне плевать на письма, Гонзаго! А московиты вообще положат на папскую буллу свой большой и волосатый приап! Чем занимаются в монастырях эти каплуны с постными рожами? А я тебе скажу — после Бертольда Шварца они ничем не занимаются, только обхаживают толстые задницы таких же святош-дармоедов. Пусть даже не придумать, такого чуда от ваших обоссанцев никто не ожидает, но неужели всей мощи и влияния матери нашей святой католической церкви недостаёт на обыкновенное воровство? Украдите у варваров их знания, и лишь потом начинайте войну, ублюдки!

Кардинал Гонзаго Колонна поморщился. Чёртовы венецианцы с надлежащим почтением относятся лишь к собственному кошельку, а семейка Барбариго в этом гнезде греха отличается особенной гнусностью. С этого богохульника станется приказать повесить духовную особу на осине в ближайшем лесу, а потом с чистой совестью заявить, будто бы почтенный князь церкви покончил с собой, не в силах совладать с тяжёлым бременем всех известных смертных грехов.

— Пьетро, мы никак не думали…

— А должны были думать! — завопил Барбариго. — Вы втравили нас в эту сраную войнушку обещанием лёгкой прогулки! Мы не боимся воевать, Гонзаго! Чёрт побери, я готов лично возглавить атаку своей конницы, если ты предоставишь нам врага. Где он? Его нет, Гонзаго. Есть только выстрелы издалека да посаженные на колья покойники. Да моя армия давно бы разбежалась от такой войны, если бегство не было бы ещё страшнее.

— У азиатов нет чести и они не знают о благородных правилах войны, — осторожно вставил кардинал.

— А мне от этого легче? — ещё больше разъярился Барбариго. — Ты знаешь сколько мы прошли за три дня? Конечно же знаешь, потому что мы все прекрасно чувствуем вонь дерьма с места нашей последней стоянки. Да это место отсюда видно!

— Но можно попробовать…

— Да мы всё пробовали, тупая твоя башка, достойная ночного горшка вместо кардинальской шапки. Как только начинаем движение, так сразу прилетает свинец. И никого никаким чёртом не заставишь идти в авангарде, потому что это верная смерть.

— Ты преувеличиваешь опасность этих стрелков, Пьетро.

— Если и преувеличиваю, то очень немного, — кивнул слегка успокоившийся венецианец. — А не желаешь ли самолично… Хотя кому я это говорю.

— Дело служителя церкви нести крест и слово божье, — оскорбился обвинённый чуть ли не в открытую в трусости кардинал. — Но если твои воины настолько нерешительны, что нуждаются…

— Во всём они нуждаются! — перебил расхрабрившегося святого отца Барбариго. — Вашими молитвами они нуждаются в жратве, в вине, в корме для лошадей. Где, срань господня, эти поляки, чьи земли мы собрались защищать от московитов? Где эти ублюдки, Гонзаго?

— Мы на землях Великого Княжества Литовского.

— А зачем?

— Так в своей булле о начале Крестового похода Его Святейшество объяснил…

— Это я слышал, Гонзаго! Я спрашиваю, зачем мы здесь, если самим полякам и литвинам насрать на цели крестового похода, на сам крестовый поход, да и на Папу Римского тоже. Где припасы, о которых так сладко пели римские соловьи?

— Припасы были в Киеве, Пьетро.

— Это ты про то пепелище, что осталось далеко позади? Забудь, Гонзаго, нет больше такого города.

— А ещё их собрали в Смоленске, но тот вероломно захвачен московитами.

— Да-да! — оживился Барбариго. — Именно вашими стараниями московиты вкусно едят и сладко пьют, а когда мы заявимся туда отощавшие от бескормицы, то они сыто отрыгивая помашут нам со стен своим большим и волосатым приапом. Признайся, Гонзаго, ты всю жизнь мечтал о таком зрелище? Впрочем, тебе и не доведётся лицезреть его, так как мы вряд ли когда-нибудь доберёмся до этого чёртового Смоленска, провались он сквозь землю в самые глубокие бездны ада!

Кардинал Колонна нахмурился. Недавний Крестовый поход против турок закончился сокрушительным поражением крестоносцев под Варной и нанёс значительный ущерб репутации Святого престола, а новый провал может погубить её окончательно. В землях Священной Римской Империи уже открыто говорят о необходимости основательных перемен, а самые глупые и бесстрашные усомнились в главном — в праве Папы Римского говорить от имени Господа. Костры, конечно, очищают еретиков от грешных слов и мыслей, но…

— Нужно хоть что-нибудь сделать, Пьетро! — кардинал нервно поёжился, отчего с его плеч сползла роскошная шуба из русских соболей. — Сам понимаешь, что при бесславном отступлении наши потери будут выше, чем при самой тяжёлой и кровавой победе.

— Нужно сделать… — проворчал Барбариго, знаком показывая слуге подать очередной кубок подогретого с пряностями вина. — Вот и сделай! Дай мне противника, Гонзаго, а уж я выбью из него победу.

— Напишу письмо Папе! — оживился кардинал Колонна, но увидев кривую ухмылку собеседника выдвинул другую идею. — Я напишу письмо московитскому цезарю и Патриарху, и потребую соблюдать правила благородной войны во имя человеколюбия. Да, Пьетро, именно так и потребую. Пусть честное оружие в открытой битве определит угодную Всевышнему сторону.

— Ты дурак? — прищурился венецианец. — Во-первых, как ты собираешься доставлять это письмо? Во-вторых, тебе не ответят. А в-третьих, могут вполне справедливо заметить, что именно дальнобойные аркебузы и являются самым честным и богоугодным оружием.

— Мы не согласимся с схизматиками!

— Им плевать на твоё несогласие. Тем более ты уже признаёшь за юным Иоанном право на титул кесаря, значит уже кое с чем согласен. Дал слабину, Гонзаго?

— Я лично повезу это письмо!

— Вот как? Мне будет не хватать тебя, мой глупый и благочестивый друг.

— Не спеши меня хоронить, Пьетро. Дашь мне в сопровоздение десяток?

— Да хоть целую кондотту бери на свой выбор. Всё равно их убьют что здесь, что там, так что никакой разницы где они сдохнут…

— Ещё раз повторю, Пьетро, не спеши меня хоронить. Господь защитит своих верных слуг.

* * *

А через четыре дня кардинал Колонна убедился в правоте проклятого венецианского богохульника. Растерянно оглядываясь по сторонам, он спрашивал у молодого кривоногого московита, морщась от боли в связанных за спиной руках:

— Зачем вы убили моих людей? Они ничего не успели вам сделать. Мы ехали на переговоры!

Московит усмехнулся, прищурил глаз, будто прицеливался, и ответил на неожиданно хорошей латыни:

— Неужели господь не примет всех, и не отличит правых от виноватых?

— Чего ты с ним вошкаешься, Влад? — окликнул Басараба Иван Аксаков.

— Так жирный павлин, — объяснил волошанин. — Важная птица, и говорит, будто на переговоры едет. Надо бы к Ивану Евграфовичу в Смоленск доставить.

— Охота этого борова на себе по снегам тащить? В нём же всяко пудов восемь будет.

— Ежели не кормить по дороге, то к Смоленску похудает, — рассудил Влад и обернулся за поддержкой к Маментию.

Тот почесал покрытый мягким пушком подбородок и кивнул:

— Забираем, авось пригодится.

Год третий от обретения Беловодья. Смоленск.

Хомяков, поднявшийся в чине до наместника городовой службы, бухнул на стол мешок с монетами:

— Бери, десятник, авось в дороге серебро пригодится. Понимаю, что с распиской удобнее, но хоть чуть-чуть серебра при себе иметь нужно — ты же важную птицу повезёшь к самому государю-кесарю, так что изволь соответствовать. А то, понимаешь, взяли привычку кардиналов голодом морить.

— Что сами ели, то и ему давали, — насупился Маментий. — Вяленая конина и гречка с салом. Кто виноват, что он нос воротил целых два дня? Потом набросился с голодухи, набил брюхо, да и поносило его до самого Смоленска.

— Да разве я в укор? — засмеялся Хомяков. — Мог бы вообще попоститься, заодно бы и святости себе добавил.

— В нём той святости пудов восемь, куда уж больше?

— Да, больше и не надо, — согласился наместник. — Тебе его ещё до самой Москвы тащить.

— Иван Евграфович про возок говорил. И про сопровождение, — напомнил Бартош, которому очень не хотелось везти упитанного кардинала верхом. — Как насчёт возка, господин наместник городовой службы?

— Давай без чинов, — отмахнулся Хомяков. — Ты же лет на десять младше моих внуков, так что зови меня просто Сергеем Николаевичем. Договорились?

— Договорились, — немного неуверенно согласился Маментий, прекрасно запомнивший как ближник князя Изборского младший полковник Прохор Ефимович называл тогда ещё младшего наместника совсем другим именем.

Хомяков, увидев эту заминку, опять рассмеялся:

— Ты про Прохора вспомнил и как он меня Евстафием Демидовичем величал? Забей, он и свои-то имена плохо запоминает, чужие тем более. Сам посуди — в Сербии он был Радованом, в Приднестровье Семёном, в Анголе Карлосом, на Кубе… нет, разве что на Кубе был Петром, а как в Венесуэле под обстрел попал и ноги оторвало…

— Кому оторвало?

— Да Прохору же. Или мы про кого-то другого говорим?

— Нет, про него, — покачал головой Маментий. — Только как же ноги оторвало, ежели у него обе на месте?

— Про Беловодье и тамошнего князя слышал когда-нибудь? Ага, вижу что слышал. Так мы с ним вместе когда-то службу начинали, вот он и поспособствовал. Хрена ли ноги, он вообще кое-кого почти с того света вытаскивал. И ничего, опять вот служим.

— А кто ещё? — затаив дыхание от прикосновения к великой тайне спросил Бартош.

— Не по твоей должности знание, — вдруг построжел лицом Хомяков. — То есть, не по твоему чину. Вот дорастёшь хотя бы до сотника военной службы… Впрочем, ты же в Москву едешь, а там иначе рассудить могут. В любом случае, Маментий, давай дуй в столицу. Деньги я тебе все выдал? Ах да, командировочные ещё положены на твой десяток, — наместник городовой службы что-то уточнил в устрашающего вида книге и бросил на стол ещё один мешочек, но уже поменьше. — Забирай. Тут на представительские расходы, на содержание посланника, самим на прокорм, надбавка за важность миссии, зимний коэффициент… В общем, друг мой Маментий, с учётом добычи у вас денег столько, что каждый сможет купить себе неплохую вотчину в прямой видимости от Кремля. Кстати, покупать категорически не советую.

— Почему?

Хомяков улыбнулся и подмигнул:

— Да тут и козе понятно! Грядут другие времена, друг мой, и эксплуатация человека человеком выходит из моды. Служить государству становится и выгодней и почётней. Ты вот уже сколько на службе добычей взял?

Маментий задумался, подсчитывая полученную долю. По всему выходило, что доход с трёх месяцев войны намного превосходил подати с какого-нибудь удельного княжества, причём в несколько раз и звонкой монетой, а не зерном или мехами.

— Но ведь война не каждый день, Сергей Николаевич.

— Ты так думаешь? — удивлённо спросил Хомяков. — Ты заблуждаешься. Весь мир боится нашей огромности, и времена, когда Россия ни с кем не воюет, наступят разве что в фантастических романах.

— Где наступят?

— Нигде и не наступят. Так что не переживай, десятник, и постарайся обеспечить своих правнучек хорошим приданым.

— Да у меня и внуков нет, — смутился Маментий. — И детей… Да, дети уже есть, но маленькие пока.

— Они быстро вырастают, — обнадёжил Хомяков. — Оглянуться не успеешь, а уже кто-то женился, кто-то замуж выскочил… Возвращаешься домой с очередной войны, а там внуки. Ладно, заболтался я с тобой, а нам обоим дело делать. Иди, десятник.

Маментий и пошёл, чтобы тут же остановиться от грозного окрика:

— Деньги забыл, растяпа! Наберут десятников по объявлениям… И к Ивану Евграфовичу потом зайди, у него для тебя особая задача имеется.

Глава 9

Год третий от обретения Беловодья.

Зимняя дорога от Смоленска к Москве диво как хороша. Это тебе не летние ухабы да промоины, не вечные лужи с жидкой, но липкой грязью. Зимой нет полчищ кусачих слепней и назойливой мошки, и вообще ничего крупнее волка не встретишь. А что волки для десятка дружинников с новейшими пищалями? Разве что пополнят добычу в санях — зимняя шкура у серого разбойника ценится.

Могут, правда, жирного кардинала задрать, но потеря невелика, и без него дорога легче и спокойнее. Вон он, высунул сизый нос с повисшей каплей из-под овчины и что-то шепчет. Колдует, наверное, призывая погибель русскому воинству. И татарскому воинству тоже, потому что на лице у святого отца багровеет свежий след от ногайской плети. А вот не нужно было недоумку императора Касима Чингизида обзывать каганом. Могли бы вообще зарубить, если бы Маментий не заступился, отдав за обиду янтарные чётки кардинала, его же золотой крест, перстень с печаткой, шубу и кардинальскую красную шапку. От шапки младший полковник военной государевой службы отказался.

Да, татары тоже отправились в Москву. Не вся сотня, лишь отборный десяток. Прохор Ефимович, который раньше был Радованом, Семёном, Петром и Карлосом, заметил, что международная политика требует раздачи плюшек и пряников вне зависимости от национальной принадлежности.

А на санях… Два десятка саней образовались как-то сами собой и оказались загружены поклажей доверху, так что выносливые немецкие лошадки с трудом их тянули. Куда же деваться? Казна не выкупает взятый добычей железный хлам, а на московском торгу все эти обрывки кольчуг, сломанные мечи и сабли, разрозненные части доспехов и прочее, улетит мигом. И одежонка немецкая добрая хорошо пойдёт. Покупатель кровь отстирает, дырки заштопает, и сносу той одёжке не будет — внуки ещё поносят, нахваливая рачительность дедушки.

— Ты, командир, у нас сейчас чуть ли не самый завидный жених на Москве, — пошутил на вчерашнем привале Митька Одоевский. Потом подумал, и уточнил. — После государя-кесаря и князя Андрея Михайловича.

— Ну ты и скажешь, — засмеялся Маментий. — Куда мне вместе с ними в один ряд?

— А что такого, командир? Денег у тебя сейчас в достатке, чином не обделён в наших-то невеликих летах.

— Вот пусть они сначала женятся, а я уж опосля.

— За государем дело не станет. Вот как император Касим дочку…

— Так у него же одни сыновья?

— Пусть старается. Обещал дочку отдать за государя-кесаря? Хоть в лепёшку расшибись, а обещание выполни! — заявил Одоевский. — Вот с князем Беловодским так не выйдет, старый он уже. Ходят слухи, будто самого Христа видел, да не просто видел, а вино с ним пил.

— Коньяк, — уточнил Маментий, немного слышавший о вкусах Андрея Михайловича. — Коньяк он пьёт, но что за напиток и откуда привозят, того не знаю.

— У себя в Беловодье и берёт, — пожал плечами Дмитрий. — Только в Святом писании говорится о превращении воды именно в вино.

— Да, — подхватил Фёдор Ряполовский. — За полторы тысячи лет что он у тех баб не видел? Небось саму царицу Савскую… хм… того-этого.

— Так она же с царём Соломоном?

— Ну ты сравнил, командир! Кто такой этот Соломон против Андрея Михайловича? Насекомое он существо!

С Фёдором согласились. А дальнейший разговор свёлся к тому. Что каждый из дружинников предлагал десятнику в жёны какую-нибудь из своих родственниц подходящего возраста, а остальные сопровождали предложение ядовитыми замечаниями. Впрочем, никто не обижался, потому что досталось примерно всем поровну. Молодёжь безжалостна к чужим недостаткам, даже если это недостатки родственниц. Эта тощая, эта сварливая, это до серебра жадная, а эта… не приведи Господь так оголодать!

Лишь Влад Басараб не принимал участие во всеобщем зубоскальстве, что не осталось незамеченным кардиналом Колонна. Сегодня с самого утра толстый боров пытается заговорить с Дракулом на латыни, которой волошанин владеет как бы не лучше самого святоши.

— Чего хочет? — улучив момент спросил Маментий.

— Пищалями интересуется. Не верит, что они без промаха на триста шагов бьют, и просит показать.

— Небось ещё и с глушителем просит показать?

— Намекает, да.

— А ты покажи, только не за просто так, а за хорошие деньги.

— Денег у него нет, мы же его дочиста обобрали, — усмехнулся волошанин.

— Тогда хрен ему по всей морде, — махнул рукой Маментий и потерял интерес к посланцу крестоносцев. — Понаберут кардиналов по объявлениям…

Однако Гонзаго Колонна не оставлял попыток выведать у проклятых схизматиков хоть что-нибудь. Хоть самую малость, способную принести пользу Крестовому походу и Святому престолу. Курочка по зёрнышку клюёт, а весь двор… Нет, не так, настоящая курочка приносит золотые яйца!

Только как разговорить этих чёртовых московитов? Или стоит набраться терпения и дождаться встречи с теми, кто и знает больше и вправе принимать решения? Святому престолу есть что предложить в обмен на эти знания — золото никого не оставит равнодушным. И не только золото! Признание за правителем Московии королевского титула… или даже императорского. Разве кто способен устоять перед искушением потешить гордыню? Вот именно! Алчность и гордыня суть вернейшие союзники Святого престола. Ему ли, кардиналу Гонзаго Колонна не знать толк в этих грехах…

Но кто они, эти люди, имеющие право на принятие решений и власть на претворение их в жизнь? В сказку, что юный государь-кесарь Иоанн Васильевич настолько мудрый и решительный, кардинал не верил изначально. Ну не бывает так, чтобы за спиной малолетнего монарха не стояли советники, фактически и управляющие государством. Но кто они?

Неведомый герцог из неведомого Беловодья? Откуда он вообще появился и где расположено его герцогство? Всем известно, что Московия является частью Великой Тартарии, а та находится на краю света. Потом только великая пустота, псоглавцы, каракитаи, индусы и прочие чудовища, существующие лишь попустительством господним. Однако по достоверным данным неведомый герцог пёсьей головы не имеет, хотя в остальном суть настоящий демон. А кто ещё может предложить ввести государственную монополию на торговлю мехами, воском и пенькой, как не злокозненное порождение адской бездны?

Да, может быть он и есть тот советник. Или и за его спиной стоят не любящие выходить на свет таинственные кукловоды?

А вот второй человек несомненно влияет на малолетнего кесаря Московии и принимает за него решения — воспитательница боярыня Полина Дмитриевна Морозова. Жуткая женщина, которую Святой Престол уже неоднократно пытался перетащить на свою сторону. Увы, но все попытки закончились полной неудачей, а часть посланных на тайные переговоры людей вообще пропала без вести, в том числе и племянник кардинала Алонсо де Борха — подающий большие надежды Родриго де Борха. Остаётся надеяться, что сей достойный юноша не посрамил чести испанских идальго и умер с достоинством, не наговорив под пытками слишком много.

Интерлюдия

(Автору до сих пор нравится это непонятное слово, и он его с удовольствием применяет)

— Бабуля, ты как хочешь, но я этого будущего гения медицины у тебя заберу. Этот алмаз при достойной огранке станет настоящим бриллиантом!

— Вадик, не говори красиво, — поморщилась Полина Дмитриевна. — Твой пафос можно на хлеб намазывать.

— Извини, — смутился Вадим Кукушкин. — Но этот паренёк настолько хорошо разбирается в основах медицины, что…

— В ядах он разбирается, — усмехнулась Полина Дмитриевна. — И это у него наследственное. Нет, Вадик, это не просто паренёк, это, между прочим, будущий Папа Римский.

— Да и хрен бы на них, — отмахнулся Кукушкин. — Выберут себе нового. Мне Родриго показался вполне приличным человеком, таких Папами не выбирают.

— Это пока молодой. Но пройдёт какое-то время, и приличный человек Родриго Борджиа станет Папой Александром не помню с каким номером и получит почётное прозвище «Аптекарь Сатаны».

— Да? — искренне удивился Вадим. — Так это тот самый Борджиа? Там более он мне нужен.

— Зачем?

— Да мало ли… — пожал плечами Кукушкин. — Но в основном по медицинской части. А если хочет, то и по церковной.

— Хороший человеческий материал, говоришь?

— Окрестим, и всего делов. Во всяком случае, религиозного фанатизма в нём не больше, чем в нашем Евлогии — такой же прохиндей, только помоложе.

— Под твою ответственность?

— Да, под мою.

Историческая справка:

«Борджиев Родриго Георгиевич (1 января 1431 года, Шатива, Королевство Арагон — 18 августа 1530 года, Севилья, Гишпанское Царство) — митрополит Севильский, Валенсийский и Всея Нового Света. Основатель и первый ректор Московского Медицинского Академиума. Создатель вакцины против оспы и лекарства против чумы.

Канонизирован в 1612 году, и является святым покровителем Гишпанского Царства и всего Нового Света.

Именем Святого Родриго-Целителя названы:

— Борхиана — областной центр Гишпанского Царства.

— Борджиания — центр одноимённого уезда Римской губернии.

— Борджиабад — столица Хорезмийского улуса.

— Парижский государственный университет им. Святого Родриго под личным патронажем Патриарха Римского и всея Европы.

— Площадь в Москве.

— Площадь в Нижнем Новгороде.

— Более 70 мелких населённых пунктов.

— Авианосец «Святой Родриго» спущен на воду в 402 году от обретения Беловодья (1847 г. от Р.Х.)

Большая Энциклопедия Великой Скифии. Том 8»

Кардинала Гонзаго Колонна вывел из раздумий пребольнейший тычок под рёбра. Тот самый кривоногий московит, прекрасно владеющий латынью, на неё же и произнёс, вставляя непонятные слова явно татарского происхождения:

— Замечтался, кулёма? Просыпайся, к старой границе подъезжаем. Санитарная обработка и карантин. Добро пожаловать в чистилище, Ваше Высокопреосвященство!

Кардинал ничего не понял, но насторожился. Он не ждал от проклятых схизматиков ничего хорошего, но некоторые слова показались знакомыми. Но вот какой смысл вкладывают в них тартарийские варвары?

Предчувствие не обмануло кардинала Колонна — его ждала жарко натопленная баня. Вообще-то почтенный Гонзаго ничего не имел против купаний и с большим удовольствием совершал омовения в многочисленных римских банях, и даже два раза совершил паломничество в Баден, что с древнейших времён славится своими целебными водами. Но эти дикари называют баней адское пекло, устраиваемое в маленьких деревянных домиках! Ужас, шок и трепет!

Но мнением Кардинала Колонна никто и не поинтересовался. С него бесцеремонно содрали одежды, преодолевая вялое сопротивление болезненными подзатыльниками, заставили намазать голову какой-то вонючей дрянью, и потом втолкнули в раскалённый домик, где заставили пропотеть и избили сушёными берёзовыми и дубовыми ветками. Гонзаго даже поймал себя на греховной мысли, что процесс избиения и последующее за ним окачивание ледяной водой ему нравятся. Этакое противоестественное удовольствие…[3]

* * *

После пытки сушёными ветками кардинала Гонзаго заперли в тесном помещении и приставили стражу, жёстко препятствующую всем попыткам выбраться из узилища. В еде, хоть и грубой, не ограничивали. Он пробовал возмущаться, но владеющий латынью кривоногий московит заявил, что карантин подразумевает сорокадневное сидение взаперти. Не зря же сам Иисус Христос после распятия и воскресения сорок дней ходил по земле? Нет, не зря! Он выдерживал срок, дабы не занести заразу на Небеса.

Такая постановка вопроса кардинала Колонна немного успокоила. Ещё больше его успокоило замечание, что в случае нарушения карантина он будет сожжён на костре как еретик, отвергающий Христовы заповеди.

Единственное, что он себе позволил, так это уточняющий вопрос:

— Скажите, а если Его Святейшество решит лично посетить ваше государство, его тоже ждёт карантин?

Московит усмехнулся:

— Пусть ваш Папа сначала приедет, а уж с торжественным приёмом мы как-нибудь разберёмся. Нынешнего, что крестовый поход объявил, сразу же на костёр отправим, а с другим можем и поговорить. А если вдруг кардинал Гонзаго Колонна на очередном конклаве выдвинет свою кандидатуру… Кстати, Ваше Высокопреосвященство, не желаете прививку от оспы? Заплатить деньгами вы не сможете, но расписка о взаимовыгодном сотрудничестве ничем не хуже звонкого серебра. Подумайте, кардинал.

Московит ударил по больному. В италийских землях регулярно вспыхивали эпидемии чёрной оспы, завозимой венецианскими кораблями из Леванта и Египта, и семейство Колонна несколько раз почти полностью вымирало от страшной болезни. И кардинал принял единственно правильное решение:

— Если только от меня не потребуют заложить мою бессмертную душу…

Московит рассмеялся:

— Зачем она нам?

— Тогда я готов.

— И расписку о сотрудничестве напишете?

— Если это угодно Господу нашему, то почему бы нет?

* * *

Прививка против всяческих ожиданий оказалась простейшей и вовсе безболезненной процедурой, и кардинал осмелел настолько, что спросил:

— Скажите, вы дворянин?

Московит усмехнулся:

— В нашем государстве служилое сословие стоит на ступень выше вашего дворянства.

Гонзаго Колонна не стал спорить и задал ещё один, самый волнующий его вопрос:

— А как же тогда ваши методы войны сочетаются с дворянской честью?

— Что же такого бесчестного вы находите в наших методах, святой отец?

— Ваши бесшумные, бездымные и дальнобойные аркебузы…

— Они освящены заводскими священниками при производстве, и любой, кто усомнится в их… Неважно в чём усомнится, но будет незамедлительно осуждён как злостный еретик.

— Э-э-э…

— Нет, не беспокойтесь, на кострах у нас никого не сжигают, но десять лет работ на уральских рудниках отхватить можно запросто. Хотите на Урал, падре?

Кардинал представления не имел ни о каком Урале, но точно знал, сто попасть туда не хочет.

— А вот остальное…

— Это про что?

— Да как вам сказать…

— Никак и не говорите. Любое ваше слово будет использовано против вас, а про правила ведения войны вообще попрошу не упоминать. Эти правила, да будет вам известно, диктуют победители.

— Простите, но это наша армия собирается сейчас брать ваш Смоленск, а не наоборот. О каких победителях вы говорите?

— Тяжело с вами, падре, — вздохнул московит. — Ну какая разница где вас похоронят, под Смоленском или в Риме? Покойникам не всё ли равно?

— Так вы везёте меня на казнь? — растерялся кардинал и захлопал внезапно увлажнившимися глазами. — Но я думал, что расписка о моём сотрудничестве даёт повод…

— Ну что вы! — московит укоризненно показал головой. — Именно вы будете жить долго и счастливо, если, конечно, не станете игнорировать советы добрых людей. Поверьте, Ваше Высокопреосвященство, это будет в высшей степени взаимовыгодное сотрудничество.

— Я готов! — с твёрдостью беспринципного циника воскликнул Гонзаго Колонна. — Но нельзя ли в счёт будущих заслуг выдать мне одежду?

Влад Басараб, а это был именно он, заглянул в составленную наместником городовой службы Хомяковым памятку о вербовке, и задумчиво поскрёб подбородок. В памятке об одежде не говорилось, зато упоминалась необходимость поощрений завербованного. Или выданное после бани исподнее уже можно считать поощрением? Хотя ладно, хрен с ним…

— Мундир какого полка вы предпочитаете в это время года, Ваше Высокопреосвященство?

Москва. Год третий от обретения Беловодья.

— Андрюша, я тебя просила пошить для государевой охраны парадные мундиры, а не эти вот угрёбища, — зло прошипела боярыня Морозова князю Беловодскому. Это же, как говорят мои правнуки, настоящий «Адъ и Израиль». Неужели не мог башкой подумать?

— Зато смотрится богато, — пожал плечами Андрей Михайлович. — Людям нравится. Сама погляди, с каким восторгом смотрят.

Да, на охрану государя-кесаря Иоанна Васильевича, впервые появившуюся на людях в новой форме, смотрели с восторгом, одобрением, и тщательно скрываемой завистью. Человек из двадцать первого века легко опознал бы в этой форме дембельскую парадку так называемых мото-швейных войск. Галуны, аксельбанты, разноцветные канты, отполированные до блеска латунные пуговицы, эполеты с золотой бахромой и вензелем неизвестного истории императора, яркие шевроны в самых неожиданных местах… То есть, всё то, что мило сердцу уважающего себя и уходящего в запас каптёрщика, свинаря с подсобного хозяйства или штабного писаря. Но в этом времени мундиры выглядели вполне органично и внушали почтение своей солидностью.

Впрочем, сегодня у государя-кесаря Иоанна Васильевича охрана символическая, всего два автоматчика. Всё же Большой Государев Совет спокойнее и безопаснее старой боярской Думы, где вошедшие в раж бояре таскали друг друга за бороды и охотно пускали в ход свои тяжёлые посохи. По слухам, в былые времена и Великим Князьям случайно по загривку прилетало.

Ныне же и хватать не за что — кто брился гладко, оставляя длинные усы в подражание князю Святославу Неистовому с привезённого из Беловодья портрета, кто стрижёт бороду коротко по примеру князя Андрея Михайловича Самарина, а у иных и вовсе ничего не растёт по причине младости лет. И ещё Полина Дмитриевна, коей растительность на лице не положена от природы.

И ещё одно важное отличие от старой Думы в том, что никто не пытается всеми правдами и неправдами занять место поближе к государю. Даже наоборот, некоторые стремятся укрыться за чужими спинами, дабы не привлекать внимание государевой воспитательницы. Видимо чувствуют за собой какую-то вину или малое прегрешение, вот и стараются сидеть аки мыши под веником, несмотря на заслуги предков.

Да и что в тех заслугах? Они в Бархатной Книге записаны, что лежит на столике по правую руку от государя-кесаря Иоанна Васильевича, и попробуй им не соответствуй! Раз в год в эту книгу каждого прилюдно мордой ткнут и строго спросят, почему внук славного деда столь скудоумен, нерадив и ленив, что в свои годы не свершил и половины от дедовых деяний. И чем древнее род, тем труднее держать ответ.

Боярыня Морозова тихонько звякнула серебряным колокольчиком, призывая собравшихся к тишине, и церемонно поклонилась сидящему в удобном кожаном кресле мальчику:

— Разреши открыть Совет, государь-кесарь?

Малолетний Иван важно кивнул:

— Разрешаю, Полина Дмитриевна.

Ему нравилось само слово «совет». Это всё-таки не Дума, где бояре пытались думать за государя, здесь собрались серьёзные люди, с которыми можно посоветоваться и даже самому принять решение в зависимости от доверия к советчику. Даже если это будет неправильное решение, то невелика беда — мудрая воспитательница Полина Дмитриевна всегда поправит, сделав это незаметно для других, а на следующий день на уроках подробно расскажет о достоинствах и недостатках принятого решения. Было дело, пару раз Иван заупрямился и настоял на своём, так последствия до сих пор разгребают и вряд ли разгребут в обозримом будущем.

Большой Совет хоть и зовётся большим, но народу в нём всего пятнадцать человек, считая самого Ивана, Полину Дмитриевну, Андрея Михайловича Самарина, Вадима Кукушкина, да Патриарха Евлогия. Было бы семнадцать, но полководец левой руки князь Изборский обороняет Смоленск от крестоносной орды, а заведующий всей разведкой полковник Иван Леонидович отбыл по делам службы в неизвестном направлении, но обещал вернуться не позднее весенней распутицы. Вот и весь Совет.

А где взять людей, готовых не только трепать языками, но и отвечать за свои слова? Вот именно… и никто не знает. Они ни в поле не родятся, ни в лесах не растут.

— Итак, господа, на повестке дня у нас два вопроса.

Дионисий Кутузов, отвечающий за внутреннюю безопасность государства, боязливо поёжился и украдкой перекрестился. В звучании слова «повестка» ему навязчиво мерещилась тень виселицы. А разве он виноват, что воровские мордовцы пожгли только что отстроенные Навашинский и Кулебакский остроги? И ведь просил десятка два новых пищалей для охраны, а толку? Не дали, сказав что и так отобьются. Хрена там отбились… Мордовцы не дурнее прочих, им тоже железо нужно, вот и подступили силами тяжкими, почитай сотни четыре выставили. Конечно же пожгли да разграбили! А кто бы на их месте не разграбил оставленные без должного присмотра железоделательные мастерские?

Тати, правда, не остались безнаказанными — узнавший о беде император Касим Чингизид выкупил право на месть за восемь тысяч серебряных дирхемов и выписал набеговую подорожную сразу пяти отрядам беспокойной татарской молодёжи по тысяче сабель в каждом. Когда ещё подвернётся такой удачный случай испробовать новиков в деле? Да и совместные хлеборобные предприятия в междуречье Волги и Дона нуждаются в крепких рабочих руках.

— Первым вопросом, — Полина Дмитриевна насмешливо посмотрела на загрустившего Кутузова, — рассмотрение просьбы главы Государевой Безопасности Дионисия Кутузова о постройке за свой счёт малых крепостиц в Навашино, Кулебаках и Ворсме.

— Разве её тоже сожгли? — удивился Андрей Михайлович Самарин. — Вот сволочи.

— Ещё нет, — ответила Полина Дмитриевна, зная о особом пристрастии Самарина к недавно основанной Ворсме, — но если и дальше будем клювом щёлкать, то не только сожгут, но и на пепелище нагадят. Оно нам надо?

Вместо Самарина ответил патриарх, стукнув в пол пастырским посохом:

— Оно нам не надо! Радение Кутузова восстановить порушенные крепостицы и построить новую могу только приветствовать и всячески его на то благословляю, но не будет ли умалением чести государства нашего, если оно не возьмёт на себя часть расходов?

Андрей Михайлович мысленно обозвал Евлогия старым чёртом, и выдвинул встречное предложение:

— Дабы не допустить умаления чести православной церкви, советую государю-кесарю поддержать душевный порыв патриарха, и разрешить ему возместить половину расходов на строительство из личных средств.

К его удивлению Евлогий не стал возражать. Покивал, задумался, что-то подсчитал в уме, и опять стукнул посохом в пол:

— И в каждую крепостицу по четыре пушки. Нужно будет, так и колокола поснимаем да перельём.

— Хороший совет, — улыбнулась боярыня Морозова. — У кого ещё есть советы по этому вопросу? Не стесняйтесь, господа советники, ваше мнение будет обязательно учтено.

Голос Полины Дмитриевны прозвучал столь убедительно и многообещающе, что бывший рязанский воевода Алябьев, за заслуги во время Московского похода возведённый в шестой чин Табели, решил тряхнуть мошной. А как не тряхнуть, ежели безопасность вложенных в железное дело денег под угрозой?

— Готов оплатить по десятку пищалей Шакловитого для каждой крепостицы.

Пронёсся лёгкий гул, в котором угадывались уважение и малая толика зависти к заявленному богатству. ППШ-2, в просторечии именуемые просто новыми пищалями, выделывались числом не более трёх сотен в год и стоили столько, что за три десятка вполне можно выменять какую-нибудь Саксонию или Моравию. А что, уже поступали предложения.

И тут посыпалось:

— Сотню добрых броней оплачиваю!

— Даю кирпич для осьмнадцати домен!

— С меня сорок лодий угля!

— Давеча двух литейщиков умелых от свеев переманил, но для хорошего дела отдам!

Ну и так далее. А что бы не скинуться, если у каждого советника в тех железоделательных предприятиях неплохая доля? Половина, понятно, принадлежит казне государевой, ещё десятая часть выкуплена церковью, но оставшееся поделено по справедливости и по вложенным средствам, и в самом ближайшем будущем сулит принести солидные прибыли. Грешно на такое не пожертвовать.

Боярыня Морозова не просто выслушала всех, но и записала предложения в особую книгу, прошнурованную и опечатанную. Потом каждый подпишется под своими словами, дабы не случилось недоразумений и криков о том, что его неправильно поняли. Любое государство, это прежде всего учёт и контроль.

Закончив с записями, Полина Дмитриевна обратилась к Ивану:

— Какое будет твоё решение, государь-кесарь?

Тот немного подумал, и дал универсальный ответ:

— Быть по сему!

А подробности… подробности будут оформлены на бумаге, скреплены государственной печатью и доведены до общего сведения. Сейчас-то зачем в такие мелочи вдаваться?

И сразу же Полина Дмитриевна перешла ко второму вопросу повестки дня. Зачем растягивать заседание Совета? Это же не боярская Дума, где лишний раз оторвать наеденную задницу от лавки уже само по себе является подвигом. Здесь собрались люди дела, для которых каждая минута на вес золота, и тратить эти минуты на пустопорожний трёп будет явным расточительством.

— Итак, господа советники, пришло сообщение, что к нам от крестоносного воинства на переговоры едет целый кардинал. Точнее, его везут, но сути дела это не меняет.

— У меня есть прекрасные сырые подвалы и толстенные ржавые цепи, — оживился патриарх Евлогий. — Закуём в железа в лучшем виде, да оставим на хлебе и воде. Глядишь, к весне уже никаких кардиналов на Москве и нету. Так я распоряжусь?

— Погоди с цепями, — покачал головой Самарин. — Он едет с требованием соблюдать правила благородной войны, а ты его…

— Какой-какой войны? — Алябьев от удивления аж привстал со своего места. — Они там что, белену вёдрами жрут али мухоморы?

— Нанюхаются своей дурман-травы, а потом содомскому греху предаются, — сурово нахмурился Евлогий. — Так может того… сожжение в срубе устроим?

Андрей Михайлович погрозил патриарху пальцем:

— Ты, отче, не заговаривайся. Мы не католики, чтобы оппонентов на костёр отправлять.

— Зато он католик! Дело-то ему привычное.

— Вот давай без словоблудия. У тебя есть конкретные предложения?

— Есть, — кивнул Евлогий. — Со своими правилами благородной войны пусть идут в жопу. Или пусть сдаются, и мы их где-нибудь в хозяйстве пристроим, или всех под днепровский лёд пустим. Раки и рыбы, между прочим, тоже божьи создания, и им пропитание требуется.

— Твоя позиция понятна, отче, — боярыня Морозова перевела взгляд на других советников. — Кто-нибудь ещё желает высказаться?

Патриарха поддержал Вадим Кукушкин, после подвигов на Москве-реке обнаруживший у себя довольно-таки воинственную натуру:

— Правильно говоришь, отче. Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!

— Золотые слова, — умилился Евлогий. — Ежели разрешишь, то повелю заканчивать ими все воскресные проповеди.

— Да пожалуйста, — пожал плечами Вадим. — Вообще-то это не я сказал, а князь Александр Ярославич по прозванию Невский.

— Когда?

— Да сразу после Ледового побоища. Или перед ним, точно не помню.

— Не знал, в летописях этого… Впрочем, так даже лучше, ибо по старине!

И после недолгого обсуждения Большой Государев Совет единогласно вынес на суд государя-кесаря следующее предложение:

— В переговоры с ворогом вступать исключительно для сдачи оных в плен, требование о соблюдении каких-либо правил отклонить в грубой матерной форме, а войну закончить полным присоединением земель бывшего Великого Княжества Литовского к Государству Русскому. Польшу же разорить со всевозможным тщанием, и недорого отдать императору Касиму в пользование на девяносто девять лет.

Государь-кесарь советы принял и произнёс очередное:

— Быть по сему!

И никто не подозревал, что в самом ближайшем времени шапкозакидательное настроение аукнется огромными неприятностями. Кто же способен предугадать будущее?

Часть 2. Бременские музыканты

Глава 1

Деревня Любимовка, Гороховецкий район Владимирской области. 21 век от Рождества Христова.

Конфликт Андрея Михайловича Самарина с активистами движения «Горящие рябины Нечерноземья» всё разрастался и грозился приобрести вселенские масштабы. Он возник буквально на пустом месте, но потом, судя по всему, подключился умелый режиссёр и щедрый спонсор, и невинная шутка на одном из пчеловодческих форумов по поводу любителей естественного пчеловодства первобытными способами стала поводом для полноценной войны. Всего-то и написал, что духовно богатые рукожопы наносят природе ущерб, вполне сравнимый с американскими химическими атаками на вьетнамские джунгли.

А в ответ получил сначала информационную атаку, а чуть позже и полномасштабную осаду Любимовки. Толпа защитников родной природы чисто в пару тысяч человек установила палатки вдоль дороги на Любимовку, и ввиду зимнего времени нещадно вырубала на дрова окрестные леса. И снег стал жёлто-коричневым на несколько километров в длину и метров триста в глубину леса. Появившихся с претензиями лесников и природоохранных инспекторов обозвали жидо-рептилоидами и наймитами тайного мирового правительства, и пообещали побить экологически чистыми берёзовыми поленьями.

Сейчас через эту блокаду пытались прорваться четыре Камаза с селитрой и серой. Активисты всеми силами мешали проезду тяжело гружённых машин, бросались под колёса, колотили палками по кабинам и кузовам, стараясь не разбить стёкла. Нет, уголовной или административной ответственности за причинённый ущерб они не боялись, но осколки стекла природой не перерабатываются и очень загрязняют окружающую среду. Нет, стёкла бить нельзя.

Руководство осуществляли крепкие парни в ярко-красных пуховиках. Они держались чуть в стороне, пили растворимый кофе с коньяком из пластиковых стаканчиков, и время от времени один из них взбирался на установленную сцену и брал микрофон, чтобы завести толпу громкими лозунгами:

— Химические удобрения убивают плодородие почвы!

— Не дадим шарлатанам-традиционалистам травить пчёл ядохимикатами!

— Живи по заветам тамбовской отшельницы Пелагеи!

— Будущее Ведронии за колодным пчеловодством!

Последние лозунги оказались за пределами понимания Андрея Михайловича. Кто такая Ведрония? Вообще-то он пытался когда-то прочитать Библию движения «Горящие рябины Нечерноземья» — тонкие зелёные книжечки за авторством некоего Боромира Пуаро, где рассказывается о случайной встрече с тамбовской отшельницей Пелагеей, её поучениях и взглядах на жизнь, о полётах на другие планеты силой мысли, о королях и капусте. Хотя нет, последнее совсем из других книг, вышедших из-под пера более вменяемых писателей.

Однако, беснующаяся толпа имела все признаки воинского подразделения, спаянного крепкой дисциплиной. Они даже под колёса бросались организованными отрядами, регулярно отводимыми в тыл на отдых, переформирование и приём пищи.

— От нас скрывают правду!

— Позор потребителям химикатов и мясоедам!

— Руки прочь от Бивиса и Батхеда!

Из-за громких воплей Самарин не сразу расслышал телефонный звонок. Звонил водитель головного Камаза, принявший на свою машину основной удар экологических активистов:

— Михалыч, это Валера. Я не знаю что за хрень здесь творится, но нет ли другой дороги в твою гребанную в бога-душу-мать деревню?

— Нет другой дороги, если только по льду Клязьмы.

— Сдурел? Михалыч, мы же не на оленьих упряжках едем, у меня кузов под завязку, да сама машина сколько весит. Какой нахер лёд?

Любимовский староста Филин, отправившийся встречать Камазы вместе с Самариным, вдруг недобро усмехнулся и предложил:

— А ежели, княже, нам сюда ополченцев из той Любимовки привести?

— А сколько их у тебя, человек десять? — заинтересовался было Андрей Михайлович, но потом с сожалением вздохнул. — Мало. Тут полк ОМОНа не вдруг справится, а ты десятком хочешь.

— Возчики-то на что? Две сотни харь одна другой шире, и каждый подкову гнёт пальцами. Вот их и позовём.

Самарин задумался. Любимовская ярмарка по ту сторону портала не только не сбавила обороты, но даже стала многолюднее за счёт бесчисленного количества возчиков, снующих по льду Клязьмы между Москвой и Любимовкой с грузом товаров из Беловодья. Сталь, сера, селитра, медикаменты, военная форма советских времён, семенное зерно и тушёнка — это в одну сторону. Обратно везли воск, выделанные кожи, меха, домотканое небелёное полотно, очень дорогое и популярное в двадцать первом веке среди тех же любителей единения с природой и прочих экологически больных людей.

Мужики и в самом деле от природы могучие, иной способен свою лошадёнку на плечах через полынью по пояс в ледяной поде перетащить, да ещё и отъелись на казённых харчах при государевой работе. Почитай каждую неделю мясо едят, а кашу с салом или льняным маслом вообще трижды в день. При такой кормёжке силой не оскудеешь.

— С возчиками ты, Филин, правильно придумал, — в конце концов одобрил идею Андрей Михайлович.

— Одно дело делаем, — пожал плечами любимовский староста. — У нас там война, а тут эти… как их там… нехорошие люди с греческими пристрастиями. Может, княже, ещё купеческих охранников позвать? Всё равно бездельничают, а так развлекутся и малую денежку заработают. Или дай им каждому по зажигалке — вообще горы свернут и вершинами в землю воткнут.

— Да как-то не хочется тащить их сюда, — усомнился Андрей Михайлович. — У нас тут всё же Беловодье, а не хрен собачий.

— А что они увидят? — хмыкнул Филин. — Даже по одёжке ничего не поумут. А ежели что и заметят, так у нас тут Беловодье, а не хрен собачий, как ты правильно сказал. Зовём людишек, княже?

— Зовём, — махнул рукой Самарин. — Покажем супостатам Кузькину мать и всю остальную его родню.

Кстати, Филин не зря заметил, что экологическая и духовно богатая тусовка мало чем отличается внешне от жителей середины пятнадцатого века. Разве что чище одежда, добротнее, более яркая. А так глянуть со стороны — натуральные средневековые горожане средней зажиточности. Густые длинные бороды и нечёсанные волосы дополняют картину, делая её идентичной натуральной.

Так уж получилось, что организаторы акции или их спонсоры решили избежать неудобных вопросов по поводу массового скопления людей, и объединили это мероприятие с фестивалем бардовской и фольклорной песни «Солнечные бродни». А где фестиваль, там и соответствующая одежда — разнообразные зипуны и армяки (или как там они правильно называются), валенки, пуховые платки или цветастые шали у женщин, вязаные шапки и треухи из искусственного меха у мужчин (пусть химия, зато без убийства животных!). Красные пуховики координаторов разве что выделялись, да и то не вызывали особого удивления — в дальних странах чуднее и смешнее одеваются. Да что в дальних, взять тех же немцев ливонских или ещё каких…

Самарин достал телефон и набрал номер:

— Валера, вы можете сдать назад на полкилометра и спокойно покурить пару часиков? Я тут подкрепление вызвал.

— …

— Нет, не милицию с полицией. Реконструкторов исторических пригласил, но там парни суровые, как бы к ним под горячую руку не попасть.

— …

— Что, тоже хотите поучаствовать? Тогда оранжевые жилетки накиньте, а я предупрежу.

— …

— Валера, ну какие к чёрту монтировки? Возьми носок и насыпь в него песок.

— …

— Откуда я знаю где зимой песка взять. Насыпь сахарного.

— …

— Да хрен его знает, может быть и рафинад сойдёт. Попробуй, потом расскажешь.

* * *

Насчёт двух часов ожидания Самарин ошибся — средневековый люд настолько вдохновился возможностью заполучить настоящее вечное огниво из Беловодья, что был готов уже через двадцать минут. Четырнадцать любимовских ополченцев в кольчугах и шлемах с тяжёлыми дубовыми палками в руках, двести двенадцать возчиков в овчинных тулупах и волчьих малахаях, вооружённые привычными кнутами, пятьдесят три купеческих охранника в разномастных бронях, да одиннадцать купчин из молодых, чьё снаряжение вызвало бы зависть у какого-нибудь барона из немецких земель. Этим тоже были обещаны зажигалки, но уже многоразовые, с фонариком и возможностью заправки. Филин, как единственный в пятнадцатом веке обладатель нескольких баллончиков с газом, радостно потирал руки и подсчитывал будущую прибыль.

К огромному удивлению Андрея Михайловича, среди добровольцев обнаружился странствующий буддийский монах с лицом как печёное яблоко и бритой наголо головой. Разумеется, у него был посох с бубенчиками и ленточками, отполированный ладонями за долгие годы непрестанных тренировок в воинских искусствах. Ещё у монаха был распухший от мощного удара нос и отсутствовали передние зубы — результат недавней драки в любимовском трактире, где древнее искусство оказалось бессильно против обыкновенной глиняной пивной кружки. Почтенный монах вполне сносно говорил на русском языке, хотя со смешным акцентом, и объяснил Самарину, что за волшебное огниво из сказочного Беловодья мастера Срединной Империи выточат ему новые зубы из слоновой кости, причём приведут несколько слонов, чтобы заказчик смог сделать выбор материала. Не понравятся слоны индийские, приведут африканских, но тогда придётся подождать. Почтенный Лю склонялся к африканским, хотя ждать не хотел.

Через час после звонка водителю Валере в Любимовку двадцать первого века перешло внушительное войско и начало захворачиваться в боевые порядки на дороге в сторону Гороховца. Первыми пошли возчики, боевого опыта не имеющие, но с тяжёлыми кнутами в руках представляющие из себя ударный кулак страшной силы. Опытный человек с кнутом способен отбиться от стаи волков, а удачный удар ломает хребет самому матёрому зверю. Да что хребет, некоторые возчики могут на расстоянии выщелкнуть зубастому разбойнику любой глаз по выбору, правый или левый, не повредив при этом всё остальное.

Купчины и их охранники, как люди более опытные, отправились через лес на перехват координаторов в красных пуховиках, а для пущей надёжности далеко вперёд ушли любимовские ополченцы во главе со старостой.

Активисты «Горящих рябин Нечерноземья» встретили новых участников костюмированного представления восторженными криками. Реконструкторов они уважали, хотя и не одобряли увлечение оружием. Зато одежда… зато обувь… и всё ручной работы по технологиям пятнадцатого века и образцам того же времени!

Благостную идиллию испортил почтенный Лю, пробравшийся между возчиками вперёд. Он поклонился, и прошепелявил со всевозможной вежливостью, почерпнутой из разговоров в любимовском трактире:

— Вы ещё не сдохли, гнусные ублюдки? Тогда доброго дня вам и попутного ветра в горбатые спины! И хрен на воротник, чтобы шея не потела! Позволено ли будет смиренному монаху порадовать тени его славных предков путём разбития вдребезги ваших мерзких харь? А потом я обоссу ваши могилы, псы смердячие!

Ближайший к почтенному Лю «горящий рябинник» неуверенно переспросил:

— Харе Кришна?

— Что? — возмутился монах и сильно ткнул собеседника концом посоха в солнечное сплетение, после чего добил согнувшегося в три погибели оппонента ногой по лицу. — Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых! Наших бьют, мать вашу за ногу!

С этого вопля всё и началось, пошло веселье, ставшее достойным завершением первого Любимовского фестиваля бардовской и фольклорной песни «Солнечные бродни», совмещённого со слётом общественного движения «Горящие рябины Нечерноземья». Защёлкали кнуты, вырывая из рядов поклонников тамбовской отшельницы Пелагеи самых активных, а брызги крови из разбитых лиц ввергли народ в панику. Стремление к духовному совершенству не совместимо с насилием, кроме как во славу идеи, да и то за достаточную плату, поэтому вся двухтысячная толпа развернулась на сто восемьдесят градусов и бросилась бежать по узкой лесной дороге. Можно бы и в лес, благо жёлто-коричневый снег под деревьями утоптан до твёрдости асфальта, но оттуда слышится кровожадный вой, подозрительно напоминающий волчий. Или не волчий, но всё равно очень жуткий.

Самарин тоже заинтересовался подозрительными завываниями и очень быстро обнаружил, что это и не вой вовсе, а крики восторга любимовских ополченцев, увлечённо и самозабвенно грабящих палатки участников фестиваля. С точки зрения жителя пятнадцатого века — богатство невиданное и неслыханное. И пусть в Любимовке на фоне остальных живут сущими боярами, пользуясь зажигалками, керосиновыми лампами и фонариками на батарейках, имеют в печках чугунные дверки и задвижки… Сами печки сложены из кирпича, а не привычные глиняные мазанки на каркасе из ореховых прутьев, да топятся по белому. Да что говорить, если в каждой бане чугунный котёл!

Только это всё своё и давно привычное, а в палатках чужое и новое, что подразумевает особую ценность. Там и спальные мешки, и алюминиевые котелки, и термосы, и бутыли с экологически чистым хлебным самогоном, и топоры, и пилы, и ножи. Как пройти мимо бесхозного богатства? Вот ополченцы и не прошли мимо сокровищ, начисто забыв о поставленной задаче.

Самарин опять достал телефон и набрал номер Филина. Любимовский староста настолько освоился в двадцать первом веке, что уверенно пользовался мобильной связью и интернетом.

— Филин, твою мать, какого хрена?

— Алло, княже?

— А ты что, от Папы Римского звонка ждал?

— Это проверка связи, княже, — откликнулся любимовский староста. — А ежели ты про тех красных, так их уже водилы повязали. Представляешь, избили какими-то странными кистенями и повязали.

— Водителей всего четверо.

— И по два грузчика в каждой машине, итого ровно дюжина. Красных всего восемь человек было. Или тебе ещё кого-нибудь наловить? Это мы запросто.

— Нет, другие не нужны, — Андрей Михайлович отключился и стал наблюдать за развязкой увлекательнейшего действа.

Охваченная паникой и лишённая лидеров толпа больше не напоминала воинское подразделение, превратившись в жалобно блеющую овечью отару. Так часто бывает, когда охамевшие от безнаказанности люди встречают решительный и агрессивный отпор и теряются. Сдуваются как воздушный шарик, или лопаются как наполненный водой презерватив, сброшенный на асфальт с девятого этажа. Пшик, шлепок, брызги… но внутри нет стержня, делающего конструкцию прочной.

Щёлкают кнуты, летят в разные стороны клочья псевдорусских зипунов с Али-экспресса на синтепоновой подкладке. Люди бегут прочь, но упираются в стену щитов, выстроенную на дороге купцами и их охранниками. Над стеной взлетают дубинки, обитые войлоком специально для таких случаев — недоразумения с конкурентами происходят довольно часто, и решать каждый конфликт смертоубийством… Это как-то не по-людски. Мягче нужно быть с людьми и добрее.

И тут активисты «Горящих рябин Нечерноземья» и примкнувшие к ним любители бардовской песни сломались окончательно — бросились в лес по обе стороны от дороги, где за полосой утоптанного снега сугробы по пояс, а в низинах вообще в человеческий рост. Зато туда не сунутся страшные толстомордые бородачи, напоминающие воспитывающего своих кукол Карабаса-Барабаса.

Часть беглецов пробиралась к спасительному лесу через заставленную аппаратурой фестивальную сцену, и кто-то случайно включил фонограмму, непонятно каким образом оказавшуюся среди бардовских песен.

Люди гибнут за металл,

За металл.

Сатана там правит бал,

Там правит бал.

И опять интерлюдия

Нижний Новгород. Улица Кащенко, 12а. Нижегородская областная психоневрологическая больница № 1 им. П.П. Кащенко»(ГБУЗ НО «НОПНБ № 1»).

— Дмитрий Юрьевич, — в голосе заведующего отделением ясно чувствовалось отчаяние. — Но почему из Владимирской области везут к нам? У меня всё забито, и даже в коридорах койки ставить уже некуда. Хорошо ещё, что не буйные.

Главный врач больницы тяжело вздохнул:

— Во Владимире тоже забито, вот к нам и везут. И на Ульянова, и на Июльские Дни… Там на фестивале массовое побоище с массовыми галлюцинациями и параноидальным бредом. Такие масштабы, Олег Евгеньевич, что впору вводить режим чрезвычайной ситуации.

— Фестиваль? — на лице заведующего отделением появилось понимание. — Тогда это наркоманы, что тоже не совсем по нашему профилю.

— Нет, коллега, — главврач помотал головой, — анализы показывают отсутствие наркотиков. Так во всяком случае утверждают владимирцы, а у нас результаты пока не готовы.

Заведующего отделением выдернули в больницу из отпуска, прямо с чемоданов, на которых он сидел в ожидании самолёта в тёплые края к ласковому морю. Настоение было, мягко сказать, в несколько раз хуже плохого, и Олег Евгеньевич с трудом вникал в суть происходящего.

— Если не наркотики, то что?

Дмитрий Юрьевич многозначительно поднял палец:

— В соответствующих органах предполагают разовое применение психотропного вещества, разлагающегося в организме за считанные часы, и вызывающего однотипные массовые галлюцинации.

— Однотипные? — удивился Олег Евгеньевич. — Что-то я не припомню такого в своей практике.

— Да, это будет интересно, — согласился главврач и поинтересовался. — Вы же пишете докторскую, Олег Евгеньевич?

— Да, почти готова. Ещё пару лет, и можно защищаться.

— Вот вам и новый материал, причём на очень популярную в наше время тему. Представляете, все привезённые пациенты утверждают, что сначала их бил шаолиньский монах, потом Иван Сусанин с плёткой, а потом уже реконструкторы исторического фехтования в старинных доспехах.

— Разве это материал, Дмитрий Юрьевич? Садо-мазо давно уже не считается психическим заболеванием.

— Вообще-то я говорил о реабилитации после неизвестного психотропного вещества.

— А ведь точно! — просиял заведующий отделением. — Спасибо за прекрасную идею, Дмитрий Юрьевич.

— Да полно благодарить, коллега, — отмахнулся главврач. — Я же заинтересован, чтобы у нас в больнице появился второй доктор медицинских наук. Тем более через пару лет мне на пенсию, и кто лучше вас подходит на моё место?

— Да я как-то…

— Не отказывайтесь, Олег Евгеньевич и хорошо подумайте. Вы — лучшая кандидатура.

Из кабинета главного врача заведующий отделением летел на крыльях здорового карьеризма, но с небес на землю пришлось спуститься для решения новой проблемы.

— Олег Евгеньевич, сегодняшние больные отказываются от ужина. Там овсянка с котлетой, а они не едят мясо. А некоторые вообще сыроеды.

— Давно ли в наших котлетах появилось мясо? Впрочем, по внешнему виду похожи, да…

— И что делать, Олег Евгеньевич? Вегетарианского меню в нашей столовой нет.

— Привязывайте к койкам и кормите насильно! Вы что, первый день в больнице работаете?

— Загипсованных тоже привязывать?

— В каком смысле загипсованных? — не понял заведующий отделением.

— В самом прямом смысле, Олег Евгеньевич. Владимирские коллеги спихнули нам лежачих больных с травмами различной степени тяжести. Оказали первую помощь, и сразу к нам отправили.

— Козлы! — возмутился Олег Евгеньевич. — Впрочем, они же больным рот не загипсовали?

— Преимущественно конечности.

— Вот! Так что привязывайте к койкам и кормите, больные не должны остаться голодными.

Спустя какое-то время по всей больнице послышались где возмущённые, а где истерические вопли, охотно поддержанные старожилами и завсегдатаями психиатрической клиники:

— Мы не едим мясо!

— Мясо, это зверски убитые трупы мёртвых животных!

— Не трогайте меня, рептилоиды!

Вопли донеслись до кабинета главного врача, и Дмитрий Юрьевич в очередной раз тяжело вздохнул:

— Не буйные, не буйные… Сглазил, чёрт побери. Любаша, позвоните по отделениям, пусть начинают делать уколы!

Деревня Любимовка, Гороховецкий район Владимирской области. 21 век от Рождества Христова.

Самарин успел отправить груз серы и селитры до приезда очередного желающего исцелиться путём подключения к эгрегору зимнего леса и замёрзшей реки. Как и ожидалось, это был высокий чин из министерства внутренних дел, посланный заодно и разобраться в недавних событиях.

И встретил дорогого гостя Андрей Михайлович неласково:

— Григорий Романович, что вообще происходит? Неужели вы не понимаете, что я не могу спокойно работать? Да что работать, даже настроиться на работу не получается, не говоря уж о подключении к тонким энергиям. Два года назад были блогеры-наркоманы, сейчас любители бардовской песни и поклонники горящих рябин… Думаете, отдали деньги, а потом трава не расти?

— Причём здесь деньги? — слегка обиделся представитель МВД.

— Вот именно, — кивнул Самарин. — Я достаточно обеспеченный человек, и если вы не в состоянии обеспечить… да, и мою безопасность в том числе! Могу вообще прекратить приём, и хоть Олимпиаду здесь проводите. Меня в Израиль звали — сразу дают гражданство и не требуют обрезание.

— Мы расследуем этот инцидент и приложим все усилия, чтобы подобное не повторилось, — Григорию Романовичу ещё в Москве намекнули, что в услугах знаменитого народного целителя нуждаются такие люди, что даже их имена вслух произносить не рекомендуется. Для этого Андрею Михайловичу нужно обеспечить режим наибольшего благоприятствования.

— Уж постарайтесь. Тем более там был не просто фестиваль пожилых студентов и шестидесятилетних девственниц, там… Да что просто так говорить, у меня же запись есть.

Камеры по всей Любимовке, в ближайших её окрестностях, и на лесной дороге в сторону Гороховца были установлены больше двух лет назад, как раз после нападения бандитствующих блогеров, и с тех пор исправно писали всё происходящее. Самарин не пожалел денег на хорошую аппаратуру и грамотных специалистов, заодно и научился чуть-чуть редактировать записи. Вот сейчас такая слегка усечённая версия и была показана Григорию Романовичу. Самое начало прокрутили в ускоренном режиме, а кульминацию с лозунгами, бросанием под колёса и стучанием палками по Камазам просмотрели внимательно.

Потом запись оборвалась и Андрей Михайлович пояснил:

— Камеру обнаружили и накрыли тряпкой.

— А другие…

— С другими аналогично.

Высокий чин из МВД кивнул и попросил перебросить запись на флешку:

— Терроризм мы им не пришьём, но упоминание жидо-рептилоидов вполне тянет на разжигание межнациональной ненависти в составе организованной группы. Двушечка условно каждому светит, если, конечно, психиатры не станут возражать. Но это вряд ли.

— Да без разницы сколько дадут, лишь бы вокруг Любимовки не бесновались.

— Не будут, — заверил Григорий Романович. — А если найти организаторов, что на записи в красных куртках…

Самарин мысленно пожелал ему удачи в этих безнадёжных поисках. Замордованных злыми водителями координаторов акции успели препроводить в пятнадцатый век и там вежливо допросить без оглядки на гуманизм и права человека. Тех, кто был в состоянии говорить — набитый кусками рафинада носок здоровья организму не добавляет. Его добавляет портал в прошлое, и тогда можно будет поспрашивать ещё раз.

Пока же стало известно следующее — целью грубого наезда была целительская практика Андрея Михайловича. Точнее, зарабатываемые ей деньги. Ещё точнее — возможность присосаться к выгодному делу и поставлять кандидатов на излечение за весьма нескромный процент. На Самарина аж лихими и гнусными девяностыми повеяло.

Адепты горящих рябин Нечерноземья удачно подвернулись в качестве инструмента психологической обработки — зять председателя фракции РСДРП в Государственной Думе, и задумавший нехитрую комбинацию, пообещал поклонникам тамбовской отшельницы Пелагеи помощь в проталкивании давно ожидаемого ими закона о наследственных вотчинах. Не было бы рябинников, подошли бы любые другие, то так уж совпало.

В наблюдательности Григорию Романовичу не откажешь, и он обратил внимание на едва заметную усмешку Самарина:

— Вы что-то знаете, но не расскажете. Так?

— Так, — согласился Андрей Михайлович. — Извините, но это не ваша весовая категория.

— А если министр…

— Вот приедет, тогда и поговорим.

— Договорились, — с улыбкой кивнул Григорий Романович. — Двадцать первое февраля в вашем расписании ещё не занято?

— Свободно, — тоже кивнул Самарин. Буду ждать, и если не случится… Впрочем, я предупрежу.

— Ещё один вопрос, Андрей Михайлович, и мы можем перейти к процедурам.

— Да хоть два!

— Так вот, Андрей Михайлович, поступила информация о готовящемся теракте. Собственно, это не вопрос а такая вот информация.

— Теракт? На меня собираются устроить покушение?

— Наоборот, нам сообщили, что вы его готовите, и закупаете крупные партии ингредиентов для изготовления взрывчатки.

— Бред!

— Кто спорит, конечно же бред. Но нам нужно хоть как-то отреагировать на сигнал.

— Ещё один жадный мальчик, пожалевший о потраченных на лечение деньгах?

— А что вы хотите? Людей портит не только квартирный вопрос, денежный ничем не хуже.

— В задницу посылайте жадных мальчиков!

— Мы так и делаем, но…

— Да удобрения это для лекарственных трав! И средства для борьбы с их вредителями. Если бы вы знали, Григорий Романович, какую нагрузку получает окружающая среда при передачи энергии человеку… Лекарственные травы являются естественными антеннами, а их отвар подстраивает организм под нужную частоту тонкой материи. И особую роль в этом играет…

— Эргегор! — догадался Григорий Романович.

— Он самый, — подтвердил Самарин, и в очередной раз дал себе обещание посмотреть в интернете значение этого хитрого слова. — Если вопросов больше нет, то не приступить ли нам к возвращению вашей молодости?

* * *

За всеми этими заботами Андрей Михайлович смог выбраться в любимый пятнадцатый век только через четыре дня, где его сразу же огорошил Филин:

— Княже, ганзейские наёмники Псков взяли, а Новгород им сам ворота открыл. Теперь совместно в силах тяжких подошли к Смоленску и осадили город. Князь Изборский подмоги просит, так как крестоносцы без присмотра по пятнадцать вёрст в день проходят, и скоро тоже там будут.

— Бля…

— Радиограмма от Полины Дмитриевны вчера вечером пришла. Боярыня просила быть на Москве по возможности.

Глава 2

Москва. Год третий от обретения Беловодья.

В Москве Маментий Бартош сдал кардинала Колонна, его письмо с наглым требованием соблюдать правила благородной войны и расписку о сотрудничестве лично в руки главе Государевой Безопасности Дионисию Кутузову, после чего получил указание ожидать вызова к государю-кесарю, который последует в самом скором времени. Дня через два-три, но никак не позже недельного срока. Уж в этом-то месяце точно вызовет, только разберётся с неотложными государственными делами.

И сразу после этого встал вопрос о размещении на постой. Так-то у Маментия хватало денег, чтобы снять трактир целиком и полностью лет на тридцать-сорок, но после ночёвок в лесу у костра хотелось чего-нибудь домашнего и уютного. Дружинники его десятка, у кого имелись в Москве родительские усадьбы, звали к себе, но от таких предложений Бартош отказывался. Все эти слуги, челядь, мамки, няньки, кормилицы… Ну их к чёрту!

Боярыня Морозова, у которой сейчас жила приёмная дочь Софья, тоже приглашала пожить в её кремлёвском тереме, но и это приглашение Маментий отклонил. Как представил, что придётся сидеть за одним столом с грозной государевой воспитательницей, так в коленках слабость появилась, и жутко сделалось до невозможности. Софью, конечно, нужно повидать и отдать подарки, благо среди добычи попались пристойные украшения на её возраст.

Проблему с жильём разрешил Влад Басараб, которому тоже некуда было податься:

— А ты знаешь, командир, что-то мне тоже захотелось чего-нибудь домашнего и уютного, чтобы все свои рядом, чтоб никакая свинья в чарку с медовухой не плюнула…

— Да, и мне вдруг такого захотелось, — поддержал волошанина Иван Аксаков. — И я знаю такое место.

— Это какое же?

— Казармы Московского пехотного полка.

— А нас туда пустят?

Иван засмеялся:

— Вообще-то мы должны были из учебной дружины попасть в этот полк. Да и попробовали бы они отказать в гостеприимстве любимым ученикам самого Лукьяна Петрищева!

— А я больше скажу, — добавил заинтересовавшийся разговором Одоевский. — Вопрос не в том, пустят нас туда или нет, а в том, удостоим ли мы своим посещением этих не нюхавших пороха тыловых крыс.

— При них такое не скажи, в драку ведь полезут.

— А что такого плохого в хорошей драке? Влад же хотел домашнего и уютного? Вот это оно и есть.

В принципе Маментий не имел ничего против казарм Московского пехотного полка, тем более расположены они в самом Кремле, и по непроверенным слухам обладают всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами от тёплых отхожих мест до терм по образцу старого ещё Рима, когда из особых труб течёт горячая и холодная вода. А что, вполне возможно слухи и не обманывают — в полку через одного Рюриковичи, вот родня и раскошелилась на обустройство драгоценных чад. Им же не в битвы ходить, а при государе пребывать непрестанно, Иоанн же Васильевич по младости лет из Москвы далеко и не выезжает. Особливый пехотный полк, прости хоссподи… И не путать с десятком особого назначения!

— Мы с вами! — одновременно заявили Василий Долгоруков и Иван Патрикеев, оба когда-то сбежавшие в учебную дружину от угрозы неминуемой женитьбы. — Нам тоже хочется медовухи.

Остальные дружинники десятка молча, но многозначительно похлопали по приятно тяжёлым кошелям, и это заставило Маментия забеспокоиться:

— Вообще-то мы про уют.

— Да, кивнул Пётр Верейский, — про уют и медовуху. Но её нужно купить заранее, потому что в полковой харчевне подают несусветную дрянь. За закусками… — после длинной речи Пётр вдруг вспомнил, что вообще-то он очень молчаливый человек, и закончил коротко. — Закуска крепость медовухи крадёт.

— Обойдёмся на сегодня дорожными припасами, а завтра видно будет, — махнул рукой Маментий. — Решено, идём в кружало, а потом в казармы. Только вот Дионисия Кутузова предупредить нужно, чтобы знал где нас искать.

Иван Аксаков засмеялся:

— Ты, командир, за это как раз и не беспокойся. На то она и Государева Безопасность, чтобы всё про всех знать без всяких предупреждений. Мы ещё не решили в котором кружале меды брать станем, а Дионисию доподлинно известно, ставленый возьмём или варёный. Служба у него такая.

Вообще-то у дружинников имелся некоторый запас взятых на саблю вин. То есть, взятых на штык. Вина немного, всего двенадцать трёхведёрных бочонков, и его стоило приберечь для праздников и особо торжественных случаев вроде обмытия наград или нового чина. Пусть те и не скоро случатся, но вдруг? А тут уже всё наготове и искать ничего не нужно. И потом… медовуха напиток ленивый, после пары чарок наступает удивительное умиротворение и возникает потребность в неторопливом обстоятельном разговоре, а у заморских вин другая особенность. Там на подвиги тянет, да за добавкой, что хорошо на войне, но вполне может вылезти боком в мирном городе. Было уже такое в Смоленске, и повторять как-то не хочется…

* * *

В кружале их встретили насторожённо. Ещё бы, вваливается вооружённая с ног до головы толпа юнцов, пропахшая пороховым дымом, кровью и гарью походных костров, и требует наилучших медов, чтоб не стыдно было угостить неведомого старшего десятника Луку Мудищева. Молодые все, кровь играет, скалятся белозубо, а в глазах стылый лёд и готовность при малейшей опасности ощетиниться острым железом и грянуть огненным боем. Таким вряд ли стоит подсовывать чуть перебродившую сладкую бражку, выдавая её за сорокалетние меды из монастырских подвалов.

Но обошлось к великому облегчению завсегдатаев кружала, что на месте бывшего подворья митрополита Московского. Вот как два года назад яму после взрыва засыпали, так и построили то кружало, считающееся наилучшим во всём городе. Сюда сам князь Беловодский не брезгует заходить, он же и дал питейному заведению собственное имя — «КабакЪ Белыя Воды». И снизу на вывеске мелкими буквами — «Минус три звезды».

Что это обозначает, Маментий не знал, но медовуху оценил как весьма достойную, не менее как пятилетней выдержки. Правда, у Митьки Одоевского было другое мнение, и после короткого сорокаминутного торга он сбил цену почти втрое.

— Нам четырёх вёдер хватит, командир?

— Вполне, — кивнул Бартош.

Одоевский заржал как стоялый жеребец и шлёпнул по прилавку серебряными талерами:

— Тогда нам с господином десятником четыре ведра на вынос, и остальным ещё четыре.

— Не боишься ночью в портки напрудить? — пошутил Миша Пожарский. — Если там кровати в два поверха, то будешь спать внизу.

— Не боись, — отмахнулся Дмитрий. Тыловых крыс угостим, нам самим на всех и ведра хватит. Нет, ну а что, в гости же идём, как не захватить?

— А дотащим?

— Зачем же самим? — Одоевский поманил целовальника, со слезами жалости на глазах отсчитывающего сдачу. — Скажи мне, человек любезный, вот этой мелочи хватит на доставку нашего бочонка недалече отсюда, в казармы Московского пехотного полка?

Целовальник повеселел и кивнул:

— Сей же миг доставим! Кого там спросить и кому отдать?

— Спросить командира, а отдать мне.

— А-а-а…

— Ещё что?

— Тебе отдать, это кому?

— Экий ты бестолковый! Спросишь десятника Маментия Бартоша или кого-нибудь из его десятка.

— Того самого Маментия Бартоша? — ахнул целовальник.

— Других Бартошей у меня для тебя нет!

— И тот самый его десяток?

— Какой же ещё?

— А ты, господин дружинник, кто будешь?

— Конь в пальто! — ответил Дмитрий присказкой старшего десятника Лукьяна Петрищева. — Одоевский я.

— Господи, чудо-то какое! — целовальник с круглыми от непонятного удивления глазами отбросил медную мелочь обратно в ящик и выложил на прилавок талеры. — Не имею права брать деньги с таки людей!

— С каких? — поинтересовался Маментий.

— С таких!

Десятник хотел узнать подробности, но Митька, обрадованный возможностью бесплатно разжиться медовухой, потянул его к двери. На ходу обернулся:

— Так что в самом скором времени ожидаем.

— Лично привезу, господин дружинник. И всем буду говорить, что десяток Маментия Бартоша предпочитает меды именно из моего кружала.

И уже на улице Влад Басараб задал закономерный вопрос:

— И что это сейчас было?

— И какого хрена? — добавил Миша Бутурлин, обычно ещё более немногословный, чем Верейский.

А Фёдор Ряполовский почесал затылок и глубокомысленно изрёк:

— Отечество любит и ценит своих защитников. А мы, это они и есть.

* * *

Заселение в казармы Московского пехотного полка прошло легко и без ненужных вопросов, благо кони и основная часть поклажи были оставлены под присмотром Государевой Безопасности. Сонный младший полковник встретил появление гостей как должное и само собой разумеющееся, и даже не стал интересоваться именами. Только уточнил:

— Из Смоленска? И как там?

— Воюем, — пожал плечами Бартош. — Всё как всегда.

— Понятно. Наши сейчас на стрельбище, — младший полковник с завистью поглядел на ППШ-2 за плечами дружинников. — Новые пищали недавно поступили, вот и осваиваем. А вы занимайте хоромину «Аз» на третьем поверхе, как раз всем десятком поместитесь. Насчёт питания я сейчас распоряжусь, но если захочется разнообразия, то можете закупить в полковой харчевне.

— А баня? — Маментий почесал отбитую седлом задницу.

— У нас душевые из Беловодья! — с гордостью ответил младший полковник. — Я сам всё покажу и научу!

— А что, мудрёнее чем стрельба из пищали?

— Нет, но… Да вы сейчас сами всё увидите.

* * *

Впрочем, в этих душевых кроме названия не было ничего необычного — сюда поворачиваешь для горячей воды, сюда повернул — холодная потекла. Чтобы в этом не разобраться, нужно быть совсем уж на голову скорбным. Видимо в полку такие и служили, потому что младший полковник от душевых перешёл к правилам пользования тёплым нужником с особыми чашами. Маментий ещё подумал, что за такое название чаши устроителю нужников неплохо бы разбить рыло ногами. Особыми могут быть только войска особого назначения, а не сральни, пусть даже они и тёплые.

Зато Митька Одоевский с самым умным видом кивал, поддакивал в нужных местах, и задавал вопросы:

— Стало быть, господин младший полковник, старые онучки туда бросать не следует? И сапог прохудившийся, что в починку уже не берут, тоже нельзя? А блевать с перепою туда с какого чина можно?

— Э-э-э… — младший полковник подозревал насмешку, но Одоевский имел вид любознательный и заинтересованный, как у барана перед новыми воротами.

— Тут вообще ничего делать нельзя, кроме как использовать по прямому назначению! Понятно ли объясняю, господа дружинники?

Митька кивнул и собрался задать очередной вопрос, но тут прибежал дежурный дружинник и всё испортил:

— Там Маментия Бартоша спрашивают! Или кого другого из его десятка! Бочонок мёду стоялого привезли, отдать хотят лично в руки.

— Экие затейники, — хмыкнул младший полковник. — Где же я возьму того самого Маментия?

Одоевский хрюкнул, прикрываясь ладонью одной руки, а другой указал на десятника:

— Зачем его где-то брать, если вот он здесь?

— Кто?

— Да Маментий Бартош же!

— Не может быть!

Митька пожал плечами, подивившись странному поведению младшего полковника, и убежал вместе с дежурным за медовухой. А упомянутый младший полковник вдруг сделался на диво косноязычен, краснел, бледнел и потел попеременно, и в конце концов смылся под благовидным предлогом.

— Да и хрен с ним, — решили дружинники, а Иван Аксаков даже скрутил дулю ему в спину. — Кто нынче будет нашим виночерпием? Наливай по единой перед помывкой!

* * *

Часа через четыре выпили только по третьей чарке. Как-то не веселила медовуха после непонятного поведения местного младшего полковника, а где-то в нижней части спины зудело предчувствие грядущих неприятностей, ибо ничем иным подозрительная известность десятка особого назначения закончиться не могла. Дружинники не знали за собой особых подвигов и свершений, после которых молва расходится по всему свету, однако и не начудили ничего такого, чтобы каждый встречный показывал пальцем и гнусно ухмылялся. Тут до ухмылок дело пока не дошло, но… Но что-то всё это обозначает?

— Не пьётся, — Иван Аксаков отставил чарку и оценивающим взглядом окинул разнообразие закусок на столе. Как настоящий татарин, он всегда был в походе, где снимались ограничения на копчёный в ольховом дыму кабаний окорок. — Честно говоря, я ждал чего-то более домашнего и уютного.

— Кумыса с варёной бараниной? — подначил Иван Патрикеев. — Нужно было в кружале спросить.

— Нет, отмахнулся татарин, и прислушался к шуму, что донёсся откуда-то снизу. — Я в детстве дома с братьями дрался постоянно, так что… Вроде бы московская пехота со стрельбища заявилась?

— Ага, — кивнул Ряполовский. — С древними фитильными пищалями упражнялись.

— Так уж и древние, — хмыкнул Аксаков. — В немецких землях и таких нет. Да и у нас давно ли настали времена, когда пищаль одному можно носить, а не всем десятком ворочать?

— Фитильные, значит древние, — отмахнулся Фёдор.

— А ты почём знаешь? Может и у них ППШ, как давешний младший полковник говорил?

— Не-а… Чуешь, как пороховой гарью аж досюда дотягивает? У наших дым с кислинкой, а этот тухлецой отдаёт, как у нас поначалу в учебной дружине. Разве этим остолопам что-то новое доверят? Сами себя вспомните — чугунное ядро могли сломать или потерять.

Тут Ряполовский ухмыльнулся и посмотрел на татарина, который во время занятий по пушкарскому делу умыкнул четыре тяжеленных ядра, а потом где-то сменял их на три жбана браги и ведро мочёной брусники.

— Я разве ломал или терял? — возмутился Аксаков. — И брагу ту вместе пили, и фитиль горящий от Мудищева получили тоже вместе. Вот тебе, Федя, должно быть сейчас совестно.

Может быть, Фёдор и хотел что-то ответить по поводу своей совести, но не успел придумать достойный и остроумный ответ — дверь в хоромину распахнулась, и на пороге образовались три добра молодца былинной наружности. То есть, всё как полагается настоящим богатырям — румяная рожа с курчавой бородкой, выпирающее над широким ремнём брюхо, рост почти до потолка, и кулаки размером с собственную голову. Возрастом примерно ровесники дружинникам Маментиева десятка, но из каждого такого добра молодца можно сделать по меньшей мере двух Аксаковых или даже трёх Владов Дракулов.

Старший из местных окинул хоромину хозяйским и одновременно укоризненным взглядом, и сказал товарищам с обидой в голосе:

— Смотрите, братья, какая нонеча молодёжь непочтительная пошла. Не успели прибыть из учебной дружины в настоящий полк к настоящим воям, как устроили сущее непотребство. Как это можно назвать, Мишенька?

Мишенькой оказался тот, что справа от старшего. Или слева, если посмотреть с другой стороны. Он погладил едва пробивающуюся бородку, что должно было обозначать раздумье, и внушительно пробасил:

— Непотребством оно и называется, брате. Молодёжь должна старших почитать, а не вот как сейчас…

Третий, по имени не названный, добавил:

— Вчерашние новики по прибытию в полк обязаны представиться обществу в лице его самых уважаемых представителей, угостить оных по мере сил и сверх того, да испросить доброго совета по поводу дальнейшего прохождения государевой службы. Ибо это по старине!

Маментий задумчиво почесал в затылке. Нет, так-то понятно, что в них не опознали понюхавших пороху воев и приняли за только что прибывшее пополнение — после помывки все переоделись в чистое и новое, а Ванька Аксаков вообще в шёлковом полосатом халате за стол уселся. Нет, это как раз не удивляет, но удивляет то, что наглое вымогательство выдаётся за старинные обычаи. В чём-то добры молодцы слегка правы, и угостить будущих сослуживцев сам Христос велел, но то дело сугубо добровольное, и уж тем более не сверх сил, как на то намекает неназванный богатырь.

Пока Маментий раздумывал, с места подскочил волошанин, никогда не отличавшийся миролюбивым характером, и в силу общей худосочности телосложения после третьей чарки медовухи румяный более других. Влад подошёл к «уважаемым представителям общества», и хотя едва доставал любому макушкой до средины груди, посмотрел на добрых молодцев сверху вниз:

— Это вас что ли угостить требуется, болезные? — а потом не дожидаясь ответа засадил предводителю московских пехотинцев сапогом в междуножие. Тот тонко завизжал и упал на колени, а Дракул заорал во всю глотку. — Тревога, командир! Нападение! Латынские подсылы в Москве!

Сам Лукьян Петрищев в учебной дружине намертво вбил в новика и временного десятника Бартоша науку — при тревоге думать нужно потом, а сперва необходимо действовать.

— К оружию! Живьём брать демонов![4]

ППШ-2 у каждого под рукой. Не на виду, но рядом, достаточно потянуться и взять. А уж зарядить дело настолько привычное, что занимает считанные мгновения. И вот через эти самые мгновения семь стволов недобро глянули на былинных богатырей, в три крепких ореховых приклада с кованными назатыльниками дали поддых любителям дармового угощения. Если точнее, то поддых получили двое, а скрючившемуся предводителю прилетело по хребту, что тоже не является верхом приветливого обращения. Причём прилетело аж два раза.

— Влад, остынь! — одёрнул Маментий разошедшегося волошанина. — Дракул ты наш кровожадный, прекрати дубасить человека, всё же не мадьяр какой, а вроде как свой, хоть и тупой как полено.

— А вдруг мадьяр? — не сразу согласился Басараб. — Проверить надобно.

— А мы проверим, — кивнул десятник. — Одоевский, давай в Государеву Безопасность к Кутузову, а я им сейчас устрою небольшой допрос. По-нашему, по-смоленски… Иваны, вяжите их крепче, а два Михаила пусть жаровню приготовят.

— Печка же топится, — откликнулся один из Михаилов, который Бутурлин.

— Угу, тогда кочергу на угли, и ещё что-нибудь железное.

Одоевский, ещё не отбывший с извещением в Государеву Безопасность, глубокомысленно заметил:

— Ежели они демоны, то осиновый кол самое то будет. Можно даже в гузно забить, чтобы воздух злыми ветрами не портили. Но ты, Маментий, командир, тут только тебе решать. Но подходящий кол я отыскать попробую.

— Погодите, — едва слышно пискнул предводитель московских пехотинцев, почти уже оклемавшийся после удара тяжёлым сапогом волошанина. — Так вы тот самый десяток особого назначения того самого Маментия Бартоша?

— Других Бартошей у меня для вас нет.

— А ты Одоевский?

— С утра был им, — согласился Дмитрий. — Но если командир прикажет, то не буду.

Добрый молодец спал с лица, хотя казалось бы и некуда:

— Простите, господа дружинники и господин десятник, но между нами возникло непонимание. Мы же хотели пригласить уважаемых воев, буде те не погнушаются нашим угощением, и попросить рассказать о славных делах их десятка. В нашем полку никто в боях не был, и послушать…

Одоевский рявкнул, не давая былинному богатырю развить мысль:

— Сабочьей манды кусок! Да ты бы знал, как мы…

— Дмитрий, охолонись, — остановил товарища Маментий. — А то сейчас наговорите друг другу такого, что потом его и вправду только на кол, а тут вроде как нам угощение предлагают. Ведь предлагают, не так ли?

— Так! — с готовностью подтвердил представитель общества Московского пехотного полка. — Меня Петром зовут, а это мои братья двоюродные Мишенька Нарышкин и Вася Куракин. А я, стало быть, Милославский.

— Родственники, ети их в душу, — вздохнул Одоевский. — Плюнуть некуда, везде родственники.

— Так осиновый кол теперь без надобности? — на всякий случай уточнил Влад Басараб.

— Если только позолотить… но тут зависит от полноты налитой чарки.

— Да там всё готово! — Милославский дёрнул связанными за спиной руками. — Мы же со всем вежеством пришли пригласить, но нас неправильно поняли.

А Маментий опять не понял странную перемену в поведении московских пехотинцев, случившуюся при упоминании его имени и его десятка. Да что же это такое творится, люди добрые? Ведь если так дальше пойдёт, скоро им непослушных детишек начнут пугать. Кому это понравится?

* * *

Затянувшееся почти до утра торжественное возлияние с «обществом в лице его лучших представителей» ясности не добавило. Московские пехотинцы восторженно таращили глаза, млея от самой возможности близко увидеть дружинников «того самого» десятка, а на прямые вопросы что-то невнятно мямлили в ответ. Даже сотники и младшие полковники, с удовольствием принявшие участие в мероприятии, лишь с завистью вздыхали и говорили что-то вроде этого:

— Твоя скромность, друг Маментий, гораздо больше твоей славы и твоих подвигов. Но государь-кесарь, да храни его Господь, позаботился о том, чтобы отчизна знала своих героев! За твоё здоровье, друг Маментий, и за здоровье твоего замечательного десятка! Эй, кто там разливает? Почему чарки пустые?

Всё встало на свои места на следующий день ближе к полудню, когда на гудящую голову Маментия Бартоша обрушилось стихийное бедствие по имени Софья Маментиевна Бартош, заявившаяся в сопровождении старшего брата и трёх охранников в мундирах государевой стражи. Девочка с милой непосредственность забросала приёмного отца вопросами:

— Батюшка, а ты и в правду тот самый знаменитый Маментий Колосажатель? А кто здесь Фёдор Верная Пуля? А где Влад-Дракон Мадьярская смерть?

— Э-э-э… — только и смог ответить десятник.

Но Софья его уже не слушала, она дёргала Ивана Аксакова за рукав полосатого халата:

— А ты Татарин Ляшская Погибель, да? Покажи мне Ивана Стальную руку!

— Софьюшка, — Маментий наконец-то пришёл в себя от взрыва детских восторгов, — я тоже очень рад тебя видеть, и ещё больше рад тебя слышать… Но говорить ты стала слишком много и слишком быстро.

— С ней Полина Дмитриевна занимается, — объяснил болтливость сестры Бартош-младший, за несколько месяцев ставший из просто тощего мальчишки длинным и тощим мальчишкой. — Сказки читают и стихи наизусть учат.

Дружинники смылись под каким-то благовидным предлогом, и Маментий задал давно интересующий его вопрос:

— Скажи мне, Пётр, почему меня и мой десяток называют «теми самыми», а Соня даже дала какие-то смешные прозвища?

— Это не она, это вот… — Петя достал из кожаной сумки, что носил на ремне через плечо, толстую пачку листов с яркими картинками и текстом под ними. — «Сказание о доблестном десятнике Маментии Бартоше, его боевых товарищах и их славных подвигах». Лубки с первого по осьмнадцатый, а девятнадцатый только сегодня из печатни выйдет. Но нам с Софой, как самым близким, завсегда первым приносят, потом только государю-кесарю, боярыне Морозовой и всем остальным.

— Хренас-с-с-е…

— Ты нам начертай на листах своё имя.

— Зачем?

— А пусть завидуют! И остальных попроси подписать.

— Дай-ка сюда, — Маментий взял всю пачку и выдернул наугад первый попавшийся листок. — Да ну?

Петька заглянул через плечо:

— Это про то, как Иван Аксаков по прозвищу Татарин Ляшская Погибель польского короля в болота завёл, да там и утопил.

— Но в Польше сейчас нет короля.

— Знамо дело нет, — кивнул Бартош-младший. — Откуда же ему быть, ежели он в болоте утоп?

Маментий не нашёлся что ответить и взял другой листок. Петя опять дал пояснение:

— А это про Фёдора Ряполовского по прозванию Верная Пуля. Помнишь, наверное, когда вы в засаду попали, а Фёдор вражеского командующего за полторы версты точным выстрелом прямо в лоб?

— Хм…

— А вот в этом листке сказывается, как Иван Патрикеев Стальная Рука восьмерых лыцарей разом на поединок вызвал, да всех и забил до смерти голыми кулаками.

— Чем-чем?

— Да, я тоже думаю, что Иван рукавицы надел. Кровища же, испачкаться можно.

Из дальнейшего изучения лубков выяснилось, что главный и славнейший герой конечно же он, Маментий Бартош, при виде которого враги разбегаются в страхе, а иные падают без чувств и помирают в корчах наглой смертью. Кто не убежал и не помер, того на кол. Но в меру — не более трёх вражин в день.

Ещё в десятке были Влад-Дракон Мадьярская Смерть, Дмитрий Одоевский Крылатый Лисовин, получивший прозвище после похищения тройной тиары Папы Римского и продажи её раввину из гишпанской Кордовы, и ещё… Да, ещё Пётр Верейский Божья Молния — искусный и не знающий промаха стрелок, Василий Долгоруков Длинный Нож, а так же Михаил Пожарский и Михаил Бутурлин, отдельного прозвища пока не заслужившие, и именуемые Медведями с Железной Шкурой. Медведь Правый и Медведь Левый, но кто из них кто, они и сами пока не определились.

— И чьи это придумки? — Маментий строго посмотрел на Петра и Софью, будто это они лично печатали лубки в свободное от учёбы время. — И почему их девятнадцать, если нас десятеро?

— Так подвигов много, — рассудительно ответил Пётр. — И ещё совершите, пока война не закончилась. Полина Дмитриевна говорила, будто таких листов не менее сотни будет.

Тут как раз в дверь вежливо постучали, и заглянувший в хоромину Патрикеев получил насмешливое предложение:

— Заходи, Иван Стальная Жопа.

— Ты про что, командир?

— Да это я так, о своём…

— Там это… там гонец к тебе от государя-кесаря.

— Так зови.

— Так усвистал уже как ужаленный, а грамотка вот она, — Иван протянул свёрнутую в трубочку бумагу, перевязанную скреплённым здоровенной печатью шнурком. — Небось приказ о повышении в чине.

— Ага, сразу в полководцы правой руки, — проворчал Маментий и сломал печать.

— Что там? — полюбопытствовал Патрикеев.

Бартош долго не отвечал, вчитываясь в текст, а потом поднял ошарашенный взгляд:

— Поздравляю, господин десятник!

— Кто десятник? — не понял Иван.

— Ты.

— А ты?

— А я принимаю сотню, набрав её их охочих дружинников Московского пехотного полка, и пробую сделать из неё сотню особого назначения.

— А мы?

— Так вы в той сотне как раз десятниками.

— Но Московский полк при государе, или как?

— На войну идём под рукой самого князя Беловодского Андрея Михайловича Самарина. А мы, стало быть, при нём.

— Сам князь?

— Угу… ганзейские немцы Псков взяли и уже под Смоленском. Город в осаде, и князь Изборский подмоги просит.

— Откуда немцы-то взялись?

— От сырости, мать их… Давай, Ваня, собирай этих чёртовых господ десятников и за работу. Где они шляются, в конце концов?

Интерлюдия

Где-то в высоких кабинетах. В очень высоких кабинетах.

— И что?

— Пока ничего. Он отменил все назначенные лечебные сеансы и исчез.

— Куда?

— Да кто же его знает? Ни в Москве, ни в Гороховце, ни в Нижнем Новгороде не появлялся.

— Там у него на очереди японец был с опухолью мозга. Ценник такой, что авианосец построить можно.

— Настолько серьёзная сумма?

— Немного преувеличил, но на несколько самолётов точно хватит.

— Но самолёты его не интересуют.

— Да, скупает металлолом и всякое старьё со складов. Мои аналитики говорят, что дедушка слегка свихнулся и готовится к апокалипсису. Точнее, к постапокалипсису. Серьёзно готовится, для чего закупает примитивное оборудование, способное работать почти без ремонта не один десяток лет, и сырьё для производства. Думаю, опасается отката в средневековье.

— Даже если у него слетела кукуха и вальты королей гоняют, у его повёрнутости есть полезный побочный эффект. Пусть развлекается как хочет, тем более за свой счёт. Вообще предлагаю помочь дедушке с какой-нибудь мелочёвкой.

— Оружие?

— Да, спихните ему старьё. У нас на складах есть карабины Симонова?

— В закромах Родины даже шуваловские единороги можно найти.

— Вот! Их тоже отдайте. Если человек готовится к средневековью, нужно обеспечить его соответствующим эпохе реквизитом.

— А карабины…

— А что карабины? Если не хватит, добавьте трёхлинейных винтовок. Хотя нет, там с патронами проблема встанет.

— Так ему ещё и патронов дать?

— Вам что, жалко?

— Не в этом дело. Вдруг всплывут где-нибудь, причём стреляющие в нашу сторону?

— Бросьте! Восемьдесят два автомата так до сих пор нигде и не всплыли?

— По нашим данным уже девяносто.

— Тем более! Мы поможем дедушке, дедушка потом поможет нам.

— Если вернётся.

— Да почему бы ему не вернуться? Или вы намекаете на шабаш, устроенный зятем нашего главного социал-демократа?

— Вообще-то он говорил, что из соображений безопасности может уехать в Швейцарию или Израиль.

— Это если мы не примем меры для обеспечения спокойной работы. Но мы же их примем, не правда ли?

— Так уже.

— Вот и славно. Осталось только дождаться возвращения, и… Впрочем, авансом привезите всё это барахло ему в Любимовку и сгрузите возле дома. Ну и взвод спецназа для охраны.

— А если не вернётся?

— Чтобы прапорщик, пусть даже бывший, не вернулся к огромной куче ценного имущества? Вы сами-то в это верите?

— Действительно, как же я забыл про звание.

Глава 3

Самарину пришлось вернуться в Любимовку лишь чуть-чуть не доехав до Москвы, благо запас бензина в прицепленных к снегоходу санях позволял сделать несколько рейсов туда и обратно. Возвращался не из-за ерунды вроде оставленного включенным утюга, а по самой уважительной причине — от района современных Мытищ до Кремля стала устойчивой радиосвязь, и Полина Дмитриевна сообщила о накрывших Смоленск жутких морозах, из-за чего защитники начали простужаться вплоть до воспаления лёгких. Требовался запас лекарств, так как имеющихся в наличии попросту могло не хватить. Да, не подумали заранее… Да, ошиблись в прогнозах маленькой победоносной войны… Что уж теперь?

Зато появилась возможность обкатать в боях войска нового строя, вооружённые пушками и огнестрельным оружием хоть и местного производства, но на порядок или два превосходящим существующие сейчас образцы. Единственный недостаток — его слишком мало, да и самих войск кот наплакал. Бывшие княжьи и боярские дружинники крайне неохотно встают в пеший строй, предпочитая лихую конную сшибку и дальнейшее сабельное месилово-рубилово. Объясняют тем, что в старину огненного боя не было, и если возвращаться к жизни по старине… Ретрограды херовы! Самарин вообще подозревал, что седоусые и бородатые вояки боятся не справиться с новинками и опозориться перед лицом молодёжи.

Вот молодёжь с удовольствием шла в пехотные полки, надеясь выслужить чин в постоянно растущем войске. А чин, это и почёт, и уважение, и оклад денежного содержания при полном казённом снабжении всем необходимым. Вот сверх необходимого, там да, там закупай сам. Только зачем, если в нынешние времена собольей шубой никого не удивить, а звезды или хотя бы нашивки на плече сияют куда как ярче любых самоцветов.

Так что идёт молодёжь в армию, идёт. Тем более жизнь «по старине» открывает головокружительные перспективы любому, независимо от происхождения, национальности и вероисповедания. Вот и потянулись на государеву службу те же мордовцы, черемисы и вотяки с вогулами из-под руки императора Касима с его молчаливого одобрения, да и сами татары с согласия своего повелителя охотно меняли подданство при условии, что после службы осядут на землю.

Как однажды сказала Полина Дмитриевна на одном из Советов:

— Нам неважно какое происхождение имеет русский человек, нам важен сам человек!

Золотые слова, достойные того, чтобы написать их красивым почерком на деревянных табличках и приколотить ржавыми гвоздями к башке самых непонятливых и недовольных переменами. Нет нынче на Руси разделения на народы, есть только разделение на своих и чужих, и граница проходит точно по прицельной мушке пехотной пищали Шакловитого. Те, что со стороны приклада, те свои. Ну а те, что в прицеле…

С этими мыслями Самарин и вернулся в Любимовку, где его встретил встревоженный Филин:

— Вовремя ты, княже.

— Что-то случилось?

— Ещё не знаю, но за воротами в Беловодье давеча что-то рычало, вроде как дизеля камазовские, и кто-то матерно перекликался. Потом стихло, но всё равно что-то мне тревожно.

— За воротами? — удивился Андрей Михайлович. — Филин, чёрт старый, ты видишь ворота?

— Не такой уж я и старый, — староста сделал вид, будто обиделся. — И я их не вижу, но зато слышу что там творится. Плохо слышу, но ежели громко орут, то некоторые слова разобрать могу.

— И давно?

— Да три дня уже, как слышать начал.

— Я про дизеля спрашиваю.

— Вчера к вечеру всё стихло. А что там может быть, княже?

— Сейчас и узнаем, — Самарин с плеча автомат, с которым не расставался во время поездок, оставшись в одном бронежилете, надетом поверх армейской телогрейки. — Ты со мной?

— И не только я, — Филин громко свистнул, и из заснеженных кустов у невидимых ворот начали вылезать наряженные в белые маскировочные халаты деревенские ополченцы с охотничьими двустволками. А чем ещё вооружать, если нарезного оружия на всех на хватает? — Все пойдём, княже. Как ты нас учил, так и пойдём.

Самарин хмыкнул — принцип входить в любые помещения сразу после гранаты его не устраивал. Пусть гранаты монастырского производства слабенькие, но есть вариант, что разнесут любимый дом со всем прилегающим участком к чертям собачьим, и не дай бог повредят портал, непонятно как работающий, и явно не одобряющий столь грубое обращение. Ну да, возможно это сооружение и способно пережить взрыв тактического ядерного боеприпаса, только проверять эту гипотезу не хочется.

И потом, что может грозить Андрею Михайловичу в двадцать первом веке кроме штрафов за превышение скорости? Теоретически, конечно, многое может грозить, а вот на практике, это вряд ли. Слишком большое количество облечённого властью народа заинтересовано в спокойной жизни знаменитого народного целителя, и в недавние гарантии от МВД очень хочется верить. Глупо, конечно, верить… но хочется.

— Вдвоём пойдём, — решил Самарин. И ты оружие на виду не держи.

— Я и не держу, — кивнул Филин, прикрывая полушубком две кобуры на поясе. Длинные охотничьи ружья он почему-то не любил, остановив выбор на пистолетах ТТ. — Не дурак, понимаю, что [5].

— Образованный, мать… Ладно, открываю ворота.

* * *

Затейливая подпись украсила ещё одну накладную, но над следующей Самарин попридержал ручку, и вопросительно посмотрел на пухлого типа бухгалтерской наружности, прибывшего прицепом к грузу и спецназу:

— Какие нахрен сто двадцать семь винтовок Бердана номер два драгунские? Ты это серьёзно?

Гражданский тип тоже заглянул в накладную и пожал плечами:

— А что по остаточной стоимости же. По цене металла, можно сказать. Даже патроны есть! По полторы тысячи на каждый ствол.

— Этим патронам двести лет! — возмутился Андрей Михайлович. — Ими только по лягушкам в Клязьме из рогатки стрелять, да и то одни промахи пойдут.

— Не двести, а поменьше, — толстячок ткнул пальцем в накладную. — Тут только за гильзы посчитано.

— Засунь эту экономию себе в задницу!

— Андрей Михайлович, всё предусмотрено, и в этих вот ящиках…

— Помолчи, отмахнулся Самарин. — Чапай думать будет.

Хотя что тут думать, тут нужно хватать и не пущать! Пожелавшие остаться неизвестными благодетели (неизвестные, ага…) организовали поистине царский подарок, от которого немыслимо отказаться любому здравомыслящему человеку. Даже какой-то музей ограбили на четыре горных единорога образца 1838 года, причём вполне приличного вида и состояния. Нужно брать, однозначно, а раздумья это так, для маскировки восторга и крайней заинтересованности драгоценным старьём.

Но что считать старьём для средины пятнадцатого века от Рождества Христова? Уж явно не самозарядные карабины в ящиках и заводской смазке, и даже не те самые берданки. Ну и не патроны, отсыпанные щедрой рукой. Побольше бы такого старья, подходящего под определения «вундервафля обыкновенная».

Правда, Самарин подозревал, что неизвестные (два раза ха-ха!) доброжелатели собираются подсадить его на патронную иглу и потом выцыганить за следующие поставки что-нибудь полезное, но и это не смущало. Вполне нормальное желание в эпоху развитого дикого капитализма, причём выраженное вполне вежливым намёком на взаимовыгодное использование тех самых полезностей. Берданки вот только эти…

Хотя нет, бухгалтер правильно тыкал пальцем в бумажку, в которой написано про пулелейки и прочую приблуду для переснаряжения, включая запас капсюлей и дымного пороха. Позаботились благодетели, ничего не скажешь. Так-то и сам бы справился, вроде руки из правильного места растут, но времени жалко. Дай вам бог здоровья, добрые люди!

И этими берданками можно вооружить… кстати, кого ими можно вооружить? Пехотная пищаль Шакловитого менее надёжна и довольно капризна, но скорострельность чуть выше, чем у однозарядок, так что в боевые части винтовки отдавать нельзя. Да и не справятся дружинники в полках с переснаряжением каждого патрона. Стало быть, что? Стало быть, наступила пора выполнить слёзную просьбу императора Касима Чингизида о повышении квот на огнестрельное оружие для его орды, а то ему достаются сущие крохи с уральских совместных предприятий. Так-то оно правильно, татары ещё не начали полноценную войну против турецкого султана за почётное право именоваться Повелителем Правоверных, и пока гоняют по степи таких же оборванцев с тупыми саблями и в подбитых конским волосом халатах. Ну зачем против бродяг огнестрел? Зато теперь можно сделать доброе дело не в ущерб себе, да ещё выторговать что-нибудь полезное. Тоже своего рода дикий капитализм.

Кому-то покажется, что вооружать и усиливать недавнего противника и не слишком надежного союзника опасно, но Самарин считал иначе. Наоборот, такой вот жест доверия укрепит власть Касима, всерьёз настроенного сколотить из пастухов, степных бродяг и разбойников великую державу с блекджеком и… То есть, с городами, с развитым земледелием, промышленностью и профессиональной армией. Сколотить, а потом объединить под рукой общих с нынешним государем-кесарем потомков, за которого пообещал отдать свою дочь. Пока, правда, у него только одни сыновья, но…

А сыновья, кстати, были в курсе планов своего отца и нисколько не возражали и не видели в том несправедливости. Ведь великий Темучин завещал — родительская доля остаётся младшему, старшие же должны возвеличить славу предков великими деяниями и новыми завоеваниями. Тем более, нужно даже не завоёвывать, а возвращать своё, взятое когда-то на саблю непобедимыми туменами Потрясателя Вселенной, и бездарно утраченное его ослабевшими потомками.

Старший поглядывал на восток, где праотеческие степи упирались в стену, построенную с целью отгородиться от… Да, от кого они там прячутся, эти демоны с длинными косами и полными звонкого серебра кошелями? Уж не от истинного ли наследника Хубилая, когда-то завоевавшего богатую страну и основавшего там собственную империю? Но ничего, бунт против законной власти не забыть и не останется безнаказанным.

Ну а младший сын Касима так далеко не заглядывал — ему нравились Хорезм и Бухара, Хива и Коканд. Персия тоже нравилась, но на полноценную любовь к персиянам пока не хватало сил. Да ещё турки, да помочится шайтан на их плешивые головы, под ногами мешаются.

— Андрей Михайлович! — пухлый представитель неведомых благодетелей ерзал на лавке будто боевой конь перед атакой. Кони, правда, на лавках не сидят, но всё равно похоже. — Андрей Михайлович, вот по этой накладной ещё гранаты Рдутловского проходят, так они вообще по весу идут. Всего полторы тысячи рублей за килограмм!

— Какого года выпуска?

— Э-э-э… не знаю.

— Вот когда узнаешь, тоже засунь их туда же, куда недавно засовывал экономию. Ты бы мне ещё Царь-пушку из Кремля приволок, тоже штука внушительная и донельзя бесполезная.

— А что с ними не так?

Самарин поморщился. Даже если бы эти гранаты до сих пор сохранили способность взрываться, то и тогда нахрен были бы не нужны. Процесс приведения этих дивных устройств в боевое положения по сложности очень напоминал вызов демона из преисподней, и всё равно не давал гарантий успеха.

— Ты в армии служил, юноша?

— Вот зачем сразу на личности переходить? — обиделся «бухгалтер». — Не нужны гранаты, так сразу и скажите. Вместо них могу предложить пенициллин и одноразовые шприцы.

— У них срок хранения истёк?

— А как вы догадались?

— Интуиция, твою мать.

— Андрей Михайлович, я бы попросил…

— В просьбе отказано, — Самарин хлопнул ладонью по толстой пачке накладных. — Но если в графе «Итого» первую цифру изменить с пятёрки на четвёрку, готов выслушать любую просьбу.

— Я про мать.

— Чью?

— Не знаю, но вы вроде бы про мою.

— Юноша, я никогда не видел твою мать, несомненно достойную женщину, и ничего не мог про неё сказать. Так меняем цифры или нет?

— Меняем! — согласился «бухгалтер», очень опасавшийся, что вздорный старикашка, несмотря на седую бороду выглядевший лет на тридцать пять, потребует убрать ноль из итоговой суммы. Полученные инструкции позволяли согласиться и с этим требованием, но в таком случае и премия за удачную командировку теряла этот ноль. — Оформим как скидку постоянному покупателю.

— А уже подписанные накладные?

— Перепишу.

И опять какой-нибудь чрезмерно осторожный человек мог бы попенять Андрею Михайловичу на оставленные в документах подписи. Или не попенял, если бы смог заглянуть в лежащие на столе бумажки. А что криминального в том, что человек расписывается в получении: «конфеты СКС артикул 56-А-231 в упаковке», «орехи грецкие 7.62х39», «пастила Бердана № 2», и ещё многого кулинарно-кондитерского? Всё же неизвестные благодетели тоже не пальцем деланные, и в лихие девяностые успешно приторговывали с половиной мира различной сельскохозяйственной техникой. Жатками там, комбайнами, и даже мельницами для тонкого помола сопредельных государств.

— Послушай, юноша, — Самарин так и не спросил имени собеседника с самого начала, а теперь как-то и неудобно было интересоваться. — А зачем вообще возиться с бумажками? Ты мне товар, я тебе деньги — все счастливы и веселы.

— Как можно, Андрей Михайлович? У нас же не частная лавочка, у нас… ой…

— Да я и не слышал ничего, — успокоил «бухгалтера» Самарин. — И заметь, молодой человек, я даже не спрашиваю, питерская у вас кондитерская фабрика, или наоборот, старокремлёвская. Мне это вовсе не интересно.

— Я не уполномочен отвечать на этот вопрос.

— Разве кто о чём спрашивает? Если только… если только мне вдруг захочется ещё чего-нибудь сладкого, или эти запасы закончатся, к кому и куда обратиться?

— Вообще-то директор нашей фабрики… или главный инженер… но если что-то срочное, дайте в любой местной газете объявление о покупке конфет «Мишка на севере» по советскому ГОСТу, и с вами свяжутся.

— «Мишка на севере»?

— Да, он самый.

— Нет ли здесь намёка на известного дизайнера рабочих рукавиц?

— Как вы могли такое подумать, Андрей Михайлович? У нас не частная лавочка, а…

— Понял, — кивнул Самарин и снова взял шариковую ручку. — Давай свои бумажки.

Где-то между Москвой и Тверью Год третий от обретения Беловодья.

Маментий Бартош покачивался в седле и предавался непривычному для себя занятию — он размышлял на философские темы. Сам новоиспечённый сотник слова «философия» не знал, и скажи его при нём вслух, схватился бы за карабин от оскорбления. Да, за карабин СКС, которыми вооружили сотню особого назначения. Давеча князь Беловодский Андрей Михайлович объяснил, что эти буквицы в названии есть сокращение от «Самозарядного карабина Симонова». Только одно непонятно — сам ли Симон, то есть апостол Пётр их придумал, или же кто из его потомков. Кто говорит, что у апостола детей не было? На кол богохульника и еретика! Как это не было, когда наглядное тому подтверждение висит на ремне за правым плечом?

И вообще в последнее время появилось много доказательств, что Господь обращает на Русь самое пристальное внимание и оказывает всяческую помощь, давая понимающим людям явно и ясно видимые знаки. Вот рядом с Андреем Михайловичем едет Филин, по случаю войны сменивший чин и ставший старшим десятником. Так у него на поясе пистоли с Вифлеемской звездой на рукоятках! Большого благочестия человек, потому что тех пистолей аж две штуки.

Филин командует охраной князя Андрея Михайловича, но Маментий подозревал, что у бывшего старосты есть и другие обязанности кроме как обеспечение безопасности, и сбор трофеев занимает в них не последнее место. Вчера сам говорил на дневном привале:

— Война, друг мой Маментий, должна не только кормить сама себя, но и приносить прибыль. Так учат нас полководцы прошлого — Наполеон Бонапарт, Клаузевиц и Евгений Савойский.

— Жидовины?

— Не-е-е, — отмахнулся Филин. — У тех кроме Исуса Навина и Моше Даяна вояк толковых и не появилось. Разве что Голда Меир, но та не воевала, хоть и была бабой со стальными яйцами.

Сотник ничего не понял, но на всякий случай кивнул и принял умный вид. И на том же вчерашнем привале пожаловался князю Андрею Михайловичу на незаслуженную славу, неожиданно свалившуюся на голову по неизвестным причинам. Вроде и подвигов особых не совершал, а в лубках расписали такое, что Александр Македонский удавился бы от зависти.

Андрей Михайлович хмыкнул, закурил длинную коричневую сигариллу (Маментий уже знал, что именно так называются душистые палочки для воскуривания угодных Господу благовоний в походных условиях), и ответил после некоторого раздумья:

— Пропаганда, Маментий, должна говорить правду. Разве что можно слегка её приукрасить.

— Но мы же…

— А что вы? Вы разве не герои и не совершали всего перечисленного? Лубки самую малость преувеличили, и обобранный вами до нитки католический монах стал Папой Римским, а десяток польских лыцарей превратился в самого польского короля. Пойми, это образ собирательный, и… — тут князь Самарин улыбнулся и спросил. — Ты сказы про Бову-королевича слышал?

— А как же! На ярмарках в балаганах даже представления дают.

— Так вот, это тоже собирательный образ. Неужели ты думаешь, что настоящий сэр Бэв из Антона и вправду пробрался во дворец сарацинского падишаха, а потом обесчестил его самым непотребным способом?

— Так он сэр? — удивился Маментий. — Если сэр, то мог и обесчестить, у них там такой грех особым грехом и не считается.

Самарин рассмеялся:

— Про вас в лубках такого нет и точно не будет, так что неси свой крест, Маментий. Считай это посланным от Господа испытанием. Огонь, воды, теперь вот медные трубы.

И вот сейчас сотник особого назначения покачивался в седле в такт неторопливому шагу коня, и размышлял о планах, имеющихся на него у Господа. А ещё вспомнил проповедь патриарха Евлогия, услышанную перед самым отъездом из Москвы. Особенно запомнились последние её слова:

— Господи, помоги… Господи, помилуй… Не так, возлюбленные мои братья и сестры! Лучшая молитва заключается в вопросе: — «Господи, чем я могу тебе помочь?»

* * *

А Московский пехотный полк, усиленный охочими московскими же людьми, выдвигался к Новгороду. Это была идея самого Андрея Михайловича — перерезать ганзейским наёмникам пути снабжения, а заодно сурово погрозить пальчиком охамевшим торгашам беспокойного города. Они не только отказывались признавать власть Москвы, как светскую, так и духовную, но и сомневались в праве юного Иоанна Васильевича именоваться титулом государя-кесаря. Дескать, знать не знаем такого, и вообще на Руси никаких кесарей отродясь не бывало. Вот князья в Новгороде были, но чаще всего на птичьих правах, и редкого не прогоняли до истечения срока договора сраны… хм… не очень чистыми вениками. Сейчас же вообще докатились до того, что совместно с немцами осадили Смоленск.

С одной стороны посмотреть, вроде как предатели, но с другой… С другой стороны Новгород от Москвы независим, присягу не давал, ничем не обязан. Какие могут быть претензии? Уважаемые люди тряхнули мошной, чтобы в литовском Смоленске заработать серебра детишкам на пропитание, и если вдруг оказалось, что город уже несколько месяцев не литовский, то это ничего не значит. Из-за такой малости отменять сулящее хорошие барыши предприятие? Да вы с ума сошли!

Только не учли в своих рассуждениях господа толстосумы ни много ни мало, а целого князя Беловодского, для которого не существовало оттенков серого или чёрного. Власовцев, даже средневековых, на виселицу!

* * *

Жители Твери почувствовали исходящую от Самарина опасность обострённым чувством недавнего соперника или даже противника — слишком мало времени прошло с тех пор, как тверичи ходили на Москву со своим князем. Не дошли, правда, но разве это что-то меняет? Теперь князя нет и вместе с ним пропала вина за былые грехи, но вдруг? Да, просто вдруг, и всё! И спросит Андрей Михайлович за прошлое.

А проводили его со вздохами облегчения и тайной радости. Не спросил! Не укорил! Только выгреб из города всех способных держать оружие, оставив воеводу наместника командовать малой учебной дружиной из четырнадцати новиков, и рванул к Новгороду, заставляя Московский пехотный полк падать от усталости на каждом привале. Шутка ли, сорок вёрст в день, а в которые и все пятьдесят.

Сначала стали сдавать лошади, набранные в Твери — опасения опасениями, но эти продувные бестии подсунули самых ледащих животин, руководствуясь принципом «бери, убоже, что нам негоже». Андрей Михайлович сделал пометку навестить хитрый город на обратном пути, но скорость похода не сбавил.

И вот тогда начали сдавать люди. Самарин не учёл, что полк изначально планировался как придворный, и дружинников не беспокоили излишними по мнению командования нагрузками, тренировками, маршами в полном снаряжении. Раз в неделю пробегут налегке версты три, и довольно. Если кого в своё время и гоняли в учебной дружине, то с той поры успело всё забыться. Даже благополучным жирком успели обзавестись.

Радовала только сотня особого назначения Маментия Бартоша — поджарые как волки по весне и такие же опасные, они разрывались между дальней разведкой, боковым охранением и дозорами, но воспринимали всё это как должное. Правда, от сотни осталось едва три десятка человек, остальных же «спецназовцев» пришлось пересаживать на сани для длительного отдыха и отпаивать отваром мяун-травы, учёными мужами именуемой валерианой. И неизвестно что пройдёт раньше — запредельная усталость, или истерика от осознания того, что жидко обделались, не оправдав доверие «того самого Маментия Бартоша».

Сотнику Самарин объяснил причину спешки, похлопав по зелёному железному ящику с разноцветными огоньками на передней стенке:

— Вот по этому переговорнику… Ты вообще знаешь про радиосвязь?

Маментий достал из-за пазухи так и не возвращённый Хомякову переговорник (генератор для зарядки аккумуляторов тоже затерялся в хозяйстве особого назначения), и Андрей Михайлович удовлетворённо кивнул:

— Ага, ты про неё знаешь. Так вот, эта птичка в клювике принесла весть о том, что в славном Господине Великом Новгороде пришлые немцы устоили знатную резню.

— Это как? — не понял сотник.

— Да вот так, от тележной чеки и выше. Всех под нож. Освобождают жизненное пространство.

— Так ведь когда новгородское войско вернётся от Смоленска…

— А оно вернётся?

Маментий погладил ореховый приклад карабина:

— Пожалуй и не вернётся.

— Вот и я про то говорю. Мы, конечно, предотвратить, то есть уже остановить… Да, остановить не успеем, зато перехватим обоз, предназначенный для войск под Смоленском, ну а потом…

— Что потом? Всех немцев убьём?

— Это само собой, — опять кивнул Андрей Михайлович. — И нанесём ответный визит вежливости в немецкие земли, отдавая предпочтения ганзейским городам. Долг платежом красен, согласен?

— Око за око, зуб за зуб? — уточнил сотник особого назначения, и не дожидаясь ответа предложил. — Но от большого благочестия я бы оба глаза выбивал, да и зубы у немцев явно лишние. По одному оставить, чтоб было чему болеть, и хватит с них.

— А на кол посадить?

— Я живых не сажал, — обиделся Маментий. — Только покойников для устрашения супротивника, а в лубках раздули! Вот кого бы живьём посадил, так того самого придумщика.

— Главного государева лекаря Вадима Кукушкина?

— Ой…

— Вот тебе и ой, — усмехнулся Самарин. — А про пользу пропаганды я тебе недавно объяснял. Ладно, сотник, иди отдыхай, завтра будет трудный день. И послезавтра. Да у нас вообще лёгких дней не предвидится.

Маментий и пошёл. Только не отдыхать, а проверить поредевшие десятки своей сотни. Вроде бы отбирали самых лучших, а вот оно как получилось — едут сейчас эти лучшие на санях, и случись чего, так и в бой не с кем. Разве что «три богатыря», попавшие в десяток Влада Дракула, радуют упорством в стремлении дотянуть до уровня «тех самых» и заслужить упоминания в лубках и личные почётные прозвища. Нескромное желание, но вполне понятное. Кто не представлял себя великим героем, отмеченным государем-кесарем и любимым народом? Что, никто не бросит в них камень?

Глава 4

Новгород и его окрестности. Год третий от обретения Беловодья.

И сотня Маментия Бартоша первой вышла к Новгороду, попутно совсем рядом с городом начисто вырезав толпу каких-то вооружённых оборванцев, увлечённо грабивших маленькую деревеньку. Человек двести было, если не больше, но прицельная стрельба с двухсот шагов и примкнутые к карабинам штыки не оставили наёмникам шансов на выживание. Лучше уж так, быстро приколоть в горячке скоротечного боя, чем потом возиться с петлёй и верёвкой. Да и зачем они, пленные-то? Что они могут сказать такого, о чём не знает сотник особого назначения?

И вот перед глазами Господин Великий Новгород — непутёвый отец городов русских, наплодивший детишек от сотни матерей и бросивший их на произвол судьбы. Зато когда дети подросли, ветреный папаша вдруг решил стать мамашей и найти себе подходящего хахаля из земель заморских. То под свеев попытается лечь, то под датчан, теперь вот ганзейского уда захотелось отведать. И отведали… аж до самой смерти отведали.

Со стены сотню особого назначения заметили издалека — сожжённый подол не мешал разглядеть всадников, и на одной из башен вспухло облако дыма. Чуть позже донёсся звук выстрела из затинного тюфяка, и с огромным недолётом по накатанной дороге ударил каменный дроб.

— Только порох зря тратят, — сплюнул на снег Влад Басараб. — Руки из задницы растут.

— Так у них старьё несусветное, господин десятник, — отозвался Мишенька Пожарский, за время похода растерявший лишний вес и превратившийся из обычного «былинного богатыря» в богатыря засушенного. — Как бы не самые Ерихонские трубы вместо пушек.

— Одно слово — румыны! — Влад снял с плеча карабин и принялся рассматривать стену в оптический прицел.

— Румыны, — согласился Мишенька, хотя и не знал кто это такие. Но ведь господин десятник врага приличным словом не назовёт?

Впрочем, разглядывать там было особо нечего — мерзко завопили трубы, и почти сразу же из распахнувшихся ворот стало выходить готовое к бою войско. Влад повернулся к Пожарскому:

— Давай, Миша, дуй к сотнику, да скажи, что немцы правильного сражения хотят.

— Разве не румыны? — переспросил Мишенька.

— И они тоже, — согласился волошанин. — Скачи быстрее, богатырь былинный!

* * *

Карло Гальдони не был румыном или, тем более, немцем. Потомственный кондотьер, он происходил из довольно родовитой, но давным-давно обедневшей генуэзской семьи. Собственно, именно бедственное состояние финансов привело его сначала в Крым, потом на службу к татарскому хану, и вот теперь, после позорного изгнания с честно заработанных земель под Нижним Новгородом, в войска Ганзейского Союза. Естественно, бедственное состояние финансов есть понятие относительное, и имеющихся в наличии денег хватило как на содержание солидного отряда, так и на покупку приличной и весьма доходной должности. Всё же не мальчик уже, по снегам в любую битву лезть, хочется спокойной и сытной жизни.

Увы, надежды на спокойную жизнь не оправдались — новгородцы, как и всякие московиты, оказались людьми жадными и непонимающими намёков на необходимость делиться прибылью с человеком, составляющим обоз с припасами для ушедшей под Смоленск армии. Мало того, всяк норовил ещё и обмануть, подсунув давно протухший и поеденный червями товар. Сухари с плесенью, мороженая рыба с душком, что при оттаивании превращается в ужасный смрад, почерневшее и позеленевшее от сырости и старости зерно… да много чего пытались подсунуть, и очень обижались, когда их тыкали носом в попытку обмана.

Да, за хорошую мзду можно закрыть глаза на многие шалости с поставками, так ведь не дают! Делают невинные глаза и нагло заявляют, что другого товара нет и не будет, а ежели не нравится, то господин начальник обоза может поискать его в другом месте. И напрасно Карло кричал, что и новгородский полк будет питаться этими припасами, а после возвращения строго спросит.

В ответ пожимают плечами, и даже пару раз попытались проучить несговорчивого итальянского немца дубьём, подкараулив в тёмном переулке. Оба раза удалось отбиться, положив на месте всех нападавших, и терпение сеньора Гальдони подошло к концу.

Вот, собственно, так оно всё и начиналось — Карло ничего не забыл и не простил, и после того, как в город пришло подкрепление, приказал взять самых жадных и ушлых купцов, да выпороть прилюдно кнутом. Те, естественно, возмутились. И не просто возмутились, а схватились за оружие — восьмерых наёмников, посланных по купеческие души, утопили в Волхове, палача на площади удавили его же собственным кнутом, и ударили в вечевой колокол, призывая жителей города на защиту лучших людей от иноземного посягательства. Пока Гальдони размышлял что ему делать, Вече единогласно постановило договор с Ганзой разорвать, войско из-под Смоленска вернуть обратно, а иноземцев из города гнать взашей.

Намерения у горожан были самые благие. Такими, как известно, вымощена дорога в ад. И ад не замедлил заявиться в славный Господин Великий Новгород, в котором оставалось слушком мало защитников. Так-то жители знали с какой стороны браться за меч или саблю, иные ими владели любому на зависть — торговля с разбоем всегда идут рука об руку, и часто одно невозможно отличить от другого. Но самые умелые нынче добывают звонкое серебро на берегах заснеженного Днепра, и против четырёх тысяч обозлённых наёмников остались старые, малые, да немощные.

В поход, сулящий невероятные прибыли, ушли все. Шутка ли, подгрести под себя торговлишку по Днепру чужими руками, и перекрыть путь московским товарам. Пущай с татарами торгуют! И ушли к Смоленску охочие людишки, ушли ушкуйные ватаги, ушли купеческие охранники… да что говорить, если на стены к тюфякам некого стало ставить. К двум оставшимся тюфякам, потому что целую дюжину с собой уволокли. Господи, да с кем там воевать огненным боем? Уж не с московскими ли неумёхами, не умеющими отличить правую ногу от левой? Новгород и свеев бил, и ливонцев бил, и даже на ляхов с литвинами ходил, что ему то московское войско?

Вот и получили сполна за самонадеянность. Город сопротивлялся неделю, и кровь в лужах на улицах не успевала застыть от мороза. Наёмники резали всех, и уже не обращали внимания на попытки Карло Гальдони и прочих командиров остановить резню. Как её остановишь, если с крыши соседнего дома в спину прилетает стрела, а сунувшихся в выбитые ворота кнехтов встречают острозаточенные рогатины? Даже ребёнок может воткнуть между пластин доспеха длинную спицу, а старушка, которую давным-давно ждут на погосте, плещет в лицо кипяток из горшка.

Пожаров, правда, удалось избежать, хоть и с превеликим трудом. Никто не захотел жечь уже своё, только что приобретённое по праву меча. Дома хоть и непривычного вида, зато тёплые и добротные. Что ещё нужно воину, чтобы достойно встретить старость? Серебро ещё нужно, но если хорошо простукать стены, покопаться в подвалах и приподнять кое-где половицы…

Достойная добыча что ни говори. А потери… что потери? Всего-то четыре сотри убито и умерло от ран, ещё не меньше полусотни упокоятся с миром в ближайшие дни, зато доля каждого увеличится хоть на самую малость, но вполне ощутимо. Да не так уж много потеряли при умиротворении столь большого города. Тут, почитай, жителей было тысяч шестьдесят-семьдесят, из них десять ушли к Смоленску, ещё десять где-то торговлишкой промышляют в других землях, разбежалась чуть-ли не половина, вот и выходит, что против двадцати тысяч сражались. Хотя ладно, зарезанных в постелях стариков можно не считать, как и малых детишек, но всё равно изрядно!

* * *

Карло Гальдони неожиданно для самого себя оказался старшим в городе военачальником. Пополнение состояло из мелких и неподчиняющихся друг другу отрядов, а генуэзец имел репутацию опытного человека, и уже занимал должность главного по снабжению. Собрались, обсудили, и выбрали единогласно. А что бы не выбрать, если единственный конкурент, барон Артур фон Вилкус, скончался вчера вечером от смешной раны? Даже не в бою получил — барон поскользнулся в луже крови, и сел прямо на перевёрнутую борону. Вот зачем эти дикари притащили борону в город?

Собеседник сеньора Гальдони, которому и был задан вопрос, лишь пожал плечами в ответ. Какое дело ему, законному наследнику Московского престола князю Василию Юрьевичу до какой-то бороны? Его другое интересует:

— Ты, боярин Карла, так своим хозяевам и объясни — дескать, я признаю за ними права на Псков и Новгород, но взамен прошу военную силу, дабы вышвырнуть щенка из Кремля.

Гальдони немало пожил на Руси, исполняя волю покойного ныне татарского хана, и хорошо понимал русский язык. Говорил чуть хуже, но и перетолмачивать не требовалось. Зачем лишние уши в деликатном деле?

— Я передам твои пожелания, княже, но уже сейчас могу сказать, что Ганзейский Союз воюет серебром и золотом, то есть наёмными войсками, и вряд ли решится пойти войной на Москву без гарантий солидных прибылей. Что толку в признании прав на Псков и Новгород, если это только слова, которые невозможно пощупать, пересчитать, и положить в калиту? Тем более, он уже ганзейский без всякого признания, нравится это кому или нет.

Василий Юрьевич покосился на дверь, как бы подтверждая данное ему прозвище, и снизил голос до шёпота:

— И земли Великого Княжества Литовского в придачу.

— А их-то каким образом? — удивился Гальдони. — Нам бы Смоленск взять да удержать, а до остального дела нет. Разве что Жемайтию?

— Жмудинов? Забирайте! — с видимой радостью согласился князь. — Как щенка с московского престола прогоним, сразу их вам и отпишу.

— Так наследником Витовта является Иоанн?

— И что? — дёрнул щекой Василий Юрьевич. — Я старший родственник, по лествичному праву мне всё и отходит, в том числе и Литва.

Карло Гальдони кивнул, про себя подивившись весьма вольному толкованию законов. Нет, даже не толкованию, а твёрдой уверенности, что так оно и есть на самом деле, и другие мнения попросту не существуют. Интересно, чем ещё этот московит готов пожертвовать, чтобы взгромоздиться на нагретый задницами предков варварский трон? Не попросить ли любопытства ради передвинуть границу на пару дневных переходов восточнее? Передвинуть, и объявить о создании там собственной баронии или даже графства. Звучит же — граф Карлос де Можай! Ага, так звучит, что даже самому смешно стало.

Князь Василий Косой неправильно понял заигравшее в глазах сеньора Гальдони веселье, и заговорил быстро и торопливо:

— Не сомневайся, боярин Карла, мне будет чем заплатить наёмному войску. Потом заплатить, после взятия Москвы, но обязательно будет. Слыхал про меховую… эту, как её там… Слово ещё такое иноземное.

— Монополия?

— Ага, она самая. Меховую рухлядь кроме как от казны продавать воспрещается, и ты представить себе не можешь, сколько её сейчас на Москве скопилось. Одними только соболями можно выстлать дорогу от Кремля и до самого Рима. А беловодские товары не хочешь? Поди знаешь про них?

Сеньор Гальдони кивнул. Он не только знал про диковинки из сказочного Беловодья, но даже держал некоторые из них в руках. Купить не смог по причине заоблачной стоимости, но пощупал вдоволь. Бутыль из зелёного мягкого стекла с закручивающейся пробкой — сто талеров за штуку, а из прозрачного вообще за пятьсот. Венецианские стеклодувы локти кусают от зависти, но даже что-то похожее не могут изготовить. То ли руки у мастеров с острова Мурано не из того места растут, то ли сама земля на острове проклята… Как ни стараются, а не получается. И с зеркалами то же самое, если не хуже.

Но и кроме стекла из сказочного Беловодья много чего диковинного приходит. Тут и вечные огнива, фонари с холодным огнём, железо, в сравнении с которым знаменитая толедская сталь кажется мягкой и податливой глиной. Да вот только не хотят продавать всё это проклятые московиты по честным ценам, а требуют за свой товар много выше его веса в золоте. Намного выше! Но серебром, так как по слухам в Москве нынче воротят нос от золота — вроде как металл бесполезный, годный разве что на обшивку днища речных торговых посудин. Лодий, если память не изменяет.

Так что к словам Василия Косого стоит прислушаться. Помочь вернуть ему трон предков, и… Да никуда эти самые беловодцы не денутся и станут торговать через нового Великого Князя. Ведь по тем же слухам Беловодье расположено в центре московских земель и выхода на иные страны не имеет. Вот что им тогда останется делать? Будут торговать, а цены снизят!

— Я донесу до совета ганзейских городов твою просьбу, князь Василий. Но сам понимаешь, прежде чем начинать новую войну, нужно закончить победой эту.

— Разумеется, боярин Карла! И я нисколько не сомневаюсь в победе — Ганза собрала под свои знамёна лучших воев, оставив Святому Престолу и крестовому походу сущих неумёх, чьи мечи никогда не обнажались за звонкое серебро. Победа не за горами, но мы с тобой можем её приблизить.

— Как?

— Что значит как, боярин Карла? Под твоей рукой сейчас несколько тысяч справных воев, так возглавь их, и возьми этот проклятый Смоленск сам.

— Но обоз со съестными припасами…

— Тем более, боярин! Подумай, с этим обозом ты будешь вообще самым главным, и графья из крестоносного воинства тебе в ножки поклонятся, а всяческие баронишки вообще в задницу целовать станут. Сам графом сделаешь, зуб даю и век воли не видать!

— Чем зуб? — не понял Гальдони.

— Иоанна Крестителя, — князь Василий откуда-то достал и положил перед собой на стол богато украшенный ковчежец. — Правый верхний коренной! Нижние зубы похищены сарацинами после взятия Ерусалима. Бери, боярин, от сердца сию драгоценную реликвию отрываю.

— Э-э-э…

— Не надо экать, боярин Карла! Завтра же выводи войско с обозом, и частица мощей Иоанна Крестителя дарует вам победу.

— Завтра не успеем, — с сомнением произнёс Карло Гальдони, которому очень понравилась высказанная князем Василием Косым мысль. — А вот послезавтра к обеду…

— С утра надобно, иначе выйти не успеют, как сразу на ночёвку вставать.

— Ну-у-у…

— Дело тебе говорю, боярин Карла. Тем более не сегодня-завтра… — тут князь многозначительно замолчал.

— Что? — заинтересовался Гальдони.

— Да слухи ходят, что щенок посошную рать собрал, да с дрекольем и вилами сюда отправил.

— Зачем?

— Так он же не знает, что Новгород уже под Ганзой, а для выражения недовольства и этого достаточно. Им же не воевать — подошли бы, полаялись под стенами, да и вернулись.

— Всё равно не понял, зачем же тогда ходить?

— Новгородцы не признали Московского патриарха, и оставить это без ответа, значит умались свою честь. А так вроде как пригрозил, пошёл войной, но не получилось. Пустяки, дело житейское, как говорил один философ прошлого, и умаления чести в том нет.

— Странный вы народ, московиты.

— Уж какие есть, боярин, — усмехнулся Василий Косой. — Так что, будешь выводить войско против сиволапых смердов?

— Тебе в том какая прибыль, княже?

— Как это какая? Чем больше ты побьёшь их завтра, тем больнее будет московскому щенку. Чего их жалеть, смердов-то? Вот будут мои, тогда и пожалею.

— То есть, именно завтра?

— Так и есть, боярин Карла. Слухи, они ведь разные бывают, но этим не только можно, но и нужно верить.

Сеньор Гальдони молча кивнул и задумался. Вообще-то бы неплохо заявиться к Смоленску не только с обозом и немалым числом отъявленных головорезов, но и со славой победителя. И пусть это победа над смешной и безоружной посошной ратью, но уже через неделю сами участники избиения будут рассказывать невероятные истории о неисчислимых полчищах закованных в железо врагов, с которыми им пришлось сражаться. Никто и не вспомнит про тех сервов с вилланами.

Да если и не сервы, а настоящее московское войско придёт, что с того? Карло Гальдони оценивал боеспособность московитов весьма низко — им только с татарами воевать и прочими кочевниками, да и то если повезёт вспомнить с какой стороны браться за саблю.

— Что же, княже, завтра так завтра. Пойду готовить своих пьяниц и распутников к походу.

— Да и я пойду, — поднялся на ноги Василий Юрьевич. — Помолюсь за успех вашего безна… э-э-э… вашего безусловно успешного воинства. Ах да, и благочестивого.

* * *

Претендент на московский престол князь Василий Юрьевич по прозвищу Косой благополучно пережил новгородскую резню, так как на правах гостя делил палаты посадника в Детинце с самим Карло Гальдони. Весь второй поверх занимал, хотя имел в услужении всего одного человека. Вот этому человеку и сказал, не скрывая удовлетворения от хорошо сделанной работы:

— Уболтал я всё же этого мудака итальянского. Дима, когда Михалыч в следующий раз на связь выйдет?

— Сеанс по расписанию через полтора часа. Через час тридцать две минуты, если быть точным.

— Ага, тогда отдохну чуток. Глаза болят, аж сил нет, — с этими словами князь Василий присел за стол, и перед маленьким и довольно кривым венецианским зеркалом снял контактные линзы, изображавшие сильное косоглазие. — Макаронник мудак, линзы эти мудацкие, и Василий этот, мать его, тоже мудаком был. Какого хрена он вообще в Новгород попёрся?

Радист Дима пожал плечами:

— Откуда мне знать, товарищ полковник? Я же не специалист по мудакам.

— А вдруг? — Иван Леонидович, бывший полковник российской армии и нынешний глава внешней разведки государя-кесаря Иоанна Васильевича, устало зевнул. — Если усну, то разбуди к сеансу связи.

* * *

Но несмотря на усталость, уснуть так и не получилось. Сон, он ведь приходит когда захочет, а не когда его ждут. Он как кошка, которая гуляет сама по себе. Вот вроде бы крадётся на мягких лапках и глаза закрываются в приятной полудрёме, но тут в голове проскакивает мысль, и всё… спугнула, проклятая. А у полковника в голове много чего крутится, в основном по поводу недавней резни.

Мог ли он её предотвратить или остановить? Нет, точно не мог, не имелось для этого ни сил, ни средств. Да и неожиданная агрессия со стороны наёмников стала неприятным сюрпризом. Белены они объелись или мухоморов? Или даже спорыньи с ржаным хлебом нажрались? Вполне возможно, потому что ничем иным устроенный беспредел объяснить нельзя, только тяжёлыми веществами. Наркоманы, мать их за ногу…

Но если посмотреть с другой стороны, то следует признать, что приведение жителей Новгорода к умиротворению силами Москвы прошло бы тяжелее и болезненнее для репутации малолетнего государя-кесаря. «Русские рубят русских…», как пел один известный в двадцать первом веке исполнитель. И аукалось бы это рубилово ещё лет двести, если не больше. А тут чужими руками, и уцелевшее население встретит Московский пехотный полк под командованием Самарина как освободителей и избавителей от страшного иноземного ига.

С точки зрения морали… А что мораль? У настоящего государственного деятеля моральные устои должны быть подобны толедскому клинку — твёрдые, но гибкие. Благо государства и благо отдельного человека не всегда между собой пересекаются. Часто они вообще никогда не пересекаются. Так что всё что ни делается, делается к лучшему, а город потом можно заново заселить. Да хоть теми же переходящими в русскую службу татарами.

Точно, их и поселить! Вроде бы увлёкшийся пропагандой Вадим Кукушкин раскручивает какого-то татарина? Ивана Аксакова, если память не изменяет. Вот его и поставить наместником, чтобы не только про каменные и аленькие цветочки писал, но и государственными делами занимался.[6]

Три дня спустя. Новгород.

Разумеется, ни завтра и ни послезавтра ганзейские наёмники никуда не пошли. Сеньору Карло пришлось повесить четырнадцать человек за неповиновение приказам, прежде чем удалось навести среди профессиональных головорезов хоть какое-то подобие порядка. Подготовиться к походу удалось только через три дня, благо обещанные князем Василием Косым московиты тоже задерживались Сам Василий Юрьевич ставил опоздание себе в заслугу и уверял, будто верные ему люди всячески задерживают московитов в пути, дабы те не заявились к Новгороду раньше времени.

И вот сегодня утром претендент на московский трон торжественно объявил:

— Строй войска, боярин Карла, они вот-вот появятся! Я же к тюфякам затинным пойду, да поддержу тебя огненным боем.

Минутой позже сеньор Гальдони задал себе вопрос об удивительной осведомлённости князя, почти не покидающего свои покои и не принимающего посетителей, но тот уже ушёл, и разрешение вопроса было отложено на потом. Да и не так уж это и важно.

А потом бухнула огромная железная бомбарда, именуемая московитами тюфяком, и возвестила о появлении противника. Конечно же выстрел не принёс результата, но конный дозор московского войска остановился. Десятка три или четыре, доспехов не видно, и обликом оборванцы оборванцами.

— Дать сигнал к выходу! Сеньор Пфайзер, ваши баталии пойду на острие удара за двойное жалование!

— Зер гут, — кивнул командир швейцарского отряда, и уточнил. — Двойное жалование только в этом месяце?

— До конца найма, — расщедрился Карло Гальдони.

— Яволь, — швисс стукнул себя кулаком по закованной в железо груди, и рявкнул куда-то вверх. — Дранкель, засранец, открывай ворота!

Вывод войск из города занял довольно много времени, в течение которого и появились московиты. Как и обещал князь Василий Косой, на настоящее войско они никак не тянули. Ладно бы приличные доспехи, откуда им взяться у дикарей, но даже завалящей кольчуги ни на ком не видать. Как собирались воевать? Или вовсе не собирались? Ничего, сейчас побегут, теряя дубины, лапти, штаны, и вообще пожалеют, что сюда пришли.

Однако московиты почему-то не испугались, и выстроились несколькими жидкими цепями. Наверное они никогда не сталкивались с настоящим противником и не понимали грозящей им опасности. Тем лучше, и да простит Господь этих неразумных людей!

Только вот не стоит полностью отдавать заслуги и грядущую славу победителя этому болвану Пфайзеру. Швейцарские козопасы вояки суровые, тут никто не спорит, но есть и другие достойные, и есть командующий!

Поэтому сеньор Гальдони коротко бросил стоящим наготове оруженосцам:

— Коня мне!

Коня тут же подвели. Мощный и статный белоснежный жеребец, за которого когда-то пришлось отвалить кучу талеров, нетерпелива приплясывал на месте, дожидаясь седока и сигнала к атаке. На таком коне приятно въехать в историю! Что те алебардисты? Они всего лишь опрокинут противника, а победителем станет ведомая опытным военачальником тяжёлая кавалерия. Иначе и быть не может — кто нанёс добивающий удар, тот и числится победителем, что бы там ни утверждали завистники.

Щвицы красиво идут, умудряясь держать строй даже по колено в снегу. Сколько там до московитов осталось, шагов двести?

Но погодите, а что эти храбрые безумцы делают?

Со стороны московского войска раздался странный треск, далеко разносящийся в морозном воздухе, и люди Пфайзера почему-то стали падать. Опять треск. И опять… Господи милосердный, да из семи сотен никого не осталось! Хотя нет, вот кто-то ползёт назад, оставляя на снегу кровавый след, и надрывно кричит. Колдовство? Да это оно, потому что московиты по звуку трубы двинулись вперёд. Жалкими редкими цепями на несколько тысяч готовых к бою воинов!

Только от злых чар есть верное средство — доброе железо в брюхе колдуна. Или же арбалетные болты в мерзкие колдовские утробы!

— Стрелкам приготовиться!

Заскрипели сгибаемые дуги арбалетов. Хоть и бесчестное оружие, неоднократно преданное анафеме католической церковью и сразу несколькими Папами, но мощное и действенное.

— Стрелять с сотни шагов!

Но московиты остановились за сто пятьдесят шагов от ганзейцев, и опять вскинули к плечу своё непонятное оружие. Хотя почему непонятное? С такого расстояния уже хорошо видно, что у них в руках нечто похожее на аркебузы, но почему-то очень маленькое и без дымящихся фитилей. Даже украшений нет на оружии, иначе бы серебряная насечка блестела на ярком солнце. Серебро несовместимо с богопротивным колдовством?

Снова треск, будто мальчишки провели палкой по забору, только чуть громче. Различимы вспышки этих странных аркебуз. Господи милосердный, да они же палят без перерыва, не перезаряжая оружие!

— Арбалетчики, отвечайте же, сожри дьявол вашу печёнку!

Ответом лишь стоны, крики боли, да лязг доспехов падающих на утоптанный снег стрелков. Но этого же не может быть?

— Убейте их всех! — генуэзец обнажил меч и поднял коня на дыбы. — Кто любит Господа, за мной! Руби колдунов!

Сто пятьдесят шагов. Много ли времени нужно хорошему боевому коню, чтобы преодолеть это расстояние? Совсем немного, но московиты не дали и этого — жидкие ряды аркебузиров расступились, и в лицо атакующей кавалерии заглянули неприветливые жерла огнедышащих бомбард.

— Бух-х-х!!! — сказали жерла, и визжащие от жажды крови чугунные шарики врубились в ганзейскую конницу.

В сеньора Гальдони, скачущего в первых рядах, попало семь картечин. Чуть позже, когда князь Беловодский Андрей Михайлович Самарин распорядился достойно похоронить участников смелой, но безнадёжной атаки, бывшего генуэзского кондотьера закопали сразу в шести могилах. А как разобрать кто есть кто, если накладываешь павших в мешки совковой лопатой?

Но это позже, а сейчас над полем боя прозвучала команда на русском языке:

— Примкнуть штыки!

Глава 5

Псков и к западу от него. Год третий от обретения Беловодья.

Славный и древний город Псков освободили малой кровью. То есть, со стороны Московского пехотного полка получилось четверо раненых, а обороняющийся ганзейский гарнизон потерял восемнадцать человек погибшими от применения светошумовых гранат и слезоточивого газа. Здесь оставили самых старых и непригодных к битве, а в преклонном возрасте сорока и более лет не всякое сердце выдержит потрясение от выжигающей глаза яркой вспышки и оглушительного грохота, после которого кровь течёт из ушей. Да ещё неведомая и невидимая отрава, раздирающее нутро и заставляющее выхаркивать лёгкие в безудержном кашле. Так что да, почти бескровно.

И точно так же без пролития крови заплясали в петлях шестьсот двадцать ганзейских наёмников, приговорённых к смерти на Вече за преступления против жителей. И ещё одиннадцать человек из местных приговорили к петле за явное сотрудничество с захватчиками. Да шестерых за сотрудничество тайное, но выплывшее наружу за короткое время ганзейской власти.

Князь Беловодский Андрей Михайлович Самарин, утвердивший приговоры от имени государя-кесаря, выразился коротко:

— Помер Максим, да и хер бы с ним!

Правда его поняли неправильно и латинское слово maxim перетолмачили дословно, после чего уже без суда повесили ещё восьмерых бояр, двух аглицких купцов и семерых свейских, а прочих немцев вообще без счёта. Эксцесс исполнителя, так сказать.

Самарин только пожал плечами, когда узнал о самовольстве псковитян и ругаться не стал. Так, минут на двадцать разразился матерной речью без пауз и повторений, и предложил принести присягу государю-кесарю, а городу впредь именоваться Господин Великий Псков. Очередное Вече предложение одобрило и приняло, и Московский Пехотный полк пошёл далее, освобождать от оккупантов древние русские города Колывань, Ругодив, Берлин и Бранибор, в настоящее время ошибочно именуемый Бранденбургом.

Нарва сдалась без боя. Разве можно назвать боем обстрел укреплений снарядами с всё тем же слезоточивым газом? Гуманно, действенно, хотя и довольно дорого — неведомые благодетели слезогонкой не озаботились, и её пришлось закупать за наличные такими хитрыми и извилистыми путями, что вспоминать не хочется. Но для Нарвы не жалко, все остатки потратили.

Полк вломился в Ливонию, напоминающую лоскутное одеяло, сшитое на скорую руку гнилыми нитками, и Самарин завёл специальный сундук для коллекции ключей от сдавшихся городов. Ливонцев и раньше не бил только ленивый, а сейчас они окончательно утратили волю к сопротивлению, и даже орденские рыцари при первом же намёке на опасность садились на коней и скакали как можно дальше. Неважно куда, но подальше.

Чаще всего таким местом становилась Рига, и начавшаяся весна давала надежду на возможность смыться от страшных московитов морем. Шторма будут или нет, то одному Господу известно, и лучше довериться непостоянным волнам, чем дожидаться визита незваных гостей. Ответного визита, между прочим. Поэтому очень и очень многие чувствовали себя весьма неуютно, припоминая грешки перед московитами.

В итоге в город набилось столько народу, что цены на жильё в гостиницах и постоялых дворах подскочили до небес, но его всё равно не хватало, из-за чего то здесь, то там то и дело вспыхивали короткие, но жаркие схватки. Но трактирщики недолго набивали кошельки и радовались чужой беде — примерно через неделю в чью-то умную голову пришла мысль выгнать жителей понравившегося дома на улицу и заселиться в нём самому совершенно бесплатно. Или трактирщика прирезать. Да без разницы кого резать, лишь бы крыша над головой появилась.

У этого самого умного получилось, и у второго, и у третьего, но уже четвёртого последователя до смерти забили каминными щипцами, а его вооружённых слуг обварили выплеснутым из окон кипятком. Сами виноваты, недоумки! Кто просил соваться в дом шведского посланника? Головой думать нужно!

Однако и швед поплатился — собравшаяся на шум толпа обложила дом хворостом, кто-то бросил горящий факел, и к утру в городе не осталось вообще ни одного шведа. Заодно пограбили датчан, поляков, голландцев, и спалили шесть костелов, чем разгневали Господа. Гнев Господень выразился в пожаре в порту, оставившем Ригу без кораблей. Их и было там немного, но сильный ветер и летящие искры сработали быстрее, чем обленившиеся от долгой стоянки команды.

* * *

Андрей Михайлович Самарин рассматривал Ригу в мощный бинокль, и когда от города потянуло дымком, поморщился:

— Чем у них так воняет?

Иван Леонидович, отправившийся в поход с Московским полком, пожал плечами:

— Это весной пахнет. Прошлогодние листья жгут, дачники херовы.

— Про шашлычки ещё вспомни, — хмыкнул Самарин. — Слушай, Ваня, а Рига сейчас вообще чья? В смысле государственной принадлежности.

— Спроси чего-нибудь попроще, — ответил полковник. — Забирай себе, твоя будет.

— Я бы забрал, — согласился Андрей Михайлович. — Но ведь не потянем.

— Ты не потянешь?

— Вообще всё государство не потянет новые территории. Сюда, если по уму, полтора-два миллиона человек переселять нужно, только их взять негде.

— И не брать Ригу нельзя.

— Это точно. Слушай, Ваня, а может ты и займёшься? Бросишь клич среди отставников, здоровье им порталом поправим, и будешь ты королём Курляндии, Лифляндии, Мурлындии и прочая и прочая. Здорово я придумал?

— Гениальная мысль, — кивнул Иван Леонидович. — Ещё придумать, как эту чёртову Ригу побыстрее захватить, вообще титаном мысли будешь.

И в самом деле, Московский пехотный полк оказался в положении того самого охотника из старого анекдота про пойманного медведя. В полку вместе с тверскими и псковскими добровольцами всего четыре с небольшим тысячи человек, из них почти шестьсот оставлены гарнизонами в городах вроде Нарвы и Ревеля, однозначно отходящих под руку государя-кесаря Иоанна Васильевича. А в Риге местного населения под двадцать тысяч, и в два раза больше беженцев. Этот кусок и прожевать не получается, и выплюнуть нельзя. Две вялые попытки рижан прорвать редкое и на вид жидкое кольцо осады легко остановили сотней метких выстрелов, но так не может продолжаться вечно.

— А если нам, Ваня, сработать по новгородскому сценарию?

— Да чёрта с два они из-за стен вылезут.

— Я вообще-то не про правильное сражение говорю.

— А для внутренней замятни у меня в городе людей нет.

— Это плохо.

— Сам знаю. Но ты учти, что я всего полгода на должности, и начинаю даже не с ноля, а с отрицательных величин. Тришкин кафтан, мать его… за что ни возьмись, везде дырки. А всякие там князья норовят в больное место грязными пальцами потыкать, да не одним, всей пятернёй лезут.

* * *

Однако жители Риги имели своё мнение о сложившейся ситуации, и странное бездействие московитов пугало куда больше, чем ожидаемые штурмы. Наверное, изобретают новые способы казни для непокорных, потому и не торопятся. Вот так посидишь в осаде, а они тем временем такого напридумывают, что даже у опытных инквизиторов от ужаса остатки волос вокруг тонзуры дыбом поднимаются. Нет, господа, вовремя сдаться на милость победителя есть тоже своеобразное воинское искусство. И вот заорали трубы, а следом за трубным гласом из открывшихся ворот показалась внушительная делегация переговорщиков, возглавляемая толстым священником в высоком белом колпаке.

— Михалыч, я свою морду светить не буду, — полковник тронул повод, разворачивая коня в сторону лагеря. — Решай тут сам.

Делегация рижан насчитывала сто тридцать два человека, но к князю Самарину пропустили только четверых. Он всё таки не Петросян, чтобы перед толпой выступать. И шутки у Андрея Михайловича гораздо смешнее.

— Два с половиной миллиона талеров[7]? — а вот архиепископу рижскому Сильвестру шутка показалась недостаточно смешной. Казалось, что святого отца вот-вот хватит удар. — Это немыслимая сумма!

Разговор шёл на латыни, но Самарин понял архиепископа без всякого перевода по интонации, выпученным глазам и побагровевшему лицу. Улыбнулся в ответ, и предложил другой вариант:

— Если в талерах не получается, можете отдать флоринами, цехинами, дукатами, или как вам удобнее, но в этом случае сумма увеличивется до трёх миллионов. Знаете, на Руси предпочитают серебро, и я не хочу терпеть убытки на размене. Влад, переведи.

Десятник из сотни особого назначения Влад Басараб, привлечённый в качестве толмача, исправно перевёл, но Андрей Михайлович был твёрдо уверен, что слова anus и penis в разговоре о деньгах несколько лишние. Но потом подумал, и не стал делать десятнику замечание. Всё же старается человек.

Перевод в литературной обработке произвёл на архиепископа Сильвестра впечатление и заставил сбавить накал разговора:

— Позволено ли мне будет узнать, из чего сложилась столько ужасающая сумма выкупа, ваша светлость? И нельзя ли её уменьшить до трёхсот тысяч талеров с рассрочкой платежа на три года?

— Можно уменьшить, — кивнул Самарин. — Собираете два с половиной миллиона в качестве залога, а упомянутые триста тысяч я готов отсрочить на пять лет под разумный процент. Скажем так, будете платить мне равными долями по двести тысяч в год.

— Но это же… — оторопел архиепископ.

— Ну что же, — вздохнул Андрей Михайлович. — Разговора у нас не получилось, поэтому скоро заговорят пушки.

— Подождите, ваша светлость, — пошёл на попятную святой отец. — Один миллион мы сможем собрать через два дня, а ещё на один напишем расписку.

— Расписка не нужна, оставшееся я готов взять украшениями и серебряным ломом.

И вот тут наконец-то заговорил один из сопровождающих рижского архиепископа купцов. Или не купцов, но людей несомненно важных и богатых. И заговорил он на хорошем русском языке, разве что иногда неправильно ставил ударения в непривычных для немца словах:

— Простите, ваша светлость, но какие цели вы преследуете, назначая за Ригу такой выкуп? Если вы хотите разорить город, это одно. Если хотите привязать его к себе, это другое. Но есть и третий вариант, при котором вы завтра же получите полтора миллиона, и мы сможем заработать немножко потом.

— Каким же образом? — удивился Андрей Михайлович.

— Ливония исчерпала себя как государство, да она, сказать по чести, никогда и не являлась таковым, поэтому вряд ли кто станет возражать, если вы объявите о создании нового. Великого Герцогства, например.

— А потом?

— А потом отдайте нам в аренду на девяносто девять лет за эти полтора миллиона, и с ежегодной выплатой ренты в размере пятидесяти тысяч талеров.

— Вам, это кому?

Рижский купец усмехнулся:

— Я готов вложиться, Зяма поищет в карманах, Шломо тряхнёт мошной… Соломон, ты же готов тряхнуть мошной?

Второй купец, доселе пребывающий в полусонном состоянии, мелко-мелко закивал:

— Что за глупые вопросы, Мойше? Соломон Бенкендорф одобряет всё, кроме голодовки.

Архиепископ Сильвестр по-русски не понимал, но догадался по выражению лиц своих сопровождающих, что произошло нечто ужасное для Риги и для него лично:

— Вы о чём?

Третий рижский купец вдруг предложил Самарину:

— Ваша светлость, давайте выведем отсюда этого гоя! Ведь не дело, когда какой-то поц вмешивается в разговоры уважаемых людей. Деньги любят тишину.

Рига открыла ворота в тот же вечер, но утрясание мелочей длилось ещё четыре дня. И вот на пятый день на всех площадях города был зачитал указ о признании Ливонии несуществующим государством, о об учреждении на её территории акционерного общества «Республика Курляндия» в личной вассальной зависимости от князя Беловодского Андрея Михайловича Самарина. Во главе новоиспечёной республики стоит совет баронов-регентов — барона Михаэля Шниперсона, барона Зигмунда Бенкендорфа и барона Симона Розенфельфа. Совет обладает всей полнотой власти, включая право оплатить военную помощь при внешней и внутренней агрессии. Под таковыми подразумевались любые попытки повлиять на политику нового государства вооружённой рукой, или духовное, экономическое, или любое иное давление.

Всем несогласным предлагалось в трёхдневный срок покинуть пределы Курляндской республики, оплатив выездную пошлину в размере двухсот талеров на каждого члена семьи, и семидесятипроцентный налог на оставляемое в попечение государства недвижимое имущество. Пока нашёлся один человек, решивший уехать, и это был бывший архиепископ рижский Сильвестр. Но не уехал, так как не смог набрать семьдесят процентов от стоимости передаваемых на баланс республики храмов.

Иван Леонидович не принимал участие в составлении исторического документа, но с интересом следил за развитием процесса, а дня через три в разговоре высказал мнение:

— Да, Михалыч, и в самом деле смешно получилось. Только вот не пойму, какая тебе от всего этого выгода? Кроме материальной, разумеется?

Самарин пожал плечами и махнул рукой:

— Да я как-то и не думал о выгоде.

— Серьёзно?

— Куда уж серьёзнее. Мне нужно было провести полк дальше на запад без опасения удара в спину, и я это сделал. Теперь здесь пусть хоть пляски с бубнами устраивают, хоть Эрец Исраэль. Баронам-сионистам лет на десять хватит накопленного Ливонией жирка, а нам этого времени хватит окрепнуть и свысока поплёвывать на всякие там Курляндии.

Историческая справка.

Будущее показало, что Андрей Михайлович Самарин ошибался в оценке потенциала молодой Курляндской республики, превратившейся из смешного акционерного общества в довольно зубастое государство, зарабатывающее на жизнь международными морскими перевозками. А после войны за датские проливы Курляндия стала монополистом, потеснив Гишпанское царство, Соединённые Графства Англии и Уэльса, и даже Пекинский Поднебесный Улус.

Помощь русских войск потребовалась только один раз, и обошлась Курляндии в сорок шесть миллионов талеров, после чего была проведена реформа армии, окончательно похоронившая надежды внешнего и внутреннего врага на скорый развал страны.

А Ригу единогласным решением совета баронов-регентов переименовали в Новую Самарию.

Смоленск. Год третий от обретения Беловодья.

Весна пришла в осаждённый город внезапно, когда её ещё не ждали. Вот только вчера деревья трещали от лютых морозов, а сегодня вдруг резко потеплело, хляби небесные разродились дождём, сугробы осели, и из-под них начали проглядывать не похороненные покойники в белых когда-то плащах с красными и чёрными крестами. А осада… осада всё продолжалась, только превратилась в откровенный фарс.

Вадим Кукушкин, приведший в Смоленск подкрепление и большой обоз, предлагал князю Изборскому прекратить этот балаган самым радикальным способом, но Иван Евграфович то ли жалел выживших после тяжёлой зимы бедолаг, то ли из каких иных соображений, но согласие на избиение не давал.

— Княже, там опять с белым флагом припёрлись, — дежурный дружинник отвлёк князя Изборского от лёгкого завтрака, состоящего из пшённой каши на молоке, яичницы-глазуньи из двенадцати яиц на чугунной сковороде, сдобных пшеничных колобков со свежим сливочным маслом, и большой кружки заморского кофию, до которого с недавних пор стал великим охотником.

— Переговорщики? Гоните в шею!

— Гнали, княже, так ведь не уходят.

— А чего хотят?

— Знамо дело, жрать выпрашивают.

— Что-нибудь стоящее на обмен принесли?

Дружинник покачал головой:

— Безделицу сущую предлагают. А что было путное, так уже давно проели.

— Тем более гоните.

Такая вот смешная осада, когда осаждающая армия с белыми флагами приходит христарадничать под стенами, предлагая оружие, доспехи и немногие оставшиеся ценности в обмен на хлеб. Да и осталось той армии… месяц назад куда больше было. Ага, было, да сплыло.

После получения известий о произошедшим с родным городом несчастьем, новгородская часть войска в одну прекрасную ночь ударила по спящим ганзейским наёмникам, а утром, дорезав раненых немцев, ушла восвояси. И как сообщают по радио из Новгорода, пока ещё никто не вернулся, хотя по срокам должны были появиться. Не иначе как пошли с отмщением в немецкие земли. Почему бы нет, если дома уже никто не ждёт?

Крестоносцы и немногие оставшиеся в живых наёмники уходить побоялись — здесь уже и землянки в мёрзлой земле выдолбили, и за дровами в лес которую неделю можно ходить не опасаясь меткого выстрела, и московиты иногда подкармливают из христианского милосердия. Куда уходить? А сейчас, когда ранняя весна грозит превратить дороги в непролазное болото, и вовсе лучше на месте сидеть. Вот дожить бы до тепла и зелёной травы, тогда можно подумать о возвращении. Если получится дожить.

Вернувшийся из Москвы кардинал Гонзаго Колонна к ужасу своему обнаружил в лагере крестоносцев всего чуть более трёх тысяч человек и множество непогребённых тел, лежащих в том месте, где настигла смерть. Сил на похороны ни у кого не оставалось, и вид занесённых снегом покойников стал привычной и естественной деталью пейзажа. Если кто умирал в доспехах, тех освобождали от оных, но много ли желающих носить на себе лишнюю и холодящую тело тяжесть?

Сегодня кардинал лично возглавил переговорщиков, отправленных к стенам Смоленска. Увы, московиты лишь пренебрежительно посмотрели на предлагаемое к обмену железо, и говорить о хлебе отказались. Напрасно Его Высокопреосвященство взывал к милосердию и просил встречи с князем Изборским — со стены в него бросили огрызком яблока и показали неприличный жест. Кардинал с печалью и слезами на глазах поглядел на устроенную из-за огрызка драку (подумать только, настоящие яблоки в начале марта!), перекрестился, и встал перед воротами на колени. И таки добился желаемого!

Через три часа стояния на коленях и непрерывных молитв открылась калитка в воротах, и оттуда вышло два человека. Первым был сам князь Изборский, которого Гонзаго Колонна успел хорошо узнать, а второго никогда раньше не видел, хотя и слышал о нём неоднократно. Вадим Кукушкин — великий врач, победитель оспы, главный целитель Русского Государства, родной племянник князя Боловодского. Родовитейший аристократ, в сравнении с которым нынешние королевские династии кажутся выскочками. Ведь если верить слухам, род князей Беловодских берёт своё начало в древней Самарии, и один из его представителей упомянут в Писании. Без имени упомянут, но все слухи дружно утверждают, будто бы это сам князь и был.

— Ну что ты опять припёрся, святой отец? — начал с попрёков князь Изборский. — Сказано же ясно — ждите следующего обоза, а то у нас самих хлеб на исходе. На той неделе ждём.

— И для многих эта неделя окажется последней в жизни, — с печалью вздохнул кардинал.

— Мне до того какое дело? Я вас сюда не звал.

— Взываю к христианскому милосердию, князь. Может быть оно проснётся, и ты возьмёшь нас в плен.

Переводивший с латыни на русский язык Вадим Кукушкин выразился непечатно, и добавил:

— Охренеть, заявочка на гуманитарную помощь. Как думаешь, Иван Евграфович, его в котёл уже сегодня наладят, али до завтра подождут?

— Ну-у-у… — протянул князь. — До людоедства они вроде как ещё не дошли.

— А мы подождём.

— Да как-то…

— Шучу я так, Иван Евграфович.

— Я от твоих шуток, Вадим, скоро заикаться начну.

— Сейчас заикание прекрасно лечат, — отмахнулся Кукушкин. — Сам и займусь если что.

А кардинал Гонзаго Колонна, видя невозможность смягчить каменные сердца московитов, решил прибегнуть к последнему аргументу, приберегаемому на самый крайний случай. Он протянул на раскрытой ладони монету, в которой Кукушкин с удивлением опознал пять рублей Госбанка Российской Федерации, и произнёс по-русски, тщательно выговаривая трудные для итальянца слова:

— У вас продаётся славянский шкаф?

— Штирлиц, ёпта!

— Кто? — не понял Иван Евграфович.

— Потом обясню, ответил Вадим, и перешёл на латынь. — Ну рассказывай, падре, как ты до такой жизни докатился.

— Её светлость герцогиня Морозова обещала…

— Всё останется между нами, Ваше Высокопреосвященство, — пообещал Вадим. — Рассказывайте.

Сам рассказ кардинала Колонна длился недолго, но последующий разговор Кукушкина и князя Изборского затянулся. Они отошли чуть в сторону, чтобы никто не смог погреть уши, и понизили голоса почти до шёпота.

— Я понимаю желание в недалёком будущем иметь ручного Папу Римского, — говорил Иван Евграфович. — Только не вижу причин, по которым мы должны кормить остальных крестоносных ублюдков.

— Кардинал предстанет в облике спасителя от неминуемой голодной смерти, почти святого, только без нимба над головой. Если не горячую любовь, то искреннюю признательность заслужит точно, а потом это ему поможет упрочить положение в Риме.

— Вот будто Риму не насрать на этих голодранцев.

— Ну не скажи, Иван Евграфович, — покачал головой Кукушкин. — Как раз оборванцы с голодранцами вымерли в первую очередь, а выжившие из вполне себе благородных семейств, пользующихся немалым влиянием в заморских странах. И сами Колонна при Святом Престоле не на последнем месте. Немного глуповаты, излишне жадные и златолюбивые… но нам же с ним не детей крестить.

Князь Изборский задумчиво почесал коротко подстриженную бороду:

— Ежели только так. Но вот скажи мне, Вадим, взять-то мы их в плен возьмём, а девать куда будем? Оно, конечно, Смоленск город немаленький, но сразу три тыщи…

— С собой заберём. Вот подкормим немного, и заберём.

— Куда?

— Как это куда? Дядя Андрей на немцев с Московским полком пошёл, а мы чем хуже? Он по берегу моря идёт, нам же можно через Варшаву на Берлин ударить и далее. Где-нибудь у Гамбурга встретимся.

— Эвона как!

— А что такого?

— Весна же, Вадим. Реки разольются что твоё море, и так ещё месяца два, ежели не все три.

— Хреново.

— Про то и говорю, — хмыкнул князь Изборский. — Ежели только плоты сколачивать, да большой водой по Днепру вниз пройти, а там можно уграм кузькину мать показать.

— Венграм, что ли?

— Ага, им самым сала за воротник залить. Крестоносцев на них напустить, как на предателей святого дела крестового похода.

— Чем тебе венгры не угодили, Иван Евграфович?

— Они, Вадим, всей Европе не угодили. Пришли, понимаешь, дикари неумытые из неведомых пустынь, захватили благодатные земли, да давай соседей всех подряд задирать. Знамо дело, отгребли по сусалам не раз и не два, но так и не угомонились. Кровь поганая играет, да дурной голове покою не даёт.

— Какая кровь, от гуннов, что ли?

— Гунны там и рядом не лежали, — плюнул на талый снег Иван Евграфович. — Когда-то в те места уходили недобитые хазары, потом печенеги с половцами, ещё какие-то дикие народцы, да с местными чуток перемешались. Те, что с немцами, те мадьярами-уграми стали, а те, что с греками — вообще непонятно кто.

— Румыны?

— Не знаю такого слова, но нутром чую, что это они и есть. Да и хрен на них, давай лучше решать, чем крестоносцев кормить станем. До обоза ещё неделя, а как такие погоды постоят, так и до самого лета ждать придётся.

— У нас есть тридцать тонн гречки, маргарина тонны три можем отдать, всё равно эту дрянь по доброй воле жрать невозможно. А крестоносцам в самый раз будет.

— Сети им дадим, пущай рыбу ловят. А лёд на Днепре взорвём в нескольких местах.

— Но без хлеба обойдутся.

Кукушкин хотел добавить что-то ещё, судя по выражению лица вовсе неприличное, но тут из воротной калитки выскочил обученный обращению с радиостанцией дружинник, и протянул князю Изборскому листок бумаги.

— Из Москвы весточка, господин полководец левой руки.

— И что пишут? — Вадим с любопытством сунул нос в бумагу и присвистнул. — Вот всё и разрешилось само собой, Иван Евграфович.

В радиограмме сообщалось, что венгры заключили военный союз с турками, и сунувшийся на берега Дуная император Касим отгрёб там знатных люлей. Князю Ивану Евграфовичу Изборскому-Еропке предписывалось как можно быстрее решить вопрос с осадой Смоленска, спуститься вниз по Днепру и обозначить угрозу удара, отвлекая противника от карательного похода на Крым и Дикое Поле, но не переходя разумных пределов. А Вадима Кукушкина с нетерпением ждали в Москве, дабы вставить горящий фитиль в известное место. Куда именно, в радиограмме не указывалось.

— Опять бабуля орать будет, — вздохнул Вадим. — А я ведь её запиской предупредил, что в Смоленск собираюсь. И чего попусту беспокоиться?

— Вот у неё самой и спросишь, — усмехнулся князь Изборский. — А попу латынскому скажи, чтобы людишек за припасами присылал. Да, и про крестовый поход супротив турок с угорцами тоже скажи.

Глава 6

Москва. Год третий от обретения Беловодья.

— Как же ты так опростоволосился, Касимушка? — боярыня Морозова смотрела на императора Чингизской Империи с участием и печалью. — Вот почто ты туда полез? Грабил бы преспокойно прибрежные городки, и горя бы не знал.

Касим слушал молча и внимательно, стараясь не пропустить ни единого слова этой мудрой женщины, выглядевшей много младше его самого. Если не знать, что уважаемой Полине Дмитриевне почти сто лет… Но это нужно знать обязательно, и никогда о том не забывать!

— А ведь Андрей Михайлович тебе подарок приготовил, — продолжила воспитательница государя-кесаря. Сто двадцать семь винтовок Бердана! И даже очень хорошо, что не успел подарить, потому как ты, Касимушка, профукал бы их бездарно и бесславно. Достались бы они султану вместе с патронами.

— Патроны? — оживился Касим. — Много ли их?

— По тысяче выстрелов на каждую с возможностью переснаряжения.

— С таким оружием я теперь этих турок…

— Остынь! Развоевался он тут! — осадила татарского императора Полина Дмитриевна. — Ты давно себя в зеркале видел, вояка?

— С утра смотрел, а что? — Касим закрутил головой, пытаясь отыскать недостатки в одежде. Нет, вроде бы всё в порядке.

— Да ты же на трансвестита стал похож, Касимушка. Шелка, бархат, перстни с каменьями, на огромной чалме жемчужные нити в шестнадцать рядов…

— В восемнадцать.

— Тем более! В таком виде тебе не саблю в руку, а ромашку, и будешь ею хлестать султана по морде с нежностью и лаской. Глаза бы мои тебя не видели!

Касим промолчал. Он не понимал появившееся в последнее время стремление русских к простоте и удобству в одежде, хотя и не осуждал его. Каждый одевается так, как он хочет, но почему богатому и могущественному человеку не напомнить другим людям о своём богатстве и могуществе? Вот взять хотя бы этот жемчуг на чалме — любому понимающему с первого взгляда ясно, что добыт сей жемчуг с сумрачных глубин морского дна у берегов Индии или Аравии, и немногие смогут его себе позволить. Всё же не стеклянные бусы, коими недавно попрекала Полина Дмитриевна. Кстати, и не стекло там вовсе было, а горный хрусталь.

Но после молчания Касим всё же решил уточнить:

— А кто такие трансвеститы, бабушка Поля?

Император привычно называл боярыню Морозову бабушкой, потому что иные обращения вызывали острое неприятие у самой Полины Дмитриевны.

— Трансвеститы? Это, Касимушка, вроде ромейских евнухов, только ничего не отрезано, и всё добровольно.

— Разве такие бывают?

— Бывают, Касимушка, очень даже бывают. Скоро и у тебя будет.

— Это почему?

— А потому! Вот скажи, Касим, ты сейчас у меня сидишь, а внизу тебя кто ждёт?

— Слуги.

— Слуги? Да там два негра с опахалами тебя ждут.

— А что, удобно же. И мух отгоняют.

— Касимушка, март на дворе, самое его начало. Сосульки с крыш до земли достают… какие на хрен мухи и негры? Да они от холода из чёрных синими сделались, а мух как не было, так и нет.

— Но я же император!

— Титька ты тараканья, а не император, — отмахнулась Полина Дмитриевна. — Римские императоры войска в битву водили, а не на носилках до отхожего места ездили. Где тот Касим, что я увидела два с половиной года назад? Был Касим, да весь вышел.

— Куда?

— Откуда мне знать, куда ты вышел? К хромой козе в трещину, например.

— Бабушка Поля…

— А что бабушка Поля? Раньше доспех не снимал месяцами и баб пользовал не слезая с коня, а сейчас построил себе дворец с кальяном и шлюхами, окружил себя жопастенькими подхалимами и лизоблюдами, а в Москву приезжаешь чего-нибудь выпросить. Дайте зерна семенного, дайте плугов железных, дайте крестьян на пустующие земли, дайте оружие…

— Уральские заводы…

— Толку-то? Одна слава, что на твоей земле, но сам ты и пальцем не пошевелил, чтобы они там были построены. Иждивенец!

Касим опустил голову и засопел. Не за такой правдой пришёл он в мудрой боярыне Морозовой. Думал, поддержит его бабушка Поля, ободрит, даст дельный совет и что-нибудь ценное. Винтовки, например, что приготовил в подарок князь Андрей Михайлович. Но если положить руку на сердце, то следует признать правоту горьких слов воспитательницы государя-кесаря Иоанна Васильевича. Она ведь как-то сама собой получилась, эта… как её там… трансвестиция.

— И что мне теперь делать?

— На войну иди.

— Я только что оттуда.

— Лёжа на перине гонцов выслушивал и ценные указания раздавал? Я про другую войну, Касим. А всех своих прихлебателей, жополизов и негров с опахалами в штрафные роты!

— Это как?

— Саблю в одну руку, щит в другую, да на штурм городов в первых рядах. Кольчугу, ежели живыми останутся, добудут в бою. Отправляйся, Касим, к Андрею Михайловичу, он как раз скоро к Берлину подойдёт. Это у него семейная традиция — Берлин по весне брать.

— Как же я туда попаду? — удивился татарский император.

— Без шума и пыли! — обнадёжила его боярыня Морозова. — Ты когда-нибудь с парашютом прыгал? Незабываемые впечатления гарантирую!

* * *

В двадцать первом веке купить списанный самолёт не проблема, были бы деньги и желание. Другое дело, преодолеть бюрократические препоны и получить разрешение на полёты не получится даже у президента России при поддержке министра обороны и пары танковых дивизий. Владеть владей, можешь даже отремонтировать, но летать не моги! Поставь на лужайке перед домом, и любуйся из окна на крылатую мечту. А небо… вот хрен тебе, а не небо.

АН-2 как раз из таких старичков, списанных, но пригодных к эксплуатации после хорошего ремонта. Исключительной надёжности и неприхотливости машина, не боящаяся ни плохого покрытия грунтовых посадочных площадок, ни полупьяных техников с аэродромов сельскохозяйственной авиации.

Самарин давно хотел притащить в пятнадцатый век самолёт для личного пользования и разных непредвиденных бомбардировок, и если бы не категорический запрет Полины Дмитриевны на ручное управление историей, сделал бы это два года назад, а не прошлым летом. Но и тогда пришлось прорываться с боем, применив подкуп, шантаж, и четыре ультиматума.

И главным аргументом стало давнишнее второе место Полины Дмитриевны на чемпионате СССР по высшему пилотажу. Ладно Маринка, жена Вадима, ткнула пальцем в этот факт, и показала хранящиеся в шкафу дипломы. И чего, спрашивается, кочевряжилась?

Сам Самарин управлял самолётом на уровне «взлёт-посадка», но при острой необходимости смог бы долететь от Балашихи до Реутова по компасу и карте ни разу не заблудившись. Но рассчитывал поднять мастерство в средневековье, где нет надзирающих и запрещающих органов, а экологически чистый воздух сам держит машину в небе.

Однако нехватка времени, потом война… Успел только перегнать «Аннушку» в Москву, да разослать несколько бочек бензина по тайникам на сопредельных территориях. Про бомбардировки Андрей Михайлович Никогда не забывал. Пусть кто-то назовёт это откровенным читерством, но по мнению Самарина такому человеку следует пройти на… в… и так далее. Пусть найдёт себе портал в собственный мир, и там делает что хочет. А в этом мире князю Беловодскому никто не указ! Разве что Полина Дмитриевна, да и то не всегда.

* * *

Карты с указанием точек закладки топлива у боярыни Морозовой были — Андрей Михайлович не делал из этого секрета, да и финансирование охраны аэродромов подскока проходило официально. Три-четыре человека, содержащих в надлежащем порядке ровный лужок где-нибудь под Варшавой, Кролевцем или Прагой… затраты копеечные.

Парашюты тоже имелись в наличии — Д-5 второй серии с принудительным раскрытием купола по надёжности не уступает железному лому, а по безопасности и превосходит его. Во всяком случае, статистика утверждает, что от удара ломом погибает больше народа в пересчёте на сто тысяч населения, чет от удара парашютом.

Будущие десантники выглядели забавно. Самого Касима удалось уговорить переодеться в Особый и Единственный в Мире Прыжковый Императорский Комбинезон (каждое слово с большой буквы и произносится с восхищённым придыханием), его же спутники-придворные такой чести не удостоились. Разве что у негров забрали опахала, заменив короткими кинжалами. Остальное оружие пойдёт отдельно в ящике, по примеру немецких парашютистов времён Второй Мировой войны. А как иначе прыгать с винтовкой Бердана номер 2? С одной винтовкой у императора, а остальным огнестрел не полагается.

Да, было хорошо видно, что придворных ловили в спешке и не дали толком одеться — один в богатой шубе и тапочках с загнутыми носами на босу ногу, другой в шёлковом халате и сапогах, но без штанов. Третий вообще пьяный и пропахший женскими благовониями. От этого третьего Касим старался держаться подальше — вдруг и есть тот самый трансвестит, что хуже ромейского евнуха?

И отдельно от всех сидит мрачно-решительный и торжественный патриарх Евлогий. Он не на войну, где патриархам делать нечего, он выпрыгнет под колокольный звон над Москвой в агитационно-просветительских целях, дабы показать народу, что живущему по старине человеку доступны даже небеса. Идея его собственная, а Полина Дмитриевна не стала противиться — если считает нужным, пусть прыгает. Но задумалась о покупке нескольких моторных парапланов на церковные нужды.

— Готовы? Поехали!

Самолёт затарахтел двигателем и побежал по широкому полю, которое когда-нибудь в будущем назовут Ходынским. Под дутиками задорно похрустывает ледок — утро сегодня солнечное, но морозное. А там, севернее, ещё лёд на озёрах толстый, а на западе, уже за Варшавой, снег совсем сошёл и вовсю мать-и-мачеха цветёт. Только Михалыча в Варшаве нет. И в Кролевце, то есть в Кенигсберге, его нет. Застрял старый хрыч на Одере, и готовится форсировать водную преграду, для чего собрал местное население, и употребил на щебень четыре замка местных баронов. Да ладно, чем бы дитя не тешилось…

Интерлюдия

В тот самый момент, когда самолёт отрывался от земли, в Москве, но на несколько столетий вперёд, разговаривали два человека. Два обычных и ничем не примечательных человека, от плохого настроения которых неоднократно лихорадило мировые биржи.

— Что у нас по объекту «Отшельник»?

— Как и предполагалось, на запах материальных ценностей он клюнул.

— Забрал?

— Да, забрал и расплатился. Но был сильно недоволен гранатами Рдутловского, их забирать отказался.

— Замените. Мы можем обманывать в масштабах страны и для её блага, но в таких мелочах должны быть предельно честными.

— Заменили и уже отвезли.

— Это хорошо. А что объект?

— Опять пропал, но обещал вернуться. На связь не выходит, но мы мониторим рекламные объявления в местных газетах. Представляете, накрыли целую сеть торговцев наркотиками.

— Самарину пусть за это хоть какую-нибудь медаль дадут.

— Не возьмёт. Признаёт только советские награды.

— Нет, их мы не можем дать. Лучше повысим его в звании.

— Он же пенсионер.

— Одно другому не мешает. Он в каком звании уходил?

— Старший прапорщик.

— Это не серьёзно. Дайте полковника — те же три звезды, только крупнее и расположены иначе.

— Известить через районный военкомат?

— Какая пошлость! Отправьте фельдъегеря от министерства обороны — человек заслужил уважительное отношение.

— Но он опять исчез, и некоторые наши западные партнёры недовольны. Мы же им обещали! За определённые преференции, но обещали.

— А Самарин не обещал! Кстати, сообщите нашим западным и восточным партнёрам, что знаменитый народный целитель недоволен ценами на газ, и вернётся к исполнению своих обязанностей только после их повышения. Вот чьего недовольства они должны бояться!

— Опять орать начнут, что мы их шантажируем.

— А мы их шантажируем?

— Да.

— Тогда ладно, тогда им не привыкать. Кстати, вот только за это нашему «Отшельнику» можно генеральское звание давать. Это оружие помощнее главного санитарного врача.

— Из прапорщиков сразу в генералы?

— А сам?

— У меня должность была. Народ нас не поймёт.

— Тогда разжалуем.

— Кого?

— Его и разжалуем. Подготовьте приказ о понижении в звании генерал-лейтенанта Самарина до генерал-майора. Причину под грифом «Секретно». И мне на подпись.

— Разумно.

— И подарок ему от меня пошлите. Что больше всего нужно сумасшедшим генералам в условиях постапокалипсиса?

— Как обычно — тушёнка и патроны.

— Вот это и отвезите.

Глава 7

Берег реки Одра. Год третий от обретения Беловодья.

Маментия Бартоша вызвал к себе сам князь Андрей Михайлович, и задал неожиданный вопрос:

— А что, господин сотник особого назначения, приходилось ли тебе видеть татарского императора?

— Я вообще никакого не видел, княже, — честно признался Маментий.

— А негров?

— Арапов, что ли? Тех приходилось встречать — гродненский каштелян двух арапчонков дома держал. Маленькие таки и чёрненькие, и зубы блестят, ну чисто черти из преисподней, только без рогов и хвоста. Я, правда, внимательно не приглядывался.

— Вот сейчас и разглядишь во всех подробностях. Собирай сотню, едем гостей встречать.

— Откуда?

— Оттуда! — Андрей Михайлович ткнул пальцем в небо. — И поторапливайся, гости скоро прибудут.

А долго ли сотне собраться? На то она и сотня особого назначения, чтобы в любой миг быть готовой поработать затычкой в любой бочке. В любое время дня и ночи. Супротив любого врага. И десятки снова полные, потому что после бешеного перехода от Твери к Новгороду полк идёт с неторопливостью и обстоятельностью, вдумчиво и тщательно вытрясая выкупы за сохранность из встречающихся по пути городов и отдельных замков. Просто отдых настоящий, а не война.

Единственно плохо — тяжёлые возы с серебром и золотом приходится охранять не смыкая глаз, и на переправах и бродах через реки с ними сущая морока. Но ничего, князь обещает в обратный путь морем пойти, тогда и выспаться можно будет, и чуток расслабиться. Ежели, конечно, не придётся завернуть в какой-нибудь Копенгаген или там Стекольну, чтобы поздороваться с тамошними королями на предмет мирного сосуществования.

Это князь Андрей Михайлович так сказал, а Маментий запомнил. Красивые слова и правильные. Мирное сосуществование, это когда боятся получить в рыло и к тебе не лезут.

Ехать недолго, князь собрался встречать гостей на лугу неподалёку от лагеря. Хотя непонятно, как эти гости сюда попадут, если единственная дорога с другой стороны, а тут просто козий выпас и река. Но заодно проверили работы по возведению переправы. А ничего так, спорится дело, ещё неделя и с щебёночной дамбы на противоположный берег можно будет положить балки будущего моста. Маментий только недоумевал, чем Андрею Михайловичу не угодили привычные наплавные мосты, благо таких сделали по меньшей мере два десятка и изрядно набили руку. Не хочет и не торопится.

Вообще складывается впечатление, будто князь выжидает чтобы все супротивники к определённому времени собрались в одном месте. Только с чего он взял, что маленький и захолустный Берлин будет хоть кто-то оборонять? Или это та самая высокая политика, недоступная пониманию простого сотника особого назначения?

— Летят! — Андрей Михайлович закрутил головой, высматривая что-то в небе. — Растяните посадочный знак!

Заранее наученные как и что делать десятники Аксаков и Долгоруков бросились крепить колышками к земле большой крест из небелёного полотна, не доверяя новое и важное дело недостаточно опытным дружинникам. И под стук деревянных молотков Маментий и сам услышал, а потом и увидел приближение гостей — ни на что не похожий стрёкот появился первым, а за ним вдалеке показалась серебристая птица с блестящими глазами и неподвижными крыльями, коих было аж по две штуки с каждой стороны. Странно, а на иконах ангелов небесных иначе малюют. А серафимы с херувимами вроде как должны быть о шести крылах?

— Самолёт, — объяснил князь Самарин для непонятливых и напуганных, чем сразу всё объяснил и всех успокоил.

— Ясное дело, самолёт, — пробормотал вполголоса десятник Фёдор Ряполовский. — Я так сразу про него и подумал, только поначалу издаля не разглядел.

А стрекочущая птица сделала большой круг над головами встречающих, покачала крыльями, и из её нутра посыпались вниз какие-то точки. Почти сразу же над точками распустились круглые белоснежные шатры, и падение превратилось в плавный и тихий полёт. Ну как тихий… даже сквозь стрёкот улетающего вдаль самолёта можно было расслышать вопли ужаса, издаваемые белыми шатрами. Хотя нет, не шатрами, а подвешенными под ними человеческими фигурками.

— Сотник, лодки готовы?

— Так точно, княже! На реке десяток Влада Басараба на трёх лодках. Выловим в целости и сохранности, ежели кто искупаться захочет.

Однако уверенности в голосе Бартоша не чувствовалось, а два Мишки за его спиной, Пожарский да Бутурлин, заспорили, сильно ли огорчится князь Андрей Михайлович, если из гостей утопнет более половины. Но то ли от сильных воплей ветерок поутих, то ли по какой ещё причине, но всё обошлось благополучно и в реку никто не упал. НО и орать гости не перестали даже оказавшись на земле.

— Слабаки, — вздохнул Самарин. — Сотник, помогите им из строп выпутаться.

Помогли. Отчего бы не помочь людям и арапам, копошащимся среди многочисленных верёвок? Иных теми белыми шатрами полностью с головой накрыло, искать пришлось по голосу. Но нашли, распутали бережно, свернули небесные шёлковые шатры, и представили гостей перед княжескими очами.

— Касим, сколько лет одна зима! — Андрей Михайлович пожал руку одному их пришельцев с неба, выглядевшему приличнее других. В том смысле, что одеждой почти не отличался от дружинников Московского пехотного полка, разве что не потрёпанный в боях и походах. — Ты на кого империю свою оставил?

Татарский император вздохнул:

— Бабушку Полю попросил присмотреть. Как думаешь, князь, справится она с империей? Там у меня турки на Дунае, угорцы тоже шалят, с персиянами тоже не всё ладно.

— Насчёт турок и персов пока рано говорить, но угорцам твоим точно трындец, — успокоил Касима Андрей Михайлович. — Ты фирман на её имя выписал?

— Выписал. Только у нас указы, как и у вас, а не фирманы. Всё же не дикари какие, — ответил Касим, и добавил. — И ещё пачку чистых листов дал с моей подписью и печатью.

— Тогда и империи твоей трындец, и столице трындец, и… Ты чего побледнел, заболел что ли?

— Укачало в полёте с непривычки.

— Это бывает, — Самарин сделал вид, будто поверил. — А с тобой кто?

Император небрежно отмахнулся:

— Бывший Великий Визирь и ближайшие советники. У тебя есть штрафная рота? Полина Дмитриевна посоветовала туда их определить.

— Для такого случая организуем, — Самарин с сомнением оглядел будущих штрафников и задержал взгляд на двух неграх. — А этих за что?

— Нет, Хугина и Мунина не нужно, они пусть так воюют.

— Понял, — кивнул Андрей Михайлович, и повернулся к Маментию. — Сотник, — принимай пополнение.

— Арапов?

— Всех пока забирай, потом объясню что с ними делать.

* * *

Война Касиму понравилась. Русские воевали богато, как когда-то великий потрясатель вселенной Чингисхан, сберегавший немногих настоящих воинов, и посылавший впереди непобедимых туменов набранный в степи сброд. У русских в полку лишних нет, но это успешно компенсируется точностью, дальнобойностью и плотностью огня. Дали два залпа, и ломай спокойно ворота города хоть топорами, хоть тараном, хоть чугунными ядрами, хоть тротиловыми шашками.

А ещё князь Беловодский Андрей Михайлович подробно объяснял каждое своё действие или бездействие, а потом задавал задачки, над которыми сломали бы голову великие полководцы древности. Иногда Касим пытался спорить, дескать ему без надобности расчёты расхода овса на двухмесячный поход в условиях весенней распутицы. Татарские кони прекрасно обходятся без овса, а при нужде и солому с крыш сожрут за милую душу.

Единственный раз и пытался спорить, после чего зарёкся, получив честный ответ:

— Я, Касим, говорю про настоящую конницу, а не про твою.

Там было ещё что-то про обезьян верхом на собаках, но император предпочёл пропустить это мимо ушей, тем более собака есть животное нечестивое, и к правоверным отношение не имеющее. Может быть, князь про турок так нехорошо говорит? А что, вполне на турок похоже.

Артиллерия Касиму тоже понравилась. Вернее, её массированное применение и подвижность на поле боя, потому что пушки у него и самого имелись. Четыре пушки… а шестнадцать пришлось бросить при спешном отступлении с берегов Дуная. Бросил бы все, но у тех четырёх оставшихся отвалились колёса неделей ранее, и к решающему сражению они не успели.

— Вот скажи мне, князь, — за обедом император Чингизской Империи и единственный законный наследник потрясателя вселенной с удовольствием ел гречневую кашу с тушёнкой, благоразумно не уточняя происхождение последней. — Вот скажи, Андрей Михайлович, ты неоднократно заявлял, что война сама себя кормить должна, а как посмотрю на твой обоз, так обратное вижу. Хочешь до лета здесь управиться, а запасов с собой возишь на два года вперёд. Даже отдельные люди выделены, чтобы в походных котлах по пути кашу варили.

— Вот тебе и ответ.

— Какой?

— Да такой! Вы же в походах жрёте что под руку подвернулось, а потом дрищете под каждым кустом. Так ли уж сложно победить засранцев со спущенными штанами?

— Но ведь всегда так было, Андрей Михайлович.

— Кто тебе такую херню сказал, Касим Мухамедович? Можешь ему даже в морду плюнуть. Неужели ты думаешь, будто Субедей в походах на Хорезм и Самарканд свои тумены пустынными тушканчиками да саксаулом кормил? Был у него обоз, и припасы были, рупь за сто даю. Жизнь по старине, друг мой Касим, штука удивительная и полезная с точки зрения военной науки. Вот вспомним Римскую Империю… нет, не этих хитровыделанных греков, а Рим настоящий! Хотя чего его вспоминать? Тебя чуток поднатаскать, и полководец хоть куда! Александр Македонский с Юлием Цезарем вообще рядом не стояли! — Андрей Михайлович ненадолго задумался, а потом радостно воскликнул. — А ведь точно, пригоним к лету сюда твою орду, можно даже две, и воюй на здоровье до последнего моря. Не забудь сапоги в Бискайском заливе помыть. А я в отпуск пойду.

— Отпуск, это как? — не понял Касим.

— Отдыхать стану. Заберу себе Берлин под дачный участок, на месте будущей Унтер-дер-Линден картошку посажу, велю баньку на берегу Шпрее поставить… Да, и щук блеснить буду. У меня в обозе, между прочим, спиннинг за три с половиной штуки баксов.

— Что такое спиннинг?

— Потом покажу, тебе понравится. Кстати, а ты себе Бремен забери.

— Почему именно Бремен?

— Там музыканты.

— Какие?

— Как это какие? Бременские же! У нас в Беловодье про них каждый ребёнок знает. Трубадур там и прочие… глупый король ещё.

— А что за король? — заинтересовался Касим.

— Представления не имею.

— Как, ты собираешься завоевать город, и даже не удосужился узнать, чей он сейчас?

— Да мне какая разница? — пожал плечами Самарин. — Представляешь, давеча заявился какой-то хмырь с претензией, что я вторгся на территорию империи без объявления войны.

— Но это у меня империя и я император! — напыжился Касим.

— Вот я примерно так и ответил. Так что не забивай себе голову, и бери что плохо лежит. По моим наблюдениям здесь плохо лежит всё!

Андрей Михайлович подвинул в сторону котелок с давно остывшей кашей и принялся загибать пальцы:

— Твои задачи на ближайшее время будут таковы… Первое — ганзейские города ограбить до последней нитки. Второе — монастыри тоже ограбить, а то скоро Реформация, и всё растащат без нас.

— Разве можно так с монастырями?

— Действительно, что-то я про церкви забыл — оттуда тоже много чего полезного можно вынести. Ты не переживай, если нам не грех, то тебе и подавно. Кстати, ты у нас суннит или шиит?

— Обидные слова говоришь, Андрей Михайлович, — надулся Касим. — Я правоверный мусульманин и слов твоих ругательных не знаю.

— Понятно, — кивнул Самарин, и загнул ещё один палец. — А вот когда подзаработаешь серебра и наберёшься кое-какого опыта, тогда и с турками можно будет поговорить на предмет покровительства над всеми правоверными.

— Долго ждать, вздохнул Касим, но было видно, что предложение дойти до последнего моря ему понравилось. — Турки за это время себе Царьград заберут.

— Пару лет ещё провозятся, — успокоил его Андрей Михайлович. — А нам на подготовку как раз два года нужно.

— Точно?

— Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Вчера, когда в карты на щелбаны играли.

— Не путай, это другое!

Глава 8

Москва. Год третий от обретения Беловодья.

Боярыня Морозова улетела в Касимов. В этой исторической реальности новая татарская столица была построена не на Оке, где ей в принципе делать нечего, а в междуречье Волги и Дона, примерно на месте нынешнего Ростова-на-Дону, и защищала плодороднейшие чернозёмы от набегов не полностью примученных ногайцев и разной черкесской кабарды. Вроде бы опрометчивое решение, ставить столицу почти на самой границе, но амбиции императора Касима прямо указывали на то, что вечных границ не бывает. Их и перенести можно куда-нибудь за Кавказ и по берегу Средиземного моря. Империя должна расширяться в разумных пределах и даже немного выходить за них.

Полина Дмитриевна обещала вернуться через месяц-другой, как только порешает неотложные дела, а пока юный государь-кесарь остался в Москве самовластным правителем. Под присмотром патриарха Евлогия, но всё равно самовластным. И растерялся…

— Скучно и тошно мне, Петя, — жаловался он своему лучшему другу и соученику Петру Бартошу. — Так привык к нашей учёбе, что вчера вечером задачки решать взялся. Правда, застрял на уравнениях с двумя неизвестными.

— К нам приходи с Софой в шахматы играть, — предложил Пётр, по привычке заявившийся на занятия сразу после заутренней службы, и теперь скучающий вместе с Иваном. — Она будет рада.

— Ещё бы не рада, если я против неё как дитё малое, — вздохнул Иван. — Даже у Андрея Михайловича три партии из четырёх выигрывает.

— Тогда в городки или чижика?

— Мы с тобой, Петя, люди государственные, и не в игрушки должны играть, а державные дела вершить!

Бартош-младший пожал плечами:

— Можно и державными делами заняться.

— Никак не можно, — вздохнул Иван. — Что из Большого Совета, что из Малого на Москве кроме Дионисия с Евлогием и нет никого. Какие же дела без Совета?

— Собери Самый Малый Совет.

— Это кого же?

— Мы с тобой, да Софью позовём.

— Да ладно?

— А что такого? Мы же не всамделишные дела вершить станем, а как бы учёба. Потом обстоятельно всё опишем, да с Полиной Дмитриевной на занятиях разберём.

Иван немного подумал и согласился. Тут же были посланы два охранника-автоматчика за Софьей Маментиевной, благо из терема боярыни Морозовой в государевы палаты можно пройти не выходя на улицу, а сами «государственные люди» решили ждать в зале заседаний Совета, чтобы всё как взаправду. Скипетр и держава так и остались лежать в большом стеклянном сундуке, откуда не доставались почти два года, но Большую Государственную печать государь-кесарь на всякий случай положил в карман.

— А ты, Петя, бумагу приготовь — указы писать будем.

Софья появилась в сопровождении пяти нянек и восьми мамок, сонная и недовольная ранней побудкой. Показала старшему брату язык, чмокнула Ивана в щёку, и тоже забралась в мягкое тронное кресло, где привалилась к тёплому боку государя-кесаря и спокойно задремала. Мамки и няньки ахнули от такого самовольства, но были выдворены прочь за нарушение тишины и благолепия.

— Итак, господа Совет, с чего начнём вершить державные дела? — Иван говорил негромко, чтобы не разбудить сопящую рядом Софью. — У кого какие будут советы?

Пётр поднял руку, будто на уроке у Полины Дмитриевны:

— Дозволь сказать, государь-кесарь.

— Дозволяю, господин старший советник Самого Малого Совета, — кивнул Иван. — Каков же твой совет?

— Попервой следует отправить послания к государям держав сопредельных и дальних с приветствием, пожеланием долгих лет жизни, и скрытой угрозой.

— А кто у нас из сопредельных державами является? Разве что Чингизская Империя, но Касиму я и на словах скажу без всякого послания. А остальные никакие не державы, они и на страны с трудом тянут.

— А ромейцы?

— А много ли от них осталось? Да и то сказать — раз я теперь кесарь, то они там все воры и самозванцы.

— Тогда султану турецкому написать можно.

— Точно! — обрадовался Иван. — Раз предложил, тебе и писать. Да попеняй ему, собаке бешеной, что на мои земли зарится. Дескать, раз я теперь кесарь, то и Царьград мой, но пока руки не доходят порядок там навести. Но как только, так сразу.

— Ага, — кивнул Пётр и взял шариковую ручку. Написал несколько строчек, и поднял голову от бумаги. — Слушай, Ваня, а слова «плешивая свинья» с прописной буквы писать, али со строчной?

— Пиши с маленьких оба слова, — рассудил Иван. — Неча его баловать.

Вроде бы дремлющая Софья хихикнула и не открывая глаз сказала:

— Ну вы и грамотеи! Плешивую с маленькой надо, а свинью с большой, потому как к султану обращаетесь, а не к кому попало. Но только и это неправильно.

— Как же тогда правильно? — удивился Иван.

— Так свинья женского роду, а султан мужского, — Софья наконец-то открыла глаза и села в тронном кресле подперев щёку кулачком. — Если у свиньи мужского рода свинята есть, то он пишется боровом, а ежели нету, то хряком.

— Сложная наука, эта грамматика, — уважительно высказался Петя. — Вот поэтому мне математика больше нравится. Запишу его хряком, чтобы обиднее было?

— Запиши, — согласился Иван.

И вот спустя каких-то полтора часа послание турецкому султану было начерно готово, и лишь в одном месте после прочтения вслух Софья попросила заменить неприличное выражение «старый пердун» на благозвучное «пожилой испускатель злых ветров», что и сделали при переписке на чистовик. Письмо положили в большой конверт из белейшей беловодской бумаги, украсили пятью сургучными печатями, снабдили надписью «Султану Махмудке лично в руки», и отложили на край стола. А там и на завтрак пришлось отвлечься.

Но Ивану настолько понравилось вершить державные дела, что предложил продолжить после завтрака, не отвлекаясь на пустяки вроде посещения церкви. Пётр с Софьей согласились с удовольствием. Интересно же!

— Итак, господа Самый Малый Совет, что у нас ещё на повестке дня?

Софья, опять примостившаяся рядом с Иваном, укоризненно покачала головой:

— А меня бабушка Поля учит, что не следует браться за другое дело, не сделав первое. Мы же с посланиями ещё не закончили.

— Можно гишпанскому королю написать, — предложил Петя. — Даже двум.

— Разве в Гишпании несколько королей? — Софья ещё не изучала географию, поэтому удивилась.

— Там двое, — ответил Иван. — В Кастилии и Арагоне. Оба с маврами за гранату воюют.

— А зачем за неё воевать? Железное яйцо с кольцом, да ещё взрывается.

— Не знаю, — пожал плечами государь-кесарь. — Видимо гранаты у них в диковинку и очень ценятся, раз войну ведут. Но с маврами, что есть дело благое и богоугодное.

— Как же благое, ежели они католики? — возразил Пётр.

— И что? Андрей Михайлович говорит, что у любого приличного человека есть свой маленький недостаток. Если с нами не воюют, то это приличные католики.

— Тогда ладно, обзывать не будем, — рассудил Петя, и взял чистый лист бумаги.

— Да, пиши со всем вежеством, в гости зови, на рыбалку приглашай да в баньке попариться. Насчёт торговли не забудь упомянуть, да пообещай шубу с моего плеча.

— В твою шубу и один король не влезет, — Софья измерила Ивана взглядом, — а ты им на двоих предлагаешь.

— Ага, тогда шубу вычёркивай, — согласился государь-кесарь. — Соболей подарим, пускай сами шьют.

— Соболей, — повторил Пётр, старательно выписывая буквы. — Харя у них с соболей не треснет? Горностаями обойдутся.

— Горностаев зачем? Там же мех вовсе негодящий, да вытирается быстро. Хуже заячьего.

— Они из горностаев мантии королевские делают. Мантии, это вроде нашего корзна, только по полу волочится, и можно в неё вместе с королевой заворачиваться.

— Чудной народец, эти гишпанцы, — решил Иван. — Про чудных не пиши.

Скоро и с этим посланием закончили. Как и с письмами к Папе Римскому, самозванному священному римско-германскому кесарю, королям Швеции, Дании и… и всё, больше никого не нашлось, кто привлёк внимание государя-кесаря Иоанна Васильевича. Королям Англии и Франции писать Иван не захотел, так как из рассказов воспитательницы Полины Дмитриевны помнил, что скоро там случатся революции и обоим отрубят головы. Зачем писать покойникам?

Самый Малый Совет прерывался на обед, на ужин, и закончил работу только поздним вечером. А запечатанные письма так и остались лежать на столе, где их обнаружила заявившаяся с ведром и тряпкой доверенная служанка. И завопила ещё не изобретённой в пятнадцатом веке пароходной сиреной:

— Антипка, чума египецка тебя забери, живо беги сюда!

Дежурный охранник ворвался в залу заседаний мгновенно, клацнул затвором, досылая патрон, и повёл стволом из стороны в сторону. Однако опасности не обнаружил и спросил удивлённо:

— Чего верещишь, Фросенька? Али мышку увидала?

— Какую мышку, болван ты тьмутороканский? Тут впору «Слово и дело» кричать! Что на столе видишь?

Антип поставил автомат на предохранитель и только потом усмехнулся:

— То государь шутейно писал. Баловство это, как его там… тренировочное! Вроде как учёба.

Ефросинья показала пальцем не приближаясь к столу:

— А печати видишь? Кто же баловство печатями скрепляет?

— Да ладно тебе, Фросенька…

— Это тебе будет ладно, когда за Урал-камень поедешь вотяков от вогулов охранять.

— Так они же между собой мирно живут.

— Потому и мирно, что такие вот идолища поганые как ты их покой стерегут.

Вообще-то Антип не имел ничего против поездки за Урал, где и жалованье вдвое против столичного, и в чинах быстрее люди растут, но это ват самая Фроська крутит хвостом и не замечает попыток ухаживания… Уведут ведь справную девку с хорошим приданым, ей богу уведут!

— И что делать?

— Сухари сушить в дальнюю дорогу, — съязвила Ефросинья, но потом смилостивилась и снизошла до совета. — Вызывай государевых фельдъегерей. А то у них всей службы — в кружало за мёдом для боярина Кутузова бегать. Пущай в дальние страны проваливают, неча на казённых харчах морды наедать.

Антип вспомнил служащего как раз в фельдъегерях младшего брата, появляющегося дома по великим праздникам, обветренного, пропахшего дымом костров и жилистого как провяленная под седлом старая конина, и усмехнулся. Вот уж кого нельзя упрекнуть в бесполезном проедании казённых харчей, так это их. Дождь, снег, мороз, война, чума… ничто не должно помешать доставке послания точно и в срок. Небось в персиянском Дербенте до сих пор по ночам с криками просыпаются, ежели ещё один гонец с письмом к ихнему шахиншаху приснится. И стену, подорванную в четырёх местах, до сих пор не восстановили. Фельдъегеря, они такие! Они совсем немного подвигами до «того самого» десятка Маментия Бартоша не дотягивают.

— Ладно, Фросенька, не ори. Сейчас вызову. — Антип щёлкнул кнопкой переговорника. — Савва, ответь Антипу. Да, у меня без происшествий. Там вокруг тебя никто из адашевских орлов не летает? Да, государева служба, она самая. Хорошо, Савва, жду в зале Совета.

Ефросинья, внимательно прислушивавшаяся к разговору, с облегчением вздохнула и присела на лавку у двери:

— Тоже подожду, а то мало ли чего. На вас, оглоедов, никакой надежды нет.

Авторское отступление.

История доставки этих писем заслуживает отдельной книги. И не одной. Может быть, и в десяток томов не поместится описание приключений и подвигов славных государевых фельдъегерей, чьё стремление выполнить свой долг сносит все преграды на пути.

Много там чего было, во что не сразу и поверишь. Один только сожжённый Инсбрук… и оставленная жителями Падуя… и расстрелянный у стены собственного палаццо венецианский дож… и объявленная вольной республикой некогда грозная Кабарда… А утопленный в колодце эмир Гранады? А магрибские пираты, вынужденные отныне базироваться на Занзибар и Мадагаскар? А апоплексический удар головой о булыжную мостовую, случившийся с архиепископом Памплоны?

А вы говорите — детские игры в самостоятельность! Да что вы понимаете в детских играх, мои уважаемые читатели!

Три месяца спустя. Земли бывшего Великого Княжества Литовского.

Новогрудок город старый, и древностью лет спорит с самим Господином Великим Новгородом, заодно заявляя о своё праве называться единственно верным, правильным, легендарным и летописным Новгородом, куда пришёл Рюрик сотоварищи, и откуда, собственно, и пошла Русская земля. А что до названия… там испортили злокозненные ляхи за беззаконные жмудины правильное звучание, превратив Новагород сначала в пошлый Новагородок, а потом в нынешний похабный Новогрудок. Неужели никто не видит злой умысел?

Но древность древностью, а вот укреплениями город похвастаться не мог, потому тревожный набат и крики о появлении большого татарского войска посеяли среди жителей ужас и отчаяние. Куда бежать и где спасаться? Разве что замок грозно высит стены, но туда все не поместятся. А если и поместятся, то никак не успеть с починкой выбитых в прошлом году ворот. А если и починить, то где взять припасов для сидения в осаде?

Сейчас как набегут!

Сейчас как посекут саблями вострыми!

Сейчас как повяжут верёвками крепкими!

Но оставалась в глубине души надежда, что скромная деревянная ограда, которую стеной назвать язык не повернётся, не привлечёт внимание находников. Вроде как с бедных и взять-то нечего, так зачем силы тратить. С тем и затворились, со страхом и унынием ожидая разрешения своей судьбы.

Но не обошлось — татары остановились в одном полёте стрелы от города и принялись обустраивать лагерь. Только какой-то странный, будто и не татарский. Круг из возов, цепи между ними, внутри круга палатки ровными рядами, в оставленных проходах огнедышащие жерла на солнце поблёскивают, а возле них караул с тлеющими фитилями. И вкусно запахло кашей, что варится с обжаренным на сале луком.

От лагеря к городу неторопливым шагом двинулся единственный всадник в богатых доспехах, но без шелома. Голова брита наголо, подбородок тоже скоблён чисто, и только длинные усы на грудь спускаются. В руке татарин держал белый платок, которым то и дело вытирал вспотевшую от жары лысину. Подъехав к воротам, он пнул тонкие доски носком сапога, и крикнул:

— Эй, литвинский урус, выходи! Одна вопроса есть! И вторая вопроса есть! И квасу захвати, а то расплавлюсь к херам.

Жители удивились, посовещались, и отправили на переговоры кого не жалко, городского дурачка Варламку, прибившегося пару лет назад в Новогрудок неведомо откуда, и постоянно донимающего всех глупыми рассказами. То про какие-то параллельные миры брешет, то про командирскую башенку, а давеча вообще про непонятный промежуточный патрон речи завёл, да заблажил дурниной про баньку и коней привередливых. Не иначе как в детстве в бане угорел, да потом лошадь копытом в голову лягнула. Такого не жалко татарину на расправу отдать. Но жбанчик с квасом дать не забыли. Маленький жбанчик — посуда денег стоит, и её жалко в отличии от дурачка.

Однако ко всеобщему удивлению собравшихся на забороле зрителей, татарин был настроен на редкость миролюбиво. Испил квасу, не забыв крякнуть от крепости да забористости, вернул посудину, и спросил с вежеством:

— Эй, урус, где здесь Неман?

На вид Варламка дурак-дураком, веснушчатое лицо будто мухами засижено, на голове кудрявый одуванчик сроду нечёсанных волос, но глаза неожиданно блеснули хитростью:

— Двадцать миль к норд-весту!

Татарин неторопливо утёр с пышных усов не менее пышную квасную пену и так же неторопливо сказал:

— Ты не умничай, ты пальцем покажи.

Городской дурачок вздрогнул, будто вспомнил нечто очень важное, и с надеждой в голосе спросил:

— Вы знаете анекдоты про чукчей? А у вас продаётся славянский шкаф для популярного когда-то блогера?

Татарин нахмурился, не поняв о чём идёт речь, и рявкнул, хватаясь за плеть:

— А не одержим ли ты шайтаном, камнями побиваемым, глупая твоя голова? Ступай и скажи начальным людям, что мурза Джалиль указ привёз от государя-кесаря Иоанна Васильевича, природного владыки земель литовских по праву наследования и по законам старины.

Ужаленный в задницу плетью Варламка влетел в распахнутые ворота быстрее собственного визга, где был встречен подзатыльниками и упрёками в бестолковости. Ворота за ним остались открытыми, но из них долго никто не выходил. Сначала лучшие люди Новогрудка решали и спорили, кто из них достоин называться начальным, потом выбрали лучших из начальных, потом рядили в каком порядке выходить… Дорядились до того, что заскучавший татарский мурза отправился восвояси, а в хлипкий тын рядом с воротной башней ударило чугунным ядром огненное жерло.

— Волки позорные! Отрыжка либеральная! Сталина на вас нет! — надрывался городской дурачок Варламка, но за поносные словеса был бит нещадно.

И вот, наконец, начальные люди Новогрудка вышли из города на переговоры. Вот только с кем? Татары явно готовились к решительному штурму, не обещавшему жителям ничего хорошего.

И опять пошёл в ход обиженный на весь свет дурачок:

— Мурза тебя уже знает, авось и дозволит слово сказать. Скажи ему, что Новогрудок покорен воле государя-кесаря, но токмо спроси, что такое кесарь и кто таков сей государь.

Варламка всячески глумился над лучшими людьми города, опять ругался поносными словами, но общими усилиями был выпнут в сторону татарского лагеря. Там его встретили и проводили к мурзе.

Вот чего не ожидал встретить в татарском лагере бывший популярный блогер Одуван, а ныне новогрудский юродивый Варламка, так это элементов камуфляжа в экипировке некоторых воинов, и висящих за плечами винтовок почти современного вида. Опытный глаз пользователя всемирной паутины сразу опознал винтовки Бердана номер 2 и карабины СКС, но разум отказывался верить. Впрочем, он отказывался верить и правильно работать с тех самых пор, как блогер Одуван принял участие в хорошо проплаченном нападении на деревню Любимовку во Владимирской области, после чего последовала сначала продажа в Крым, потом в Геную, потом принудительный набор в армию, и дезертирство, как избавление от одних мук и добавление новых. Только беды, обрушившиеся на голову бывшего блогера уже привычны, а камуфляж и винтовки выбивались из общей картины.

Только знакомый мурза встретил неласково, и на жалкий лепет о командирской башенке и промежуточном патроне похлопал плетью по высокому шнурованному берцу:

— Меньше слов, глупая голова! Начальные люди города готовы выслушать волю государя-кесаря?

— Готовы, товарищ командир! — охотно кивнул Варламка.

— Полковник государевой военной службы мурза Джалиль, — небрежно отмахнулся от неизвестного титула татарин, и подал знакомый Варламке конверт с типографскими надписями «Кому» и «Куда». — Отнеси. Ждать буду ровно час, после чего покараю мятежный город огнём и мечом.

Непонятый и непринятый Варламка отнёс послание в Новогрудок, после чего забрался в самую дальнюю и относительно безопасную щель. От греха подальше, как говорится.

Лучшие люди города прочитали и задумались. Потом кто-то благоразумно предложил прочитать вслух на главной площади, дабы разделить ответственность за решение на всех жителей города. Что и сделали к всеобщему удовлетворению.

И чего боялись? Крепкоголосый глашатай, то и дело заглядывая в бумагу, зачитывал послание государя-кесаря Иоанна Васильевича, выделяя интонацией самое главное:

— … так называемое Великое Княжество Литовское объявляется небывшим, а любые упоминания о нём — воровством и покушением на престол и Отечество….

— … движимый заботой о подданных наших, по заветам старины и человеколюбия, по праву наследования от деда своего Витовта, беру под руку свою с вящему благополучию…

— … мытные сборы и подати на всём пространстве Государства Русского…

— … боярство воровское, а тако же самозванные князья, в просторечии магнатами именуемые, подлежат в приведении в соответствие с «Табелем о чинах», а на противуречащих государевой нашей воле, да обрушится гнев наш, и гнев народа русского, в чём нет на нём греха…

— … союзному же народу татарскому, коий происходит от одного с нами корня скифского, надлежит принять под управление расстроенные неумелой властью земли немецкие от речки Шпрее и на закат, имея границей пределы любезного нам Царства Гишпанского в количестве двух королевств.

— … подданным же моим, в любви и согласии с союзниками нашими пребывающими, надлежит оказывать им помощь всемерную по получению оговоренной платы, или помощь сверх меры, но по повышенным расценкам…

По мере чтения послания государя-кесаря Иоанна Васильевича, то тут, то там возникали потасовки, сопровождаемые криками:

— А я тебе что, сопля зелёная, говорил?

— Ты кого душным козлом назвал, гнида ляшская?

— Ой вэй, рятуйте, люди русские, таки наших бьют!

В пышущую жаром мнений толпу въехал давешний лысый татарский мурза, неведомо как попавший в город, и спросил строго:

— Всё ли поняли, скифы?

Про скифов не понял никто, но голоса горожан, вдруг осознавших, что избегли осады, штурма, избиения и пленения, зазвучали радостью:

— Природный государь, оно таки да!

— Нонеча, оно не то, что давеча!

— А мытников старых утопить!

Мурза пригрозил плетью последнему крикуну:

— Никого топить не будем. Будем плоты рубить на Немане. Есть желающие хорошо заработать?

И много где в те дни слышался стук топоров. Чингизская Империя вышла в поход к последнему морю.

Берлин. Год третий от обретения Беловодья.

— Ну всё, сотник, я с завтрашнего дня в отпуске, а ты принимай полк, — князь Беловодский Андрей Михайлович Самарин огорошил Мамантия Бартоша неожиданной новостью.

— Как это принимать? Как это полк?

— А что такого? Голова у тебя хорошо работает, так что расти в чинах, юноша, пока есть возможность.

— Да я и так уже через чины прыгнул, — попытался объяснить Маментий. — Кажется вот только вчера по лесам от всех прятался и краденых собак без соли ел, а сегодня уже сотник особого назначения. Ажно голова закружилась от взлёта.

— Да не сотник уже, — Самарин положил на стол три золотые звёздочки. — Отныне полковник, а мерихлюндии свои прекращай!

— А прежние…

— Это которые из полка натуральный Арбатский военный округ сделали? За них не беспокойся, пойдут десятниками татарско-египетскую границу сторожить.

— Разве есть такая?

— Специально для них сделаем, усмехнулся Самарин. — На сотню особого назначения вместо себя кого прочишь?

Маментий задумался всерьёз и надолго. Выделать кого-то одного их его бывшего десятка не хотелось — кого пальцем не ткни, любой достоин. Но не обидятся ли остальные? Не благоразумнее ли поставить человека со стороны?

— Пока не готов ответить, — честно признался он. — Есть кое-кто на примете, но надо бы посоветоваться со своими.

— Это правильно, — кивнул Андрей Михайлович. — И поздравь их чинами сотников.

— Всех?

— Конечно всех, ведь вы же «те самые», про которых… Впрочем, ты и сам знаешь.

Эпилог первый

Секретарь ворвался в покои Папы римского без стука, чем изрядно напугал престарелого Викария Христа:

— Ваше Святейшество, крестоносное воинство возвращается в Рим с победой! Кардинал Гонзаго Колонна, лично возглавивший поход после трагической гибели большинства командиров, прислал гонца с победной реляцией!

— Какая победа? Как это возвращаются? — не понял Папа, в мыслях и молитвах давно уже похоронивший христолюбивое воинство. — Зачем они возвращаются?

— Цели крестового похода достигнуты, Ваше Святейшество, — терпеливо объяснил секретарь. — Еретиков покарали, предателей наказали, ещё и османов разгромили в трёх крупных сражениях.

— Московиты запросили мира?

— Причём здесь московиты? В послании кардинала Колонна нет ничего о московитах, зато он пишет о наказании предавших дело Христа мадьяр, коим сделали внушение о недопустимости такого поведения, и разрешили избрать короля из новой династии.

— Это благо, — кивнул Папа, которому изрядно надоели кляузы от всех участников борьбы за венгерский престол. — И кого избрали?

Секретарь заглянул в бумажку и прочитал вслух:

— Едигей Шамсутдинович.

— Из сербов или кроатов, если судить по имени. Скорее всего из кроатов, потому что венгры не выберут королём схизматика. Что ещё хорошего пишет кардинал Колонна?

— Сообщает о большом количестве священных реликвий, чудесным образом обретённых при захвате Вены, Зальцбурга и Турина.

— Реликвии, это тоже очень хорошо, — согласился Папа Римский, и вдруг подскочил как ужаленный. — Какой ещё захват Вены? Вообще-то это Священная Римская Империя, и воевать против неё…

— Уже нет, — поспешил успокоить Папу секретарь.

— Что именно нет?

— Уже не воюют и уже не империя. Кардинал Колонна подносит эти города в дар Святому Престолу и просит объявить о их вхождении в Папскую область.

— Вот с чего и нужно начинать! Признавайтесь, Джованни, что ещё важное вы забыли сообщить мне за ворохом незначительных новостей? У вас же на лице всё написано!

Секретарь помялся, проклиная про себя проницательность Папы Римского, и через силу признался:

— Письмо от цезаря русов, иначе именуемых московитами.

— Мальчик получил розог и решил лично попросить прощения?

— Не совсем так, Ваше Святейшество, — секретарь неизвестно откуда достал и с поклоном подал уже распечатанный конверт, и отдельно от него лист желтоватой и рыхлой бумаги. — Вот оригинал, а здесь перевод. Но осмелюсь доложить, что юный схизматик весьма груб и резок в суждениях. Я взял на себя смелость не приукрашивать и не смягчать перевод, дабы не потерялся…

— Я понял, Джованни, — викарий Христа взял бумагу с переводом и углубился в чтение. Весьма не надолго углубился, потому что почти сразу же побагровел, захрипел, и упал на пол.

— Лекаря к Его Святейшеству! Срочно лекаря! С Папой случился удар!

Эпилог второй

— Весьма учтивый и образованный юноша, этот император Руси. Только сдаётся мне, что перевод не позволяет нам полностью понять то, что хочет донести до нас нас юный царственный брат.

— Вовсе нет, Ваше Величество! Язык русов хоть и отличается сложностью, но в послании как раз всё ясно и понятно.

— Да? Тогда как вы объясните обещание подарить горностаев на новую королевскую мантию?

— Недавние удивительные события в Гранаде…

— Устроенную маврами богомерзскую республику вы считаете удивительным событием?

— Но на пожизненную и передаваемую по наследству должность главы республики избрали вас, Ваше Величество. Ничем не ограниченная и не отличающаяся от королевской власть, это ли не обещанная мантия?

— Считаете, это русы устроили?

— А кто ещё, если в письме прямо о том говорится?

— Согласен. Но что подразумевается под баней?

— Необходимость закончить начатое, и очистить Гранаду от… Да на кого укажет Ваше Величество, от тех и очистим.

— Ну хорошо, дон Хорхе, с этим я тоже согласен. А как, по вашему мнению, следует понимать приглашение половить осетра?

— Почти буквально, Ваше Величество. Осётр, как известно, рыба царская, а наиболее почитаемого на Руси апостола Андрея сам Христос назвал ловцом человеков. То есть, император Иоанн говорит Вашему Величеству о том, что неплохо бы как-нибудь ограничить влияние Святого Престола на мирские дела, и поставить Папу в зависимость от владык земных, под каковыми предполагаются сам Иоанн и вы, Ваше Величество.

— Интересный вывод. Но я не вижу даже намёков!

— Так вот же предложение организовать торговлю. Как известно, торговое дело не королевское и не императорское, следовательно… Император Иоанн знает толк в иносказаниях.

— Да, весьма образованный молодой человек царственный брат мой Иоанн. Вот что, дон Хорхе, снаряжайте три… нет, снаряжайте пять кораблей, и отправляйтесь в эту далёкую и сказочную Русскую Империю. Господь дал нам шанс, и мы… И вам, Хорхе, он тоже даёт шанс.

Эпилог третий

— Объект «Отшельник» вернулся на постоянное место жительства и возобновил целительскую деятельность.

— И где его больше половины года черти носили?

— Мы не задавали такой вопрос, но если хотите…

— Нет, не хочу. Тем более я изначально был уверен в его возвращении. А вы сомневались и беспокоились.

— И вы беспокоились.

— Но это же естественно, потому что я несу… хм, что я несу? Ага, ответственность, вот её и несу. Цены на газ растут?

— Да, ваше предложение заявить о недовольстве целителя сработало безукоризненно. У меня тоже есть идея.

— Ну?

— Что если в западных средствах массовой информации раскрутить… даже не знаю как это назвать. Короче, пусть выбирают себе президентами и прочими премьер-министрами смертельно больных людей, увечных, скорбных мозгами и прочих… Так как только они смогут правильно понять… ну вот как-то так. А мы получим рычаги давления и возможность манипулирования.

— Бредовая идея.

— Это почему же?

— Потому что они и сейчас все там точно такие, как вы только что описывали.

— А вдруг?

— Никаких вдруг, коллега. Обезьяна с гранатой смотрится смешно только среди таких же обезьян, а она же, но на детской площадке… Целитель откажется работать с ними, и что тогда? Нет, давайте не будем усугублять, пусть остаётся всё как есть, оно вроде уже привычно.

— А целитель?

— Просто не будем ему мешать. И другим не позволим.

— А помогать?

— Вот это пожалуйста. Да, и почему бы нам не съездить в эту самую Любимовку? Завтра, например.

Конец второй книги. (Третья будет!)

Примечания

1

Читатели могут самостоятельно загуглить «Трутневый нативный гомогенат», а желающие и в семьдесят лет жить полноценной жизнью могут испытать его действие на себе. Но опасайтесь передозировки при отсутствии… ну, вы понимаете!

2

Не удивительно, что боярин Собакин не опознал огнестрельное оружие. ППШ-1 (Пищаль Пехотная системы Шакловитого калибром 1 ноготь) не похожа на существующие в те времена образцы.

3

Примечание автора — в описываемое время Европа ещё не была такой грязной и вонючей, как столетием позже. Христофор Колумб ещё не привёз из Нового Света сифилис, и традиции Древнего Рима с его общественными банями ещё не были преданы забвению. Пока не наступили времена, когда чистоту тела предадут анафеме. Но автор искренне надеется, что благодаря вмешательству его героев в ход истории, эти времена так и не наступят

4

Автор мысленно благодарит Михаила Булгакова и Леонида Гайдая, но пребывает в искреннем заблуждении, что это не цитата из них, а именно первоисточник

5

Что можно Юпитеру, нельзя быку

6

Автор до последнего момента пребывал в твёрдой уверенности, что сказку про аленький цветочек написали совместно Павел Петрович Бажов и Уолтер Элайсович Дисней, и своим произволом назначил главным сказочником Аксакова. Только потом обнаружил, что угадал

7

Автор прекрасно знает, что неоднократно упоминаемые в тексте талеры ещё не появились, но ему очень нравится звучание названия этой монеты. Так что пусть будут талеры

Content

Сергей Шкенёв
Отшельник-2

Пролог первый

Пролог второй

Часть 1. Литовский поход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Интерлюдия

Глава 4

Глава 5

Интерлюдия

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Интерлюдия

Часть 2. Бременские музыканты

Глава 1

И опять интерлюдия

Глава 2

Интерлюдия

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Интерлюдия

Глава 7

Глава 8

Эпилог первый

Эпилог второй

Примечания