Влад Ларионов

Цветы и снега Поднебесья

Книга 1. Силой и властью

Часть 1. Знамения и проклятия

1

Начало лета года 613 от потрясения тверди, правый берег Зана, пограничная Умгария.

Великий кнез Умгарии Вадан Булатный объявил войну. Привел объединенное войско племен на границу с Орбинской республикой и встал цепью лагерей вдоль всего полноводного Зана.

Прошел почти месяц — припасы истощились, дичь в округе исчезла, воины от безделья совсем потеряли голову — но кнез не двигался с места. Не то чтобы решимость расквитаться с южным соседом за бесчисленные обиды и притеснения совсем покинула владыку умгар, нет. После того, как он объединил под своей рукой все умгарские земли и провозгласил себя великим, посланным богами, дабы раз и навсегда покончить с господством орбинитов, война стала неизбежной. Да и не зря кнеза Вадана прозвали Булатным: изменить своему слову он не мог.

Но все же было страшно. Напасть на златокудрых — немыслимое дело! Конечно, и Пряный путь, единственный торговый тракт в южные земли, и богатые недра предгорий Поднебесья всегда были вожделенной мечтой любого правителя, но вот пытаться отнять эти богатства у их первородных хозяев никто и никогда еще не отваживался.

— Боги любят и берегут Орбин, — часто говаривал советник владыки, колдун Йенза, словно вещий ворон в крылья, кутаясь в длинный черный плащ. — По своему образу и подобию боги создали орбинитов, дав им силу и власть над прочими племенами. И даже теперь, когда древняя магия почти рассеялась, остатки ее по-прежнему струятся в крови старших семей златокудрых. Неизвестно, чем это обернется, сунься мы с оружием на их исконные земли. Население республики малочисленно, если боги не вмешаются — ты победишь, но если они разгневаются — в войну вступят хранители, победить которых ни одна из человеческих армий не в силах.

Каждый раз Вадан слушал, угрюмо хмурил брови, а потом топал подкованным сапогом и, набычившись, твердил:

— Не отступлюсь!

— Никто не советует тебе отступиться, мой кнез! — отвечал Йенза. — Надо просто выждать. Знамение, подсказка судьбы — вот что нам нужно. Рок сам определит, когда выступать войску.

Кнез послушался колдуна и стал ждать. Ждал он день, три, неделю, другую — знамение не являлось. А тут еще любимый белый кречет, с которым Вадан никогда не расставался, взмыл в небо и не вернулся. Это уж точно не было хорошим знаком. С древних времен на щитах и знаменах умгар парили соколы. Пропал сокол — жди беды. Другой владыка после такого домой бы поворотил. Но Вадан был как булат упрям и непреклонен — он ждал своего часа и верил: боги на его стороне, а значит, благое знамение придет.

И вот оно, наконец, случилось.

В пятый день месяца Журавля перед самым рассветом дозорные увидели чужака. Одинокий путник шел со стороны вражеской границы прямо к шатрам умгарской дружины. Он казался настолько измотанным и слабым, что никто не стал поднимать тревогу, никто даже навстречу не выступил, чтобы перехватить незнакомца еще до лагеря. Дородный детина-копейщик только сплюнул через бороду изжеванный комок ведьмина листа и лениво зевнул:

— Не дойдет.

— Ни меча, ни доспеха — не воин, — отозвался второй дозорный, щуплый и вертлявый, как хорек. Его арбалет мирно полеживал среди высоких колосьев овсюга. — Но и на селянина не похож, нос задрал что твой кнез, землю-матушку видеть не желает. Гляди, ща навернется.

Словно подтверждая его слова, чужак споткнулся, упал, но тут же поднялся и, шатаясь, как пьяный, побрел дальше.

— Видал? — арбалетчик радостно хохотнул. — Вот зараза! Прямиком к господским шатрам метит. Идем, встретим.

— Чего еще ноги мять? Не дойдет.

— А вот коли дойдет, да вдруг лазутчик? Сотник Тай с тебя шкуру спустит, али сам воевода… Эй, ты! А ну стоять!

Арбалетчик подхватил свое оружие и рысцой побежал наперерез незнакомцу, на ходу натягивая тетиву. Копейщик, ругаясь сквозь зубы, потрусил следом.

Пойманный лазутчик оказался мальчишкой лет восемнадцати, грязным, ободранным и таким ослабевшим, что, казалось, вот-вот на ногах не устоит. Тонкая хлопковая туника превратилась в лохмотья, босые ноги сплошь покрывали синяки и ссадины, на облупившихся руках еще краснели подживающие солнечные ожоги, а знаменитые золотистые кудри превратились в подобие старой пакли. Но, несмотря на такое плачевное состояние, не признать в юноше орбинита старшей крови было невозможно.

— Куда прешь?! Сказано: стоять!

Тощий выставил арбалет, его товарищ в знак поддержки пристукнул по земле древком копья.

Мальчишка остановился.

— Мне нужен командир этого войска.

Голос у него оказался низкий и хриплый, как треск пересохших бревен.

— Чего-о? — арбалетчик даже присвистнул. — А в колодки не хочешь, тля орбинская? Да знаешь ли ты, куда приперся?

Пленник шумно вздохнул, закашлялся и сел, почти свалился, на пятки, упершись руками перед собой. Долго пытался отдышаться, потом медленно поднял голову, посмотрел на дозорных. На потемневшем от солнца и грязи лице светлые глаза казались особенно холодными и злыми, а взгляд их, цепкий, сверлящий, пробирал до дрожи.

— Я, Нарайн Орс, сын Озавира Орса, отца-вещателя Высокого Форума Орбинской республики, пришел, чтобы говорить с тем, кто ведет эту толпу дикарей, называемую войском, будь то хоть старший полководец Умгарии, хоть сам великий кнез Вадан Булатный. Я буду ждать здесь, а кто-то из вас, недоумки, метнется и доложит. Или неизвестно еще, кто сядет в колодки.

— Орс, говоришь? Сын Озавира-Миротворца?.. — сотник Тай тут же принялся натягивать сапоги и, даже не дослушав доклада, спешно покинул палатку.

Ради такой новости он самолично побежал с докладом к воеводе Ярде-Скородуму, а тот — к кнезу Вадану. Вадан призвал верного советника, колдуна Йензу, который и присоветовал немедленно посмотреть мальчишку. И вот пленный оборванец вошел в шатер с соколиным стягом и встал на пушистый мизарский ковер перед самим владыкой заклятых врагов своей родины.

Владыка был высок, статен и по виду очень силен, хоть и немолод. Он сидел на резном деревянном троне, неудобном и тесном для такого крупного тела, подозрительно щурил темные близорукие глаза и крутил на палец седоватый ус. Колдун, устроившийся за его спиной, напротив, казался мал и невзрачен. Он совсем потерялся рядом с великаном Ваданом, тем более что в разговор не вступал, а только смотрел и слушал, стараясь распознать, беду или удачу принесет умгарам такой непростой пленник. Прочих своих ближних, даже доставившего мальчишку Скородума, кнез из шатра выгнал. Оставил только личного стража, безымянного и безъязыкого.

— …а я слышал, Орсов объявили изменниками и всех истребили.

— Как видишь, не всех.

Истрепанный и грязный, хуже последнего нищего, пленник держался и говорил, словно сам был владыкой. Впрочем, так оно и было, если этот сопляк и правда приходился сыном казненному вещателю.

— Ну и что понадобилось златокудрому Орсу в моем скромном шатре?

— Месть, — зло прошипел юноша.

— Месть? — Вадан усмехнулся. — А ведь я буду убивать. Может быть, мне придется убить твоих знакомых, даже близких и родных. Ты уверен?

— Уверен.

Мальчишка едва на ногах стоял, но взгляд по-прежнему оставался холодным, а на лице не дрогнул ни один мускул. Кнезу все больше нравилось его испытывать.

— Я и тебя могу убить. Прямо сейчас.

— Можешь. Но точно ли это тебе нужно? Я — наследник старшего рода, меня учили править. Я знаю, где размещены основные силы республики и как мобилизуется резерв, знаю, как привыкли воевать наши каратели и покровители, могу указать сильные и слабые стороны укреплений или научить, как заставить раскошелиться орбинских торговцев. Думаешь, убить меня — хорошая мысль?

Вадан и Йенза переглянулись.

— Бойкий мальчик.

Кнез опять усмехнулся, а колдун одобрительно кивнул. Немного помолчав, владыка умгар продолжил:

— Говоришь красиво. Хотя кто не знает, что орбиниты горазды зубы заговаривать. Поклянись именами богов, тогда, может быть, я подумаю, верить тебе или нет.

Мальчишка покачнулся, на миг зажмурил глаза, но справился.

— Творящие тут ни при чем, кнез, и мы не на ярмарке, чтобы торговаться. Простого слова Нарайна Орса с тебя хватит, а верить или нет — твое дело.

После таких слов у Вадана зачесались кулаки, только уж больно хлипок был пленник, и без того полудохлый — не прибить бы нечаянно. Пусть пока сопляк покуражится, а сквитаться, если что, всегда можно.

— Что ж, Нарайн Орс, не терплю я продажных и изменникам не верю. Жди, думать буду, сразу тебя на кол или еще на что сгодишься. А ну, — повернулся он к стражнику, — вышвырни этого сучонка вон, да проследи, чтобы не сбежал куда — спрошу потом.

Страж было протянул руки, но, наткнувшись на горделивый, полный презрения взгляд пленника, осекся. Юноша повернулся и вышел сам. Вадан, прозванный Булатным, смотрел вслед и удивлялся: ни обиды или раболепства, ни горячечной ярости, ни страха за жизнь не увидел. Непросто с такими воевать, жутко и муторно. Одно хорошо, со времен потрясения тверди по всей земле и даже в Орбине старшей крови лишь капля наберется.

— Вот тебе и знак судьбы, кнез, — заговорил Йенза, как только они с владыкой остались совсем одни, — уж такой знак, что лучше и желать нельзя. Знает мальчишка что полезное, нет ли, не так важно, главное — он зол на своих и останется с нами. Значит, Орбин воюет с Орбином, а мы — просто союзники одной из сторон, пусть только для виду, но по чести — не придерешься. А уж богов мы попросим! Они любят, чтобы все по чести было.

Однако теперь сомнения появились у Вадана. Вещатель Орс войны не хотел, все старался договориться миром, предлагал уступки, и немалые, но предателем республики он быть никак не мог. По сути разобраться, был он точно таким же заносчивым ублюдком, как все златокудрые, и умгар, равно как берготов с ласатринами, держал за скот, где-то между породистыми лошадьми и мясными свиньями. Так ведь хороший хозяин и свинью свою холить будет, покуда время не придет набивать колбасу.

— С нами ли он, вот бы что знать. А то как это лишь уловка? Военная хитрость… Скажи мне, Йенза, не чуешь ли ты в сопляке какого колдовства, наговора или, быть может, морока?

Колдун задумчиво потеребил жидкую бороденку.

— Магия в нем есть, да и в ком из старших ее нет? Но магия у них не такая, как наша. Наша больше от знаний, от многих навыков, мы силу собираем с мира, по крупицам из мелких, незаметных источников. А у старших источник внутри сидит, в самой их сути. Так и у этого юноши свой источник, только он-то вряд ли об этом думает. Златокудрые своих детей магии не учат. Нечего опасаться. А если ты ему не веришь, хитрости или подлости ждешь — так вели присмотреть хорошенько. Вон, хоть Цвингару в сотню отдай, там не проглядят.

На том и постановили. Сотня Цвингара хоть и была наемной, но почиталась не только умелой в боях, но и одной из самых надежных, и шла первой в войске. Все потому, что подобрались в нее не обычные бойцы, а те, у кого на южных соседей давно заточен собственный зуб: у одного златокудрые пожгли дом, у другого родных продали в рабство, а у третьего и вовсе убили. Так что сына вещателя там скорее прикончат, чем позволят своевольничать. Впрочем, Вадан рассудил, что сразу-то голову не открутят: его гнева побоятся, а если потом, в пылу боя, кто из них нож в спину сунет — так на то он и бой. Война все простит. Всяко, плакать по приблудному некому.

2

Начало лета года 613 от потрясения тверди, правый берег Зана, пограничная Умгария, лагерь кнеза Вадана Булатного.

Нарайну было худо. Он не пил уже почти двое суток, а ел то, что без натяжки можно было назвать человеческой пищей, еще дома, при живых родителях. Пока шел к умгарскому лагерю, питался в основном сусликами или тощими лесными белками: сбивал их камнями, а потом жарил на маленьком костерке, который разводил в балках и низинах, выбирая места поукромнее, благо огниво у него было. А последний раз хлебнул воды, когда переплывал Зан. На левом берегу Зана рощицы и перелески совсем пропали, и суслики вдруг стали такими шустрыми, что камни все время летели мимо…

А еще раньше, в Орбине, он вообще не помнил, ел или нет.

Помнил только, что ради праздника собирал с собой лакомства: кувшин молодого вина, свежий хлеб и сыр, куски печеного окорока в трехслойном коробе, чтобы не остыли, в чистом полотенце — несколько зимних груш на сладкое. И яблочно-виноградную пастилу — для Сали.

«Салема, жена», — столько раз повторял он мысленно, и радость жаркой волной плескала в лицо, оставляя под грудиной тянущую пустоту волнения. — «Салема, любимая!» Только вот отец сказал, что Геленн Вейз ни за что не отдаст единственную дочку в род соперника, можно сказать, врага: слишком велико ее приданое, слишком много влияния и возможностей получат от этого брака Орсы.

Но Нарайну-то было плевать на влияние, он хотел только Салему, а приданое пусть хоть в бездну катится! Тем более, раз Сали тоже его любит, даже сама предложила сбежать и пожениться тайно. Отцу Нарайн ничего не сказал, а матушке проговорился. Она все поняла верно: и угощение для молодых приготовила, и даже кошелек серебра вручила, чтобы было чем заплатить служителю храма за брачный ритуал и записи в книгах. Только напоследок сказала:

— Ох, сынок, боюсь, не будет тебе счастья с этой девушкой.

А он отмахнулся. Что такое материны страхи, когда первая красавица Орбина ждет не дождется объятий и поцелуев?! Так и ускакал, впопыхах даже не обнял… если бы знал тогда, если бы…

В назначенное место Салема не пришла.

Нарайн прождал до зари, все думал, что же могло задержать любимую? А как понял, что уже не придет, вернулся в город.

О том, что отца-вещателя Орса арестовали за измену, гудела уже вся Купеческая площадь. «И самого с женой, и даже маленьких в тюрьму отправили, — не таясь, сплетничали кухарки с зеленщиками и молочниками. — А старшего по всему городу каратели ищут». Нарайн бросился домой, чуть коня не загнал… и попал прямо на засаду. Еле ноги унес, даже сумку бросить пришлось. Впрочем, тогда-то он о сумке не думал, а потом… потом тоже не думал — не до еды было, не до серебра.

Первое время Нарайн не мог уйти. Околачивался в городе, пытался разузнать о родных; был на казни отца, нарочно пришел на площадь, стоял в серой толпе городского сброда и все видел. Потом возвращался ночами. Как бродячий кот пробирался мимо стражи по крышам и заборам, садился где-нибудь под акацией, где тени гуще, и все смотрел на виселицу, на оскверненное тело, смотрел… спрашивал, отчего так? Как могло случиться, что мир в одночасье рухнул? Гордое имя, богатый дом, великое будущее — все кончено. А что стало с его любовью? Боль и ненависть… В том, что именно Вейзы погубили его семью, никаких сомнений не было.

И отца никто не похоронит, не вложит в руку ветвь кипариса, не споет плач над могилой. Честной смерти не дали, а теперь и погребения лишат: Озавира-Миротворца, восемь лет служившего Орбину вещателем, просто зароют в общей яме на тюремном дворе и забудут. В то, что отец мог и правда предать родину, Нарайн не верил и не поверил бы никогда.

Почему-то в те ночи Нарайну стало жизненно важно дать отцу эту злосчастную погребальную ветвь. Не то чтобы он внезапно сделался ревнителем традиций и замшелых мифов, рассказывающих, как Творящие узнают достойную душу по кипарисовой ветке в руке. Просто он должен был сделать что-то в искупление своего греха: мать с малышами гниет в тюрьме, тело отца клюют птицы, а он жив, все еще жив и свободен.

Место казенного могильщика стоило Нарайну последнего имущества, белого плаща из верблюжьей шерсти, но он не жалел: наниматель мог выдать его властям — не выдал, выслушал, посочувствовал и помог. А плащ что? Всего лишь теплая тряпка. Весна уже почти шагнула в лето, месяца четыре и в тунике не замерзнешь, а дальше загадывать незачем.

В день, когда виселицу разобрали, а труп оттащили в тюремный двор, Нарайн вместе с другими могильщиками уже был там и сжимал в кулаке кипарисовую веточку. Пока другие разбирали лопаты, он встал на колени, наклонился к покойникам… и тут же отпрянул в ужасе. Чуть глубже тела отца из-под тощих мощей какого-то старика торчала светлая коса, переплетенная любимой узорчатой лентой матери, а рядом — два детских трупика со вздувшимися животами и сочащимися сукровицей лицами.

Четырех веточек кипариса у Нарайна не было.

Потом он с остервенением, до кровавых мозолей на ладонях, кидал осевшую, слежавшуюся глину и, не обращая внимания на текущие по щекам слезы, шептал: «Я, Нарайн, последний из Орсов, именами Творящих — Любовью, Свободой и Законом, силой и властью старшего рода проклинаю Вейза-нечестивца и весь род его до скончания веков. Пусть благодать для них обернется страданием, прахом могильным — земля под ногами, бездной зияющей — небо над головой. Пусть сам я стану его проклятьем: плоть — клинком, кровь — ядом, жизнь — смертью. И будет так. Сегодня и всегда»…

— …плоть — клинком, кровь — ядом, жизнь — смертью, и будет так… — повторял он и сейчас, ожидая своей участи среди вражеского лагеря. Если уж умирать — он хотел умереть со словами проклятья ненавистным Вейзам на языке.

Смерть Нарайна не страшила: слишком уж он устал. Так или иначе, все сейчас решится: или ему позволят помыться, накормят и хоть немного дадут поспать, или все просто кончится, что тоже неплохо. «Я, Нарайн, последний из Орсов, именами Творящих — Любовью, Свободой и Законом…»

Из оцепенения его вывел близкий насмешливый окрик:

— Братцы, смотрите-ка, какой гость к нам забрел! Никак прямо из Высокого Форума, а?

Нарайн поднял голову и увидел над собой рослого широкоплечего умгарского воина в красной штопаной рубахе, рваных штанах, опоясанного длинным мечом в богато отделанных ножнах и босого. Лицо умгара так густо заросло темно-русой бородищей, что не разглядеть. Хорошо заметны были только полные злого веселья карие глаза, взгляд которых не предвещал ничего хорошего.

Нарайн не знал, что ответить. Лебезить и кланяться он не умел, а драться сейчас просто не мог. Однако умгару подраться, а точнее поглумиться над обессилевшим пленником, очень даже хотелось.

— Чего молчишь? Родители вежеству не научили? Ну-ка, подымись, когда к тебе обращаются! Или, может, я тебе родом не вышел, чтобы уважение оказать? Так подмогнем ща… — и двинулся прямо на него.

Нарайн и в самом деле не чувствовал в себе сил и решимости дать бой, но приученное за девять лет семинарии тело ответило на угрозу быстрее разума. Умгар едва успел замахнуться, как руки сами подхватили его за локоть, торс развернулся под плечо, а колени упруго распрямились. Здоровенный вояка ухнул спиной на землю, только ноги над головой взбрыкнули. А сам Нарайн уже стоял во весь рост, сжимая в руке обнаженный меч.

Поверженный вскочил, потирая бока, плюясь и ругаясь на весь лагерь:

— Дерьмо собачье! А ну иди сюда, псеныш!..

Тут же со всех сторон сбежалось еще человек двадцать. Все они что-то галдели на своем грубом наречии, Нарайн почти не понимал что. В глазах у него мутилось, голоса сливались в общий гул, он уже думал, что сейчас и сам свалится, сдастся, несмотря на первую победу и отнятый меч, как вдруг отчетливо услышал: «Эй, Дикарь, по тебе работенка нашлась: усмири-ка жеребчика! Ты ж любишь таких, златогривых».

Из толпы выступил невысокий жилистый дядька лет пятидесяти, серый и незаметный с первого взгляда. После громилы в красном он казался хлипким и неопасным, но что-то в чертах лица, в глазах, в по-животному собранной пружинистой позе подсказало Нарайну, что это именно и есть настоящий враг, безумный, похотливо-алчный до крови и боли жертвы. В последнем порыве страха, слабой надежды и отчаянной гордости Нарайн сжал рукоять.

— Убью, — ласково произнес Дикарь и шагнул к мальчишке… но вдруг замер, сжался, задрожал и, чуть не скуля, отступил — сам воздух вокруг орбинита сгустился, потемнел, а из голубых глаз со сжавшимся в точку зрачком выглянула настоящая тварь бездны — первозданное беззаконие.

Толпа охнула, подалась в стороны, а потом и вовсе расступилась, пропуская богато одетого молодого еще мужчину.

— Стоять всем!

Негромкого приказа хватило, чтобы умгарские драчуны затихли.

В подошедшем сразу угадывались и благородство, и привычка к власти, и чужая кровь: стройное, почти хрупкое тело, бледная кожа и красновато-рыжий оттенок темных волос выдавали сына Туманных Берегов Бергота.

Пленный парнишка тоже опустил меч, зловещий мрак вокруг него сразу же без следа рассеялся. Демон бездны снова стал измученным сопляком, жалким и нестрашным.

— Это еще что за непотребство? — бергот обвел глазами собравшихся, большинство потупились, некоторые даже попытались спрятаться за спинами товарищей. — От безделья дурь в головы бьет? Ну так мы ее повытрясем. Юноша этот, — он ткнул пальцем в сторону Нарайна, — теперь с нами. Приказ кнеза. Все слышали? Борас, раз ты у нас тут больше всех орбинитов любишь, веди его к кашеварам: пусть накормят, дадут помыться и платье какое сыщут, не голым же ему ходить. Пшел, живо!

— Слушаюсь, ру-Цвингар, — Дикарь поклонился, но исполнять медлил, все таращился на Нарайна не то с суеверным ужасом, не то со странно-нежной ненавистью.

— А меч… — начал было бородатый, но тут же замолчал.

— Меч парень боем взял, пусть себе оставит, — Цвингар усмехнулся, и толпа вслед за командиром тоже прыснула смехом. — Ты, Вечко, в другой раз думай, чтобы не опозориться. А то сунешься в Орбин, и первый же ребенок тебя ни то оружия — головы лишит.

Теперь толпа зашумела, уже не скрывая веселья. Цвингар выждал минуту и поднял руку, призывая к тишине.

— На рассвете выступаем, слышали? Живо доспехи и оружие проверять! Перед ужином сам смотр устрою и, не попустите боги, если у кого прореху найду, грязь или завязки-пристежки какой не досчитаюсь! Бо, вы здесь еще? Бегом, за дело.

У кухонных костров Нарайну досталась целая бочка воды, чья-то смена одежды, ветхая и слишком для него широкая, но зато чистая, и миска развареной чечевицы, накрытая добрым ломтем серого хлеба. Он долго, с истинным наслаждением смывал грязь, потом переоделся и взялся за еду, но лишь пару раз сунул в рот ложку и больше не выдержал — уснул прямо на траве в обнимку с миской и с краюхой хлеба в руке.

3

Лето года 613 от потрясения тверди, юг Орбинской республики.

На следующий день армия Булатного перешла Зан.

Вопреки всем опасениям, граница республики поддалась легко. Правобережные поля и жиденькие рощи почти без сопротивления легли под ноги умгарским воинам, но городские стены Мьярны уперлись всерьез и надолго. Пять дней раз за разом кнез Вадан посылал свои лучшие отряды на штурм, и всякий раз они вынужденно отступали, оставляя за собой сотни раздавленных и обожженных тел. Слишком уж высока и прочна была крепость деловой столицы златокудрых, слишком велик запас камней и горного масла у защитников. Тогда основные силы обошли Мьярну стороной и отправились вперед. Лишь четыре тысячи воинов под предводительством воевод из числа племенных вождей по приказу Булатного разбили вокруг крепости осадный лагерь. Из камней не наваришь похлебки — думал кнез — и горным маслом не заправишь кашу, а значит рано или поздно многолюдная Мьярна сдастся.

Летящего журавля сменил круторогий бык, а после показала звездный хвост лисица, позади остались поля, пастбища, многочисленные деревни и небольшие городки. И пять кровопролитных сражений. Основные силы умгарской армии соединились с наемными отрядами туманных герцогов и уже бились на подступах к Орбину с севера, а с юга вышли на красный путь, откуда рукой подать до Тирона. Только непокорная Мьярна все еще держалась, не желая сдаваться на милость победителя. Тогда Вадан Булатный в сопровождении двух сотен личной гвардии и наемников Цвингара вернулся под стены города. С грозным видом объехал он осадный лагерь, а потом велел всем воеводам явиться к нему на совет. На совете первым делом спросил вождей-осадников, сколько еще они думают греть животы на солнце? Потому что он, великий кнез всех умгар, терпеть вражеский анклав в своем тылу больше не намерен.

Доран-Корноух, самый дерзкий и языкастый из осадников, вызвался отвечать за всех четверых вождей:

— Мы тоже не рады сидеть без дела, кнез! Сам подумай: любо ли моим парням день-деньской по вытоптанным полям гоняться за последними зайцами, пока другие бьют врага и делят добычу? — говорил он, не то обижаясь, не то оправдываясь, и все дергал обрубленное в давней стычке ухо. — Сперва мы надеялись, что вот-вот кто-то из горожан даст слабину, и ворота откроются, уж тогда и ратных дел, и добычи на всех достанет, но… видно, зря. Колдуны — они колдуны и есть: терпят и пощады не просят. А наши запасы между тем на исходе, и села кругом почти опустели. Как бы самим первыми не спечься…

Пока Доран говорил, а остальные осадники кивали и поддакивали, личные кнезовы сотники недоверчиво качали головами: как-никак полреспублики прошли и никакого особого колдовства не встретили. А ру-Цвингар так и вовсе осклабился, даже не пытаясь прятать презрения к словам Корноуха. Два с лишним месяца осады — и толку никакого, диво ли, что бесстыжий бергот потешается?

— Скучают, говоришь, твои бойцы? Подвига хотят? — переспросил Вадан. — Тогда штурмовать будем. Оголодали или нет, людишки в городе всяко уже не те. Ежели не струсим — одолеем. Не впервой.

— Штурмовать? Снова? — Доран аж в лице переменился. — Так поляжем все, богами клянусь! Под диким огнем, да с таких-то стен разве ж выдюжить?

Тут бы и пришел конец воеводству Корноуха, но на счастье за него заступился черноплащник Йенза:

— Про колдовство — это, конечно, сказки, мой кнез. Только последние невежды не знают, что златокудрые сторонятся магии больше нашего, а уж применять ее в бою и вовсе боятся. Так что колдунов среди них нет, за это я ручаюсь. Но и за то поручусь, что малой жертвой город не возьмем, а у нас еще Орбин впереди, за который старшие семьи будут насмерть зубами грызться. Так что каждый воин на счету.

После слов колдуна Булатный не стал срывать гнев на осадниках, только спросил:

— И что посоветуешь?

— Зови мальчишку, мой кнез, сына Миротворца. Он ведь хвалился, что все хитрости сородичей ему ведомы и готов был их раскрыть? Так пусть отвечает за свои слова.

Про златокудрого мальчишку-перебежчика Вадан и без чужих советов не раз вспоминал. Уж больно хорошо стервец справился с дуарскими купчишками. Тогда, помнится, парнишка сам рвался в переговорщики, обещал устроить так, что город без боя откроет ворота, только просил не убивать, не насиловать женщин и дома не жечь, а взять деньгами. Кнез сомневался, но говорить позволил и даже обещание дал. И ведь не подвел златокудрый! Сумел договориться о бескровной сдаче, о богатой дани и даже о том, что Дуар и дальше будет торговать с соседями, но подати пойдут уже в кнезову казну. Тогда Вадан Булатный впервые оценил свое счастливое знамение по достоинству и возблагодарил богов за то, что привели сына Миротворца в его стан.

Но это было под Дуаром, а от переговоров с Мьярной орбинский упрямец отказался сразу и наотрез. Так какая польза от него теперь? Но раз Йенза советует, пренебрегать не стоит, в этом кнез тоже не раз убедился, потому и сейчас велел берготскому наемнику привести мальчишку.

Нарайн как попал поначалу, так и оставался в сотне ру Цвингара, но держался наособицу, не роднясь и не смешиваясь с остальным отребьем. Да и разве мог он не выделяться, даже если бы захотел? Совершенство, недостижимое для простых смертных со времен потрясения тверди, по-прежнему напоминало, что ни среди разномастных наемников, ни в войске Булатного ему не место.

Впрочем, и того, что сам он за это время сильно переменился, не признать было нельзя. Простая еда, воинский труд, непреходящая боль потери и сотни раз повторенное проклятие превратили балованного ребенка высокородных родителей в настоящего злого воина: мышцы отвердели и налились силой, ладони покрылись мозолями, а душа… душа обросла такой кровавой коркой, что ничего больше не чувствовала. Когда-то — Нарайн еще помнил — его учили, что убийство — самый низкий, самый подлый проступок, недостойный свободного и гордого человека. Человек должен нести ближним свет доброты и заботы, помогать расти над собой, а не унижать, не калечить, тем более не отнимать жизнь. Так всегда говорил отец, и — надо же! — Нарайн до сих пор в глубине души считал это мудрым и правильным. Вот только глубина та стала слишком темна и недостижима, а убивать пришлось…

Убивать пришлось в первый же день похода. Сотня Цвингара держалась в авангарде войска Булатного и вступила в бой сразу, как только перешла Зан. Что там происходило, Нарайн не понимал тогда, не понял и после, просто все бежали, кричали и рубили. И он рубил, не глядя толком кого и куда, и орал от страха, казалось, громче всех, пока не наткнулся на сородича. После случайно удачного удара кровавая пелена вдруг схлынула, и взгляд уперся в распростертое прямо под ногами тело: орбинский каратель всего несколькими годами старше самого Нарайна лежал на спине, беспомощно раскинув руки, и мелко вздрагивал. А из-под развороченной грудины пульсирующей волной выплескивалась кровь. Что помогло тогда устоять, не свалиться рядом, не бросить меч, а, замерев лишь на миг, снова бежать следом за всеми? Гордость, не иначе. И еще страх: страх позора перед наемниками, страх того, что даже этот разношерстный сброд окажется более храбрым и достойным в бою, а он так и не сгодится на большее, чем остаться брошенным среди трупов соотечественников. Гордость и страх не позволили Нарайну дать волю слабости.

Это потом, уже после боя, его долго рвало и бросало то в жар, то в холод. А глаза того парня, вытаращенные, по-орбински ясно-голубые, снились не одну ночь, не давая спать, пока он не научился представлять, что это глаза Геленна Вейза или избранника Айсинара.

Пользуясь передышкой, Нарайн решил подлатать ветхую рубаху, что досталась ему от кого-то из наемников. Этому делу в прошлой жизни его не учили, потому работа не спорилась: игла больше колола пальцы, чем попадала в ткань, нитка путалась и стежки ложились криво. Поэтому, когда услышал звонкий окрик Цвингарова оруженосца: «Златокудрый! Командир кличет!» — он даже обрадовался. Как попало, лишь бы поскорее, закончил работу и, натянув рубаху, поспешил к сотнику.

Когда же узнал, что нужен он вовсе не Цвингару, а самому кнезу, и не для чего-нибудь, а именно для разговора о том, как заполучить крепость, то даже разозлился. И почему только этот болван, возомнивший себя великим правителем, не может уразуметь самой простой истины: с защитниками Мьярны договориться не выйдет! Это дуарцы, слывущие в республике глубокими провинциалами, вечно завидуют и Орбину, и Мьярне, и даже Тирону. Такие на все готовы, лишь бы возвыситься.

Дуарцы первыми прислали переговорщиков, и убеждать их долго не пришлось. Стоило лишь намекнуть на исключительные права в торговле, которых ни Орбин, никто другой не получит, и они не ворота открыть — присягнуть Булатному согласились бы. Только мысль о присяге была противна самому Нарайну, поэтому он даже и не спрашивал, мягко увел разговор в сторону, а кнезу сказал: не согласились, мол… виноват.

А мьярнским торговцам и своей славы хватает. Не первый век они мнят себя самыми богатыми и предприимчивыми и Высокий Форум республики почитают гораздо ниже собственной Торговой Палаты.

Все это Нарайн кнезу Вадану в прошлый раз и выложил, но тот или не понял, или не поверил, раз снова зовет. Или уж так отчаянно хочет покончить с городом? Впрочем… покончить с городом можно и по-другому. Но удастся ли тогда удержать изголодавшихся по крови и добычи осадников от насилия и грабежей? А если нет, получится, что он и вправду предал? Предал республику, свой народ, предал окончательно и бесповоротно все то, во что верили и чему учили родители? Тогда не лучше ли было ему умереть вместе с ними еще в Орбине?

Так размышлял Нарайн, пока не вошел в шатер кнеза. А как вошел, говорить ему не позволили, заставили слушать. Как и в самый первый раз сначала Вадан выгнал из шатра всех посторонних, позволив остаться только магу и немому телохранителю, а потом уже выложил все свои угрозы и предложения:

— Я помню, что ты рассказывал об этом городе, помню, что отказался уговаривать правителей открыть ворота, но это не важно. Я — великий кнез всех умгар, у меня самая сильная в мире армия. Я беру, что хочу, ты же понимаешь? И этот город тоже будет моим, через месяц или через год — не так важно, я подожду. Но когда это случится, прикажу его разграбить и сжечь дотла. Велю убить всех мужчин, а женщин продам раджам Шиварии за горы. Видят боги, я сделаю это, если только ты не сделаешь так, чтобы мне не пришлось ждать.

Нарайн слушал и понимал, кнез Вадан не врет. Если даже все это сказано только для того, чтобы запугать его и заставить сотрудничать с большим рвением, то что помешает исполнить угрозу, лишь бы не пустословить? Ведь правда: чем дольше будут сопротивляться горожане, разжигая ненависть умгар, тем страшнее будет их судьба в случае поражения. А раз так, то сможет ли Нарайн не предать хотя бы самого себя?

— А если тебе не придется ждать, кнез Вадан? — спросил он, — Будешь ли тогда жечь, грабить и убивать?

Кнез кивнул и презрительно ухмыльнулся:

— Хороший мальчик, понимающий. Мне ведь пустынная страна тоже без надобности, так пусть уж живут твои сородичи. Если совсем ни дня ждать не придется, то так и быть: велю не мародерствовать, не жечь дома и не убивать безоружных… но кого-то все равно пограбят, и девок попортят немало — это война, не взыщи уж.

— Ни дня не придется, — согласился Нарайн.

Как ни оправдывай себя, как ни прячься за обещания пощады горожанам, а совесть не обманешь: то, что собирался предложить Нарайн, было предательством. Но другого выхода уже не было. Донага раздевшись, как говорится, жалеть о невинности поздновато, остается только сделать вид, что все это по любви… Мьярна — крупный город, без сточных каналов она бы не выжила. А через них сложно, но возможно попасть внутрь крепости.

В семинарии ученикам рассказывали о системе подачи воды и канализации в Орбине. Из тех уроков Нарайн и помнил, как они устроены. Сточные каналы специально делают широкими и достаточно доступными, чтобы реже засорялись и удобнее было чистить. Но Орбин был древним городом, осколком прежнего мира, стоявшим на известняке и песчанике. Его канализация, по-прежнему запертая магическими барьерами очистки, пролегала глубоко и выводилась у самого дна Лидины. Отыскать, а тем более добраться до них из-за городских стен можно было разве что отрастив жабры.

Другое дело города, построенные после потрясения. Мьярна стоит на обломках гранитных и базальтовых скал, которые без магии не то, что прорезать, а и расколоть было бы непросто. И хоть выход каналов, скорее всего, по-прежнему прятали под берегом полноводного Зана, но вряд ли достаточно глубоко. Нарайн думал об этом задолго до разговора с кнезом, даже прикидывал, где следует искать — заболоченный берег и муть в воде заметить несложно — и втайне радовался, что кроме него никто не додумался. А вот теперь придется показывать самому…

Солнце почти село, и в кратких сумерках густо поросшая ряской заводь могла бы показаться поляной, если бы среди зелени не блестели редкие проплешины открытой воды. Хотя на воду эта жижа походила мало, скорее на горное масло, вязкое, лоснящееся и вонючее. Время от времени со дна поднимались пузыри, надувались на поверхности и лениво лопались, делая смрад еще более резким и тошнотворным.

— И в это дерьмо нам лезть? — Красавчик Эбб потянул носом воздух и брезгливо скривился. Широкий шрам на щеке сморщился, делая его физиономию еще более уродливой. — Златокудрый, ты случаем не рехнулся?

Нарайн передернул плечами: он никого не звал и никому не приказывал, а если кто-то польстился на награду, то ему до этого дела нет. Но вслух ничего не сказал. Только порадовался про себя, что не показал это место еще засветло, вот тогда бы желающих точно не нашлось.

Другой наемник, Каспар, уже немолодой дядька, видно знавал переделки похуже купания в дерьме.

— А ты, Красавчик, думал, Булатный платит золотом за омовение в розовой воде? — ответил он за Нарайна. Потом без лишних раздумий стянул рубаху, обвязал голову и прямо в штанах и сапогах полез в воду.

Нарайн, а за ним и остальные пятеро, последовали его примеру. Заводь оказалась глубже, чем это виделось с берега, а под водой была уже непроглядная темень. Чтобы не растеряться, пришлось размотать веревку и держаться за нее.

Еще днем, после разговора с кнезом, Нарайн один прошелся по берегу, чтобы наверняка подтвердить свою догадку, и снова удивился, почему это место никто, кроме него, до сих пор не нашел? Когда-то давно, когда город только строился, тут, наверное, была стремнина, и строители, выводя сток, рассчитывали, что грязь быстро унесет течением. Но за долгие годы берег основательно подмыло, глинистый слой сполз, образовав это вонючее болото. Поначалу Нарайн надеялся, что подводная часть канала окажется невелика, чтобы хороший пловец мог одолеть ее на одном вдохе. Но теперь было ясно, что и плыть-то не выйдет, скорее брести под водой по пояс в грязи и иле.

Что ж, Цвингар не зря послал вместе с ним кафинцев, выросших на пляжах Лазурного моря и берегах Занова Рта. Если эти не справятся, то умгарам или берготам, которые зачастую и плавать-то не умеют, задачка тем более не по силам. А сам он… что ж, выберется — хорошо, а нет, значит, и поделом. Захлебнуться в сточной канаве — подходящая участь для предателя. И так, и этак бояться нечего.

Но на деле выбраться из-под воды оказалось довольно просто. Вход в туннель отыскался сразу и, хоть был основательно заилен, по всем признакам забирал круто вверх, а значит, обещал быстро вывести из реки на воздух. Так и вышло: не успев даже осознать, что лез в наполненный водой каменный мешок, и испугаться, Нарайн почувствовал, что вода отступила. Но стоило попытаться вдохнуть, как кишки скрутило в узел рвотного позыва. Вонь в туннелях была невыносима.

— Так мы скорее сдохнем, чем вылезем — простонал кто-то в темноте и закашлялся.

— А ты дыши реже и ногами чаще работай, авось и вылезем, — тихо, но веско ответил другой. — Шире шаг!

Веревка натянулась, и маленький отряд в самом деле начал двигаться быстрее. Несмотря на это кафинцы, то один, то другой, кашляли, плевались, а потом извергали из себя недавний ужин вместе с обедом. Только Нарайн еще держался и мысленно благодарил кнеза Вадана, что сорвал его утром, не дав даже поесть.

Как долго они шли, Нарайн оценить не мог — от удушья кружилась голова и путались мысли. Помнилось, что на пути попалось несколько решеток, большей частью деревянных, но была и пара железных. Зато все они оказались гнилыми и проржавевшими настолько, что вылетали, стоило как следует ударить. Потом каналы начали ветвиться, и тогда они по молчаливому соглашению выбирали тот, который казался самым широким, чтобы не застрять или не угодить в тупик. А когда свод туннеля вдруг прорезал неглубокий колодец, все ринулись на свежий воздух, забыв об осторожности.

Первым наружу выскочили Красавчик Эбб и еще один парень, имени которого Нарайн не помнил. Сам он — следом. И, не успев отдышаться, тут же нарвались на врага. Четверо оружных, несмотря на темноту, сразу опознали в них чужаков и напали. «Безымянный» кафинец погиб на месте, даже меча обнажить не успел. Нарайн и Красавчик оказались проворнее: выхватили оружие и встали спина к спине, хотя бойцами в тот миг были негодными. Слава Творящим, противниками оказались городские ополченцы, обученные абы как, против таких можно было продержаться, пока не подоспели остальные.

Отбив нападение и вдоволь надышавшись чистым воздухом, Нарайн почувствовал себя гораздо лучше. Теперь добраться до стены, снять караулы и открыть ворота казалось не самым сложным делом. Впереди лежали гулкие пустынные улицы, пешие патрули и конные разъезды попадались нечасто и были слышны издалека. Наемники загодя уходили с дороги и прятались, так что до самой стены стычек удалось избежать. Но потом… потом Нарайн думал только об одном: когда кончится эта проклятая ночь, он не пойдет полоскаться в варварской бадье или мерзнуть в родниках Зана, а с утра пораньше отыщет настоящую мьярнскую баню с горячей водой и будет отмокать до вечера. А если командир ру-Цвингар, воевода Скородум или даже сам кнез Вадан захотят его видеть — пошлет всех в бездну. Это была славная мысль! Как раз та самая, которая не позволяла вспоминать, что он режет глотки соотечественникам.

А баня и правда отыскалась: роскошная, отделанная родонитом и мрамором, с божественно-горячей водой в глубоких чашах купален и большим бассейном, холодным и кристально-чистым. И совершенно безлюдная, что не удивительно после боев, все еще не стихших на дальних улицах. Но до боев, до разгона последних защитников, криков, плача и крови на мостовых Нарайну дела не было. Он исполнил свою работу, как обещал, и надеялся, что плату получит сполна… если нет — вот тогда и будет думать, что и как взять взамен. Пока же единственное, чего ему хотелось — избавиться от грязи и вони сточных каналов, если уж грязь и вонь предательства неистребимы.

В лавке неподалеку, тоже брошенной и уже изрядно пограбленной, Нарайн прихватил кусок душистого мыла и люфовую мочалку. Одежду, пропитанную насквозь нечистотами, скинул еще у порога, и, как и обещал себе, принялся отмываться долго, медленно, то и дело меняя воду. Когда от куска остался крошечный обмылок, а мочалка превратилась в комок обтрепанных волоконец, он просто улегся в воду и закрыл глаза. Рано или поздно придется выбираться, а что еще хуже — надевать свои лохмотья, пусть даже и удастся их хоть как-то отстирать… нет, об этом даже вспоминать не хотелось.

Разомлев в тепле и роскоши купальни, Нарайн даже задремал, когда услышал оклик Дикаря-Бораса:

— Эй, Нарайн, ты тут?

Сперва он не поверил, думал, снится. А раз так — лучше не открывать глаз и дождаться, когда дурной сон сменится чем-то более приятным. Но голос почему-то не пропал, наоборот, прозвучал ближе, наливаясь липким медом:

— Нар, спишь, что ли? Вставай, — и рука умгара легонько потрепала по плечу.

Нарайн открыл глаза и поднялся, едва удержавшись, чтобы не дернуться, не измениться в лице, вообще никак не показать, что испуган. Это уж точно был не сон. А меч-то вон он, шагах в пяти остался — не достать… зря так разнежился, случись что — и Творящие не спасут.

— Пора, златокудрый, — продолжал Борас, вроде и не заметив его смятения. — На закате — общий сбор, командир строго-настрого приказал всем быть. Вот я и пошел тебя искать, а заодно твою награду прихватил. Вовремя, а? — и бросил на запотевший мрамор тугой узел.

Наградой оказался новенький шерстяной плащ, не чета тому, что был когда-то отдан орбинскому могильщику, но все равно теплый и — главное! — чистый даже по запаху. И еще штаны, сапоги, тонкая хлопковая рубаха и стеганая поддоспешная безрукавка. Это было еще как вовремя! Но радости показывать тоже не стоило. Нарайн просто начал неспешно одеваться.

— Кнез прислал золото, все, как обещано: по четыре талари на брата. И на твою долю тоже, — продолжал Дикарь все также ласково, словно хвалил любимого сына. Или любимую собаку… — Только ведь золото ты не возьмешь, так? Вот я и рассудил, что тебе нужнее…

Все так. Ему кнез обещал не золото, а уж за четыре талари уважающий себя орбинит даже кланяться не станет — пусть кто хочет, заберет. Но вот от новой чистой одежды сейчас отказаться просто невозможно.

А Борас-то успел изучить Нарайна в подробностях: что ему нравится, что нет… что в руки не возьмет, а без чего жить не сможет. Никто в сотне Цвингара перебежчика особо не привечал, только ему, Дикарю, казалось, дела не было, что он враг, ненавистный златокудрый. Напротив, все время держался рядом, угождал, лез с разговорами, а то вдруг останавливался неподалеку и долго, пристально разглядывал, вот как сейчас. После такого взгляда хоть снова в купальню лезь, отмываться. Но Нарайн опять сделал вид, что не заметил, только спросил будничным тоном:

— Как ты меня нашел?

Дикарь довольно разулыбался:

— Я знаю, где искать, златокудрый. Небось, не потеряю.

И ведь правда: знает. Все это могло бы показаться приязнью, но Нарайн себя такими благоглупостями не тешил. Дикаря за то и прозвали, что был он жесток до одержимости и в этой своей жестокости ненасытен. Борас любил убивать. Мужчин или женщин, детей или взрослых — неважно. Убивал он умело, долго и невыносимо больно, так, что даже близкие соратники не выдерживали и втайне его осуждали. Но с особой страстью и усердием он расправлялся со светловолосыми подростками, в которых чуял хотя бы каплю орбинской крови.

Нет, Дикарь Борас не та компания, в которой можно расслабиться и показать спину. Ловя на себе его пристальный взгляд, Нарайн знал, что всей душой старый наемник жаждет одного: его смерти, представляет, как медленно резал бы плоть, ломал кости, смакует каждый миг пытки… но сам понимает, что никогда этого не сделает, потому что неодолимо, с суеверным восторгом и благоговением боится.

Вот и правильно, пусть боится дальше.

Закончив одеваться, Нарайн поднял меч и следом нож, аккуратно вытер плащом капли осевшего на холодном металле пара. Старые ножны брать не хотелось, а новых не было, поэтому он просто заправил клинок меча за пояс, а нож спрятал в сапог.

— Ну, идем. Где там ваш общий сбор?

Общий сбор и построение, помощь раненым, чествование павших, дележка добычи… все это затянулось далеко за полночь и, конечно, закончилось попойкой. Добыча, как и погибшие соратники, Нарайна интересовали мало, а чтобы напиться в хлам после тяжелых трудов, голодных суток и горячей бани хватило бы пары кружек Мьярнской ночи.

Но, Творящие видят, сегодня он имел право напиться! Потому что главную свою награду все-таки получил: гонец от самого великого кнеза Вадана Булатного привез указ под страхом смерти не мародерствовать, не жечь город, не чинить зла его безоружным жителям.

Поэтому кружка Нарайна не пустовала, а наемники, во главе с самим командиром Сианом ру-Цвингаром, в кои-то веки показались вполне подходящим обществом. Хотя командир, конечно, умел утешить… подсел поближе, вина подлил и так заговорил доверительно, что аж скулы свело:

— Не грабить, не убивать — думаешь, это ради тебя, малыш? Не обольщайся. Это все потому, что Йенза хранителей боится. Он, знаешь ли, верит, что они за вас, златокудрых, вступятся, и кнезу это внушает. А ты как думаешь, вступятся или нет?

И засмеялся. А потом уже громко возвестил, для всех:

— Делайте, что хотите, разрешаю! Только кнезовым людям не попадайтесь. А уж меч хранителя на свою шею, если по справедливости судить, каждый из вас и без того не по разу заработал.

4

Конец лета года 613 от потрясения тверди, юг Орбинской республики.

Простая крытая повозка без знаков и знамен в сопровождении десятка всадников на высоких, тонконогих лошадях, слишком породистых и дорогих, чтобы принадлежать какому-нибудь купчишке из захолустья, подъехала по Малому Северному тракту к предместьям Бризелены. В сам городок заезжать не стала, а свернула на старую, почти заросшую дорогу в горы, где, как знал каждый местный проводник, ничего, кроме прекрасных видов, никогда не было. Путь позади остался неблизкий, дорога каменистая, а в повозке, хоть и обложенной тюфяками, немилосердно трясло и подбрасывало. Двоим мальчикам, правда, это не мешало. Уже большие, чтобы понять, что пришла война, но еще глупые, чтобы бояться, они проковыряли дырки в старом кожаном пологе и с любопытством глазели по сторонам. Зато их матушка, госпожа Бьенна, здоровье которой в последнее время заметно пошатнулось, чувствовала себя измученной не только дорогой, но и дурным предчувствием. Тревога появилась еще до отъезда и только усилилась, когда муж сказал, что должен привезти с поднебесных рудников серебро и железо для снаряжения ополченцев и, забрав с собой большую часть охраны, ушел дальше по Пряному пути. Бьенна в государственные дела не лезла, власть и правление — это для мужчин, но теперь даже ей было ясно: эта война — одна большая ошибка. Орбиниты во все века славились умом и многими знаниями, но где же были эти знания и ум, если из всех отцов Высокого Форума никто не сумел переиграть дикаря Вадана?

И уж тем более было ошибкой бросить надежный дом в городе-крепости и мчаться в Яшмовый Грот, забытое Творящими поместье, только потому, что там якобы живы старые чары отвода глаз.

Одно радовало — все дети были при ней. Хотя в том, что старшие близнецы останутся надолго, она все же сомневалась. Своенравные, как отец, и безрассудные, как она сама в молодости, они не послушаются, даже если родители прикажут. Раньше — да. Всего полгода назад можно было не сомневаться в их повиновении, но не теперь. Слишком много ошибок, слишком много утрат…

Близнецы скакали верхом, то обгоняя повозку, то возвращаясь, проверяли, нет ли чего подозрительного сзади. В кольчугах и кожаных доспехах, в легких островерхих шлемах, с одинаковыми голубыми лентами в волосах, сын и дочь были удивительно похожи. Слишком яркие, слишком заметные… У Бьенны сжималось сердце: раньше она не думала, что красота может быть проклятьем.

Еще один поворот — и повозка остановилась у старой, сплошь заросшей плетьми ползучих растений, кованой ограды. Охранники спешились и, налегая всеми силами, уперлись в ворота. Проржавевшие за много лет запустения петли натужно скрипели, застревали и с трудом начали вращаться только после изрядной доли жира. Когда же, наконец, створки раскрылись достаточно, чтобы провести повозку, усталые беженцы увидели небольшой изящный дом из местного зеленоватого камня, щедро отделанный яшмой, змеевиком и родонитом. Старый, даже древний, он не выглядел ни заброшенным, ни обветшавшим. И, главное, от этого красивого маленького домика непонятно почему веяло покоем и безопасностью.

Настроение и даже состояние госпожи Бьенны заметно улучшились.

— Ну вот и добрались…

Девушка стянула с головы шлем, подшлемник, положила на скамью у коновязи, встряхнула богатыми золотыми кудрями. Юноша тоже снял шлем, взял под уздцы лошадь и остановился, залюбовался. Никогда и нигде он не видел женщины красивее его маленькой сестренки, он даже не верил, что такие могут существовать. Разве что Любовь Творящая могла тягаться в красоте с Салемой Вейз. Может быть, из-за этого у него до сих пор и не было невесты?

— А тут совсем не так уныло, как я думала, — продолжала Салема, перехлестывая уздечку через перекладину и вынимая изо рта лошади мундштук.

— Да, хорошо, — отозвался брат, — вам с матушкой понравится. Да и мальчишкам тоже.

Салема на миг замерла, потом повернулась и пристально посмотрела на брата.

— Гайи, скажи честно, ты не останешься?

Он молча покачал головой.

— Когда?

— Утром. Переночую, дам отдых коню, и, пока никто не проснулся…

— Бездна с тобой, Гайяри! Почему?! — не дослушав, перебила Салема.

— Айсинар остался в столице, вернусь к нему.

Свела брови, сжала губы — растеряна и злится. Такая упрямая и такая беззащитная.

— Айсинар! Ты рискуешь — он развлекается. Может, хватит уже? У него и без тебя целая армия.

— Армия, которая драпает от умгарского стада вот уже третий месяц.

— И ты в одиночку собрался победить? Гайяри, даже такой наглый и заносчивый осел, как ты, не победит войско Булатного, будь оно хоть сто раз стадом, не лезь! Айсинару ты ничем не обязан! Биться ради него на арене — ладно, но воевать!.. Ты и так дважды чуть не погиб, и чем он отплатил за это?

Гайяри опустил голову, скрывая горькую улыбку. О, да, он отплатил! Айсинар позволил осудить на смерть Озавира-Миротворца. Торг с Умгарами за влияние в Поднебесных предгорьях был признан изменой, а гордыня Орбина и доходы Вейзов — неприкосновенными даже ценой большой крови и поражения. Только надо ли знать об этом сестренке?

— Сали, послушай, избранник Форума не может оставить свой народ в час испытаний. Он — отвечает за все, на этом стоит республика. А я не могу оставить его. Даже если не должен.

— Ты любишь его? — Она вдруг стала очень серьезной, даже торжественной. — Если так, то…

— Салема! Не будь ты таким ребенком! Любишь! — ему стало почти смешно, — Это и раньше-то было неважно, а уж теперь… я просто не могу его сейчас бросить. И… да, наверное, люблю.

— Я тоже люблю Нарайна!

— А ты — забудь. Он давно умер, а если нет — вряд ли до сих пор вспоминает тебя добром. Я бы ненавидел.

Гайяри понимал, что ведет себя жестоко. Он был старше сестры всего на какие-то пару вздохов, но привык опекать ее, заботиться, и в драку за поднебесные концессии, будь на то его воля, втягивать не стал бы. Но девчонку, как назло, угораздило выбрать Орса. Теперь Салеме приходилось хуже всех — она ведь и правда влюбилась, без сомнений, без оглядки, всем своим девичьим сердцем. Стоил ли Нарайн такой ее любви? А стоит ли Айсинар его любви и преданности? Гайяри попробовал представить отца-избранника Высокого Форума, дерущегося насмерть ради мальчишки. Вот была бы потеха! Смешнее не придумаешь…

И стоил ли всего этого Пряный путь? Уж наверняка нет, тем более что сохранить его теперь не удастся. Одно хорошо — этого, скорее всего, Гайи не узнает. Сестра права: воевать в одиночку и на что-то надеяться мог только осел.

Салема терла глаза. Она всегда так делала, чтобы скрыть набежавшие слезы.

— Больно, братик. И забыть, и помнить — больно. Знаешь, что сделала мать сегодня? Вот… вот! — она покопалась в поясной сумке и вытащила объемистый, красиво расшитый кошель, — лунные зерна. Велела под одежду подвязать и не снимать никогда. Мол, не родишь от кого попало, если что.

— Она права. Даже если мы проиграем, даже если всех нас убьют, тебя не тронут. Ты так хороша… если не будешь слишком строптивой — выживешь. — Не хотелось учить ее, чистую наивную девочку, как выгоднее продаться, но и лгать было уже поздно. — Найдутся сотни достойных мужчин, готовых заплатить за тебя целое состояние. Любовь — чушь, сестра. Тебе надо выжить. Жить любой ценой, понимаешь?

— А это не только больно, это мерзко… отвратительно.

— А у нас есть выбор? — Гайяри улыбнулся. Беззаботные улыбки ему всегда удавались, вышло и сейчас. — И, знаешь, мне даже нравится: когда нет выбора — можно просто жить, как придется. Творящие сами разберутся.

— Ты такой молодец, брат… Всегда знаешь, как ободрить. — Она отняла руки от лица и посмотрела уже не затравленно, а решительно и властно, — Возьми меня с собой! Возьми, все равно сбегу. Увидишь.

Ничего глупее она, конечно, и придумать не могла, но он знал этот тон, этот взгляд и эту гордую позу. Сбежит — можно даже не сомневаться. Придется взять с собой по-хорошему. Или убедить остаться.

— Так и быть…

Из двух своих клинков Гайяри выбрал тот, что подлиннее, и протянул сестре. Сам взял короткий с причудливой шипастой гардой в левую руку, а правую убрал за спину.

— Устоишь против меня две минуты — возьму.

Как он и ждал, она ударила сразу, едва сомкнула пальцы. И тут же длинный клинок попал в капкан витой гарды короткого собрата. Мгновенное поражение. Но Салема уперлась, не желая сдаваться.

— Уступи, Сали, не хочу портить свой меч.

Девушка нехотя отшагнула назад и опустила оружие.

— Так нечестно…

Честность — на войне? Нет, он точно ее не возьмет.

— Хорошо, еще раз. Твой клинок длиннее, пользуйся этим — отойди дальше и не подпускай меня. Давай!

Теперь Салема не нападала — только старалась удержать дистанцию. Отражала удары она небезнадежно, но прозевала коновязь. В десяток шагов Гайяри загнал сестру между перекладиной и яслями, в которые она и свалилась.

— Убита, — он со смехом подал руку, — вставай, покойница. Хочешь еще раз?

Теперь она отбежала на середину двора и решила все же не только обороняться, но и нападать. Он разыграл отступление, а когда она поверила — кувыркнулся ей в ноги, и в следующий миг уже сидел верхом на распластанной в траве жертве.

— Опять убита.

Салема понимала, что иначе и быть не могло — она почти ничего не умела, только несколько ученических приемов, не то, что брат. Но чувствовать себя полупридавленной мышью перед сытым котом было обидно. Тем более обидно, что с собой он теперь точно не возьмет.

— Ты дерешься подло! — заявила она, поднявшись, — так благородные бойцы не дерутся.

— Подло? Ничего подобного. Подло — это…

Он вдруг схватил ее за запястье и больно заломил руку, заставляя бросить меч и, с криком согнувшись, уткнуться носом в его колени.

— …вот так. Да, Салема, я дерусь подло, даже не представляешь, как подло. Поэтому я возвращаюсь, а ты — остаешься. — Потом отпустил и закончил: — Ты не боец. На войне ты — обуза.

От неожиданности Салема заплакала: брат никогда еще не был с ней так груб.

5

Конец лета года 613 от потрясения тверди, юг Орбинской республики.

Война шла своим чередом, пока однажды Творящие не услышали проклятия Нарайна.

Цвингар со своей сотней головорезов коротал передышку в Бризелене, маленьком, но удивительно чистом и богатом городке в предгорьях Поднебесья. Большая часть его людей опустошала погреба местных кабаков, а Нарайн просто бродил по улицам между домами, увитыми плющом и виноградом, вокруг фонтанов или под отяжелевшими от плодов вишнями и сливами, вспоминая, каким счастливым и беззаботным было его детство. Увлекшись раздумьями, он сам не заметил, как оказался на базарной площади, а потом у прилавка молочника вдруг услышал знакомый голос:

— Двенадцать пайров, подумать только!.. ну и что, почтеннейший, что война? Война — для всех равна, а драть со своих втридорога…

Нарайн оглянулся. Смуглая полноватая женщина, одетая в шафранно-желтое сари с длинной золотой сережкой в правой ноздре и многочисленными серебряными браслетами на босых ногах торговалась за кринку сметаны так, словно каждый лишний медяк отрывала от сердца.

Рахмини, рабыню-шиварийку, личную прислужницу Бьенны Вейз он узнал сразу, хотя и видел всего пару раз мельком. Рядом с ней отирался парень лет двадцати пяти, простоватый и улыбчивый, по виду — наивный деревенщина. Но Нарайн в такую простоту не поверил: голенище стоптанного сапога как-то слишком жестко оттопыривалось, не иначе скрывало кинжал, а то и несколько метательных ножей, которыми так искусно владели горцы Поднебесья. То, что в пробитой ноздре парня уже не было рабской серьги, тоже ничего хорошего не сулило: невольника можно купить свободой, вольноотпущеннику надо платить. А если платить нечем… Правая рука сама легла на рукоять.

Между тем бойкая шиварийка попросила еще круг сыра, а сверх того выторговала горшочек топленого масла и направилась в сторону мясных рядов. Стараясь не приближаться и не попадаться на глаза, Нарайн пошел следом. После мясника был зеленщик, потом пекарь и торговец сластями. Когда корзина наполнилась так, что бедняжка едва не валилась под ее тяжестью, Рахмини припрятала отощавший кошелек в складки сари на груди и, неуклюже переваливаясь, побрела в сторону восточных ворот. Парень не отставал, Нарайн — тоже.

Почти у самых ворот невольница со своим провожатым свернули в узкий безлюдный переулок между глухими стенами.

— Тетка Рахи, неловко тебе, поди? Дай, понесу, — парень легко подхватил плетеные ручки, — а то, как повалишься, ноги переломаешь, придется мне еще и тебя на корзину сажать.

Если у Геленна Вейза в телохранителях теперь такие олухи, значит, дела совсем плохи. Нарайн криво усмехнулся и в несколько шагов догнал ничего не подозревающую пару.

— А меня ты не вспомнишь, тетка Рахи? — окликнул он.

Горе-телохранитель успел оглянуться первым, а когда повернулась и Рахмини, ее провожатый уже сползал по стене на мостовую, зажимая рану под грудиной. Хлеб, овощи и сласти из перевернутой корзины вывалились в лужу сметаны и крови среди глиняных черепков.

Звезды погасли, ночная тьма поредела, расползлась под деревья и скалистые выступы. Яшмовый Грот еще спал, когда Гайяри начал собираться в путь. Ему было стыдно уезжать вот так, не прощаясь, да и прислужница матери, посланная накануне с одним из домашних охранников в Бризелену за покупками, все еще не вернулась. По-хорошему стоило ее дождаться или даже начать поиски, но это опять задержало бы его не меньше, чем на сутки. А кольцо вокруг Орбина между тем может сомкнуться окончательно. Уж лучше ехать сейчас, тихо и незаметно. Стараясь не разбудить никого из домашних, Гайи надел доспехи, подхватил собранные с вечера седельные мешки и пошел за лошадью.

В конюшне тоже было тихо. Дремали в удобных стойлах утомленные вчерашней скачкой кони, храпели, развалившись на свежей соломе, двое оставшихся охранников. Появления молодого Вейза они даже не заметили. Мирный дух, так и витающий вокруг Грота, их разморил, или бездельники решили устроить себе праздную жизнь, потому что отец уехал? В другой раз Гайи сумел бы показать лежебокам, что их хозяин никуда не делся — плетей в каморке для упряжи хватало, но сегодня он не хотел поднимать шума. Угостил соленым хлебом любимого жеребца, сам взнуздал и вывел во двор. Уже совсем было собрался вскочить в седло и гнать на север, не оглядываясь, когда в доме хлопнула дверь, и тонкий светлый силуэт появился на крыльце.

— Гайяри, подожди!

Салема, босая, в неперепоясанной легкой тунике, немного растрепанная и неловкая со сна, вышла к нему. Он бросился навстречу, поймал, обнял; она прижалась всем телом, замерла. Жалко, что через кольчугу и кожу брони объятия почти не ощущались.

— Успела… я так боялась проспать. — Салема чуть отстранилась, заглянула в глаза. — А ты, негодник, так бы и умчался, не сказав ни слова?

Тонкие девичьи пальцы скользнули по щеке, коснулись губ, шеи, погладили волосы. Огромные густо-синие в утреннем свете глаза сестры блеснули влагой. Сейчас он уедет, в Гроте останутся женщины и дети. И защиты — два шиварийских дурака, годных только храпеть в тепле…

Чтоб тебе ноги в горах переломать, отец!

— Сали, ты никак прощаешься? — Гайяри улыбнулся. — Я же ненадолго. Вот увидишь: вернусь, не успеешь даже соскучиться.

— Как хочется верить, Гайи… когда ты улыбаешься — тебе так легко верить! Береги себя.

— А ты береги мать. И мальчишек. Отец скоро приедет, и я тоже. Верь.

Он уже поцеловал ее и уже отпустил, когда со стороны дороги послышался легкий топот.

Близнецы насторожились.

— Что это? Кто?

— Иди в дом, Сали, быстро. Я разберусь.

— Так, говоришь, хозяина в доме нет?

— Нет, господин, нету, хозяин еще там, на каменной дороге отбыл, людей забрал — и в горы поворотил…

Нарайн скакал на лошади впереди отряда из восьми человек, вооруженных мечами и арбалетами. Пленницу он держал в седле перед собой и заставлял указывать дорогу — иначе скрытую древними чарами постройку никогда не увидишь и не найдешь. Рахмини показывала, словно внезапно оглупела от страха и не понимала, что делает. А еще болтала без умолку, отчего молодой Орс злился, с трудом сдерживался, чтобы ее не ударить.

Там, в переулке, наскоро отерев меч, Нарайн подхватил перепуганную насмерть шиварийку под руку и, почти волоча за собой, быстрым шагом направился на постоялый двор, где ночевал вместе с доброй половиной Цвингаровой сотни. Поначалу она рта не раскрывала, дико озираясь, несколько раз пыталась вырваться и сбежать. А потом, когда Нарайн, назвавшийся ее новым хозяином, схватил большую кружку вина и чуть не силой залил ей в глотку, вдруг разговорилась. Бесконечная болтовня ее была хоть и полезной, но совершенно невыносимой. Слава Творящим, умгарский она совсем не понимала. А Нарайну стоило только шепнуть:

— Дом богатый, а риска — чуть. Выедем в ночь, к вечеру уже вернемся. Никто нас даже не хватится.

Семеро оказавшихся поблизости наемников с радостью согласились.

— …а хозяйка тут, детки при ней и домашних человек пять со мной будет. Ты же не обидишь хозяйку, господин? Она у нас золотая душа… а вон и дом. Во-он… — она указала рукой в сторону скального выступа.

Еще несколько шагов — и Нарайн сам увидел ограду и выступающую над ней крышу.

— Спасибо тебе, тетка Рахи, — усмехнулся он, мягко проводя кинжалом от уха до уха пленницы. Потом просто столкнул ее с седла на дорогу и повернулся к своим спутникам, — Помните уговор? Делайте, что хотите, но никаких пленников, никаких выкупов или невольников. Все, кто есть в доме, должны там и остаться. Вперед!..

Он поддал в бока лошади, посылая в галоп. Остальной отряд помчался следом. Только последний замешкался, потом вернулся, спешился, наклонился над мертвой шиварийкой. Серьга с ноздри оторвалась сразу, а ножные браслеты снять оказалось непросто. Умгар поскреб лысеющий затылок, достал меч, недолго думая рубанул по ногам. Поспешно похватал рассыпавшиеся серебряные кольца, вскочил в седло и кинулся догонять остальных.

Яшмовый Грот без своих скрадывающих чар оказался совершенно беззащитным. Тяжелые ворота хозяева только что на совесть смазали, а обычный запор от хорошего удара рукояти разлетелся острыми брызгами.

Во дворе обнаружилась добротная торговая повозка, у коновязи — оседланная в дорогу лошадь и единственный защитник на крыльце: в доспехах, с двумя клинками в руках. При виде незваных гостей он выступил из тени, играючи крутанул мечом и громко спросил:

— Кто вы такие и что вам тут нужно? Отвечайте! Или головы шеи жмут?

Голос прозвучал звонко, по-мальчишески. Да и сам воин казался слишком юным, слишком ярким, как на празднике, и каким-то неправильным. Другой бы при виде вражьей ватаги испугался или разозлился, если уж такой храбрый, а этот улыбался, да так искренне весело, что казалось, играл в детскую игру, и даже уже выиграл, а теперь просто смеется над проигравшим приятелем.

— Тю, кто тут у нас! — Бородач Вечко осадил лошадь и ткнул пальцем в мальчишку. — Эй, Нар, я думал, это ты — златокудрый, но рядом с ним!.. — радостный вид мальчишки заставил и его улыбаться во все зубы. — Малыш, ты никак подраться хочешь?

Нарайн отлично помнил эту улыбку — родовой знак Вейзов. Точно так же Гайяри развлекал столичную публику на арене: выходил, обезоруживающе улыбался и побеждал, зачастую даже не оцарапав противника, а потом смиренно ждал приказа избранника Айсинара: убить или отпустить. Избранник был милостив — как правило, бойцы обнявшись, расходились. Но раз мальчишка Вейз дрался с наемником-берготом, который был так удачлив, что сумел его ранить. И тогда высокий покровитель вдруг сказал: убей! В тот же миг несчастный лишился головы, а улыбка Гайяри осталась по-прежнему светлой и беззаботной. Вспоминая этот случай, Нарайн до сих пор содрогался от отвращения.

И тут же привиделась другая улыбка, очень похожая — но только ему… Салема. Вспоминать невесту было еще больнее. Творящие милостивы, может быть, ей уже нашли более подходящую пару.

— Этот малыш — лучший боец Орбинской арены, — ответил Нарайн бородатому, — не дури — стреляй.

— Ха! Наш подкидыш со страху обделался, — хохотнул один из разбойников и, выхватив клинок, послал коня к дому. За ним рванул еще один.

Три вздоха — и лошадь первого рухнула, с визгом суча ногами. Умгар едва успел выскочить из-под ее тела. Второму повезло меньше — меч мальчишки располосовал бедро от паха до колена.

Теперь дернулся и Вечко.

— Помнишь, где твой меч? А сотник что говорил? — зло усмехнулся Нарайн. — Так слушай меня: арбалет возьми. Хотя, если сдохнешь на пороге сокровищницы — мне-то что?

Вечко еще озирался, соображая, но остальные четверо уже вскинули самострелы. Два болта ушли мимо, но двух оставшихся — в плечо и в живот — щенку хватило. Он, теряя клинки, завалился в траву.

Разбойники тут же рассыпались по двору: один полез в повозку, другой — в конюшню, кто-то прихватил редкостное оружие молодого хозяина. Несколько человек, во главе с Дикарем, вломились в дом. Сонных охранников прикололи сразу, остальных вместе с их добром поволокли во двор.

Нарайн спешился, подошел к раненому и присел рядом.

— Что, Гайи, не хочется больше улыбаться? Где твой батюшка? Никак в Шиварии. Или уже в Мизаре травой пыхтит? А твой высокий покровитель? Небось в дальние щели дворца забился? А ведь вас предупреждали.

Гайяри попытался сесть, не смог, только лишь чуть повернулся на бок и приподнялся на локте здоровой руки.

— Нарайн… не ждал тебя тут увидеть, — он все же попробовал улыбнуться, но только скривился от боли. — со скотом умгарским братаешься… ну-ну…

— Не ждал? А зря. Я вот с весны только и мечтаю увидеть, как эта твоя улыбочка погаснет. Жаль, жаль, Геленна нет… ну ничего, найдутся добрые люди, расскажут, куда семья пропала. Тяжело тебе беседовать? Тогда ты просто слушай, а я расскажу. Эти вот скоты — кивнул он на своих спутников, — пришли сюда за богатством. Но Дикарь Борас — не-ет. Дикарь золота не любит, ему нужны хорошенькие головки твоих братьев, и он их получит. Сначала их, а потом их матушку и тебя на закуску.

Гайяри, бледный, как покойник, сжал зубы, но все же приподнялся еще. Проглотил набежавшие слезы и заговорил уже спокойно.

— Нар, мы с тобой друзьями никогда не были, но ты же не умгарский варвар. Ты зол, знаю. И я — вот он, тут. Скажи своим ублюдкам, пусть возьмут меня. Все, что захотят, я даже подыграю, ты меня знаешь… хоть кишки на кол мотать… но мне, не мальчишкам… они же дети, пусть их просто убьют. Сразу.

Молодой Орс только усмехнулся и встал.

— Мои братья были младше. Бо будет веселиться, а ты — слушать. Надеюсь, до самого конца доживешь.

Он уже уходил, когда услышал:

— А Салема? Ее тоже пусть получат?

— Салема здесь?

Вот теперь паршивец Гайяри снова улыбался:

— Где ж ей быть…

— Ну, значит, не повезло… — Нарайн остановился, оглянулся. Потом достал свой кинжал и положил рукоятью в ладонь раненому, — Держи, Гайи. Все, что могу. Прощай. — и спокойно, как можно спокойнее пошел к дому. В голове осталась одна мысль: Салема… как бы не опоздать.

— …а эта, штоб мне больше баб не щупать! Разве ж такие-то бывают?

— Да все они промеж ног похожи! Ну-ка, Шавор, покажи, какова девка голая, — услышал он.

Меч выхватил уже на бегу, взмахнул плавно, как на уроке. Умгары шарахнулись из-под клинка в стороны.

— А ну прочь! — и сам свой голос не узнал.

— Нар, да ты сбесился, ништо?

— Сам же хотел, чтобы всех тут кончили.

Хотел! Видят Творящие! Но ее… Сладкий сон свой, мечту — отдать этому грязному сброду? Он сам поклялся мстить и сам — сам! — решит судьбу Салемы.

— Она — моя доля. Кто оспорит?

Такого уговора не было, но что же: добыча вышла богатой, всем хватило. А девка — так и то правда, что все они, и орбинские красавицы, и простушки деревенские, скроены одинаково, а эта — вдруг еще и ведьма? Пусть уж золотоволосые сами со своими бабами разбираются.

Плюнули и уступили.

Последний детский визг взвился и захлебнулся.

Гайяри уже не пытался держать лицо, только крепче сжимал рукоять кинжала. Хорошо. Если за ним придут — кто-то из этих свиней еще свое получит. А если так и бросят умирать — что ж, можно будет долго не мучиться. Но это все потом, время есть, а сейчас…

— Именами Творящих, Законом, Свободой и Любовью, силой и властью старшего рода, я, последний из Вейзов, требую справедливости: пусть враг мой, Нарайн Орс, и весь род его до последнего потомка, будет богами отринут и проклят…

6

Середина осени года 613 от потрясения тверди, Орбинская республика: Замок Ордена Согласия в Тироне, умгарский лагерь под стенами осажденного Орбина.

Кого с детства учили не брать силой, а договариваться, убийства не порадуют — это Нарайн понимал сразу, и все же надеялся, что месть Вейзам успокоит, притупит боль потери, потушит гнев. Но с резни в Яшмовом Гроте прошел почти месяц, а скорбь и обида как были, так и остались при нем. Особенно паскудно становилось наедине с Салемой… подумать только! Когда-то он мечтал хотя бы о случайной встрече. Да что вспоминать? К ней и теперь тянуло невыносимо. Стоило оставить одну — тут же начиналось беспокойство: вдруг обидят? Или сама какую глупость вытворит? И он, забыв обо всем, мчался к своей Сали, чтобы вновь наткнуться на пустой взгляд снулой рыбы, за который хотелось убить на месте!.. или самому убиться. Вот и приходилось коротать вечера в кабаках с бойцами Цвингара, заливая разбавленным пойлом их бахвальство и плоские шуточки.

Зато наемники приняли в свой круг. Когда это случилось, Нарайн не заметил. Может, оценили наконец каков он воин? Или богатства Вейзов, из которых Нарайн не оставил себе ни элу, так им приглянулись? А может и просто привыкли. Впрочем, какая разница? Главное: Нарайн возвращался в Орбин. Сотня Ру-Цвингара шла на соединение с основными силами кнеза Вадана, а избранник Айсинар Лен с ошметками своей армии доживал последние дни в полной осаде.

О доме Нарайн думал и мечтал постоянно, потому, услышав вдруг звон орбинской стали, точно такой, как на улице Металлурга, сначала даже внимания не обратил, думал: почудилось или просто слух обманул. Но когда прислушался и понял, что не показалось, и решил посмотреть, что же за инструмент так чисто поет в стане варваров.

Идя на звон, Нарайн был уверен, что встретит земляка, какой-нибудь трофей из особо ценных, но того, что увидел, все-таки не ожидал. Могучий Вечко, расстелив по траве рубаху, орудовал точилом на собственных коленях, как на верстаке. Мечелом Гайяри, зажатый другой его рукой, Нарайн узнал по свесившимся между мясистыми ляжками голубым кистям.

Очередной проход точилом отозвался не только звоном и визгом в ушах, но и обидой, почти ощутимой болью на душе: оружие Вейзов наверняка было из наилучшего, и уж точно не нуждалось в косорукой умгарской правке.

— Зачем это? — спросил Нарайн. — Неужели лезвие затупилось?

— А что мне его острота, — буркнул в ответ Вечко, — когда рагули во все стороны торчат? И не продать, и самому не нать. Сталь-то больно хороша, да… жалко… Думал, вот, хоть позолоту соскребу. Чего зря пропадать богатству?

Он поднял кинжал, повертел на солнце, словно специально позволяя разглядеть клеймо первого орбинского оружейника и гравировку: «Сияй и побеждай!»

— Не соскребешь, только зря испортишь, — предупредил Нарайн.

Сияй и побеждай… ободранный, где-нибудь среди ржавого хлама, подумал Нарайн. Но представилось почему-то другое: высушенный скальп с золотистыми локонами, украшающий умгарское копье. Стало тошно, словно грязи какой хлебнул.

— А ты мне продай.

— Тебе? — Вечко покосился с недоверием. — Чем заплатишь-то? Девка твоя мне без надобности, а больше у тебя ничего и нет.

— Как нет? А это? — Нарайн вытянул из ножен меч и тоже покрутил им перед носом умгара. — Разве не хочешь?

Ответа и не понадобилось: едва увидев свой меч, Вечко так обрадовался, что даже руки дрогнули и глаза влажно заблестели. Нарайн подумал, что умгар мог даже приплатить, лишь бы вернуть потерю, но торговаться за кинжал Гайяри не стал. Обмен состоялся тут же.

Подозревая, что у дурного златокудрого, связавшегося с вражескими наемниками, ничего нет, Вечко не так уж ошибался. Однако другой меч среди трофеев Нарайна все-таки был, хуже отданного, и не такой известный среди вояк Ру-Цвингара, но пока сгодится. А там, глядишь, можно будет разжиться чем-то посолиднее.

А мечелом Гайяри он завернул в кусок полотна, что служил ему полотенцем, и сунул на самое дно своей тощей торбы, лишь бы Салема не увидела. Да и от себя самого хотелось спрятать и забыть, хотя сразу было ясно: забыть не получится.

Салема сама не понимала, жива или нет. Шла, куда ведут, садилась, куда укажут, ела, что сунут в руки, но — и только. Она не плакала, не злилась и не пыталась бежать, не смотрела и не хотела видеть, где находится, кто и что кругом. Не хотела знать, кто она теперь и где ее место. Нарайн спас ее от позора и смерти, возил с собой, кормил и защищал, как свою женщину, и даже рабскую серьгу в нос так и не повесил, но — и только. Ни разу не притронулся, не попытался заговорить, не посмотрел в ее сторону.

Нарайн… когда-то она его любила. Любила так, что ради него даже хотела порвать с семьей, но он пропал и больше не объявился. А потом началась война, а потом… он наконец нашел свою Салему. И убил мать и братьев. Не сам — сам он поднял меч всего раз, и то, чтобы защитить ее, — но это сделал он. Она знала.

Ну так что ж, он отомстил. В тот вечер, в самый последний вечер в Яшмовом Гроте Гайяри говорил, что сам поступил бы так же. А она? Она сможет быть достойной дочерью старшего рода, для которой семья и честь — все?

Все… Стянуть в трактире нож ей ничего не стоило — никто не следил за Наровой красивой дурочкой — а потом только дождаться, пока он уснет.

Салема ждала долго. Полночи лежала на своем тюфяке, боясь пошевелиться, и все гладила спрятанный на груди клинок, а потом он пришел сам, и…

— Доставай свой нож, Салема, не бойся.

Голос глухой, сухой и ломкий, а в глазах, таких ясных, все понимающих — льдом застыли слезы.

Потом он целовал ее, раздевал и снова целовал так долго, жадно и исступленно, что она забыла все, и день казни бывшего вещателя, когда чуть не сбежала из дома и отец впервые в жизни поднял на нее руку, и войну, и страх, который к исходу лета стал уже привычным, и Яшмовый Грот, и изуродованные тела во дворе…

А потом, уже утром, он заснул, склонив голову ей на грудь, а она наконец все вспомнила: как сильно она любит своего Нара, как серьезен был Гайи, когда говорил, что нужно жить… И как правильно принимать лунные зерна.

Пришел месяц оленя. Осада продолжалась уже восемьдесят дней. Еще в начале лета, когда армия Вадана стояла под Мьярной, Высокий Форум республики просил помощи и защиты у ордена Согласия. Но магистры лишь указали на свой герб — меч, обернутый пергаментом и увитый цветущей плетью первотала, — и напомнили: «Маги не воюют».

И вот враг пришел под стены Орбина. Последнему оплоту старшей расы осталось уповать только на собственную доблесть и гордыню. Белокаменная столица умирала, но не сдавалась. Ряды защитников редели, силы и богатства таяли. Каждый вечер орбинцы молились не о победе — хотя бы о надежде, и каждое утро приносило лишь новые страдания, страх и смерть.

Но боги все же хранили Орбин.

Т'хаа-сар Ахмар, прозванный Змееглазым, предводитель крылатой стражи ордена Согласия, на рассвете явился в покои верховного магистра Дайрана Могучего — прилетел к окну и уселся на карнизе, даже не перекинувшись человеком. Слава Творящим, т'хаа-сар и глава ордена для того, чтобы поговорить о главном, в человеческом языке не нуждались.

— Что за срочность, Змееглазый? Сегодня совет — не мог дождаться? — магистр не любил дурных вестей, а, всем известно, старший хранитель ордена вестник не из добрых.

«Прости, что тревожу, могучий, но это не терпит до совета. Сегодня даахи улетают в Орбин. И хаа-сар, и хааши» — страж качнул тяжелыми рогами, опустил голову.

— Идет война, армия Булатного в полудне пути от стен Тирона. Твои хранители должны защищать город и орден, даже странно, что мне приходится напоминать об этом.

«Это не просьба, могучий, это предупреждение. Хаа-сар улетели затемно, хааши нагонят их чуть позже», — змеиные глаза хранителя сверкнули янтарем.

— Прошлый совет решил: мы не воюем. Хааши голосовали первыми, разве не так, Ахмар? Что изменилось?

«Все. Спор Маари и Хаа разрешен, настало время Аасу. Хаа больше не будет терпеть — боль течет в жилах даахи. Войну надо прекратить».

Магистр горько усмехнулся. Значит, Творящие наигрались, Свобода и Любовь устали от драк и крови и ждут помощи Закона. Очень хорошо… только, может, следовало с этого и начинать? Мечтая стать великим магом, Дайран не верил в судьбу и не думал, что придется пресмыкаться перед богами, а вот, поди ж ты! Пляшет под их дудку и не ропщет.

Где кончается воля смертного и начинается воля божья? Он искал ответ, но пока даже не приблизился к истине…

— Что ж, предупреждение услышано — совет магистров назовет тех, кто будет говорить с отцом-избранником Высокого Форума Орбина Айсинаром и великим кнезом Умгарии Ваданом о мире, Творящие будут довольны. Через пять дней маги присоединятся к даахи в Орбине.

«Старший Волк останется с тобой. Его слово — за всех хааши и хаа-сар. В Орбин я беру младшего».

— Белокрылого Рахуна? Он не слишком молод для войны?

«У Рахуна к кнезу Вадану личное дело. Не волнуйся, могучий, мальчик справится».

— Раз так, не смею задерживать, т'хаа-сар. Попутного ветра тебе, хранитель, и скорого возвращения.

Даахи еще раз поклонился и оттолкнулся от стены. Серые драконьи крылья развернулись, унося Ахмара на север, туда, куда уже отправились его собратья.

Умгарский кнез возвращался в расположение своей армии. Советники и стражи, видя, что великий злится, держались тихо, чуть поодаль, боясь потревожить, но напрасно: кнез мрачнел с каждым шагом: он понял, что, все время побеждая, войну проиграл. И хоть футляр красной кожи, щедро отделанный золотом и самоцветами, говорил об уважении, а пергаментный свиток давал умгарам права на Пряный путь и предгорья ничуть не меньшие, чем республике золотоволосых, все это Булатному не нравилось. Конечно, он подписал и Слово о вечном мире с Орбином, и конфедеративное соглашение без совета своих приближенных, даже толком его не читая! А как тут не подписать, если с бело-палевых стен крепости на тебя пялятся чудовища, почище тварей бездны беззакония — не то звери, не то ящеры с хищными мордами и глазами, горящими как головешки. Вадан раньше не видел хранителей, да и сейчас не горел желанием рассмотреть вблизи — они внушали ужас и без этого.

Но все же, все же!.. Эту войну он выиграл честно — загнал подлых колдунов-старших в самое их логово, окружил со всех сторон, отсек любые пути к бегству и, будь у него еще хоть пара недель, непременно выкурил бы! Но боги любят и берегут Орбин — с досадой вспоминал он слова колдуна Йензы, — победить хранителей люди не в силах… В бездну все! Он не свинарь какой — великий кнез Умгарии, Вадан Булатный! Может и быка ударом в лоб положить, и любую в мире армию рассеять. Неужто он — он! — должен жить в страхе перед этими мерзкими тварями?! Разве не могут люди сами разобраться со своей войной?

Кнез ярился тем сильнее, чем больше удалялся от так и не посрамленных стен Орбина, от тиронских магистров в лиловых мантиях и безмолвных крылатых стражей… и…и вся ярость его внезапно скатилась, словно дождевая вода с промасленной кожи, и ушла в землю: у полога его собственного шатра стоял ребенок.

Это был мальчик лет десяти, тонкий, бледный, в синей шерстяной рубашке до колен, с ниткой разноцветных бус на груди и тремя короткими белоснежными косичками. И ничего бы странного, если бы трава вокруг мальчишки не зазеленела, будто на небе не пятнистый олень ревет, а серебряный соловей трели выводит.

И сам Вадан, и все его спутники спешились и замерли. Холодный пот струйками потек по спине великого владыки, прозванного Булатным.

— Мир тебе, кнез Умгарии, — сказал мальчик серьезно и снизу вверх заглянул в лицо. Глаза у него были большие, раскосые, темно-серые, как грозовая туча. Нечеловеческие.

— И тебе мир, хранитель, — едва смог выговорить Булатный.

— Не бойся, кнез. Я к тебе с хорошей вестью: друга потерянного вернуть. — И говорил он странно, не по-человечески, словно не речь ребенка, а шелест ветра в сухом ковыле.

Прежде чем кнез успел понять смысл сказанного, маленький даахи защелкал языком, вскинул руку, принимая на рукав белую молнию — северного сокола-кречета.

— Хороший сокол, но домашний: из человечьей руки кормиться привык, на воле погибнет. — Мальчик погладил мягкие перья, а потом протянул кречета кнезу: — Возьми свою птичку, Вадан Булатный, да береги впредь: белые перья твоего знамени не красят черные мысли.

Он ссадил сокола на руку хозяину и подошел к его советникам, заглядывая в глаза, каждому нашел по нескольку слов:

— Тиронский плащ, черный маг Йенза, не для войны и крови, а для мира и помощи.

— Улыбнись, Титу, зато ты жив, а мог бы в канаве под Мьярной гнить.

— Пустое, Ярда, тебе не в бой идти — домой спешить надо. Твоя жена со дня на день дитя родит…

Так и шел сквозь умгарское войско, маленький, спокойный, с жуткой недетской мудростью раздавая советы. А потом пропал. Как и куда — никто не заметил.

Часть 2. Люди-нелюди

1

Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Орбин.

Коридор длинный и пустой. И прямой, как стрела. Догонят! А догонят — сунут головой в нужник… если повезет. По бокам двери в учебные комнаты. Закрытые — занятия закончились, наставники ушли: никуда не свернешь, никто не заступится. В конце коридора — поворот и выход во внутренний двор. Там не спрятаться — загонят в угол. Еще маленькая дверка в чулан, где метлы, тряпки и пауки — там и загонять не надо…

И крутые ступени в страшный подвал деда Бо.

Адалан схватился за угол стены, резко развернулся, отшвырнул соскочившую с ноги сандалию и чуть не кубарем скатился вниз. Быстрее, быстрее!

— Держи его, Дэн!.. — донеслось сверху.

Не думая о синяках и ушибах — опасность еще не миновала — Адалан вскочил и помчался дальше, в затхлую темноту подземелья.

— Ну вот… лезь теперь за ним!

— Уйй!.. Нальс!

Шлепок и вскрик прозвучали почти одновременно. Быстрее, еще!

— Вниз, немытый, кому сказал!

— Не полезу. Как хочешь, Нальс, а в подвал не полезу…

— Ладно, ну его. Замерзнет — сам вылезет…

Старшие еще ругались, но уже далеко вверху, глухо и нестрашно. А скоро и вообще ушли. Остались только тишина и темнота. Адалан сделал несколько шагов наугад, уперся в стену, стукнулся и тихонько заплакал. Плакал он не от боли, боль была пустяковая, даже кожу не ссадил, и не от страха — к страху он привык. Да и в подвале, пока он пустой и темный, бояться было нечего, это Адалан в свои пять лет усвоил и не понимал, почему старшие трусят. Он плакал от обиды, от разрывающей грудь горькой несправедливости одиночества.

Почему, ну почему у него никого не было?

Вот Нальс и Дэн все время вместе. Нальс — сильный, рослый мальчишка откуда-то с севера — дразнил хрупкого смуглого Дэна немытым черномазым дохляком, но никогда никому не позволял обижать. Лин и Руа с островов тоже всегда держались друг друга… или фариска Найля, которая дружила с Надом и его сестрой Кер. Когда Нада наказали за сломанную лютню и Бо на три дня забрал его в подвал, Найля не побоялась, пришла даже сюда — Адалан сам видел через дырку в щербатой кладке. Наду было больно и плохо, но он терпел, а Найля старалась его подбодрить.

А Адалан смотрел и думал, что вдвоем — это точно — не так страшно и обидно жить, как одному.

А еще слушал, как они разговаривали. Найля рассказывала о маме, о сестрах и братьях, о том, какая у них была большая дружная семья, пока не умер отец. А Над хвалился, что в Зурин-Ай все знают ру-Гри, древний знатный род, что его старшие братья служат герцогу Туманных Берегов и что однажды они найдут их с Кер и обязательно выкупят. Вранье, конечно. Отсюда еще никого не выкупали родные, только новые хозяева, если понравишься. Но все равно хотелось верить…

Только у Адалана-то ничего такого не было: ни друзей, ни родителей, ни сестер с братьями, которые вдруг примчатся с кучей золота и заберут его к себе, ни сказок о «хорошем раньше». Он появился на свет прямо здесь, в этой школе, с серьгой невольника в правой ноздре, и не помнил ни отца, ни мамы, а только других воспитанников, наставников, смотрителя Бораса, деда Бо, как называли его дети, да хозяина, почтенного Нарайна Орса, который иногда требовал его к себе, бегло осматривал и снова прогонял прочь. Даже настоящего имени у него не было. Это Бо все время называл его «мой сладкий»; орбинское «эйдел лайн» на свой умгарский манер он переделал в непонятное «адалан», которое все и подхватили.

А еще у Адалана были очень длинные светлые волосы, какие-то там глаза и еще что-то… «Ах, какая красота! — чмокали губами наставники. — Истинный бриллиант будет! Только не испортить бы огранкой». А дети злились: и на похвалу наставников, и на то, что его серьга золотая и настоящая, сделанная мастером, а у них только серебряные проволочные колечки, ехидно звали златокудрым господином и требовали что-нибудь наколдовать. Он ничего не понимал, а потому получал и за это тоже.

Другие дети думали, что восторги взрослых, внимание хозяина или привязанность смотрителя делают жизнь воспитанника легче и приятнее, но сам Адалан знал, что это совсем не так. Взрослых он боялся еще больше, чем детей: он им не верил. И особенно боялся деда Бо, который часто с ним возился вопреки хозяйскому запрету. Почтеннейший Орс своих воспитанников берег: все они очень дорого стоили, а Бо умел избивать и не калечить, поэтому именно ему поручались наказания.

Адалан, уткнувшись носом в колени, сидел под стеной и ревел, решив для себя, что никогда больше не вылезет из подвала и лучше умрет тут от холода и голода, чем позволит всем, кто сильнее, над собой издеваться. А наревевшись — так и задремал. Разбудил его удивленный оклик:

— Адалан?

Адалан дернулся и открыл глаза. Длинные тени, влажный камень и холод, заставляющий стучать зубами, — он и не понял сначала, где находится. Потом вспомнил про подвал, узнал голос и испугался: теперь точно убьет — еще ни разу Борас не заставал его здесь. Жестокий ко всем, от помощников до последнего кота-крысолова, старик никогда не бил любимчика по-настоящему. Может, по щекам когда или по заднице — так это и не наказание даже. Но Адалан все равно боялся до дрожи. Он много раз слышал, как ласково уговаривал дед Бо несчастных, уводя в подвал. А потом они возвращались тихими и покорными, будто изломанными, совсем не похожими на себя.

— Зачем ты тут, мой сладкий? — Бо присел, поставил подсвечник, улыбнулся. — Неужели так торопишься сюда попасть? Не время еще, подожди, подрасти немного, авось хозяин сам приведет… А я вот башмачок твой нашел. Давай-ка надену.

От старика воняло мокрой кожей, потом и кислым вином из ягод ночной невесты, глаза блестели, как у пьяного или безумца, а руки так и тянулись к нему. Адалан вжался в стену, стараясь спрятать босую ступню.

— Ну-ну, не жмись. — Бо ухватил за щиколотку, вытянул ногу, ощупал, погладил. — Во-от так, какие косточки тонкие…А дрожишь чего? Замерз? Сейчас, наденем, завяжем… вот и хорошо. Какой же ты грязный! А то как хозяин тебя такого увидит? Куда только эта Трина смотрит, дармоедка толстозадая! Вот я ей устрою помывку. Пойдем…

Прачка Трина сдирала кожу мочалкой, поливала едва ли не кипятком и безбожно рвала волосы, но зато ничего о нем не думала — не жалела, не завидовала, не ненавидела, не прикидывала его цену — ей было все равно; и от ее безразличия страхи улетучивались, на душе делалось пусто и спокойно. Адалан обрадованно вскочил и уже готов был бежать в прачечную. Бо ускользнуть не дал — как клещами, вцепился пальцами в плечо и повел. Но не дойдя до нужной двери всего шагов десять, остановился, зло ругнулся, а потом вдруг заулыбался во все гнилые зубы:

— Ну и кому нужна эта распустеха? Рылом не вышла — моего малыша касаться. Сам вымою, пошли. — И повернул в другую сторону, к себе домой.

Жил Борас тут же, в школе, в дальнем крыле, где ночевали и другие работники: повара, уборщики, швеи, некоторые наставники и охрана. Комната у него была небогатая: стол, сундук вместо стула, рядом — низкая лежанка, бочка с водой в углу да прокопченный очаг. Адалан стоял посреди комнаты, не зная, что делать. Хотелось удрать, но Бо, конечно, не позволит — сразу схватит. Ну и что, что старый, все равно ловкий и сильный, а когда надо — и догонит кого угодно, это знали все дети.

Дед взял со стола котелок, зачерпнул из бочки, подвесил над очагом и начал разводить огонь, не спуская с Адалана цепкого, жадного взгляда, словно собирался сварить его и съесть. Потом присел перед ним на колено, распустил шнурок, стягивающий волосы, развязал поясок и уже хотел раздеть, как вдруг в коридоре послышались шаги.

Старик Бо даже вздрогнул и глаза выкатил, а потом схватил Адалана и сунул под лежанку, да еще и край постели ниже стянул, будто сама сбилась. Едва успел распрямить спину, дверь с грохотом распахнулась, и на середину комнаты плюхнулся один из старших воспитанников, тринадцатилетний Лин. Не издав ни звука и даже не пытаясь подняться, Лин отполз в угол. Адалан, чтобы не вскрикнуть с перепугу, зажал рот ладонью и замер.

Вслед за мальчишкой в комнату вошел взрослый. Из-под лежанки не было видно, кто это, но голос хозяина, почтенного Нарайна Орса, Адалан узнал сраз. Обычно высокомерный и спокойный, сегодня он был в ярости.

— Полюбуйся на эту неблагодарную скотину, Борас, нравится? Я поймал его на краже!

Хозяин не кричал, наоборот, говорил тихо с шипением и ледяным посвистом. Но лучше бы кричал, потому что этот его шепот напугал даже деда Бо: тот в ответ слова не вымолвил.

— Мои покупатели — самые богатые и влиятельные лица к северу от Поднебесья, — продолжил хозяин, с трудом переводя дыхание. — Не хватало только, чтобы поползли слухи, что воспитанники Нарайна Орса крадут! — и поддал по ногам мальчишки окованным носком сапога. — Он твой, Бо.

— Мой? — смотритель, казалось, не поверил.

— Весь с потрохами. Владей и пользуйся, делай, что хочешь. Его теперь не продать — я не буду позориться, предлагая своим покупателям вора. Но надо, чтобы все эти щенки собственными глазами увидели, что бывает с теми, кто не печется о моей репутации, и раз и навсегда усвоили: порченый товар я не держу. Сделай это, преподай им хороший урок.

— Ты знаешь мои вкусы, хозяин, — голос Бо стал вдруг хриплым и дрожащим. — Мало кто выдерживает… а он хлипкий.

— Сдохнет — туда и дорога, я готов списать убытки, — уже спокойнее ответил хозяин и удалился, с силой хлопнув дверью.

От громкого хлопка Адалан зажмурился, сжался, уткнулся носом в коленки. Ему совсем не хотелось знать, что будет дальше. Хотелось оказаться где угодно, хоть снова в сыром подвале, хоть даже в чулане вместе с Нальсом, только бы не здесь: не видеть, не слышать, придумать, что ничего и не было.

Некоторое время было тихо, только слышно тяжелое дыхание Бораса и тихое, прерывистое — Лина. Потом мальчишка как-то совсем жалко всхлипнул и невнятно прошептал:

— Господин… я для вас все сделаю, только скажите. Я и не крал никогда…

— Сделаешь, конечно, сделаешь.

Стоптанные подошвы прошуршали мимо, потом Бо заговорил очень близко, уже у самого пола. Нежность и дрожь в голосе пробрали до костей даже Адалана под лежанкой — от медовых слов живот сводило судорогой.

— Ну-ка дай я посмотрю-то на тебя… какой красивый мальчик. Очень красивый. И где только Нарайн вас, таких, берет… а это что, кровь? Это почтеннейший наш хозяин так тебя приложил? Ма-аленький мой. Больно? Думаешь, ты знаешь, что такое больно? Ничего ты еще не знаешь, глупыш…

В следующий миг Адалан услышал глухой удар, звук падения, сдавленный вскрик, треск рвущейся ткани… возня, крик и снова удар. Открыл глаза — и тут же зажмурился снова. Только уши заткнуть не получалось: как ни старайся — все равно слышно. Ласковые уговоры Бораса, мольбы и стоны, и удары один за другим с влажным хлюпаньем и хрустом… А потом что-то мокрое и теплое на полу, под локтями, под коленями… только не смотреть! Не смотреть, не слушать, не помнить, не знать…

Временами все стихало. Борас ругался сквозь зубы, шел к бочке, плескал водой. Вода текла по полу, холодное мешалось с теплым, потом Лин опять начинал стонать, и все повторялось снова…

— Надо же… а малыш-то совсем не такой и хлипкий, — проворчал Бо себе под нос. — Это хорошо. Почтенный Нарайн хотел деткам урок преподать? Вот, рыженький, будешь еще и уроком. Только живым — это вряд ли. Да и зачем? Поверь старику, мальчик, за жизнь цепляться не стоит…

Вдруг смотритель прервался на полуслове, замер, а потом зло зашипел:

— Ах ты, гаденыш маленький, кол тебе в глотку! Ты здесь еще!

Адалан почувствовал, как стальные пальцы хватают за плечо и тянут наружу, и открыл глаза. Пол комнаты был сплошь покрыт розовыми сукровичными лужами, посередине — изломанное тело. Лохмотья, оставшиеся от одежды, почти не прикрывали ни наготу, ни следы побоев. Лицо… лица не было, разве что по рыжим завиткам можно было еще узнать Лина. Но самым страшным было то, что губы на этом жутком лице все еще шевелились: мальчишка пытался что-то сказать, но что — разобрать было невозможно.

— Адалан, ты никак подглядывал? Адалан!

Резкая оплеуха отдалась болью и звоном в ушах. Адалан отвернулся от Лина и уставился на старика.

— Прятаться — нельзя, подглядывать и подслушивать — нельзя! Видишь, — Бо указал на Лина, — что бывает с детьми, которые делают то, что нельзя? Я люблю тебя, Адалан, я никому не скажу, что ты тут прятался и подглядывал. Но если ты сам кому-нибудь проболтаешься или не станешь меня слушаться — пеняй на себя: тоже будешь наказан. Как он. Понял?

Адалан кивнул, а потом живот свело окончательно и вывернуло: изо рта полилась едкая желтая пена, ноги задрожали, он едва не свалился. Но Борас успел подхватить и повел умываться.

Едва старик закончил оттирать кровь с безнадежно испачканной рубашки и не успел еще договорить: «Бегом отсюда», — он камнем из пращи выскочил в коридор и со всех ног понесся дальше… дальше от этого страшного места.

Хотелось спрятаться ото всех, исчезнуть, забыть и чтобы его тоже забыли, а он знал только одно надежное место в этом доме — подвал Бо. На этот раз Адалан не остановился у самой двери, а плутал по ходам, пока окончательно не заблудился и не оказался в тупике. Тут он забился в самый дальний угол и притих.

Как ни старайся, как ни зажмуривай глаза, вид избитого Лина и заляпанная кровью комната никуда не исчезали. Лин был бойким, задиристым, а со слабыми — так и жестоким. Только вчера Адалан готов был молиться каким угодно богам, чтобы рыжий островитянин канул в бездну, а теперь вдруг стало так его жалко! И вина за былую свою злость, за просьбы к Творящим наказать обидчика захлестнула с головой. Хотелось пореветь, но даже слезы высохли, остались тошнота да противная дрожь во всем теле. А потом внутри родилось что-то, забилось, раскаленное и нестерпимо яркое, как маленькое солнце. Оно росло, пухло, вздувалось нарывом, грозило вот-вот лопнуть и сжечь Адалана, подвал, весь этот дом вместе с несчастными детьми и их мучителями. А может быть, и весь Орбин.

Пусть! Пусть все горит! Пусть все исчезнет, сгинет!.. Адалан готов был кричать, он так хотел освободить это солнце, но не знал, как. Оно оставалось внутри и рвало, выжигало тело дотла. Адалан не заметил, как горячая кровь заструилась по щекам и подбородку. Вскоре он совсем ослаб и вместе со своим так и не родившимся пламенем провалился в черную пустоту.

2

Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Орбин.

Рыженький продержался долго. Борас выволок его во двор и там бросил, на виду у всей школы. Мальчишка был жив и даже в забытье почему-то не впадал: стонал, шептал что-то, просил помощи. Бо рассудил, что это и хорошо — урок вернее запомнится, но подходить не разрешил никому, даже лекарю, пользовавшему маленьких невольников. Лекарь уговаривал, взывал к милосердию, предлагал деньги — тщетно. На все был один ответ: мое имущество, как хочу, так и распоряжаюсь.

Потрясенные воспитанники разбежались и затаились по углам. Такого они еще не видели — такого они себе и представить не могли. Да, у них случались ранения или болезни, и некоторые ребятишки, особенно из младших, даже умирали, и наказания были жестокими, подлыми и унизительными. Но чтобы так!.. Дед Бо, которого когда-то звали Дикарем, кожей чувствовал их страх, острый, щекочущий предвкушением. Он был почти счастлив и всей душой благодарен хозяину за подарок.

И то верно: Орс нечасто позволял старшему смотрителю тешить свое безумие. Накладно это. Да и, что бы ни трепали злые языки по всем дорогам про орбинитов, не видел Нарайн радости в жестокости и разврате, тем более его не прельщали кровавые игрища с детьми. Просто он понимал, что порой самая короткая дорога к цели ведет по трупам, а самое простое решение — убить и не мучиться. И не прикидывался наивным. Борас своего господина уважал, боялся и… даже любил. Успел полюбить за пятнадцать лет. Да и как не любить? Стать, сила, уверенность. Красота, какой за пределами республики, может, и вовсе нет. Та самая ненавистная красота… Хоть Бо уже и оставил мысль когда-нибудь улучить момент пырнуть златокудрого железом в брюхо, а потом смотреть в затухающие глаза, долго смотреть, чтобы видеть, как он все почувствует и поймет, чтобы самому понять и запомнить…

Но златокудрый был все же милостив к его страсти — время от времени поддерживал вот такими подарками. Не на веку этих, нынешних, детишек, они прошлый подарочек не застали. Но Борас-то все помнил: каждую из своих жертв, каждый их взгляд, каждый крик, каждый стон. Каждое место во дворе, хоть там никогда и не было настоящих могил. Помнил и любил, любил и ненавидел. А сегодня ему предстоит запомнить еще одного…

Когда пришла ночь и двор школы стал темным, как колодец, Бо решил, что пора. Подошел к мальчишке, последний раз погладил рыжие кудри и — чтобы наверняка — со всей силы опустил на шею заступ. А потом сам выкопал хорошую яму, уложил на дно, постоял над ним, размышляя о том, как это правильно: всем здешним деткам лечь в такие ямы, засыпал и хорошенько притоптал. Работал почти до рассвета, но зато спать ушел довольный: все сделано, как надо.

Проснулся дед Бо поздно — солнце уже высоко стояло. И сразу понял: что-то не так. Первым делом он решил обойти школу, проверить, не случилось ли чего, пока старший смотритель отсыпался. Увидел, что воспитанники как обычно занимались с наставниками, в коридорах чисто и охрана на местах; даже двор казался тихим и безмятежным, словно вчерашнего рыженького и не было. Но Бораса не покидало чувство тревоги. Не прошло оно ни после плотного завтрака, ни после пристрастного допроса двоих охранников. В чем дело, выяснилось только за обедом, когда среди нескольких десятков детских головок всех мастей на любой вкус он не смог найти одной-единственной золотой. Тут-то до него и дошло, что он уже давно не видел Адалана, а именно с тех пор, как выгнал из залитой кровью комнаты, то есть уже без малого сутки! Забыв обо всем, Борас бросился на поиски.

Трижды обшарив школу от чердака до последнего чулана и не найдя даже следа мальчишки, Борас понял, что быть ему негде, кроме как в подвале. Не улетел же он на крыльях хранителя, в самом деле? Прихватив канделябр, смотритель спустился в подземелье. Здешние переходы Борас знал едва ли не лучше собственной комнаты и по следам в пыли, по незакрытым дверям и сдвинутым осколкам кирпича, отвалившимся от старой кладки, сразу понял: Адалан здесь был. Правда, не ожидал, что он забьется в самый дальний коридор, в самый темный угол, где и сам-то Борас бывал всего раза два. А когда нашел малыша, склонился со светом да понял, что темная и липкая грязь, запятнавшая все вокруг — это кровь, перепугался и тут же поспешил звать хозяина.

Хозяин, едва увидел мальчишку, схватил на руки и чуть не бегом кинулся наверх, к свету. Остановился уже во дворе, долго разглядывал испачканную в крови мордашку, потом внезапно разозлился, хмуро посмотрел на Бораса, сунул Адалана ему.

— Забери… и давно с ним такое?

— Я в обед заметил, что его в трапезной нет, — соврал умгар. — Вот и… Не знаю, как давно. Может, с час, а может, и больше.

— Ты точно его не трогал? Я ведь приказал тебе от малыша держаться подальше.

Ледяной взгляд Орса мог выморозить насквозь, но Бо стоял на своем:

— Что ты, хозяин! Да чтобы мне в бездну провалиться — и в мыслях не было! Разве я сумасшедший, чтобы такое золото попортить! Вот клянусь — пальцем не трогал.

— Знаю я тебя, кровожадный развратник. Неси ко мне, в гостевой уложишь. И ночной невестой напои — у тебя есть, поди? — да не жалей, это помочь должно.

Чтобы Нарайн взял мальчишку в дом? Неслыханно… Смотритель очень удивился, но указания выполнил в точности: уложил малыша в постель, послал за вином, а потом долго с ложки отпаивал. Через некоторое время явился и хозяин. Ходил кругами, молчал, только зло поглядывал на больного. К вечеру Адалан, наконец, пришел в себя, но как только увидел Бораса — вскинулся, соскочил с кровати и тут же свалился. Кровь носом хлынула так, что почти сразу на полу набежала лужица. Бо снова поднял его и уложил, а потом все же посмел голос подать:

— Хозяин, может, лекаря позвать, а? Умрет же мальчишечка…

Нарайн не ответил, только спросил:

— Он Лина видел?

— Так… как не видеть-то? Ты же сам велел, чтобы все видели.

Купец опустил голову, и Борасу на миг показалось, что бессердечному Орсу жаль. Но это и правда был только миг — в следующий миг Нарайн стал прежним: высокомерным, спокойным и уверенным.

— Тогда не нужен ему лекарь. Не поможет. Собирай парня в дорогу. Вымой хорошенько, волосы расчеши. И напои так, чтобы спал — возиться с ним мне будет некогда. В Мьярну поеду, продам, пока есть, что продать. Да поторопись: на закате готов должен быть.

Вот так. Продаст. И никогда больше не увидит Борас маленького Адалана. Это ясно: всех воспитанников рано или поздно продают, но смотритель в глубине души все-таки не верил, что Нарайн Орс продаст его сладкого мальчика. Ну… ему бы уж тогда отдал, что ли? А он бы малыша любил. Ласкал бы его, кудри золотые причесывал… он бы с ним аккуратно, даже бить бы не стал, чтобы красоту не портить. Перерезал потом горло — и все. И лежал бы сладкий на травке во дворе, такой тихий, нежный… а зачем ему жить? Что из него вырастет? Дорогой раб вдвое умнее хозяина? Образованная игрушка для какого-нибудь скота с деньгами? Или еще один праведный мститель, вроде почтеннейшего Орса или самого Бораса?

Даже губы задрожали от жалости.

Ну, хватит! Одернул себя Бо. Никогда Адалан ему не достанется — не про его честь этот мальчишка, так что и мечтать нечего. Продаст хозяин — все к лучшему: может, и выскребется щенок, живучий ведь тоже. А с глаз долой, как говорится, и жить легче.

Очень уж старый умгар своим теплым местом дорожил.

3

Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Мьярна.

Нарайн гнал коня в ночь и до сих пор не верил, что все происходит на самом деле. Он, в одиночку, верхом, с больным мальчишкой на руках мчится в Мьярну на осеннюю ярмарку! И ведь даже не собрался как следует: ни припасов не взял, ни заводную лошадь — не подумал. Покидал в сумку кошель, пенал да кувшин ночной невесты… теперь вот решай, как быть: и малыша не уморить в дороге, и коня не загнать. Впрочем, и конь бежит легко — буннанские скакуны быстры и выносливы, не только же за стать их ценят, — и мальчишка, опоенный дурманом и пригревшийся у него под плащом, крепко спит, чуть слышно посапывая. Только вот сам Нарайн уставать начал, мысли не те в голову полезли…

…Вспомнилось, как впервые отец его на ярмарку взял. Он тогда был чуть постарше Адалана, зато Озавир — гораздо моложе его сегодняшнего. И вещателем еще не был — только-только место отца в Форуме занял. Веселый был, щедрый, покупал все подряд, кто что ни попросит, милостыню раздавал, словно весь мир одарить собирался. Любимому сыну, в ту пору единственному, коня купил… не коня — это Нарайн коня выпрашивал — жеребенка-сеголетка, сказал, мол, раз просишь зверя — вот тебе, сам и воспитывай. Нарайн того солового полукровку по сей день помнил, хотя были у него кони и быстрее, и краше, и дороже… вот хоть этот, что сейчас под ним — чистых кровей, белоснежный и белогривый.

А потом Нарайн этой дорогой дважды прошел: с юга на север и с севера на юг. И было у него имущества всего-то отцовское имя, нечеловеческая злость да гордость старшего рода, четвертого в Орбине. Даже Вейзы были шестыми, про одиннадцатый Лен с их убийцей-Айсинаром и вспоминать не хотелось.

Только где теперь эта гордость? Немыслимо: Орс — работорговец. И везет мальчишку на ярмарку не ради радости и праздника, а чтобы продать! Продать тому, кто любит молоденьких мальчиков и души не пожалеет, чтобы иметь в своих покоях златокудрого орбинита… докатился. Предки не то что в бездне — в сияющих чертогах со стыда сгорят…

Мальчишка на руках заворочался, чуть слышно пискнул и застонал. Нарайн отвернул плащ — может, пора ему добавить зелья? Нет, вроде снова уснул: искаженное страданием лицо разгладилось, и из-под детской припухлости вновь проступило точеное благородство черт… такое знакомое. Неожиданная теплота, возникшая вдруг в душе, заставила улыбнуться: ничего, маленький, скоро доберемся…

Что за чушь?! Твои происки, Любовь Творящая, Младшая из Троих? Улыбку сменила привычная кривая усмешка. Нет, сука, не получишь ты Нарайна Орса, сына старшего рода Орбина.

— Я — вершитель, — зло прошептал он, — все решаю сам. Имел я планы Творящих на свой счет!..

С трудом подавив желание бросить на дороге, Нарайн только крепче прижал мальчишку к груди и как следует наподдал лошади. Глупо, конечно, но может хоть бешеный галоп прочистит голову.

В Мьярну Нарайн прибыл уже к вечеру. Заканчивался месяц пятнистого оленя, а вместе с ним — знаменитая на весь свет Мьярнская осенняя ярмарка. Еще день-другой, и гости начнут разъезжаться, следом за ними в путь отправятся орбинские торговцы: как известно, кто боится Поднебесных круч, тот мизарских вин не пьет. Человек, нужный Нарайну, был тонким ценителем мизарских вин — в числе прочего, он слыл и известным виноторговцем — и от рисковых операций никогда не отказывался. Потому следовало торопиться, чтобы застать его еще дома, веселого, довольного и разбогатевшего на последних сделках. Уж то, что почтенный Рауф Камади своего на ярмарке не упустил, в этом сомневаться не приходилось.

Заплатив за въезд положенную пошлину, Нарайн забрал опечатанный меч и сразу же направился к известному постоялому двору, именуемому «Златорогом». По малолюдным окраинам он пролетел как ветер, но ближе к базарной площади улицы оживились, и вскоре тележки, повозки, разного рода носилки вместе с толпой праздно шатающегося народа запрудили всю дорогу. Пришлось спешиться и вести коня в поводу. Крики зазывал, запах пота, сластей и пряностей, пестрые юбки уличных актерок, бока, руки и спины… Голодный с прошлого вечера, измотанный дорогой и бессонной ночью, изрядно разозлившийся Нарайн с трудом пробирался сквозь всю эту суматошную толчею и едва сдерживался, чтобы не потребовать дороги плетью. Хорошо хоть мальчишка все еще спокойно спал под плащом. Пришлось даже пару раз остановиться и проверить, дышит ли, но, слава Творящим, болезнь отступила, даже кровотечение совсем прекратилось.

Большое здание под вывеской «Златорог» с изображением ревущего оленя находилось прямо у самой базарной площади, оттого в эти дни здесь было полно гостей. Свободных комнат, конечно, не было, но Нарайну и не требовалось: он не собирался задерживаться ни на миг сверх необходимого. Зато тут наверняка помогут найти друга Рауфа. Тем более что самого Нарайна Орса в «Златороге» тоже отлично знали. Он кинул уздечку мальчишке-конюху, а сам прошел в зал. Серебряной монеты хватило и на овес для коня, и на миску мясной похлебки, и на то, чтобы посыльный быстренько отыскал почтенного господина Камади и передал, что почтенный господин Орс ждет его и желает показать нечто весьма любопытное.

Камади вместе со своим помощником явился почти сразу и сразу же перешел к делу:

— Здравствуй, дорогой мой! Ну и что там у тебя за диковина для старины Рауфа?

Рауф Камади был невысоким, несколько грузным, но при этом подвижным, как дикий кот. В остальном он тоже напоминал кота: большие глаза, ухоженные усы, мягкий мурлычущий голос. Рауф был баснословно богат и богатство свое нажил далеко не одними шелками и винами с побережья Фарисана, что значились в его подорожной, а еще и ночной невестой, ведьминой травкой куцитрой и, как поговаривали, горным первоталом, цветы которого стоили чуть ли не дороже алмазов. Все свои товары почтенный Камади и продавал, и охотно пробовал сам. В его родном Фарисане за такие увлечения можно было легко лишиться головы, как и за пристрастие к светловолосым юношам, поэтому красавец-контрабандист женился на овдовевшей мьярнской купчихе и стал полноправным гражданином Орбинской республики. Свободные нравы Мьярны позволяли и курить куцитру, и целовать мальчишек, и годами не встречаться с супругой, что Рауфа вполне устраивало.

Нарайн посмотрел сначала на своего давнего знакомца, потом на его спутника, богато одетого привлекательного юношу с русыми волосами, собранными в хвост на затылке, и крупным кристаллом в правой ноздре. Юноша кривовато улыбнулся его взгляду, но голову, как и положено, опустил. Ехидная улыбка бывшего воспитанника в другой раз могла бы позабавить, но сегодня был слишком тяжелый день.

— И ты будь здоров. Отошли Огена, поговорим.

— Оген мне как сын и, слава богам и законам Орбина, — купец покровительственно положил руку на плечо невольника, — будет наследником…

Рауф мог долго распинаться о собственном великодушии и благородных помыслах. Для пользы дела Нарайн даже не прочь был его послушать, тем более что, как правило, фарис не врал. Но только не сегодня: сегодня заботы приятеля о судьбе его мальчиков казались смешными.

— Да-да, все понимаю, — перебил он, не дослушав. — Именно поэтому аквамарины у твоего Огена все еще в носу, а не на шее. Отошли парня, наш разговор не для него.

Когда юноша удалился, а его хозяин недовольно поджал губы и уселся напротив, Нарайн подумал, что все же не стоило так грубить — покупатель должен быть заинтересован, а не оскорблен. К счастью, почтенный Камади умел прощать мелкие обиды, если рассчитывал на выгодную сделку.

— Рауф, мне нравится, что ты так добр к мальчишке, — улыбнулся Нарайн примирительно. — Иначе сегодня я бы к тебе не пришел.

— Ладно, что уж там. Огена предложил мне ты…

— И угадал, верно?

Рауф усмехнулся:

— Верно. Ты знаешь, что мне понравится.

— Но Оген всего лишь ласатрин. На что ты готов, друг мой Рауф, чтобы вдеть аквамарины в нос орбиниту?

— Ты смеешься? — фарис и сам хотел засмеяться хорошей шутке, но увидев, что Нарайн совершенно серьезен, ответил: — На сапфиры. И еще на многое. Но к чему эти пустые разговоры?

Тогда Нарайн молча распахнул плащ и пересадил сонного мальчишку со своих колен на стол. Малыш вроде начал просыпаться: пошатываясь, уперся руками в столешницу, заморгал мутными от дурмана глазами.

— Боги мои! — Рауф аж со скамейки подскочил. Потом снял с ближайшей стены светильник, сунул мальчишке прямо под нос. — Что это? Твое предложение?

Нарайн молчал, только едва заметно улыбался. Пусть уж клиент выскажется, может, и цену сам назовет. Клиент между тем вертел детскую мордашку около светильника и так, и этак, перебрал локоны над ухом, оттянул веко, заставил открыть рот. Потом, взглядом спросив позволения, снял с него рубашку. Малыш сидел спокойно, только когда оказался совсем голым, сжался, задрожал и начал ладошками тереть глаза. Рауф осматривал его долго и придирчиво, почище любого лекаря. Не удивительно, что за это время стол обступила изрядная толпа любопытных, среди которых нашлись и знатоки живого товара со своими предложениями и советами.

Но Нарайн по-прежнему помалкивал и ждал, что же почтенный Камади скажет сам.

— Сдаюсь!

Рауф громко ударил ладонями по столешнице. От резкого звука мальчик дернулся, едва не свалился на пол, и задрожал еще сильнее.

— Тихо, маленький, — фарис потрепал его по волосам и посмотрел на Нарайна. — Все, сдаюсь, рассказывай.

— Что ты хочешь знать?

— Я все проверил: твой мальчик не урод, не скорбен умом, а если болен, то вряд ли серьезно. Пьян, правда, как заядлый куцитраш, но это и не странно: с такой дороги я бы тоже от хлопот напоил. Мой человечек на воротах сказал, что почтенный Орс примчался пару часов назад верхом, без сопровождения, а знакомец из подавальщиков — что жеребец почтенного Орса, утомленный долгой скачкой, дремлет в стойле. Малыш этот — если я еще что-то смыслю — дитя старшей крови, совершенен, как бог, а ты умеешь воспитывать богов. Семь-восемь лет — и тебе за него половину Мьярны отдадут, да еще и порадуются, что дешево достался. Но тебя припекло продать его сейчас. Так в чем дело, Нарайн? Умыкнул сына тиронского магистра и бежишь от расправы? Или дела твои так плохи, что в пору самому запродаться? Рассказывай.

Нарайн и не надеялся утаить все. Будь Рауф глупцом, которого легко водить за нос, не нажил бы он ни богатства, ни знаменитого на Пряном пути имени, разве только тюремные колодки или гнилой тюфяк в казенной ночлежке. А разумный торговец мешок тумана не купит. Значит, частью правды, хочешь или нет, придется делиться.

— Что ж, слушай. Все, что ты говоришь, — правильно, за этого невольника я рассчитывал взять если не половину Мьярны, то половину своего состояния точно, но вышло так, что он раньше времени слишком многое увидел и сильно испугался. Малыш боится оставаться в школе, не в дом же его тащить? Мне мальчишка-раб для личных нужд без надобности, а ты такого давно хочешь, у тебя ему понравится. Но дешево не отдам, не обессудь уж.

Пока говорил, Нарайн внимательно следил и за приятелем, и за собравшейся вокруг публикой. Рауф всем своим видом выказывал сомнение, но мальчика из рук не выпускал — то по голове погладит, то за плечо придержит — и уже ясно стало, что не выпустит. Орбинит старшей крови — неслыханная редкость на невольничьем рынке, второго такого случая ему не представится, этого мальчика можно несколько лет и подождать… А еще Нарайн заметил среди зевак двух работорговцев, которые были готовы перехватить сделку сразу, если только фарис откажется.

— Недешево — это сколько? — спросил Рауф. — Слишком уж он мал: и вырастить придется, и воспитать, научить всему… Да ведь и болен он, целитель нужен, а может, и маг.

— Не пол-Мьярны, нет. Десять мер серебром.

Нарайн даже не задумался, он давно решил, сколько и как запросит за свою диковинку. Поэтому, стоило покупателю замяться и опустить глаза, сразу же повторил:

— Десять мьярнских мер серебром или восемнадцать талари золотом, и ни на элу меньше. Или я отдам его перекупщику, он заплатит больше.

— И погубит ребенка.

— Скорее всего, так. Да, я хочу, чтобы малыш жил, но не за мой счет, упасите Творящие. Так что, по рукам или нет? Уже вечер, а ночевать здесь я не собираюсь.

Рауф явно растерялся. Восемнадцать золотых за такого кроху — это и в самом деле немало. За три талари можно было купить взрослого здорового мужчину, за пять-семь — умелого ремесленника. Но, с другой стороны, Оген почтенному Камади в свое время стоил тридцать две монеты. Не рассчитывал же он всерьез, что получит такое чудо даром?

Наконец фарис заговорил:

— Послушай, Нарайн, цена справедливая, и я не думал бы даже торговаться. Но… сейчас конец ярмарки, у меня в кошельке и пяти талари-то не наберется. Может быть, сможем как-то договориться? А малышу у меня хорошо будет, богами клянусь…

Вот этого Нарайн и ждал.

— То, что у тебя пяти монет не наберется — это ты врешь…

— Да клянусь!..

— Врешь, Рауф. Но, допустим, я поверю. Скину цену до тринадцати талари и к тем пяти, что все же найдутся в твоем кошельке, возьму восемь халифским векселем. Но с условием… иди-ка поближе, — и продолжил тихо, не для посторонних ушей. — Мальчику нужны покой и ласка. Если у него кровь носом или горлом пойдет — не пугайся, просто дай ночной невесты или настой ведьмина листа и пусть спит подольше. Но смотри, осторожно, не приучи. Никакому магу, пока не вырастет, не показывай — потеряешь. И последнее: Оген твой себе на уме, всегда таким был. Почувствует, что уже не первый, — жди беды. Когда малыш подрастет, от него избавься. Если уж так любишь, что продать или придушить жалко, просто отпусти. Мой воспитанник — не шлюха мамочки Керсии, сам знаешь, без хозяина своим умом проживет.

Ударили по рукам, Рауф отсчитал пять талари и тут же уселся выписывать вексель. Нарайн попросил тоненькую улыбчивую подавальщицу принести вина на всю компанию. Пока посетители радостно выпивали за удачную сделку, как это издавна водилось на мьянских торжищах, в зале постоялого двора вдруг появился еще один мальчишка. Он незаметно протиснулся между взрослыми, подошел к столу, за которым расположились торговцы, и во все глаза уставился на маленького орбинита. Золотоволосый малыш, голый, перепуганный и дрожащий, тоже оглянулся на незнакомца, долго его разглядывал и наконец робко улыбнулся.

Незнакомец был несколькими годами старше маленького невольника и совсем не походил на обычных мьярнских детей. Был он худ и бос, одет в одну только длинную до колена синюю рубаху с широкой не по размеру горловиной, из которой торчали тощие плечи с выпирающими ключицами. Его можно было бы принять за нищего, если бы рубаха не была сшита из лучшей шерсти, мягкой и плотной даже на вид, а на цыплячьей шее не висел бы шнурок с нанизанными деревянными бусинами удивительно тонкой и искусной резьбы.

Несмотря на худобу и бледность, мальчишка казался сильным и ловким не по годам. Короткие растрепанные волосы напоминали вороньи перья. Черты, слишком резкие для детского лица, и особенно большие раскосые глаза казались неправильными, почти уродливыми, но странным образом завораживали, приковывали взгляд. Нарайна даже передернуло от неприязни, когда он понял, что уже пару минут разглядывает мальчишку.

— Малыш, ты чей? — спросил Рауф, но ответа не дождался.

Он спросил еще раз на умгарском, повторил на нескольких языках, расхожих среди торговцев: мальчишка будто не услышал — с восторженным благоговением продолжал разглядывать невольника-орбинита. Потом протянул руку, и обветренная чумазая пятерня обхватила маленькую ладошку. Златокудрый мальчик и не подумал отдернуть руку или испугаться, напротив, сам сжал пальцы нового знакомца и улыбнулся еще шире. Нарайн даже испугался: еще чуть-чуть — и его товар разревется, а не разревется, так опять кровь носом потечет.

— Шел бы ты к матушке, рано еще по кабакам-то прохаживаться.

Нарайн поднялся, взял чужака за плечи и хотел вывести вон. Не тут-то было — черноволосый резко дернулся, стряхивая его руки, и с такой яростью глянул, что пришлось отступить.

Хранитель. Да еще и ребенок… ему-то что понадобилось в «Златороге»?

За пятнадцать лет, минувших с войны, Нарайн редко встречал хранителей: оборотни человеческих поселений не любили, а больше всего не любили рынки, кабаки, лавки и прочие людные и шумные места. К тому же все хранители, которых он когда-либо встречал, были взрослыми мужчинами. Конечно, Нарайн понимал, что у даахи, как и у любых других божьих тварей, должны где-то быть и женщины, и дети, но как и где они живут и почему не появляются среди людей, он не знал, да и никогда не задумывался. А тут — нате вам — ребенок… Не один же он здесь?

И как в подтверждение его мыслей в трактир вошел мужчина. Высокий, поджарый, в такой же шерстяной рубахе, как у мальчика, только без рукавов, с волчьей шкурой вокруг бедер, весь обвешанный ожерельями и браслетами, с белоснежными косами до пояса. Нарайн презрительно усмехнулся: варварство почище буннанских конских черепов с хвостами. Конечно, еще с семинарии он помнил, что все эти побрякушки не просто так: семейные отношения, дружеские связи, орудия служения — даахи с таким не шутят. А этот — еще и тиронский магистр: за плечами висел свернутый лиловый плащ. Может, все его пренебрежение к оборотням на самом деле — страх? Нет смысла себя обманывать.

Магистр-хранитель посмотрел сначала на детей, которые все еще держались за руки, потом на торговцев, заглянул в глаза Нарайну и чуть заметно склонил голову:

— Мир этому дому, удачи честным торговцам. Я — хааши Рахун из клана Волка. — Негромкий голос даахи ветром пронесся по залу. — Это, — магистр указал подбородком на малыша-невольника, — твой ребенок?

— Я — Нарайн Орс из Орбина, а это — мой раб, — все так же усмехаясь ответил Нарайн. — Правда, уже не мой, я его продал и сполна получил расчет.

Хранитель не удостоил его ответом. Он позвал своего ребенка, сказал что-то, попытался увести. Но тот замотал головой и руку нового приятеля не выпустил. Старший попытался уйти один, надеясь, что мальчишка последует за ним, — не вышло, упрямец только ближе подошел к маленькому орбиниту и насупился. Пришлось магистру вернуться и присесть рядом с детьми. Он долго, терпеливо что-то объяснял, указывал на купцов, повторял, уговаривал — все без толку. Чувства оборотней можно было читать по лицам, как по открытой книге: магистр был не на шутку взволнован и, похоже, готов на все, лишь бы поскорее забрать отсюда своего мальчишку.

Вот и правильно, подумал Нарайн. Мьярна — не Тирон, и уж подавно не Поднебесье, здесь свои законы.

Но мальчишка не был послушным ребенком. Он лишь фыркнул, топнул ногой и уселся на скамейку.

4

Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Мьярна.

— Я никуда не пойду без него! Он им не нужен — значит, он не их, ты сам говорил! Ему плохо, страшно, больно… он звал меня!

Ягодка топнул ногой и уселся на скамейку.

Магистр Ордена Согласия хааши Рахун из клана Волка, прозванный Белокрылым, впервые за двадцать пять лет чувствовал себя настолько растерянным. Когда сын вырвал руку из его ладони и, метнувшись в сторону, исчез в толпе, он еще надеялся, что все обойдется. Он, как и маленький Ягодка, уже давно почувствовал близость чего-то огромного, неизвестной силы, но не стремился к ней — он знал, что сила всегда опасна. Почему только до сих пор не научил этому сына?! Пока он, взрослый и мудрый, надеялся, что сила его не заметит, не позовет, мальчишка только и ждал зова. И вот, дождался… Дитя старшей расы, больной, опоенный опасным дурманом, товар на продажу — маг, способный зажечь солнце.

Рахун снова обратился к сыну:

— Да, малыш боится, но, посмотри, здесь столько чужих — любой испугается. Сейчас его заберут домой, и все будет хорошо. Он звал не тебя — тебя он не знает. Идем?

— Он… он… — Ягодка явно не находил слов. — Да какая разница, кого он звал? Я услышал! А ты? Разве не слышишь? Как ты можешь не слышать?! Если не хочешь забрать его, оставь меня.

Слышал. И рад бы был соврать, что не слышит, но не мог: маленький маг отчаянно звал на помощь, и хранитель нашел его. То, что Ягодке было всего семь, ничего не меняло — он принял свое служение. Теперь — все, их не разлучить. Эта связь будет только крепнуть, что бы ни случилось.

Рахун кивнул сыну:

— Ты прав, этот мальчик звал, и ты услышал. Но, Ягодка, пойми: его никто не любил, он просто не знает, как это бывает, он может не понять, не научиться…

Теперь настало время спросить, готов ли Ягодка стать хаа-сар этого малыша — убить ради него, умереть вместо него. Или убить его самого, если он станет угрозой. Долг хранителя нерушим и жесток… а его сын еще так мал. Рахун не смог произнести ритуальной формулы. Он лишь заглянул в распахнутые детские глаза и спросил:

— Ты уверен, что справишься?

Но сын и без слов все понял.

— Я буду любить его! Он поймет, обязательно поймет, он всему-всему научится. Он хороший, я знаю!

Люди вокруг замерли в ожидании. Люди боятся даахи. Боятся навлечь гнев великой Хаа. И эти тоже боялись. Если хааши захочет забрать раба — они не посмеют спорить. Но Рахун знал и другое: страх — плохой советчик и опасный спутник. Когда он уйдет, страх сильных может вылиться злобой на головы слабых, прокатиться волной боли далеко от этого места. Надо решать дело миром, а не угрозами.

Рахун кивнул сыну, поднялся и снова обратился к златокудрому торговцу:

— Так значит этот ребенок — не твой?

— Я же сказал: продано.

Златокудрый страха не показывал, только улыбался с презрением и скукой. Если бы хранителя так легко было обмануть. За улыбкой Рахун видел не только страх, но и боль, страдание покалеченной любви, превратившейся в ненависть. Пожалеть тебя? Избавить от всего этого: от любви, от ненависти, от страданий, от жизни? Избавить мир от тебя?

Но нет, ты сильный, Нарайн Орс из Орбина, рано тебе умирать. Живи, мучайся, быть может, ты еще отыщешь путь к покою.

— Во что ты оценил малыша? Я хочу его выкупить.

— В тринадцать талари, магистр. Но, как я и сказал, деньги уплачены, и мальчик больше мне не принадлежит. А какую цену назовет его новый хозяин — я не знаю. Может, вообще не продаст.

Другой торговец, по виду фарис, с готовностью поддержал орбинита:

— Да, правда, я уже заплатил и продавать мальчика не буду. Сам посуди, магистр: тринадцать полновесных талари золотом — за такого кроху цена грабительская. Стал бы я платить, если бы малыш не был мне нужен? Иметь у себя такого я всю жизнь мечтал… О боги. — Он всплеснул руками, словно дурной актер-кривляка в пестрых тряпках, что выступает перед простодушными зеваками. Растрогать, что ли, собрался? — Да зачем мне тебя обманывать! Слаб человек, вот и у меня есть свои, с позволения сказать, слабости: вкусно покушать люблю, вина дорогого испить, куцитру в охотку… И мальчик этот. Но ты зря за него волнуешься: у меня будет жить так, как не всякий принц живет, все самое лучшее получит. Нет, не продается.

Ягодка зло глянул на фариса, оскалился и даже рыкнул. Потом еще ближе придвинулся к невольнику, накрыл его руку второй ладонью. Мальчик совсем притих, затаился. Близость хранителя радовала его, но и пугала тоже — он боялся поверить и обмануться: смотрел, слушал, улыбался, но не верил.

— Не бойся, я не уйду. Я тебя никогда не брошу. И отец. Ты не смотри, что он такой суровый. Он тоже будет тебя любить. И мама… как тебя зовут? Меня — Ягодкой, а тебя?

Мальчик, конечно, ничего не понял, тогда Ягодка тихонько потянул на себя сцепленные руки и прижал ладошку малыша тыльной стороной к своей груди.

— Я — Ягодка, — выговорил он на ломаном орбинском. Потом точно так же прижал свою руку к груди мальчика. — Ты?

— Адалан… — чуть слышно выдохнул малыш.

— Аада-лаан… Лаан, — медленно повторил Ягодка, словно перекатывая на языке, стараясь распробовать, понять. — Лаан-ши… — и снова перешел на шелестяще-воркующий даахири, орбинский был для него еще очень трудным. — Я буду звать тебя Лаан-ши, это цветок такой, в месяц журавля цветет. У тебя волосы золотые, мягкие, как цветы Лаан-ши.

Маленький раб протянул своему хаа-сар вторую руку.

Фарисанский купец глаз не сводил с мальчиков — зарождающаяся дружба этих двоих так глубоко трогала его, что Рахун сначала даже не поверил в столь чистые чувства у этого любителя роскоши и распутства. Все же люди — удивительные, невероятные существа.

— Этот ребенок — настоящее сокровище. — Торговец-фарис чуть не слезы утирал. — Я его не продам.

Добрый, значит… ну а раз добрый, так слушай о своем приобретении всю правду, подумал Рахун.

— Был сокровищем, пока не сломали. — Он в упор посмотрел на торговца. — Орбинит старшей крови… всегда хотел такого, говоришь? Но ты его не получишь: жизнь для таких как он, — ничто, если уязвлена гордость, если нет свободы, достоинства, если в ноздре серьга. Мне не веришь — приятеля своего спроси. Пусть скажет, почему он на самом деле здесь и зачем привез тебе ребенка.

Фарис оглянулся на приятеля, но тот лишь хохотнул и плечами пожал, все, мол, рассказал уже, не знаю, что еще добавить, и отвернулся. Красиво держался, нечего сказать, только сердце колотилось так, что, казалось, грудь разорвет, да пальцы в лавку вцепились до белизны костяшек. Сбежать бы ему отсюда… да кто же позволит? Рахун тоже усмехнулся, не весело — горько, безнадежно — и опять заговорил с хозяином раба.

— Ты не сможешь насладиться им, не успеешь — мальчик умрет раньше, он уже умирает. Золотая красота его — только хрупкая скорлупка, а под ней бушует пламя, неугасимое пламя бездны беззакония, дар Маари. Это пламя сожрет мгновенно и его, и тебя, если только попробуешь взять силой. Не губи зря, уступи. Любовь моего сына — последняя надежда этого ребенка. Только Ягодка способен помочь ему выжить, вырасти, вернуть себя утраченного.

Фарис явно ожидал долгого и упорного торга. Наверное, решил не поддаваться никаким искушениям — не продавать, стоять насмерть. Он никак не думал, что Рахун сразу выложит всю правду, не умалчивая ни о своих опасениях, ни о его пороках. Привыкший хитрить, лгать и выгадывать, он не мог понять, что даахи ложь неведома, чувствующие малейшее колебание души хранители просто не видят в ней смысла. Однако он и тут быстро нашелся:

— Ну, умрет он или нет — этого ты, хоть и магистр, наверняка знать не можешь. Маг? Что ж, пусть так, магам я его тоже не продам, а в Тироне законы блюдут. И, потом, кто тебе сказал, что я мальчишку непременно в постель потащу? Не захочет — неволить не стану, но, поверь мне, любить я тоже умею, и понимать, и дарить счастье — еще никто не называл меня жестоким или грубым. Да если и не любить, если просто смотреть на него — это тоже дорогого стоит. Мне, знаешь ли, нравится на красоту смотреть.

— Смотреть, говоришь…

Рахун в сомнении опустил глаза. Та вещь, о которой он подумал, была дорога ему — брачный дар Хафисы, матери Ягодки, сделанный по ее собственной задумке: «Может, ты в жены и не меня выберешь, но этой ночи я тебе забыть не позволю, и ребенка от тебя все равно рожу». С той ночи Рахун и не снимал его, вот уже более восьми лет… ну да ничего. Жена поймет — сын дороже украшения. И это человеческое дитя — тоже.

— Тогда на вот, посмотри. — Он расстегнул один из своих браслетов и протянул купцу. — Такого ты точно нигде не увидишь. Тринадцать талари ему — не цена.

Фарис разложил браслет на ладони, присмотрелся, да так и рот раскрыл. Конечно, в Мьярне, где трудятся лучшие мастера и торгуют купцы со всего мира, украшением никого не удивишь. Но брачные украшения даахи — совсем другое дело. Хранители не ценят богатства, только мастерство и красоту, только вложенную в изделие душу. Браслет был очень дорогим. Золото, серебро, россыпь мелких бриллиантов и изумрудов, и мастерство ювелира просто поражало, но не это заставило купца дрогнуть: по всей длине были изображены лесные травы и маленькие, но детально-точные рельефные фигурки крылатых юношей и девушек. Боги милостивые! Да по этому браслету можно было таинства плотской любви изучать! Кто бы мог подумать, что эти оборотни — такие затейники! Вздохнув пару раз, фарис все-таки нашел в себе силы вернуться к деловому тону.

— Сколько стоит твой браслет? — спросил он, но Рахун покачал головой:

— Торга не будет. Мне — мальчик, тебе — браслет.

Фарис еще раз посмотрел на маленького орбинита. Отдать крошку — проститься с мечтой… но кто знает, может, этот оборотень прав, и он умрет? Ведь понадобилось же Нарайну зачем-то от мальчика избавиться… А с даахи куда дешевле не ссориться, рабство они и так не жалуют.

— Эх, магистр, разбил ты мое сердце, — тяжело вздохнул он. — Ладно, забирай малыша. Что я могу, раз они с твоим сынишкой, как сизарь с горлицей, не разлучать же?

Рахун удовлетворенно кивнул, первым делом вынул сережку из носа маленького раба и потянулся за его рубашкой, но Ягодка перехватил руку:

— Нет, не так. Освободи его по-настоящему, — сказал он.

— Ты уверен? — Рахун с сомнением посмотрел на сына. — Сейчас? Здесь?

— Здесь и сейчас! — В глазах Ягодки была мольба. — Ты же хааши, ты умеешь. Люди — создания Маари. Он — человек, он не может так жить!

Выпустить на волю дар малыша прямо в зале постоялого двора, среди толпы людей, которые сейчас еще и под руку от любопытства полезут, было сложно и опасно — Рахун боялся не справиться, не удержать. Но если этого требовал хаа-сар, значит, и в самом деле по-другому нельзя, оставалось только подчиниться. Хаа-сар, даже если ему семь, знает лучше, а он, как отец и как хааши, должен верить и помогать.

Рахун неохотно согласился и отодвинул сына в сторону.

— Ладно. Отдай его мне. А ты, — резко приказал подавальщице, — вели воду нести, ведрами, сколько найдется, огонь тушить.

Потом постарался отвлечься, забыть обо всем, кроме дела, поднял малыша на ноги, поставил на стол. Мальчик сам стоять не смог, зашатался, хватаясь ручонками за что попало. Подернутые пьяным туманом глаза округлились от страха и недоумения.

— Смотри на меня, Лаан-ши, не бойся. Лаан-ши — Одуванчик… хорошее имя.

Рахун погладил золотистые локоны ребенка, потом ухватил лицо за подбородок, заглянул в глаза и запел. Песня струилась мелодией в уши, сияла и переливалась радугой перед глазами, трепетом стекала с кончиков пальцев. Пел он тихо, почти беззвучно, только для себя и малыша-Одуванчика, пел и уводил за собой. Опоенный ночной невестой ребенок подчинился сразу, безвольно влился в песню, растворился, раскрылся, отдался на волю хааши, будто и вовсе не хотел сохранить себя, не хотел жить.

Темнота зала отступила. Рахун все увидел в истинном свете: синее, как весенние небеса… синее и золотое… нет, синее — только тут, на поверхности, а там, за препоной воли, в глубине — белое пламя, жадное, пожирающее… еще предел — знание, опыт, представление о себе, и за ним — чернота, бездна, ни веры, ни надежды. И где-то там, в бездне — скованная душа…

Двадцатипятилетний хааши, муж и отец, Рахун задрожал от страха: темные глубины души крошки Адалана не хранили ни единой искры полноценного счастья, только животный ужас и ледяное одиночество. И эта тьма теперь навсегда связана со светлой душой его Ягодки… Хватит ли у сына сил, хватит ли любви, чтобы вытащить мальчишку?!

И все равно маленький орбинит был прекрасен! Живой огонь, на который хочется смотреть и смотреть, от которого невозможно оторваться: пламя беззакония, первичная сила всетворения, посмей только принять и шагнуть вперед… Рахун готов был сам, как хаа-сар мальчика, убивать и умирать за него, но теперь — поздно. Это уже не его дело.

Его дело — освободить и удержать. Хорошо, что малыш так слаб — силы быстро иссякнут; и еще лучше, что у него такие богатые косы — есть чем откупиться от огня…

Песня летела к высшей точке, препоны падали одна за другой, осталось только освободить малыша от страха, отпустить, дать осознать себя. А потом — подхватить и успокоить. Рахун собрал в горсть золотистые локоны, в другую руку взял кинжал и оглянулся на сына. Ягодка восторженно посмотрел на отца и кивнул.

Песня взмыла ввысь и оборвалась — кинжал свистнул над головой мальчика, и охапка локонов осталась в руке Рахуна.

Мальчик вскинул голову и весь засиял. Лицо его, напротив, потемнело, стало на несколько лет старше и на века жестче: казалось, пламя — то светлое, то темное до черноты, струится под тонкой кожей, искажая черты, превращая нежное дитя в чудовище. Трактирные зеваки с перепуга шарахнулись в стороны, но мальчишке до них дела не было, он с ненавистью глянул на завитки в руке хааши — и они вспыхнули, раскидывая искры. Следом полыхнула рабская рубашка, оставленная на скамье, сама скамья, стол, на котором стоял мальчик. От стола огонь пробежал по половице, лизнул стену и пополз вверх.

— Воды! Быстро…

Рахун отбросил горящие локоны, схватил подсунутое кем-то ведро с водой и окатил мальчишку. Малыш вздрогнул, замер и сразу погас — глаза его закатились, он весь побледнел, обмяк, повалился и рухнул бы на пол, если бы Ягодка, уже заскочивший на скамью, не поймал его в объятия.

Трактирные подавальщики, охрана и перепуганные гости кинулись тушить пожар. Рахун развернул свой плащ, укутал маленького орбинита, прижал к себе, тихо напевая о покое.

— Что с ним? — Сын все лез под руку, обеспокоенно заглядывал то в глаза отцу, то в лицо мальчика. — Все хорошо?

— Все хорошо, он просто ослаб. Пусть поспит.

Даахи забрал детей и направился к выходу. У стойки остановился, выложил увесистый кошель — мол, возмещение за пожар. Трактирщик расплылся услужливой улыбкой, а Рауф усмехнулся: уже сегодня к ночи вся Мьярна будет рассказывать об инициации истинного мага, привирая вдвое, а то и втрое против правды. Любопытные горожане сбегутся в «Златорог» посмотреть на следы огня бездны беззакония, а этот самый трактирщик возблагодарит Творящих и даже не помыслит о том, чтобы привести зал в порядок.

У самого порога даахи снова остановился, оглянулся на торговцев и поймал взгляд златокудрого. Сказал, как приговорил:

— Боги слепы, Нарайн Орс из Орбина, ты не заслужил этого ребенка.

И бросил под ноги золотую невольничью серьгу мальчика.

Нарайн ничего не ответил, только зубы сжал.

— Что такое, друг мой? — участливо спросил Рауф. — Я сплю, или этот колдун-оборотень назвал малыша твоим сыном?

— Какая чушь, Рауф. — Орбинит даже рассмеялся. — У меня не может быть сына-раба. Мальчишка — сын одной моей пленницы еще с войны, только и всего.

Но почтенного Камади это объяснение не убедило.

5

Осень года 632 от потрясения тверди (девятнадцатый год Конфедерации), Гнезда даахи на склоне Стража, Поднебесье.

Осеннее небо манило синевой и солнцем — в дни а-хааи-саэ, праздника соединения, над Поднебесьем никогда не было облаков. Фасхил упруго повел хвостом, поймал восходящий поток, широким кругом ушел вверх и дальше, на юго-восток. Кудрявые леса предгорий, сочно-зеленые с яркими пятнами винно-красного, рыжего и золотого, сменились щетиной пихт и сосен, а потом земля отдалилась, подернулась голубой дымкой, и в ушах зазвенела пустота. Пустота была привычна, но о том, как сосет под грудиной предвкушение долгожданной встречи, как тянут нити родства, он успел забыть. А о боли напрасных надежд даже и вспоминать не хотел.

Впервые за последние двенадцать лет Фасхил возвращался домой.

Вот среди синевы неба он разглядел серые клубы, кутающие голову Стража, потом — его самого, высокого и крепкого, покрытого колючей зеленью, среди белизны сестер и братьев. И наконец — большое селение на правом плече огнедышащей горы: ущелье, серо-стальную, блестящую на солнце ленту реки в глубине, водопад в радужных брызгах и чашу купальни под пеленой пара, пестрые лоскуты садов. Белые стены и крыши… о, Хаа! Как давно он здесь не был, даже не думал, как, оказывается, соскучился! Друзья детства, брат и отец, мама! И Хафиса… услышать их всех, принять, самому быть принятым, раствориться и соединиться. Фасхил распахнул чувства навстречу Гнездам… и тут же накрыло жаром, ослепило светом, заволокло тьмой — и швырнуло в нисходящий поток, камнем на скалы.

Проклятое дитя Маари, тварь бездны беззакония! А ведь не ради родителей и брата, не ради Хафисы он здесь, и уж точно не ради призрачной надежды на счастье с какой-нибудь пятнадцатилетней девчонкой в ночь а-хааи-саэ — ради этого самого мальчишки. Золотце, Одуванчик…

Фасхил, как мог, закрылся и отстранился, с трудом выровнял полет и опустился на скальный выступ выше по склону. С непривычки в такую бурю чувств лучше пешком.

Солнце еще светило, но на Слётной скале уже горел костер, закипал в котле а-хааэ, разнося по осеннему лесу запах цветов горного первотала — запах восторга, молодой плотской силы и любви. Все племя уже собралось там. Фасхил сложил крылья, перекинулся, но на праздник не пошел — было как-то не по себе от присутствия этого мальчишки, да и желать соединения он давно зарекся. Вот и сейчас все медлил, мялся, а решиться не мог.

— Фасхил? Мир тебе, т'хаа-сар.

От звука голоса даже вздрогнул. Неужели он так задумался о своем, что не услышал Белокрылого?

— Это не твоя ошибка, друг. Я давно жду тебя, тут кругом моя песня, оттого и не услышал.

Еще и теряется так, что хааши — да не какой-нибудь обычный хааши, а этот самодовольный белый Волк — слышит. Едва вернулся и уже, как мальчишка, расслюнявился. Фасхил нахмурился, еще крепче запирая чувства.

— Мир и тебе, но другом не назову.

Рахун только плечами пожал и улыбнулся в ответ:

— Ну, не назовешь — и не надо. Идем, ночь соединения уже близко.

— Я не ради соединения прилетел, а ради Одуванчика твоего. Человек, орбинит… он мне не нравится. Мальчишка опасен, очень опасен, чудовище, а не дитя.

Хотелось сказать много хуже, но Рахун и сам давно все знал. Оттого и встречать вышел, оттого и сейчас зовет другом, а на загривке шерсть дыбом — не отдаст приемыша. А сам Фасхил отдал бы? Да и вправе ли он судить? Он — т'хаа-сар Тирона, а в Гнездах правит брат. Если Рагмут мальчика принял, то уж, наверное, хорошо подумал, что делает.

От мыслей отвлекла рука Рахуна на плече.

— Идем. Я твоим обещал, что приведу. И на Одуванчика ближе посмотришь — может, не такой он и страшный, как сначала кажется? И Хафиса рада будет. Давай, не упрямься. Хаа-сар нельзя забывать, как пахнет а-хааэ.

— Я не забыл.

Но упираться дальше стало уже глупо. Не дитя же он, в самом деле… А может, и правда, забыл, каков аромат плотской любви, как бередит он душу, как гонит кровь? Девчонки молоденькие, они такие живые, красивые, сладкие. И будет у него жена. И дети, дом… ну, бывает же?

Порозовевшее в осенней дымке солнце плеснуло пурпуром на снежники, выкрасило стволы сосен у обрыва и покатилось вниз, за соседние вершины. Зажглись первые звезды. Даахи — все племя, от седых стариков до младенцев на руках матерей — притихло в ожидании: начиналось таинство соединения судеб и сотворения жизни. Хааши Шанара из клана Волков, древняя, как сами горы, отдала одной из помощниц-девчонок деревянный пест и взяла у другой золотой ковш в форме священного цветка первотала — дара матери Хаа своим детям. Т'хаа-сар Рагмут, младший брат Фасхила снял котел с огня, бережно опустил перед старухой. Она зачерпнула варево, подняв руку как можно выше, вылила первый ковш на угли. Пар зелья, тревожный и сладкий, потек над Слётной скалой, и вместе с ним заструилась песня хааши:

— Было это до начала времен, и были боги юны, как дети, и жаждали боги всетворения…

Дважды в год — в день наречения и в день соединения — даахи варили а-хааэ, и дважды в год старейшая из хааши пела эту Песнь. Племя всколыхнулось, подхватило, вливаясь, следуя за колдуньей в те далекие времена, когда и времени еще не было. Дети поднебесных гнезд верили Шанаре, привыкли за долгие годы. За ней шли, не задумываясь, особенно юные, чуткие и восторженные, лишь ожидающие своего истинного служения. Но мудрая хааши остановила и направила: не уходить в песню, не забывать о настоящем — только смотреть, запоминать и учиться.

Перед глазами поплыли видения:

— … и создал старший из трех, нареченный Аасу, землю и небо, солнце и луну, и светила на небе во множестве, и весь наш мир, с горами и равнинами, морями и реками. И правил миром лишь единый закон. И понравился мир Аасу, и стал возлюбленным, среди других миров, сотворенных им. И показал Аасу возлюбленный мир свой брату и сестре. Но не понравился мир среднему, нареченному Маари. Маари сказал: скучно! Маари сказал: кому нужен мир, где вчера похоже на завтра, а завтра на десять лет спустя? Не будет так! И бросил Маари в мир камень, и породил тот камень великие беды: хлынул в мир огонь бездны беззакония. И взял Маари этот огонь в руки, и сделался он пламенем всетворения, и мир переменился: сдвинулся со своего места, прогнулся и сбился. И стала тишь сменяться ветрами, а зной холодом, И дожди сегодня падали, где сухо, а завтра — где мокро, и возникли в мире болота и пустыни. И не стало в мире равенства, но стала в мире свобода…

Шанара пела и разливала свое варево — а-хааэ, напиток любви и жизни. Старая Волчица одаривала женщин, каждую, кто попросит, а уж они сами выбирали, с кем поделиться, кому носить драгоценной наградой браслет на левом плече — знак мужа и отца. У пары, которая сегодня разделит кубок, в следующий месяц журавля родится дитя, остальным придется ждать своего часа до весны, до следующей осени, а может, и несколько лет.

Некоторые так и не дождутся.

Фасхил множество раз слышал Песнь Всетворения. Он мог продолжить ее на память: «Но не понравился мир младшей, нареченной Хаа. Хаа сказала: грустно! Хаа сказала: кому нужен мир, который от рождения мертв? Не будет так! И ранила Хаа плоть свою, и оросила мир кровью своей, и пошла от той крови жизнь…» Он ждал своего часа шесть долгих лет. А потом его избранница, единственная желанная во всем мире женщина поднесла кубок другому, как раз в ту весну, когда он так знатно подрал шкуру соперника…

В день наречения молодые хаа-сар, только что обретшие взрослое имя, тешились дружескими поединками. Сначала вчерашние мальчишки похвалялись силой и ловкостью друг перед другом, а потом, как водится, кто-то вызывал в круг старшего — и незаметно все даахи втягивались в забаву: болели, подбадривали криком, давали ненужные советы, смеялись и шутили. Бойцы красовались перед избранницами, а те шептались, смущенно краснели и бросали призывные взгляды.

Фасхил уже оттаскал за шиворот двоих именинников и хотел было покинуть круг — мол, что за доблесть взрослому наследнику вождя мериться силой со вчерашней малышней — когда увидел их рядом. Молоденький хааши тихонько напевал что-то, видно веселое, а его красавица-Хафиса заразительно хохотала. И все бы ничего, если бы только пару дней назад рядом с ним точно так же не заливалась смехом другая!..

— А теперь я зову в круг хааши Рахуна, — крикнул Фасхил и сам удивился, — ну что, Белокрылый, не забоишься честной драки?

Колдуны не воины — бои им не по чину. Но разве ж мальчишка признает, что боится? Белокрылый волчонок аж весь вспыхнул, выскочил в круг уже в шерсти: глаза горят, зубы щелкают, хвост чуть не по бокам хлещет…

Как дрались, Фасхил уж и не помнил; не помнил и как смог остановиться. Только последний миг навечно засел в памяти: вокруг — пух и шерсть клочьями, серая и белая вперемешку, по шкуре течет не то пот, не то кровь — не разберешь… зубы сжимаются на горле соперника, и тот уже перекинулся, совсем притих, даже хрипеть перестал, только глаза еще живые, ясные, а в них — такое детское недоумение: за что, мол, друг? Хааши — что с них взять? Никогда ничего не слышат, кроме собственных песен.

Он тогда отпустил, а потом тоже вернул человечий облик и сказал:

— В гнездах полно девчонок подрастает, дури головы им, а Хафису оставь в покое. Тебе — забава, а кому-то, может быть, ее запах слаще первотала.

Только зря все это. Шанара Песнь Всетворения допела, и поднесла Хафиса кубок Белокрылому. И браслет на руку надела. А он принял. Да не просто принял — тут же и женой назвал, и косы ее вороные расплел, соединил в одну, чтобы все видели. Вот с тех самых пор Фасхил перестал ждать — улетел в Тирон к магам и зарекся домой возвращаться. А сегодня снова стоит у костра, рядом с этим самым хааши Рахуном и смотрит на женщин: выбирает, надеется… Это в тридцать четыре года-то? Не поздно ли, хаа-сар бездомный? По-хорошему сказать, таким, как он, и живыми-то быть не положено, не то что влюбленными.

Между тем к старухе подошла девушка — три косицы тоненьких едва достают до лопаток. И не юна уже, а росточком да худобой — как двенадцатилетняя девчонка… не удивительно, что не приглянулась никому в жены. Сама-то кого выбрала? Фасхил прислушался, и тут же пожалел, что непрошенным лезет в душу: лучше бы ушел сразу и ничего не знал. Некрасивая девушка подошла к Белокрылому и подала а-хааэ ему, а он отпил — и вдруг ответил такой нежностью, словно когтями шерсть на брюхе причесал: «Принимаю твой дар, Сатиша и ты прими мою заботу и защиту. Тот, кто родится от нас, — желанный гость в моем доме отныне и навсегда».

Шерсть дыбом, зубы и когти! Да как он мог?! Да как! Он! Посмел! Фасхил опять был готов кинуться в драку.

Единение опустилось нежно, почти невесомо, окутало, обволокло и понесло: боль и тягучее счастье, счастье и острая щемящая боль. Хафиса.

Хафиса остановилась совсем близко — все такая же стройная, красивая, желанная до слез. Можно было обнять, не касаясь — и даже ее белокрылый певун ничего бы не почуял. Но Фасхил не посмел. Любимая обняла сама, обняла и заговорила:

— Разве ты забыл, т'хаа-сар Ордена Согласия, что мужчина не смеет отказать женщине, если ее замуж не берут?

— Не забыл, — ему вдруг стало стыдно в ее теплых чувственных объятиях, под ее ласковым, но испытующим взглядом. — Я помню, но тебе же больно.

— Мне больно. Но я уже родила своих детей, нам больше не делить ночей а-хааи-саэ, а Рахун все равно мой. Для того, чтобы все другие ночи любить друг друга, первотал не нужен. Сатише двадцать три, прикажешь еще ждать? Или, может быть, она тебе полюбилась? Так неправда — я ведь не хааши, дочь воинского рода, и слышу почти так же, как и ты. Ты рассматривал ее и жалел, а Рахун будет любить, пусть только раз, но по-настоящему — он умеет быть нежным, не унижая жалостью, он умеет напеть о счастье.

— Поэтому ты выбрала его? За сладкие песни?

Серебристый ее смех пробежал страстной волной по телу.

— Забавный ты, т'хаа-сар Фасхил из клана Ирбиса! Да кто же знает, за что любит? За песни, за белую шубу, мягкую и чистую, как снег, за то, что полез с тобой в драку, хотя точно знал, что не сможет победить. Мало ли за что еще? Люблю — и все.

— Ты права, Лисичка, — Фасхил кивнул и усмехнулся. — У Рахуна есть твоя любовь, и его зовут другие. Да он просто счастливчик!..

— А разве ты — нет? Помнишь Эфани из Рысей? Когда ты улетел, она ждала восемь лет! Но ты так и не вернулся, и Эфани забыла о замужестве, родила детей от Рагмута, чтобы хоть чем-то походили на тебя. И теперь, смотри: Ануша готова пойти с тобой, но ее день наречения только что минул, она хочет семью, а не одинокое материнство. Скажи, т'хаа-сар, ты готов почитать и защищать эту девочку до конца своих дней? Готов любить? Скажи ей — и она наполнит свой кубок.

Фасхил посмотрел на Анушу. Она тоже заглянула в его глаза без заискивания, без робости перед свирепым зверем, вожаком хранителей Тирона, привыкшим к вкусу крови на губах. Взгляд ее был прям и открыт. И тело — сильное, налитое, готовое к материнству, жаждущее любви…

Но черная Лисичка Хафиса рядом, и она по-прежнему во сто крат роднее и желаннее. Любая даахи такое услышит. Нет, никогда Фасхилу не забыть жену Белокрылого. Несчастный бездомный хаа-сар!..

— Я прилетел не в поисках семьи, Хафиса. Мне нужно увидеть мальчика.

— Что же, как хочешь, — Хафиса вздохнула и разомкнула объятия. — Дети уже убежали играть, но я знаю, куда. Идем, покажу.

Хафиса повела его прочь от костра, вниз к селению и дальше, через ленту соснового бора, опоясывающую Стража. Пока шли, поднялась луна, и из мрака леса они попали на широкий луг, залитый бледным светом. Слева поднялась отвесная скала, а правый край обрывался пропастью и гремящим как раскаты ушедшей грозы водопадом. По далекому дну пропасти неслась стремительная Лаан-Шару, Золотая Струя, в низовьях которой издавна мыли золото. Фасхил и думать забыл, как же тут красиво!

— Пламя Маари и кровь Хаа, связанные законом Аасу, сотворили этот мир, — Хафиса прислушалась и тепло улыбнулась. — Кровь и пламя, любовь и свобода, вон они, у кромки играют. Смотри, т'хаа-сар, внимательно смотри, и помни: решать все равно не тебе. У Одуванчика есть Ягодка.

Сказала — и отступила в тень леса, удалилась. Но Фасхил уже слышал приемыша, уже купался в потоках его силы. Перед мысленным взором возникли две маленькие фигурки на скальном выступе над самим водопадом. Мальчики спорили:

— … а я тебе говорю, что все так и есть, пещера там. Лапочка вчера говорила, что Ушко с Цапкой туда много раз летали, сквозь воду, и даже что-то там прятали.

— Цапке и Ушку делать нечего, они как дети неразумные — вот и все…

— Одуванчик! Да ты что такое говоришь-то?! Цапка старше меня на целых два года, а Ушко и вообще в следующую весну имя получит. Какие еще дети?

— Дети и есть — только и заботы, что проказничать да родителей не слушать. А ты, Ягодка, взрослый, ты — мой хаа-сар, и должен меня защищать. А мне боязно: вдруг там ничего нет, и ты разобьешься о скалу?

— Вот потому и не могу трусить, что хаа-сар. Хаа-сар трусить нельзя. И ты не бойся — все будет хорошо!

И один мальчишка, оттолкнувшись, соскочил в пропасть.

Фасхил широким быстрым шагом направился к водопаду и через сотню шагов вышел прямо на уступ. Вот он, сидит на краю, свесив ноги, Золотой малыш-Одуванчик, чудовище, носящее в себе бездну. Т'хаа-сар замер, не в силах оторвать взгляд. Чувства — страх, ненависть, восторг и нежность, зависть и презрение — все, на какие только он был способен, вспыхнули и утопили в себе остатки ясных мыслей.

Мальчик почуял его, оглянулся и испуганно вскрикнул. Ужас, не сравнимый ни с чем, волной прокатился по склону. И тут же, как отклик на испуг маленького мага, из пропасти, прямо из струй и брызг водопада выскочил мокрый и встрепанный звереныш. Ягодка прыгнул и встал между т'хаа-сар и Одуванчиком — крылья яростно захлопали, запылали глаза, из-под когтистых лап брызнуло скальное крошево. Из ощеренной пасти не вырвалось ни звука, только взгляд хлестал, как плетью:

«Прочь от него! — явственно слышал Фасхил, — Прочь, не пугай — убью! Сожру! Уходи!»

Но Фасхил не смотрел на маленького даахи, его интересовал человек. Почему ты не давал своему хранителю испытать себя и прыгнуть в воду? Почему? Ты боишься за него? Волнуешься? Любишь? Да… ты любишь его, слышу.

И только теперь — волчонку:

— Не бойся, Ягодка, я твоего малыша не трону. Вот, слушай меня, слышишь? Видишь? Я не вру. Ухожу, уже ухожу.

Ягодка встряхнулся, окатывая всех ледяными брызгами, и снова превратился в мальчика, все еще растрепанного, мокрого и сердитого.

— Смотри, т'хаа-сар, ты обещал. Уходи, и лучше бы тебе не возвращаться.

Хафиса ждала в лесу.

— Ну что, познакомился? — чуть насмешливо спросила она.

— Да уж… маленький волчонок дерзок до глупости — весь в родителей.

— Наш сын хороший хранитель. — В голосе матери звучала гордость. — А что Одуванчик?

— Я не знаю, Хафиса. Ты приняла его в семью и будешь защищать, ты хочешь услышать от меня правду, но правда в том, что я — не знаю. Он силен и душа его темна, покалечена, вряд ли уже излечится до конца. Мне было бы куда спокойнее, если бы этого ребенка не было. Но, я сам видел, малыш умеет любить… — Фасхил долго молчал, а потом закончил твердо и веско. — Мальчиков разлучить надо.

— Это невозможно! Хаа-сар не оставит своего мага.

— Не совсем и не навсегда, Хафиса, но это необходимо. Мальчишка так силен, что рядом с ним самого себя теряешь. Он порабощает и очаровывает, сбивает с толку, а Ягодка должен понимать, кто такой этот его маг на самом деле. Он должен все решать сам, без опьянения всетворящим пламенем. Одуванчика я заберу в орден, будет учиться, а Ягодка вырастет дома и после наречения сможет явиться ко мне на службу. Тогда они снова соединятся.

Хафиса остановилась, отдаляясь. Теперь она была не его давней возлюбленной, а только матерью, решающей судьбу своих детей.

— Хорошо, т'хаа-сар Фасхил из клана Ирбиса. Все мы знаем, что хаа-сар не переживет смерти своего мага. Но я верю, что ты не хочешь погубить моих детей, а только исполняешь долг и желаешь лучшего. Я думаю что все, сказанное тобой, мудро, и надеюсь, что муж и отец тоже это поймет. Но я не отдам тебе Одуванчика. Рахун — магистр ордена, он сам привезет сына, когда сочтет нужным. Таково мое материнское слово.

6

Осень года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Гнезда даахи на склоне Стража, Поднебесье.

Адалан стряхнул с лица брызги и потер глаза. После ухода чужака игра разладилась. Пещера под струями водопада как-то сразу перестала быть интересной, а подвиги Ушка и Цапки уже не для ушей брата, а на самом деле показались никчемными детскими шалостями.

Ягодка сбросил промокшую рубашку, как следует отжал воду, потом снова натянул и хмуро позвал:

— Лаан-ши, пойдем домой, что ли?

Адалан согласно кивнул и следом за братом поплелся к перелеску. Его так и подмывало расспросить о незнакомце, но Ягодка морщил нос, скалился и сверкал глазами так, что приставать было страшновато. Только у самого поселка Адалан наконец-то набрался смелости.

— А там, у водопада, кто это был? Такой…

— Барс Фасхил, старший брат нашего вождя. Страшный, испугал тебя, да?

— И ничего не испугал! Я просто никогда раньше таких не видел, удивился — и все.

Адалан даже обиделся немного — вечно Ягодка опекает его, как младенца. Если уж так надо с кем-то нянчиться, то, вон, со Снежинкой можно. Она тоже по малолетству не летает еще и, как всякий хааши, «ничего дальше своего носа не слышит». Так нет, братцу надо его, Адалана, подзуживать и высмеивать.

Хотя, если по правде, то Адалан и в самом деле перепугался.

Раньше он всех боялся.

Когда Рахун только принес его в дом, Адалан долго болел. Из тех дней только и помнилось, что живое тепло Ягодки. Маленький хаа-сар держал слово, ни на миг не уходил. А еще женский голос, мягкий, ласковый, с чуть заметной печальной хрипотцой, будто от долгих слез, да руки — тонкие и легкие, как бабочки. Из этих рук он получал только хорошее: холодную повязку на пылающий лоб, ароматный отвар против боли или теплое свежее молоко. Адалан тогда сразу понял — такие руки могут быть только у мамы. Мама Хафиса была худенькая, большеглазая, похожая на странную девочку, вроде старших воспитанниц школы почтенного Нарайна Орса. Только живот у нее был огромный, из-за этого она не могла спать на полатях вместе с мальчиками. Чтобы быть с мамой, Адалан, едва стоящий на ногах, сползал с постелью на пол, прижимался к ее боку, тянул себе под щеку ее руку, и только тогда засыпал. А потом приходил Ягодка и устраивался рядом, обнимая всех сразу.

В те времена страх жил внутри, он походил на длинного холодного червяка, который ворочался каждый раз, стоило подумать, что все вокруг не взаправду, а только кажется: вот сейчас он откроет глаза — и снова увидит школьную спальню, пыльный дворик или темный мокрый подвал деда Бо. Но мало-помалу червяк-страх таял, уменьшался, просыпался все реже и все меньше тревожил, а потом и вовсе пропал. Только Адалан знал — всегда знал неведомо откуда — что это обман, такая червячья хитрость: страх не исчез совсем, просто затаился и маленькой гусеничкой продолжает жить где-то внутри.

Сам хааши Рахун бывал дома не так часто: у магистра ордена Согласия, да тем более, члена Узкого Совета, всегда находились неотложные дела. Вот и в тот раз он проводил домой мальчиков, а сам через пару дней улетел. Вернулся уже по снегу, свалился с неба прямо у порога. Адалан как раз окреп настолько, чтобы выходить на прогулку. Тут-то он и увидел впервые, каковы на вид даахи-звери. Чудовище, раза в полтора крупнее самого огромного силача, какого только можно себе представить, с кожистыми крыльями и пастью, полной зубов, смотрело на него темно-серыми разумными глазами и улыбалось. Рахуна называли Волком, но на волка он был похож столько же, сколько и на большого кота, с пышной белой шерстью и мягкими лапами, прячущими хищные когти. Только ни у волков, ни у кошек не бывает крыльев, острых витых рогов и таких длинных хвостов с твердым шипом на конце!

Рахун сразу перекинулся, винился потом и обещал больше не пугать. Но все равно Адалан несколько дней боялся поднять глаза, боялся говорить с ним и вообще держался как можно дальше. Он и на Ягодку стал поглядывать с опаской, не говоря уже о других даахи селения. Только мама Хафиса по-прежнему не казалась страшной: никак не верилось, что и у нее внутри живет такое чудовище. И лишь когда новорожденная Снежинка — комок белоснежного пуха с тонкими розовыми крылышками и мутными фиалковыми глазками — прямо на коленях Адалана превратилась в самого обыкновенного младенчика, сунула в рот большой палец ноги и счастливо зачмокала, он наконец смог принять двойственную сущность своей новой семьи как должное.

Но никто в Гнездах, ни один самый большой или самый сильный хаа-сар племени, даже старик Ирбис, отец Рагмута, нынешнего вождя, не пугал его так, как испугал этот незнакомец всего-то одним взглядом. Глянул — и все до дна, до самых тайных воспоминаний, страшных и стыдных, вывернул и вызнал. А ненависть, а злоба в его глазах? Нет, не может быть, чтобы все это просто показалось…

Ягодка усмехнулся.

— Т'хаа-сар Фасхил очень сильный, — сказал он, — сильнее всех в Гнездах. Потому что убивал. Никто из наших не отнимал человеческих жизней. Даже из хранителей ордена мало кто познал смерть от своей руки. А Фасхил был на войне, убивал много раз. Бояться его не стыдно, Лаан-ши. Я тоже побаиваюсь.

— А что ему тут понадобилось? Зачем он к нам-то пришел?

— Не знаю. Он с мамой приходил, и ушли они вместе. Мама тебя в обиду не даст, но все равно мне это не нравится. Вот бы догнать, затаиться где-нибудь и все-все вызнать. Только в звериной шкуре меня вмиг поймают, а в человечьей я сам не услышу ничего… Скорей бы отец вернулся, он-то сразу разберется.

Адалан слушал брата, но чувствовал, что и сам уже все понял: т'хаа-сар Фасхил приходил за ним. Не нравилось ему, что человеческий мальчишка поселился в Гнездах, вот он и пришел, чтобы все своими глазами увидеть. Сегодня тиронский хранитель Адалана испытывал, и, кажется, испытание он прошел. Но это не конец — только начало.

Рахун вернулся на третий день. Мальчикам хотелось сразу же пристать с расспросами, но отец с матерью вдруг куда-то пропали и появились снова только поздним вечером — выбрать время для разговора не вышло. А на утро отец поднял их с рассветом:

— Просыпайтесь! Семье нужны запасы на зиму, значит, мужчинам пора на охоту.

На охоту! По-настоящему, как взрослые! Мальчишки так обрадовались, так загордились, что разом забыли и жуткого гостя, и все свои опасения.

Вышли с рассветом налегке — только котелок с кружками-ложками, луки, стрелы да по паре ножей на поясе — и за первый день одолели два перевала. Пешком! Что было понятно для человека, но для даахи казалось самой настоящей глупостью: один Ягодка еще до обеда, наверное, мог сюда слетать и домой вернуться. Всю дорогу у Адалана на языке крутилось спросить, зачем это нужно? Уж не для пропитания семейства точно. Неужели только ради того, чтобы его, бескрылого, сводить в чащу, показать лесную жизнь и позволить подстрелить пару куропаток? Но в пути разговаривать не очень-то выходило — надо было беречь дыхание, а как под вечер разбили лагерь, он свалился на лапник и сразу же уснул. Не то, что про сомнения свои, даже про ужин не вспомнил.

А на следующий день были дикие козы на скалах и орлиное гнездо, а потом пушистый лесной кот, которому они перешли дорогу, были осенние листья, терновые ягоды и орехи, и рыбалка с острогой, и печеная на углях зайчатина — все это было так здорово, так интересно, что лучшего и желать нельзя.

Правда, было тяжело. Адалан терпел, старался ни в чем не отставать от брата, и поначалу у него неплохо выходило, но чем дольше продолжался поход, тем труднее было держаться, не жаловаться и не ныть. И вот наконец силы иссякли. Когда Рахун указал место очередной ночевки, он сел под дерево и понял, что больше ни за что не поднимется. Сначала он просто сидел, подтянув колени к подбородку, и даже ничего вокруг себя не замечал: ни красоты тихого осеннего вечера, ни приготовлений к ужину и ночлегу. А потом задумался. Думалось о том, как долго еще его приемным родителям удастся делать вид, что между ним и другими мальчишками в Гнездах нет никакой разницы? Ведь разница-то с каждым годом становилась все очевиднее… Не заметишь, как тот же Ягодка скажет: оставайся-ка ты дома, Лаан-ши, все равно тебе наши игры не по силенкам… Не со зла, а так, для его же, Адалана, пользы. Невеселые это были мысли. Солнце давным-давно скрылось, а завтра с рассветом его ждет следующий тяжелый переход, и, как знать, хватит ли сил не разреветься на полпути? Пожалуй, куда разумнее было бы лечь и уснуть, а он все сидел, смотрел в глубину леса, темную, таинственную и совсем для него чужую…

Адалан так увлекся своими страданиями, что не заметил подошедшего к нему Рахуна с кружкой в руках. От кружки тянулась струйка пара и медового с острой горчинкой запаха.

— На-ка. Есть не хочешь — понимаю, но это нужно, силы восстановить.

Адалан с благодарной улыбкой взял питье, отхлебнул — отвар ласковой теплой волной прокатился по телу, расслабляя и успокаивая. Белокрылый тоже налил себе из котелка и сел рядом.

— О чем задумался?

— О том, какой я неуклюжий неумеха… и к тому же слабак! — тихо отозвался Адалан. Ему было стыдно и за свою слабость, и за то, что раньше не хватало смелости признать ее вслух — быть может, сейчас не пришлось бы позорно бояться рассвета.

— Устал?

— Так устал, что, кажется, умру сейчас.

— Ну, до этого еще далеко! — засмеялся Рахун и добавил: — Ты молодцом держишься. И остался-то всего один день. Голова Стража — вон она, видишь? Совсем рядом…

Рядом! Это если по небу. А пешком — пожалуй, самый длинный переход за все эти дни. Нет… все-таки не дойдет он, свалится посреди дороги, и будет ему позор на всю жизнь.

— Да уж… я молодец… пока ноги переставляю, Ягодка успевает грибов к ужину набрать.

— Смотри, — Рахун указал в сторону, где, свернувшись калачиком, прямо на траве спал Ягодка, — он тоже устал.

— Еще бы не устал! Он всю дорогу таскает стрелы и оба наших лука. А на последнем склоне еще и меня за руку тащил. Без него я бы точно кубарем вниз скатился.

— Он старше.

— Только не надо рассказывать мне сказки, будто через пару лет я угонюсь за Ягодкой… — Адалан взволнованно потер глаза. — А по-хорошему, вы бы могли вообще взять и улететь домой еще два дня назад, а не тащиться со мной пешком по горам. Вот уж чего я точно никогда не смогу.

— Не совсем так, Лаан-ши, — Рахун отставил пустую кружку и задумчиво ответил: — крылья — это, конечно, хорошо, но в теле зверя не всегда так безопасно, как кажется: зверь по-своему уязвим, иногда оставаться двуногим проще и надежнее. Но в главном ты прав: ты как сын нам, но ты не даахи. Ты — человек, Адалан, и должен жить, как человек. До возвращения я не хотел тебя тревожить, но раз ты сам все понимаешь… думаю, хватит с тебя Поднебесья. Пора к людям возвращаться.

От таких слов у Адалана перехватило дыхание. Он отшатнулся, едва не выронив кружку, хотел закричать: нет! Ни за что на свете не хочет он возвращаться! Но слова, как нарочно, застряли в горле, а в животе снова раскрутился холодный червяк-страх: бросят… он — не такой, не даахи, и его отправят подальше, оставят. Он снова будет один.

Адалан вскочил, хотел убежать, но Рахун успел перехватить за руку, подтянул к себе, чтобы обнять, растрепать золотистые кудряшки.

— Вот глупый! Никто тебя не бросит. Поедешь в Тирон, там твое место. Ты же маг! Не какой-нибудь чародей из мелких, а настоящий, первородное дитя Маари — тебе обязательно нужно учиться! А я буду рядом — только позови.

— Куда это вы без меня собрались? — подал голос Ягодка, будто и не спал вовсе, потом поднялся, и тоже подсел к костру. — Никуда Лаан-ши без меня не поедет.

— Поедет, — твердо повторил отец. — Так нужно.

— Кому нужно? Людям? Магам? Может быть т’хаа-сар Фасхилу?

— Одуванчику. Сам подумай: что ему тут делать? По горам за первоталом лазать? Или у порога сидеть, тебя дожидаться? Хорошая жизнь для мага, ничего не скажешь! В Гнездах нет для него учителя, да и дела по силам нет. Среди даахи он навсегда останется твоим младшим братиком, твоей тенью. А в Тироне сможет учиться у великих мастеров и сам станет великим.

— Тогда и я с ним! — продолжал упираться Ягодка. — Я его хранитель и должен быть рядом.

— Точно, хранитель-недопесок. Тебе тоже нужно учиться, здесь, дома. Жить среди людей ты еще не готов.

Адалан притих, ошарашенный такой новостью, он просто не мог ничего сказать. Ягодка еще поспорил, поупрямился, но, в конце концов, и ему ничего не оставалось, как признать, что отец прав.

Вот так и кончилось счастье.

Через несколько дней Рахун собрался в Тирон. На этот раз ехать он решил верхом. Глупо и неудобно для даахи, но ради Адалана он готов был потерпеть.

На Пряном пути их дожидались тиронские торговцы, возвращающиеся из Фарисана. Путешествовать через Поднебесье в компании даахи — большая удача для любого караванщика: хранитель и самую безопасную дорогу укажет, и от разбойников защитит. Пока отец говорил со старшиной купцов, Ягодка обнял Адалана и тихо прошептал:

— Ты боишься, Лаан-ши, я чувствую твой страх.

— Очень боюсь… я ведь никогда никуда не уезжал, — ответил мальчик, пряча лицо на груди брата, — Я и города-то ни разу по-настоящему не видел. Не знаю даже, справлюсь ли без тебя?

— Тогда не уезжай. Только скажи, что не поедешь, и я сумею настоять. Отец знает, как тяжело нам расставаться, ему придется или оставить тебя дома, или взять меня с собой.

Тем временем Рахун закончил переговоры и вернулся к мальчикам, ведя в поводу буннанского верхового жеребца и невысокого мерина, спокойного и покладистого.

— Эй, хаа-сар, ты должен ободрять и поддерживать, а не выдумывать лишних страхов, которых и так хватает.

Адалан тяжело вздохнул и еще крепче прижался к брату, но только на минуту — проститься.

— Нет, Ягодка, все верно, надо ехать, — тихо сказал он. — Я должен стать кем-то настоящим, а не просто малышом Одуванчиком. Целую жизнь за твоей спиной прятаться все равно не выйдет… и ведь мы не навсегда прощаемся?

— Конечно, не навсегда, — ответил за сына хааши, — Ягодка подрастет, получит имя, и Фасхил возьмет его к себе. Вы снова будете вместе. Все, хватит нюни распускать, нас уже заждались.

Ягодка нехотя отпустил Адалана, и очень серьезно поглядел на отца:

— Береги его там. Если что — зови меня, понятно?

— Конечно, — Рахун подсадил Адалана в седло и повернулся к сыну, — я буду за ним присматривать. Тирон — безопасное место, зря ты волнуешься.

Дорога по пологому склону сбегала в лощину и круто заворачивала за соседнюю гору. Всадники охраны в голове каравана уже скрылись из вида, когда Адалан с Белокрылым догнали купцов. Ягодка вскарабкался на уступ повыше, чтобы видеть Пряный путь до самого горизонта.

— Я буду хорошо учиться, Лаан-ши, — крикнул он вслед уходящему каравану, — я буду очень-очень стараться, стану лучшим! И получу имя в шестнадцать лет!

— Я буду ждать тебя, Ягодка! — прокричал в ответ Адалан, а сердце больно сжалось: пять лет — целая жизнь! — это почти навсегда…

Он закусил губу и начал глубоко дышать, чтобы не разреветься на глазах у всего каравана.

Часть 3. Чудовище

1

Конец осени года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Назойливый дождь вот уже пятый день беспрестанно скребся в окна. Серая пелена поглотила город, серая сырость заползла в комнаты, серая тоска легла на сердце, и даже витражи с колдовским светом в кабинете верховного магистра уже не делали мир ни ярче, ни теплее, ни радостнее. На рабочем столе мореного дуба среди книг и бумаг стоял глиняный кувшин с пышным букетом кленовых веток — подарок Жадиталь, лекарство от осенней хандры. Магистр Дайран посмотрел на пестрые листья и усмехнулся. Он был привязан к бывшей ученице как к дочери, гордился, что вырастил целителя. Только вот откуда знать двадцатидвухлетней девчонке, что осенний клен напоминает о прожитых годах и от хандры помогает плохо. Увядание и старость — ничего веселого.

А еще красно-желтые листья напомнили, что пора разводить настоящее, живое пламя, хотя Дайран этого не любил и избегал до последнего. Огненный маг огня боится — отшучивался он обычно, но не сегодня. Сегодня согреться было необходимо и ему самому, и его гостю, промокшему насквозь предводителю крылатой стражи. Фасхил дрожал от холода и тихо ругался, пытаясь отжать увязанную в три косы гриву. Глядя на него, так и хотелось укутаться в меховое одеяло. Дайран поплотнее запахнул темно-лиловую мантию грубой шерсти, протянул руку в зев камина — пламя полыхнуло, плюнуло искрами и, зацепившись за смолистые поленья, успокоилось.

— Давай-ка ты к очагу, т’хаа-сар, — маг подвинул гостю одно из кресел, — сейчас бы еще вина… вино с медом — первое средство от простуды. Там же на столе, рядом с букетом нашлась початая бутыль «Мьярнской ночи», а кубки и мед — в ящике под столешницей. Дайран плотно обхватил кубок пальцами, согревая, и передал Фасхилу. Сам тоже устроился в кресле напротив. Некоторое время они смотрели в огонь, пили и молчали. Наконец даахи заговорил:

— Эту ночь почтенный Кер с караваном проведет у Белых Столбов, следующую — в Нетопыревых Норах. Через четыре дня на пятый, если ничего не случится, мальчик будет в замке.

Голос напряженный и бесцветный — Дайран не мог припомнить Барса столь растерянным. Даже смерть смущала его меньше.

— Мальчик так силен?

— Да, могучий. Я бы поверил, что сам Маари воплотился в этого ребенка, если бы не видел, сколько страха и боли он в себе носит.

— Хочешь убить мальчишку?

Фасхил вскинул голову, раскосые глаза его вспыхнули янтарем.

— Я не детоубийца!

Не убедительно. Если этот ребенок в самом деле одарен «как Маари», личные чувства даахи не остановят. Да и не только Фасхил захочет от него избавиться: одни испугаются, другие почуют соперника, третьи просто позавидуют. Страх и зависть опасные советчики, тем более для магов. А значит, доблестный предводитель крылатых что-то не договаривает.

— Никто не детоубийца, Фасхил, но все же?

Фасхил пожал плечами и криво улыбнулся.

— Как бы самому понять. Он замкнут, недоверчив и одинок, страдает от этого, не понимая, почему и за что. Где бы ни жил, как бы ни поступал, сколько бы ни учился — этот маг всегда будет угрозой. Но в нем есть свет, доброта, детская любовь, которая может все простить и искупить — убить его я не смогу… да я и не должен. У мальчика есть хранитель, это его дело.

Да, хранитель… одиннадцатилетний волчонок будет решать, жить маленькому магу или умереть. Очень хорошо! Единственный клан из всех даахи, Волки никогда не делали скидок на возраст, но такое слишком даже для них. Дайран задумался, глядя на пляску пламени. Он не всегда боялся огня. Когда-то давно яркие жгучие лепестки были его лучшими друзьями — плясали по ладоням, по плечам, и не жгли, а лишь весело щекотались, зазывая поиграть подольше.

И у него тоже был хранитель, который решал.

В то время Дайран с родителями жил в поместье Дубравы, что на запад от Орбина, среди дубовых рощ, фруктовых садов и виноградников, унаследованных матерью от бабки. Жили супруги Райс безбедно, но скромно: дядьям, заседающем в Форуме не завидовали и ни о какой магии не помышляли: растили сынишку и заботились о своей земле. С весны до осени в поместье возделывали виноград, собирали спелые гроздья, давили сок, готовили знаменитое на всю республику вино. Слава Творящим, благодати старшего рода хватало на то, чтобы земля родила, вино не кисло и покупатели находились весьма щедрые, а большего и желать было незачем.

Пока у порога не появился Шитар, молодой воин со шрамом на щеке и темно-русыми косами; у бедра его висел длинный меч, а в заплечном мешке позвякивала кольчуга. Он возник словно ниоткуда и сразу сказал, что не уйдет. Сильные мужские руки всегда бы пригодились, только место ли приблудному вояке в мирном доме? Глава семейства придирчиво оглядел чужака и заявил:

— У нас хватает и невольников, и наемных. Нам не нужны ни лишние работники, ни лишние рты. Поищи-ка ты себе другое пристанище.

Но нахальный парень рассмеялся в ответ:

— Я не ищу ни крыши, ни краюхи, мне без надобности монеты, да и сам ты, Райс-винодел мне не нужен, живи себе спокойно. Мне нужен он! — и указал на вертящегося у ног отца мальчишку. — Если отдашь его, я уйду. Иначе — останусь тут, ничего не поделаешь.

— Да как ты смеешь? И думать о нашем сыне забудь! — закричал возмущенный хозяин, но все без толку. Незнакомец лишь повторил с улыбкой:

— Мне нужен он! Он не ваше дитя, этот малыш — дитя Маари. Когда истинный отец позовет, вам его не удержать, и даже Творящим неведомо, что тогда вычудит мальчишка. Подумай над этим, почтенный Райс-винодел. Завтра я вернусь.

А потом вдруг обернулся крылатой тварью, прыгнул в небо и улетел.

Но на следующий день, не успели хозяева проснуться, он уже сидел на крыльце и как ни в чем не бывало вырезал ножом свистульку из ветки акации. Отец был в бешенстве, мать — в ужасе, но Шитар остался. Он делал такие забавные игрушки и рассказывал истории так увлекательно, что скоро Дайран привязался к странному парню и ни на шаг отходить не желал. А тот и рад. Казалось, возиться с мальчонкой, говорить с ним, мастерить игрушки — это все, что ему было нужно.

Дайран вспомнил, как спрашивал тогда:

— Ши, а Ши, почему ты сказал папе с мамой, что я — не их сын? Разве это правда, что не они меня родили?

Он ожидал, что Шитар, как и все взрослые, отмахнется, мол, не приставай. Если не понял, то и не надо тебе, как подрастешь — сам поймешь. Однако даахи усадил его на колени и долго объяснял, что, конечно, папа и мама у него самые родные и любимые, но принадлежит он не им, а всему миру. А еще то, что Творящие боги дали ему, Дайрану, огромную силу, и потому он не просто мальчик, а мальчик очень важный. А раз важный, то должен понимать, что силой следует пользоваться с умом.

— Вот подрастешь немного, — обещал Шитар, — и мы найдем тебе учителя-мага, самого настоящего и самого лучшего.

И Дайран, гордый своим предназначением, уже только и мечтал о том, что будет учиться у настоящего мага.

А потом случилась беда.

В тот год — Дайрану было немногим больше десяти, и он уже готовился ехать в Тирон учеником — отец, как обычно, повез вино на ярмарку, только почему-то к назначенному сроку не вернулся. Не появился он и на следующий день, и еще через два. Мать места себе не находила: ночами не спала, и порой Дайран слышал всхлипы из ее покоев. А днем выходила хмурая, усталая, кричала на всех и наказывала за любую малость. Домашние невольники притихли, стараясь лишний раз не злить хозяйку, и даже Шитар начал беспокоиться, хоть и не подавал вида. На пятый день мать стала уговаривать даахи слетать разведать, что такое произошло с ее супругом. Хранителю очень не хотелось оставлять подопечного, но когда мальчик сам начал просить о том же — не устоял и все же согласился: только туда и обратно, до утра, не дольше.

А вечером того же дня в поместье вломились вооруженные люди. Убили сторожевых псов, разграбили дом, переломали мебель. Потом, упившись дармовым вином, потребовали у хозяйки выдать сына. Якобы муж ее задолжал какому-то влиятельному купцу из Мьярнской Торговой палаты, и мальчик должен стать возмещением долга.

— Ни за что, — ответила перепуганная мать, закрывая собой Дайрана. И в следующий миг осела на пол, с ножом под грудью.

Вот тогда-то и вспомнил Дайран о силе, которую пророчил ему хаа-сар Ши. Ответственность, важность, весь мир… кому это нужно, какой вообще в этом смысл, когда его мама больше не дышит?! Дайран собрал весь свой гнев, всю боль и горе, и перелил в жидкое, текучее пламя. Оно хлынуло по рукам, шквальной волной обрушилось на пол, на стены, набросилось на людей… Острыми хлесткими струями летело в спины убийц! Разило и мгновенно сжигало в прах.

— Бегите, подлые шакалы! — дико орал мальчишка. — Бегите быстрее, все равно вам не убежать!

А потом вдруг стало горячо, ох как горячо!.. Дайран не смог удержать огонь, упал, закричал, захрипел от боли и понял, что никто не услышит, а волосы и тонкая туника уже пылают, и сам он сейчас сгорит заживо.

Очнулся Дайран на руках Шитара.

— Потерпи, малыш, еще совсем немного, — шептал его хранитель, — ты не умрешь, сейчас все пройдет, ты только чуть-чуть потерпи.

Дайран помнил прибрежный песок, обдирающий больную кожу и лезвие ножа, скользящее по рукам Ши, длинные густо-красные раны, кровь в сложенных ковшиком ладонях, кровь на губах, на щеках, кровь во рту…

— Пей!

И он глотал, давясь и захлебываясь, глотал, пока весь мир не заволокло красным…

— Прости, малыш, я не могу спасти всех, — было последним, что он помнил.

Отец так и не вернулся. Поместье выгорело дотла, а Дайрана поутру нашли соседи: он так и лежал на берегу покрытый копотью и кровью в объятиях мертвого хранителя. На следующий день за ним явились маги ордена Согласия и забрали в Тирон. Через много лет огонь покорился, но дружить с ним больше не выходило, а вот свистульки, кораблики и воздушные змеи Ши так и остались в его памяти друзьями. И от этого только еще больнее.

От сырости мерзли пальцы и ломило суставы. Дайран подвинул в огонь еще одно полено.

— Волчонок подопечного не убьет, — продолжал т’хаа-сар, — не сможет. Защищать будет, жизнью и кровью, хранитель сопливый!.. А Золотце это — не для щенка забота. Надо раз сто умереть, чтобы с ним рядом выжить. И я ничем не помогу…

Он резко поднялся и со звоном поставил кубок.

— Бездна, маг! Почему он, а не я?!

Дайран не подал виду, но про себя усмехнулся — несмотря на годы и опыт, т’хаа-сар Тирона казался ему почти таким же мальчишкой, как и сын Белокрылого: столько ярости, волнения, столько страстей! Хотелось бы ему всего этого… и кто придумал, что сто с лишним — не возраст для напоенного кровью пламени?

— Никто не собирается спрашивать Волчонка, Фасхил, — ответил он. — Широкий совет магистров все решит без него.

2

Конец осени года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

На закате караван почтенного купца Иделара Кера вышел к развилке. Искрошенная и вытоптанная в пыль за шесть сотен лет кладка Малого Северного тракта тянулась прямо, а примыкающий с востока Красный путь до самых ворот Тирона был добротно вымощен гранитными плитами. В горах сияло солнце, свистел ветер, а тут, в предгорьях, беспрестанно моросил дождь, камни отмылись от грязи, на самом деле являя путникам свой красный цвет.

Еще одна ночь в походных постелях, еще день пути — и они будут дома.

Караван выдвинулся с рассветом и до полудня шел бодрой рысью — по дому истосковались не только люди, лошади тоже спешили в родные стойла. В сырости путешествие стало вовсе невыносимым. Адалан давно утомился и от дурных предчувствий, и от новых впечатлений, и даже от бесконечных историй караванщиков. А уж как он успел возненавидеть верховую езду! Спину и колени ломило от напряжения, сбитые бедра саднило, и даже то, что теперь он научился сносно держаться в седле, не приносило облегчения. Поэтому, когда из пелены дождя выплыла темная громада городской стены, он не ощутил ни волнения, ни предвкушения, ни благоговейной робости, а лишь радостно вздохнул: наконец-то!

Наслушавшись историй о дальних странах и богатых столицах, Адалан ожидал увидеть поселения еще на подходах к крепости, однако Тирон оказался городом особенным: перед его стенами было столь же пустынно, что и на Пряном пути. Зато сразу за воротами начиналась совсем незнакомая жизнь. Дождь постепенно стих, Адалан снял капюшон дорожной накидки и, глядя по сторонам, немного взбодрился. Вдоль узких улиц, по которым петлял обоз, разгоняя прохожих, плотно теснились дома, непривычно высокие, в два и даже в три этажа, понастроенные из камня и толстенных бревен. Какие-то из них могли служить жильем, но большая часть — с широкими воротами, глухими стенами или огромными окнами, забранными решетками, — наверняка строились для чего-то совсем другого. Для чего именно — Адалан не знал и иногда даже придумать не мог. Ну, хорошо, — размышлял он, — этот, с обитой медью дверью, из-за которой так аппетитно пахнет свежим хлебом, ванилью и корицей, может быть какой-нибудь пекарней, а тот, за перекрестком, откуда доносится взвизгивание рубанка и глухой стук — мастерской плотника… но зачем вот эти необъятные ворота в сплошной каменной стене?..

Между тем, старшина обоза свернул именно к ним и громко стукнул колотушкой о прорезанную в створке калитку.

— Это дом почтенного Кера, — объяснил Рахун. — Большой даже для Тирона, правда?

Белокрылый указал вдоль улицы, и Адалан понял, что стена тянется чуть не на перестрел до следующего перекрестка, и нигде на ней так и не попадается ни дверей, ни окон.

— Со времен Потрясения орбиниты так строятся: не дом, а маленькая крепость. В этой части — жилье и склады. Окна и двери ведут во внутренний двор, там и живут люди, — Продолжал Рахун. — В город выходят только глухие стены и еще лавки, но не на эти задворки, а с другой стороны, на площадь Ста Чудес.

При упоминании домов-крепостей и внутренних дворов Адалан сразу вспомнил скудную траву во дворе школы Нарайна Орса в Орбине. Он словно вновь увидел каменную скамью у западной стены, окруженную чахлыми, вечно ободранными азалиями и жасминовыми кустами. И старого Бораса, любившего развалиться на этой скамье с бутылкой своей кислятины. От таких воспоминаний во рту образовался комок липкой слюны, а в животе — тугой ледяной узел. Сонливость мгновенно исчезла — он, как тот самый малыш-невольник, почувствовал себя загнанным в угол.

— Но нам сюда не нужно, — ободряюще улыбнулся Рахун.

Они простились с торговцами, условились, где и как передадут лошадей, и дальше отправились уже вдвоем.

Через несколько кварталов дома вдруг расступились, открывая широкий проезд ко второй стене. Перед стеной больше чем на два перестрела домов не было вовсе — город словно отодвинулся, уступая пространство и власть каменной громаде. Темно-серая, почти черная, она была значительно выше внешней городской и какой-то другой, будто сложенной не только из камня, но и из странного тумана, густого и тяжелого, как дым над погребальным костром. Такой же туман, но чуть светлее, клубился надо рвом, окружавшим стену. Адалан внутренне еще больше съежился, сжался: было любопытно, что за тайны скрывают эти завесы, но еще сильнее было чувство неуверенности и опасности. Рахун был рядом. Он все понимал, но не спешил вмешиваться: не утешил даже самой тихой песней, только кивал, подталкивая вперед, и ободряюще улыбался.

Дорога упиралась в широкую привратную башню. Сейчас все ворота — и тяжелые деревянные щиты, и ажурные кованые решетки — были гостеприимно подняты, а широкий мост на цепях опущен. У ворот несли дозор уже не городские стражники, а трое крылатых Фасхила. Двое, узнав путников, отсалютовали мечами, беззлобно смеясь над сородичем:

— Что, хааши Рахун, серые ноги резвее белых крыльев? То-то вы так задержались?

А третий, самый молодой, с растрепанными «хвостами» вместо кос, расправил крылья, слетел на мост и, вернувшись в человечий облик, побежал навстречу. Лис Хасмар, дальний родич мамы Хафисы! Адалан узнал старого знакомца — и волнение как-то сразу отступило.

Хасмар снял Адалана из седла, и, когда Рахун тоже спешился, подхватил под уздцы обоих коней и повел на мост, рассказывая по пути:

— Дайран Могучий объявил Широкий совет, почти все магистры уже в замке, ждут только вас. Все ради тебя, Лаан-ши, смотри.

Он указал на увешанную флагами вершину башни. На лиловых полотнищах ордена сверкали золотом и серебром восходящее солнце Орбина, сокол Умгарии, берготский альбатрос, медведь-меченосец Ласатра, кафинские колосья…

Ради него? Адалан всю дорогу размышлял над тем, как примут его в Тироне, какая жизнь ждет потом, но у него и в мыслях не возникло, что ради нового ученика могут собраться маги чуть ли не со всего света.

— Широкий совет, говоришь?

Спокойный и веселый Рахун вдруг нахмурился, и молодой хаа-сар сбился, опустил взгляд:

— Да, магистры съезжаются в замок уже три дня — спешат к вашему приезду. А сегодня с утра на стену пожаловал смотритель Датрис, хочет лично встретить Лаан-ши, показать замок и комнаты учеников… да вот и он сам…

Из ворот появился человек по виду лет на пять-десять старше Рахуна. Он весь, от блестящих темно-каштановых волос до начищенных сапог из тонкой кожи выглядел как-то по-особенному ярко. Даже грубый лиловый плащ сидел на нем щеголевато, словно дорогой наряд.

Хасмар, оборвав фразу, поклонился. Рахун тоже склонил голову и протянул раскрытые ладони в знак приветствия.

— Добро пожаловать, хааши Рахун, — поклонился в ответ смотритель. Голос его был столь же красив и выверен, как и внешность. — Это твой воспитанник, как я понимаю?

— Да, магистр, это он, Адалан.

— Адалан? Странное имя.

Цепкий взгляд мага едва скользнул по грязной после долгой дороги и мокрой от дождя одежде, мазнул по лицу и застыл, безошибочно уцепившись за правую ноздрю.

— Что ж, Адалан… тебе следует поторопиться — совет не будет ждать до ночи. Я — магистр Датрис, смотритель замка Ордена Согласия, мастер ключей и печатей. Иди за мной, покажу, где ты сможешь привести себя в надлежащий вид.

И, не дожидаясь ответа, направился в ворота.

— Иди, Лаан-ши, — сказал Рахун, все сильнее хмурясь, — а я загляну к т’хаа-сар Фасхилу, поблагодарю за старания и теплый прием.

Адалан согласно кивнул и поплелся вслед за смотрителем. Растерянность, ответственность и дурные предчувствия — все вернулось: каменная глыба, едва приподнявшись, опять рухнула и придавила так, что и вздохнуть больно. «Ягодка… где же ты, братик? Без тебя мне точно не справиться…» — подумал он.

За воротами башни оказался сад. Адалан ожидал увидеть все, что угодно, только не заросли вишневых деревьев, где среди пожелтевшей листвы еще остались густо-красные ягоды. Потом пруд с кувшинками, а дальше — алые факелы кленов, серебряные свечи тополей, кружево сосен и акаций… Простор и зелень — ничего похожего на тесный, без единого кустика, город. И сам замок с многочисленными башнями и галереями казался непостижимо огромным, словно строился не для людей, а для легендарных исполинов древних рас, канувших в бездну задолго до Потрясения.

Впрочем, Алалану было не до величия обители Согласия — он и так едва поспевал за смотрителем, который даже не думал оглянуться, подождать спутника или сбавить шаг; приходилось догонять почти бегом.

Сад казался пустынным, только у самого замка им навстречу стали попадаться люди, но не взрослые, а юноши: несколькими годами старше Адалана, все, как один, несмотря на сырость, в белоснежных одеждах, сияющих чистотой, словно ни разу до этого не надеванных. Мальчики специально подходили ближе, останавливались, будто затем, чтобы поприветствовать магистра. Но на самом деле они разглядывали новичка, переговариваясь между собой.

Адалан тоже хотел рассмотреть их получше, завязать разговор или хотя бы подслушать, что они говорят, но отстать от провожатого не решился. Все это живо напоминало почти забытую невольничью школу и бодрости духа никак не добавляло. Между тем магистр Датрис обогнул западное крыло и остановился у двери в одну из башен. За дверью была лестница наверх, в длинный, вдоль всего крыла, коридор с многочисленными открытыми арками по обеим сторонам. Датрис привел Адалана к шестой слева и со словами «Вот твоя комната» подтолкнул внутрь.

В комнате за аркой обнаружилась большая кровать с пологом, сундук, пара настенных жировых светильников и шандал на три больших свечи. Магистр зажег их все, и комната озарилась теплым желтоватым светом. Оказалось, что кровать застелена светлым одеялом из овчины, а поверх одеяла аккуратно разложен костюм, точно такой, как у юношей во дворе.

— Умойся и переоденься — таких грязных белых магов в ордене никто не потерпит. — Продолжал магистр. — Да поторопись, ни я, ни, тем более, Широкий совет не собирается ждать тебя вечно.

— Хорошо, господин, я быстро…

Адалан поклонился и замер. Что же такое он делает? Кланяется, как раб, называет господином первого встречного… а ведь уже больше четырех лет никого так не звал! Быстро же кончилась его вольная жизнь в Поднебесье, заметить не успел! Он надеялся, что этот неприятный провожатый наконец перестанет на него таращиться, выйдет хотя бы за арку и позволит спокойно привести себя в порядок, но не тут-то было. Датрис просто встал у входа, прислонившись к стене, и принялся разглядывать его с любопытством знахаря, изучающего неизвестную болезнь.

Делать было нечего — Адалан помялся еще немного и начал раздеваться. Мокрый плащ он положил на сундук, а остальную одежду, пропыленную в дороге, сбросил на пол. Потом потянулся было за новой рубашкой, но глянув на свою руку на фоне одеяла, дернулся и замер, заливаясь краской стыда: даже при невеликом свете было ясно, что чумазые пальцы тут же оставят пятна на белоснежной ткани. Он совсем растерялся и, наверное, простоял бы голым и жалким под изучающим взглядом магистра до самой ночи, если бы тот наконец не решил проявить сострадание.

— Сюда.

Отлепившись от стены, Датрис взял подсвечник и прошел в дальний угол. Адалан побрел следом. Оказалось, там было еще одно помещение поменьше, с организованным стоком и — о, чудо — с трубой, подводящей воду прямо в комнату!

— Первый и последний раз, юноша. Уж для истинного мага старшей крови-то не уметь о себе позаботиться — настоящий позор.

Магистр, усмехаясь, открыл задвижку. Вода полилась в стоящую под трубой лохань; а когда посудина наполнилась — сунул туда руку. Не успел Адалан удивиться, как над лоханкой заклубилось облако пара. Маг стряхнул капли с мокрых пальцев, еще раз усмехнулся и вышел, наконец, в коридор.

Оставшись один, Адалан сразу же кинулся к своей котомке за мыльным камнем. Что бы там ни думал этот задавака, он никакой не неряха и вполне умеет о себе заботиться, хоть и без всяких колдовских штук! Он бы и сейчас, раз уж так повезло с водой, не только сам как следует отмылся, но и вещи свои перестирал! Да только магистр чуть не десять раз повторил, что надо торопиться… так что пришлось спешно умываться и переодеваться.

Адалан оделся и придирчиво осмотрел себя — только что пришедшее воодушевление мигом пропало. Белый маг должен быть чист и аккуратен… так вот о чем это было сказано! Новая его одежда состояла из длинной, ниже колена, белой хлопковой туники и белой же шерстяной накидки. Ко всему этому прилагались еще и белые короткие сапоги… войлочные! А на дворе осень, сырость и раскисшая под дождем земля! Адалан в отчаянии плюхнулся на кровать: нет… никогда не быть ему белым магом… да вообще никем не быть.

— Ты готов, надеюсь, — снова заглянул в комнату Датрис, — хотя это уже неважно. Время вышло, догоняй.

Помедлив еще немного, Адалан подхватил с сундука свой дорожный плащ, набросил его поверх белой орденской накидки и, в последний раз всхлипнув, побежал догонять смотрителя. Во дворе он думал только об одном: как не оступиться на мокрой траве или не шагнуть случайно в грязь. Одну большую лужу пришлось обходить по отмостке, вплотную к стене. Когда узкое место осталось позади — только перескочить на тропинку, и Адалан оттолкнулся от каменной кладки, — внезапно ударил колокол. Нога соскользнула с влажного камня и угодила в самую середину лужи. Плеск обрушился громом, набатом, взрывом! На сапоги, на плащ, на белоснежную ткань новой накидки полетели брызги грязи.

Адалан замер, оглушенный. Сердце оборвалось и остановилось, а колокольный звон глубокими, богатыми переливами все тек и тек над замком.

3

Конец осени года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Белокрылый легко отыскал т'хаа-сар Фасхила: если Барса нет в казармах или на стене, значит, он на Зведной Игле, об этом знали все даахи Тирона. Звездная Игла, пронзающая небо, самая высокая башня замка со смотровой площадкой на вершине. Тонкая мраморная колонна, обвитая снаружи крутой лестницей, она и строилась ради этой площадки, с которой было удобно наблюдать звезды. Но Фасхил прилетал туда не ради серебристой соловьиной песни, мерцающих извивов змеиных колец или выверки карт и календарей, а ради дел земных — с высоты Иглы он прекрасно мог видеть окрестности на три-четыре дня пути, а в хорошую погоду — даже предместья Орбина на севере и на западе — крыши Мьярнских вилл.

А еще с вершины Иглы в любую погоду были хорошо видны горы: поросшие лесом склоны, окутанные облаками пики, блестящие под солнцем ледники. Именно туда, на юг, в сторону родных гнезд и смотрел Фасхил, стоя у самого края площадки. На опустившегося рядом Рахуна он даже не оглянулся. Пришлось начинать разговор самому:

— Приветствую тебя снова, т'хаа-сар.

— С возвращением в Тирон, хааши Рахун. Думаю, теперь мира мне не пожелаешь и другом не назовешь?

— Другом назову, а вот мира… хвала богам, если бы для мира хватало моих пожеланий.

Спорить как-то сразу стало не о чем — слишком велико было смятение Барса, слишком явно. Он и сам это понимал, даже закрывать чувства, как делал это обычно, не пытался. Но Рахун все же спросил:

— Зачем Широкий совет, Фасхил? Обещаю, больше ничего спрашивать не буду, даже попытаюсь понять тебя, только скажи, зачем? Ты хотел увидеть Золотце своими глазами — увидел; потребовал отдать его в орден немедленно — я подчинился. Так что еще? Неужели необходимо всеобщий суд устраивать? Сотня магов!.. Один Датрис в провожатых чего стоит — этот палач из мальчишки еще до совета душу вытрясет.

— Датрис, значит, — повторил Фасхил, — не знал, что Могучий его пошлет, хотя… раз уж Широкий совет собрал, оно и понятно. Рахун, я не просил вызывать магистров, я даже не советовал показывать щенка всей стае — просто доложил, как есть, как вижу и слышу. Собрать совет Дайран Могучий решил сам.

— Ну да. Ты бы показывать не стал — сразу придушил. Нет щенка — нет заботы. Только между ним и тобой есть еще Ягодка.

— В том и дело, что Ягодка, дитя Хафисы… Поэтому, хааши Рахун, я твое Золотце как зеницу ока беречь буду. А издевательств Датриса ему бы все равно не миновать — смотритель замка как-никак.

Разговор прервал звон колоколов — сигнал к началу совета. Даахи переглянулись, а потом развернули крылья и одновременно оттолкнулись от площадки.

Широкий совет ордена состоял из ста магистров, но полным составом никогда не собирался — у кого-то всегда находились неотложные дела или случались непредвиденные трудности. Но в этот раз в Зале Совета было особенно многолюдно: не каждый год среди старшей расы появлялось дитя с неугасимым даром всетворящего пламени. За последние сто лет такое случилось лишь дважды, и один ребенок погиб раньше, чем кто-нибудь из посвященных магов или хранителей успел его отыскать, а второй, хоть и прославился как непревзойденный мастер порталов, все же не был по-настоящему одарен Свободой. А после войны Дорог, когда и без того ничтожное число старших родов сократилось почти вдвое, все чаще поговаривали, что дар этот потерян навсегда. Поэтому, услышав, что в Тироне готовится испытание для истинного мага, почти все члены Широкого совета захотели увидеть это собственными глазами.

Когда Рахун и Фасхил вошли в зал, остальные главы ордена были уже там: Дайран Могучий на почетном месте верховного магистра и еще двое из Узкого совета — Майяла Дуарская и Сайломар из Бенджи — на скамьях рядом. Четверо других, из тех, что помоложе, расселись по залу среди знакомых. Рахун тоже хотел найти место подальше от глав совета и поближе к Лаан-ши: когда начнут испытывать — наверняка попросят отойти от зрителей для безопасности. Но Дайран жестом позвал и его, и Барса.

— С возвращением, Белокрылый, — кивнул он. — Вас с Фасхилом я прошу остаться здесь, со мной. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то судил о мальчике предвзято, так? Испытания проведут Жадиталь и Хасрат, они знают, что нужно делать. А вы, если вмешаетесь, все испортите.

Жадиталь всегда нравилась Рахуну — маг-целитель, пожалуй, лучшая из человеческих женщин, кого только он знал. Одна ее улыбка прогоняла хандру и вселяла надежду. И Хасрат, хааши Туманных гнезд. Его песня, может, и была немного печальна, зато всегда светла до прозрачности, как порыв свежего ветра или плеск прибоя на северных берегах его родины. Рахун был согласен с выбором Могучего — этим двоим можно доверить сына. Он с почтением поклонился верховному магистру, занимая место рядом с Фасхилом.

Последним из глав ордена явился дед Шахул, дружески кивнул старейшинам Узкого совета и тоже уселся на скамью.

Старейшина Волков Поднебесья, уступающий годами разве что своей сестре, бабке Шанаре, был Рахуну даже не дедом, а прадедом. Раньше он сам обучал Белокрылого, называл его любимым певуном богини Хаа, но после окончания войны Дорог, когда Шахул решил, что дал внуку все, что мог, они стали видеться редко. Эта встреча была первой за последние пару лет, и Рахун невольно отмечал, что Шахул стал совсем сед, лицо еще глубже изрезали морщины. Но он по-прежнему казался не слабее Фасхила, а взгляд серых глаз, хоть и выцветших с годами, остался все таким же острым и внимательным.

Шахул чуть наклонился и тихо сказал:

— Не злись, Рахун, ты уже давно не ребенок, понимать должен: Дайран созвал магистров, чтобы защитить Золотце.

— Как судилище может защитить? — так же тихо отозвался Рахун. — Малыш и без того с детства запуган.

— Дайран хочет, чтобы Широкий совет признал Лаан-ши своим. Если сегодня магистры примут малыша, его жизнь и дар будут под защитой ордена — никто и слова против сказать не посмеет. Но если мальчик не получит одобрения Совета, придется им с Ягодкой всю жизнь убегать и драться. Так что соберись: сыну нужна твоя поддержка, способность влиять на людей, а не гнев и злость.

Рахун не успел обдумать слова деда, потому что уже слышал Адалана и Датриса совсем рядом: во дворе, на ступенях у входа, и вот, наконец, они вошли в зал. Лаан-ши в белом платье орденского ученика, забрызганном грязью и дождевой водой, едва дышал от волнения, больше похожего на ужас, и наверняка ничего перед собой не видел, а ноги переставлял бездумно, как заводная кукла. Негодяй Датрис все прекрасно видел и понимал, но делал вид, что его это не касается.

— Приветствую Широкий совет Согласия.

Кричать Датрису не пришлось — хорошо поставленный голос легко прокатился по залу, привлекая всеобщее внимание. Выдержав паузу, он вывел подопечного на середину зала и продолжил:

— Верховный магистр Дайран Могучий, магистры, позвольте представить: Адалан, воспитанник хааши Рахуна из Поднебесных гнезд. Я, Датрис из Азри-Ай, мастер ключей и печатей, хранитель замка ордена Согласия, вверяю судьбу этого юноши в ваши руки. Волею Творящих, честью и совестью судите справедливо.

Магистр Датрис коротко поклонился, прошел к скамьям и занял место среди других магов совета. На пустой середине зала остался один Адалан.

Опомнившись, Адалан увидел, как смотритель завернул за угол, и кинулся следом. Обогнул жилое крыло замка, потом побежал по тропе прямо через рощу, к центральной башне. Он так спешил, что уже почти не разбирал дороги, но все равно нагнал провожатого только у входа. Темный кривой коридор, крутая винтовая лестница — в лицо дохнуло теплом и светом, — и смотритель, сдернув с плеч Адалана дорожный плащ, вытащил его на середину зала.

Адалан начал озираться по сторонам. Все было как во сне… зал Совета оказался огромным и ярким: лучи солнца, клонящегося к закату, дробились, играли в цветных витражах. Свод, высокий, как небо, словно колыхался, далекие стены плыли, а люди… о, Творящие! Сколько же тут было людей! Адалан подумал, что за всю свою жизнь столько не видел. Не просто мужчины и женщины, как караванщики Кера, как те, что встречались им по дороге или на узких тиронских улочках, нет — сильнейшие из членов ордена Согласия, самого могущественного магического союза к северу от Поднебесных гор. И все они здесь из-за него, чего-то от него ждут. Адалан совсем потерялся в этом зале, среди непонятных, пугающих чужаков. Где-то там должен быть и хааши Рахун, единственный, кто ему близок. Вот бы найти его сейчас, просто увидеть кивок, одобрение, просто почувствовать, что не один — ведь Рахун обещал быть рядом, не бросать его, называл сыном!.. Адалан хотел разглядеть лица, но из-за волнения почти ничего не различал, только размытые пятна, безликую толпу. Да еще солнце било прямо в глаза, слепило и заставляло отводить взгляд. Тогда он просто развернул руки ладонями вверх и в знак приветствия протянул их залу, как это делали даахи. А потом, вспомнив школу Нарайна Орса, низко склонил голову. Зал ответил шелестом голосов, слишком тихим, чтобы что-то расслышать или понять. Адалан ждал скорее упрека, чем одобрения, оттого замер, не зная, что делать дальше.

Вдруг кто-то совсем рядом позвал его по имени. Он вздрогнул, вскинул голову и увидел, как через зал идут двое: даахи и молодая женщина. Даахи был ниже, плотнее Рахуна и почему-то казался много старше, хотя ни морщин на лице, ни седины в волосах заметно не было. Знаки на шее хранителя оказались совсем незнакомыми и говорили лишь то, что их обладатель — колдун-хааши из далеких от Поднебесья мест. Женщина, напротив, хоть и была полнотелой, казалась совсем юной, даже моложе мамы Хафисы. Красноватым блеском темных волос, изгибом бровей, четким очертанием губ на бледном лице она походила на смотрителя Датриса, но взгляд темно-карих глаз девушки совсем не был надменным или бесчувственным — Адалан видел в нем доброту, искренность и заботу.

Даахи остался чуть в стороне, а незнакомка подошла совсем близко и присела.

— Ну здравствуй, Адалан, воспитанник хааши Рахуна с Поднебесных гор, — повторила она с улыбкой. — Смотрю, ты уже успел запачкаться? Ты из-за этого так волнуешься?

Голос женщины был мягок и ласков, а сама она — так красива, что в ответ тоже захотелось улыбаться. Страх немного отступил, зато сразу вспомнилось, что его белоснежный наряд забрызган грязью. Конечно, большая часть осталась на брошенном у входа плаще, но хватило и орденской накидке, и сапогам, и даже на лице, скорее всего, были серые кляксы.

Адалан не посмел ответить — побоялся, что подведет голос, — только кивнул, чувствуя, как к щекам приливает жар. Красавица снизу вверх заглянула в глаза и снова ободряюще улыбнулась.

— Не стоит. — Она легонько отряхнула грязь с ткани, и пятна осыпались мелкой пылью, не оставив следа. — Видишь? Это просто. Спросишь потом, где живет магистр Жадиталь, и придешь в гости — я тебя обязательно научу, хорошо?

Теперь горели не только щеки, но и уши, и даже моргать хотелось все чаще. Адалан потер глаза кулаком и снова кивнул.

— Значит, договорились, я буду тебя ждать, — она в последний раз улыбнулась и поднялась на ноги. — А теперь начнем.

Откуда-то из складок мантии магистр Жадиталь вынула маленький сверток пергамента, взяла Адалана за правую руку и развернула ладонью вверх. Лицо и голос ее сразу стали серьезными.

— Сейчас я дам тебе камень, сожми его в кулаке и не выпускай, это важно — не выпустить. Будет больно, очень больно, Адалан, но иначе нельзя, придется терпеть. Если станет совсем худо, хааши Хасрат тебе поможет.

— Не бойся, ничего плохого не случится. Я все время буду с тобой, — подтвердил даахи и встал за спиной Адалана.

— Ну что, готов?

— Готов… — прошептал Адалан.

Не разворачивая пергамент, Жадиталь вытряхнула ему на ладонь прозрачный, как слеза, кристалл и своей рукой сжала его пальцы. Потом отпустила и отошла.

Ох, как же был холоден этот кристалл! Он мгновенно проморозил ладонь до костей. Пальцы задеревенели, руку зажгло и одновременно начало ломить от боли, а когда Адалан зажмурился, напрягая все силы, чтобы не разжать кулак и не выбросить кристалл подальше, из-под ресниц брызнули слезы.

И тут пришла песня, светлая, зовущая, как полет птицы. Руки хааши легко, почти невесомо легли на голову Адалана — и словно крылья за спиной развернулись… острые крылья чайки: нестись над волной, взрезая ветер, взмывать ввысь, падать к самой воде и лететь дальше, дальше, от боли, от страха. Только серое небо, серое море и бесконечно-туманная даль.

Адалан уже начал забывать, где он, когда сквозь туман услышал магистра Жадиталь:

— Он держит, учитель. Посмотрите — он держит!.. истинный маг…

— А теперь красный, девочка.

Хриплый стариковский голос разогнал остатки морока. Адалан открыл глаза и вдруг отчетливо увидел собравшихся вокруг, весь совет сразу, всех сидящих на скамьях и стоящих вдоль стен мужчин и женщин, которые неотрывно смотрели на него. И Рахуна, стиснувшего от боли зубы, и угрюмого Фасхила, смотрящего в пол, и древнего Шахула, которого видел всего однажды, а теперь почему-то сразу узнал. И величественного старика, который чем-то — не то россыпью светлых кудрей, среди которых еще золотились нетронутые сединой пряди, не то правильными чертами гладко выбритого лица, не то маской холодной уверенности, — напомнил хозяина Орса. Он восседал в обитом лиловым бархатом кресле, в окружении двух таких же старцев: мужчины, совершенно лысого, с лицом темным и сморщенным, как вяленая груша, и редкой рыжей бородой; и женщины, не по годам горделивой и осанистой, голову которой венчала корона из тугих кос. За ее спиной, скрестив на груди руки, криво улыбался смотритель Датрис. Старик в кресле, явно самый главный на этом собрании, нахмурился и повторил приказ:

— Красный, Таль!

Жадиталь виновато вздохнула и вынула второй сверток.

— Дай другую ладошку, малыш. Надо потерпеть еще.

Красный кристалл выскользнул из кожаной обертки и упал в левую ладонь Адалана. Пламя охватило руку! Сначала загорелась кисть, потом предплечье, и вот уже вся левая сторона тела пылает жаром всетворящего огня.

Адалан сжал пальцы и закричал.

И тут же почувствовал тяжесть рук даахи на темени.

— Тихо, Лаан-ши, иди ко мне. Победить боль просто — пройди насквозь. Слушай…

Песня зазвучала с новой силой, накрыла волной, еще, захлестнула, поволокла… и вдруг растворилась, исчезла. А он остался один, сгорая в пламени, вмерзая в лед.

Пройти. Пройти насквозь. Мысленно Алалан шагнул вперед, еще… а потом побежал.

Что-то изменилось, все вокруг всколыхнулось, дрогнуло, и новая песня, призывная, звонкая, родилась там, за пределом боли. Песня Рахуна Белокрылого.

— Я здесь, я удержу тебя, сын.

Адалан бежал к нему на зов, бежал, пока земля не ушла из-под ног, и он не рухнул во мрак. Хотел уцепиться за песню, но не удержался, соскользнул и падал, падал… вдруг осознав, что боль уже исчезла.

А мрак сомкнулся и стал полным.

4

Конец осени года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Мальчишка замер на середине зала, изображая не то добрый знак хранителя, не то рабский поклон — растерялся. Дайран разглядывал его со смешанным чувством приязни, стариковской ностальгической зависти и жгучего стыда. Он испытывал огненного мага второй раз в жизни, и, несмотря на то, что с тех пор минуло более пятнадцати лет, все еще помнил, как тогдашний испытуемый, погружаясь в ледяной сон, неосознанно сдвинул время, и они со Змееглазым чуть не опоздали. Юный маг пролежал в беспамятстве два дня, прежде чем стал его учеником. Ари Дон, Армин из Мьярны, мастер порталов и тайных знаний, сейчас тоже был здесь. Дайран оглянулся на молодого магистра: тот стоял у окна, как всегда в одиночестве, как всегда спокоен и отстранен — разве что хранителю по силам разгадать его душу. Армин прилежно учился, каждый день радовал новыми успехами, но так и не открылся полностью — доброй дружбы, как с Жадиталь, между ними не вышло.

Адалан для своих девяти лет был мал и хрупок, однако, вряд ли изнежен: золотистые кудри на макушке выгорели почти до белизны, а щеки и руки, привыкшие к палящим лучам горного солнца, напротив, потемнели до бронзового оттенка. Небесно-синие орбинские глаза на загорелой физиономии казались еще ярче и заметнее. Нет, мальчишка не выглядел ни слабым, ни болезненным, зато явно был диковат: все попытки казаться вежливым делали его еще более нелепым.

— По-моему, этот ребенок слишком скромен, — проворчала сидевшая справа Майяла. — Сколько лет живу, а скромных и робких орбинитов не встречала. Рабское воспитание против нашей природы, согласись, Дайран. Неволя, тем более в столь нежном возрасте, калечит бесповоротно. Освободить его было, конечно, благородно, но вряд ли умно…

— Вот уж чего в нем точно ни на маковое зерно — так это скромности, — усмехнулся Датрис, — я бы поставил на спесь, дайте только срок.

— Робость, спесь, рабское воспитание… — Сайломар огладил жиденькую бороденку, — какая разница? Совладает сопляк с огнем или нет, вот что важно.

Рахун неприязненно глянул на соседей, но промолчал. Хорошо, молодец Белокрылый, подумал Дайран. Спорить бесполезно: ясное дело, старикам малыш не нравится — слишком хлопотно, слишком ответственно. Если в замке появится еще один истинный маг из первородных, многое может измениться, а старики не любят перемен. Он сам, если быть честным, предпочел бы обойтись без этого. Но мальчик уже здесь, значит, хочется того или нет, а как-то решать его судьбу придется.

Между тем Жадиталь подошла к Адалану и заговорила. Таль молодец, умеет расположить к себе, завоевать доверие, вот и этот малыш тоже ответил, улыбнулся даже. И вечный лед взял, не раздумывая, — так игрушку у друга берут.

— Не бросил, надо же! — Датрис все так же усмехался, только взгляд похолодел, стал более пристальным и внимательным, — Не бросил, не свалился, и хааши вроде спокоен. Сила у мальчишки точно есть.

— Да, — подтвердил Сайломар, — сила есть, Тирон разворотить хватит.

Дайран не спускал глаз с Адалана: малыш побледнел, напрягся до звона, но кулак не разжимал. Сначала из-под зажмуренных век по щекам текли слезы, но потом лицо расслабилось, посветлело.

— Он держит, учитель! — радостно воскликнула Жадиталь, — посмотрите: держит спокойно, как и должен истинный маг.

В самом деле, держит. Теперь уже и не выпустит — притерпелся и, как бы это ни было сложно, нашел точку равновесия. Сырой, необученный ничему ребенок, опираясь только на песню, не стал пытаться растопить вечный лед, а сумел-таки остудить тело. Осталось понять, как устойчиво это равновесие, бросить на весы еще один груз, неугасимое пламя.

— Хочешь пытать еще и огнем? — Майяла словно мысли его прочла.

— Думаешь, зря?

— Нет, думаю, необходимо. Хотя не уверена, что мне понравится то, что увижу.

Дайран кивнул Майяле и дал знак Жадиталь продолжать испытания.

Любимая ученица хмурилась и злилась. Боль ребенка ей не по душе. Можно подумать, ему нравилось. Но об этом мальчике и он сам, и магистры ордена должны узнать все. На испытании никто не ждет от новичка чудес, важно лишь увидеть, как долго он выдержит. В любом случае Хасрат за ним присматривает, если что случится — остановит испытания и не допустит беды. Так что если малыш не справится — это ничего. Он, Дайран Могучий, еще тут — он-то точно совладает с бездной и пламенем, которые сам загнал в кристаллическую клетку.

Но если одолеет… Нет, об этом и мечтать не стоит.

Кристалл коснулся ладони. Мальчик сжал пальцы и закричал. Рахун и Фасхил вскочили со скамьи одновременно… и оба замерли, так и не двинувшись с места, — Хасрат остановил их жестом. Он нашептывал что-то, очень тихо, только для маленького мага, и тот начал успокаиваться: замолчал, перестал плакать, гримаса боли разгладилась, опустились плечи. А кулаки все так же оставались сжатыми, и в них — магические кристаллы: один — отнимающий — забирал в себя все, любое тепло, любое движение, любую силу, даже жизнь; второй — дающий — расточал жар, истекал такой силой, что любой смертный, едва коснувшись, был бы сожжен в прах и развеян. Любой, но не истинный маг старшей крови. Малыш держал их оба. Адалан вытянулся, словно вырос, кисти рук его начали светиться. Сияние разгоралось, ширилось, и вот окутало мальчика целиком. Между сжатых ладоней оно искрило, наливалось белым, пока не стало нестерпимо для глаз — такого никто ожидать не мог: малыш, не думая ни о чем, шагнул туда, куда звал его дар, в мир Закона, в могущество и абсолютное знание, в смерть.

Фасхил нахмурился:

— Я его почти не слышу, — и громко приказал: — Хватит! Забирай его, Хасрат, выводи.

Но тот уже и сам, не дожидаясь приказа, делал все, что мог… и не справлялся — маленький маг уходил все дальше, стихал, терялся в пустоте. Хасрат обнял голову мальчика, прижал к себе и позвал:

— Мне не удержать его… Рахун!

В три прыжка Рахун пересек половину зала, Фасхил опоздал лишь на миг, в руке т’хаа-сар уже сжимал нож.

— Не вздумай, — рыкнул ему Белокрылый, заступая на место Хасрата. — Я поведу, помогайте.

Песня Рахуна накрыла зал и сразу же подчинила себе всех присутствующих. Фасхил и Хасрат обняли с двух сторон его и мальчика, помогая и поддерживая: свечение вокруг Адалана начало тускнеть и вскоре совсем погасло. Из опавших ладоней выскользнули два красноватых кристалла-близнеца, с легким звоном ударились о мраморные плиты и покатились по полу. Песня стихла, схлынула, оставляя людей ошеломленными: то, что они видели, было невозможным — мальчишка справился.

Рахун принял на руки ослабевшее тело, продолжая напевать тихонько. Эта песня всегда помогала, прогоняла страхи и болезни его маленького приемыша; помогла и сейчас. Сердце Адалана забилось чаще, мощнее, дыхание стало глубже, краски начали возвращаться на лицо. Измученный болью Хасрат, поняв, что все наконец позади, отстранился, тяжело уселся на ближайшую скамью, спрятал лицо в ладонях. Жадиталь подобрала с пола кристаллы.

— Розовые, — прошептала она и повторила уже громко, для всех: — Розовые! Нет, вы видели? Совершенно спокойные!

Но Рахун уже не слушал. Как когда-то на мьярнской ярмарке, он сбросил с плеч магистерский плащ, завернул Адалана и направился к двери.

— Дай его мне, — Фасхил заступил дорогу, протягивая руки к мальчику, — твое место здесь.

Белокрылый остановился. Отдать сына сейчас, когда он едва избежал смерти, и кому — Фасхилу, который его терпеть не может, и даже не пытается это скрывать? Но Рахун уже видел нож в руке Барса, а в глазах — готовность умереть.

— Посмотри: магистры напуганы, — продолжал т’хаа-сар. — Успокой их, если сможешь. А я лучше за малышом пригляжу. Не веришь? Честно сказать, я сам дрожу от страха, но я же обещал твоего Лаан-ши беречь, значит, сберегу. Жизнью и кровью.

Когда Фасхил с мальчиком на руках вышел, совет взорвался криком. Каждый требовал права высказаться, каждый хотел сам, своими глазами видеть, что произошло с вечным льдом и неугасимым пламенем. Понять что-то в этом гвалте Рахун не пытался — его без того разрывало на части: страх и восторг, гнев и радость, жадное любопытство и глубокое отвращение. Еще миг — и пальцы вывернет когтями, спину разорвут крылья, шипастый хвост ударит по полированному камню. Белокрылый встряхнулся, сжал кулаки и сосредоточился на главном — на верховном магистре и его ближайшем окружении. Все члены совета свободны и равны, так гласит устав ордена Согласия, но безумцев, способных открыто спорить с Могучим и троими старейшими, на его веку не находилось.

Однако сейчас старейшие молчали. Дайран попросил у Жадиталь кристаллы и теперь разглядывал их, поворачивая так и этак, проверяя то на вес, то на просвет. Майяла и Сайломар с невозмутимым видом смотрели на него и ждали. Шахул даже не смотрел — он, как и Рахун, слушал зал. Дед не станет сейчас лезть с разговорами, это Рахун знал точно; скорее, осторожно, исподволь попробует утихомирить собрание — потушить гнев, развеять опасения так, чтобы магистры не почувствовали и не устроили новой волны праведного гнева.

Наконец Дайран закончил изучать кристаллы и передал их старейшим.

— Можете убедиться сами, — сказал он. — Тот, что был льдом, в самой глубине треснул, но у бывшего пламенем — никаких пороков, разве что он краснее и чуть теплый.

Майяла взяла, а Сайломар брезгливо скривился и отказался.

— Можно? — Датрис перехватил кристалл, тоже покрутил в пальцах. — И правда, на взгляд изъянов не найти. Идеальная форма.

— Да, да, — радостно подтвердила Жадиталь, — правда, потрясающе?!

— Воистину, — усмехнулся смотритель, разглядывая игру граней бывшего льда. — Потрясает основы мироздания. Прямо чудо какое-то, а не мальчишка! Самородок! Божественное дитя.

— Разве это плохо или смешно? — не унималась девушка. — Это отлично! Обрести такого ученика — честь для ордена.

Сайломар покосился на спорщиков, зло проворчал:

— Бестолковая молодежь… нашли, над чем потешаться. Это не ребенок, это — чудовище. — И снова вцепился в бороденку.

Но Датрис с Жадиталь его не слушали. Таль и правда светилась от радости, а смотрителя, как обычно, больше заботили собственные развлечения, чем мальчишка-маг, орден или общее благо.

— Может, ты его и учить возьмешься, раз он так тебя восхищает? Я бы на это посмотрел…

— Думай, что говоришь, Датрис, — жестко оборвала бывшего ученика старуха, — от мальчишки Высоким форумом за версту несет и рваной ноздрей тоже — какое еще ученичество? По правде говоря, тут только трое способны учить такого, как он. Но я точно не стану, да и другим не посоветую. Сайломар прав: этот ребенок — чудовище, от которого лучше избавиться, пока не поздно.

— Не выйдет.

Рахун удивился, услышав голос деда. Видно, удивился не он один: Сайломар, Майяла с Датрисом — все повернулись к старому хааши, даже Дайран Могучий поднял задумчивый взгляд и прислушался.

— Что, прости, не выйдет? — переспросила старуха.

— Не выйдет избавиться от Лаан-ши, магистр Майяла Дуарская. Может, ты не заметила, но когда мальчишке стало худо, Фасхил схватился за нож. В другой раз, если Барс не успеет, это сделаю я. Хочешь спорить с Хаа? Силенок не хватит.

— Что за варварство, Шахул? Вечно бы вам за ножи хвататься. Зверье… Разве я хоть словом обмолвилась о том, чтобы ваше Золотце убить? Поселить где-нибудь в уединенном месте, выставить защиту покрепче — и пусть себе живет. Можно даже навещать его иногда, а Волчонок присмотрит, раз уж это так необходимо.

— Тюрьма? — ахнула Жадиталь.

Зал снова всколыхнулся. Магистры принялись спорить: кто-то горячо поддерживал, кто-то осуждал, столь же яростно, некоторые просто растерялись — Рахун едва смог удержать песню ровной, спокойной и холодной: спорьте, думайте, но не давайте воли страху. Однако сам Белокрылый уже понимал — одного здравого смысла мало, многие уже все решили, и переубедить их так просто не удастся. Вон, хоть Сайломара. Шивариец вцепился в бороду и твердил свое:

— Все равно сопляка из ордена надо удалить. Такой белый маг похуже чумы или горной лавины. А если кто-то его обидит? Захочет использовать его силу и обманом соблазнит? А потом, когда вырастет? Творящим и то не ведомо, что из него может вырасти… Майяла права, заточение — лучший выход.

И многие согласно кивали, очень многие.

Тихо, очень тихо и осторожно белокрылый хааши запел о любви: об улыбке младенца, о руках матери, о глазах любимой, о первом поцелуе и последнем вздохе.

Если только совет послушает дуарскую ведьму и решит запереть Одуванчика, Ягодка останется с ним. Рахун с самого начала знал, что маги могут отвергнуть Лаан-ши. Тогда он заберет сыновей и ни за что не выдаст ни Дайрану Могучему, ни Фасхилу, ни даже Рагмуту и Шанаре — лучше вечное изгнание, чем неволя.

Но как бы ни любили Одуванчика в приемной семье, человеческому детенышу нужны люди, он должен расти и взрослеть среди своих — так для него лучше, так правильно. Поэтому пока есть надежда, он будет бороться: напомнит этим заблудшим похвалу отца, дух горячего хлеба, крик новорожденного, материнские слезы, свадебные танцы, погребальный плач. Люди, это ваше дитя, опомнитесь, — все громче, почти не скрываясь, шептала колдовская песня, — испуганный, одинокий ребенок, брошенный на дороге. Все, чего он просит — немного внимания и тепла, каплю вашей любви.

Первым отозвался Армин: маска безразличия вдруг поплыла с лица, обнажая нечто совсем иное. Но магистр быстро собрался: тряхнул головой и пренебрежительно поморщился.

— Белокрылый, прекрати. Нужно кому-то душу вывернуть — ради Творящих, только чего ты этим добьешься? Никто из нас не может контролировать мальчишку, он нам не по зубам. В этом все дело.

— Почему обязательно контролировать? Детей надо просто любить.

Не то, чтобы у Датриса совсем души не было, но чтобы стереть его циничную улыбку песни хааши явно было мало. Вместо взволнованного Армина ответил он:

— Любить? Это по вашей части, хранители. Мы — ребята практичные. Все, что нам не по зубам — решительно отвергаем.

— Но ведь хааши прав! — послышалось из дальнего конца зала. А потом со скамьи встал магистр Синдери из Ласатра, крупный, как все северяне, широкий и громогласный. Он через весь зал протопал к верховному магистру и повторил:

— Белокрылый хааши прав, Могучий. Что же мы делаем? С дитем воюем, с сопливым мальчишкой! Решаем, как надежнее его запереть. А нужно-то просто любить и верить. Маги с даром всетворящего пламени попадают к нам не каждый год и даже не каждое десятилетие. А мы, вместо того, чтобы радоваться, гордиться… эх! Могучий, если все трусят, я возьму мальчика. Научу, чему сумею.

Незаметно для себя Жадиталь подошла к северянину и встала рядом, утверждая поддержку.

Дайран Могучий посмотрел на ласатрина, на свою лучшую ученицу и чуть заметно улыбнулся:

— Смело, магистр Синдери, спасибо тебе, но нет. Магу старшей крови нужен учитель из своих. Майялу мы уже слышали. Армин, что скажешь ты, мальчик?

Армин даже не повернулся, напротив, уставился на витраж.

— Этот малыш — и я? Нет… не думаю, что ему нужно знать то, чему я его научу. Если совет прикажет выстроить для мальчишки тюрьму — я сделаю, хоть мне и не по душе такое решение, но учить — нет. Прошу меня простить, учитель.

— Напрасно, Армин. Но я не буду тебя уговаривать. Нет так нет, — Кивнул Дайран и повернулся к Рахуну. — Не волнуйся, Белокрылый. Я сам обучу твоего мальчика — думаю, мы поладим. Но все же когда его хранитель подрастет и сможет быть рядом, всем нам будет спокойнее.

5

Зима года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

После испытаний Адалан очнулся в постели в той самой комнате, которую указал ему магистр Датрис. Там же были и отец Рахун, и старик, которого он приметил в Зале Совета, верховный магистр. Они о чем-то говорили, но стоило открыть глаза — сразу же замолчали.

— Уже все? Все кончилось?.. — спросил Адалан.

Верховный магистр кивнул, вроде даже с улыбкой, а отец подошел, положил на лоб холодную ладонь и приказал:

— Спи.

Адалан хотел спросить еще что-то важное, но накатила такая слабость, что мысли смешались, глаза как-то сами собой закрылись, и все провалилось в мягкую темноту.

Потом он просыпался, засыпал, снова просыпался… Вроде пил что-то, то терпкое с горчинкой, то сладкое, густое, оседающее на языке… Вроде был где-то, не то в саду, желто-красном от осенних листьев, не то в небе, холодном, сочащемся серой моросью… Вроде замечал какие-то лица, знакомые и чужие… но раз среди них был и Ягодка, значит, все это могло оказаться просто сном или болезненным мороком… потом снова засыпал.

Пока не проснулся окончательно и не увидел у своей постели худощавого мальчишку лет тринадцати. Белая туника его выделялась в полумраке комнаты, отчего сам незнакомец казался очень смуглым, почти черным. Он дремал на скамеечке у постели, обнявшись с шандалом, в котором уже догорали свечи. Однако, как только Адалан пошевелился — услышал, вскинулся, тут же разулыбался. Черты лица его были крупными и грубыми, короткие волосы топорщились, как щетка, но улыбка и бесхитростный прямой взгляд сразу вызывали приязнь, даже доверие.

Мальчишка назвался Ваджрой, будущим целителем, учеником магистра Жадиталь. Этот Ваджра и сообщил Адалану, что с испытаний прошло уже пять дней.

— …а учитель-то твой все дожидается. Велел, как только ты проснешься, чтобы тотчас ему сказали.

— Пять дней?

Адалан хотел по привычке вскочить — не тут-то было. Голова закружилась, и он опять свалился на подушку.

— Ну так что? — усмехнулся чернявый, — бежать мне к твоему учителю, или еще поспишь?

— А у меня, значит, уже и учитель есть?

— Конечно. Белым магам по-другому не положено, всякого берет в обучение один из магистров. Тебя взял сам Дайран Могучий. Гордись!

Адалан и так понимал, что пять дней — это слишком, но после разговоров об учителе и о том, что положено-не положено в стенах Серого замка, окончательно убедился, что проспал все самое важное. А мог и свою судьбу запросто проспать.

— А кто это — Дайран Могучий? — спросил он, поднимаясь теперь медленно и осторожно, как больной.

— Ну ты даешь, парень! Верховный магистр, вот кто!

Глаза чернявого, и без того круглые и выпуклые, как у лягушки, выкатились еще сильнее.

— Ты вообще откуда взялся, если Дайрана Могучего не знаешь? Вроде старшая кровь, светоч мудрости, а такой дикий…

— Сам ты дикий, — огрызнулся Адалан, сполз с постели и натянул свежую тунику. — Не надо тебе никуда бежать, я пойду. Только расскажи, как мне найти этого Дайрана Могучего…

Одним рассказом не обошлось. Адалан хоть и храбрился, изо всех сил показывая, что справится сам, будущего мага-целителя обмануть не смог.

— Нет, одного не пущу. На дворе дождь, а если по замку, то выйдет далеко. Простынешь или перетрудишься, свалишься снова, а госпожа Таль с меня шкуру спустит, — ответил Ваджра. — Сам доведу.

А потом подхватил Адалана под руку и потащил за собой по коридорам.

В коридорах было мрачно, тихо и немноголюдно. Замок освещали факелы, развешанные по стенам через каждые семь-десять шагов, но горели они неярко, некоторые так и просто тлели, а оставшийся свет скрадывал серый камень, превращая его скорее в полумрак и длинные колеблющиеся на сквозняке тени. Разглядеть среди них встречных обитателей замка было трудно. Адалан сначала пытался, но вскоре устал и бросил. Он заметил только то, что это в основном мужчины. Взрослые были в темных орденских плащах, юноши — в белом. Реже попадались женщины и уж совсем редко, раза три-четыре, мальчики увидели людей в одежде обычных горожан. Встречные же частенько обращали на них внимание, некоторые даже останавливались и смотрели вслед, тогда Адалан чувствовал, как начинает болеть затылок, и невольно прибавлял шаг.

— Чего они смотрят? — спросил он Ваджру.

— На тебя смотрят, — ответил тот. — Златокудрые, старшая кровь, редкость тут.

— А почему?

Мальчишка только плечами передернул:

— Не знаю. Говорят, ваша кровь и есть самая настоящая магия, а в ордене орбинитов почему-то почти нет. Только верховный магистр, госпожа-магистр Майяла, старый мастер ключей, да магистр Армин-книжник, мастер порталов… говорят, Армин с Датрисом — еще и первые в мире мастера меча, но это только так, болтовня, на самом деле никто не знает — войны-то уже почти двадцать лет не было. А зато наша госпожа-магистр занимается целительством, это всегда нужное дело, и на войне, и в мире…

Сначала они прошли вдоль ученического крыла со входами в комнаты, потом поднялись по винтовой лестнице и спустились по галерее, сплошь изрезанной стрелами арок-бойниц. По галерее гулял ветер, и в створы летели ледяные струи дождя. Адалан сначала обрадовался свежему воздуху, хотел выглянуть в сад. Но ветер был не просто свеж, он насквозь пронизывал хлипкие плащи, обсыпая водяной пылью, и им с Ваджрой, продрогшим до костей, пришлось бежать под защиту глухих стен. После пробежки Адалан долго пытался отдышаться, но восстановить силы так и не смог. Почти повиснув на руке провожатого, он поплелся дальше уже из упрямства да от нежелания снова лезть под дождь.

После галереи был спуск и опять коридор. На этот раз вместо арок по стенам попадались редкие двери на массивных металлических петлях. Опять подъем винтом и спуск, уже пологий, через несколько этажей-промежутков. Снова подъем и коридоры, теперь кривые и запутанные, настоящий лабиринт, которому, казалось, не будет конца… еще подъем — и вот Ваджра потянул Адалана в сторону, в узкий и темный проход, который всего через двенадцать шагов уперся в высокую деревянную дверь.

— Пришли, — сказал Ваджра.

Адалан толкнул дверь, попробовал дернуть на себя, а потом устало присел, опершись спиной о гладкое дерево.

— Заперто.

— Сейчас отопру, — Ваджра вытянул руку, помедлил, шевеля пальцами, и будто бы кинул чем-то в железную дверную скобу. — Не упади смотри, златокудрый.

Дверь отворилась так плавно и легко, что Адалан и вправду чуть не упал. А когда поднялся — замер от удивления.

За дверью был небольшой зал, наполненный светом, но не маслянисто-тусклым, факельным, а ярким, чистым и холодным, какого Адалан в жизни не видел. Светились предметы, похожие на стеклянные пузыри, подвешенные на стены. Всего таких пузырей было три, и два из них — абсолютно белые, а третий сиял голубоватым светом, который казался почему-то и жутким, и очень красивым одновременно. Уже привычных серых камней тут не было и в помине: полупрозрачные с молочным оттенком стены сплошь покрывала резьба, а на полу пестрела самоцветная мозаика.

— Что это? — только и мог вымолвить Адалан.

— Нефритовая башня, покои глав ордена из Узкого совета, — ответил Ваджра. — Что столбом встал? Вот он, кабинет Дайрана Могучего, перед тобой. Иди! А я тут подожду.

Из зала вели несколько дверей, и одна из них была прямо напротив: широкая, светлого дерева с бронзовыми петлями и дверным молотком в виде кольца. Адалан еще раз оглянулся на провожатого, на темный проход позади, собрал все оставшиеся силы и постучал. Стук показался громоподобным, а уж когда из-за двери ответили: «Кто там? Входите!» — решимость и вовсе иссякла. Он так и не смог толкнуть дверь, пока та сама не отворилась. На пороге появился грозный старик, которого он запомнил еще на испытаниях: высокий, статный, в мехах снежных лисиц поверх лиловой мантии. Сейчас он казался еще значительнее и страшнее, чем в Зале Совета: мощь окружала его, заполняя все вокруг, подобно свету стеклянных пузырей у входа. Она подавляла, заставляла сжиматься, прятаться, как мелкое зверье прячется в страхе перед грозой.

Но магистр Дайран назвал его учеником, выбрал. Сам! Адалану вдруг захотелось посмотреть в глаза учителю не униженно, со страхом быть отвергнутым или наказанным, а гордо, на равных. И неважно, что спина как деревянная, а взгляд может показаться дерзким и неуважительным — пусть. Старик должен знать, что он не трус, не чурбан и не какой-нибудь дикарь!

— Адалан?

В светло-голубых глазах магистра отразилось удивление, которое — Адалан мог поклясться в этом — сразу сменилось одобрением. И даже мелькнула тень улыбки.

— Проснулся, значит? Что ж, входи. — Старик повернулся к Ваджре. — А ты, мальчик, беги, передай магистру Жадиталь, что поручение исполнено.

Потом посторонился, пропуская Адалана в кабинет, и затворил дверь. Кабинет был небольшим и плотно заставленным: широкий стол, шкаф, несколько кресел. У дальней стены — огромный сундук под оленьей шкурой; мягкий ковер на полу, гобелены по стенам. В шкафу и на столе — листы бумаги и пергамента, свитки и книги. Столько книг, как тут, Адалан не видел за всю жизнь, хотя вроде бы помнил, что в школе почтеннейшего Нарайна Орса тоже была комната с книгами, но туда детей не пускали. А самыми интересными и красивыми были, конечно же, окна! Две огромные, до потолка, витражные арки светились, как пузыри в соседнем зале, только не мертвенно-бледно, а ярко, празднично, переливаясь радугой на цветном стекле.

В кабинете было жарко натоплено, но все равно хозяин велел Адалану сесть в кресло, поближе к очагу, и протянул большой тяжелый кубок. В кубке оказалось кислое вино, смутно знакомое по запаху, хорошо разбавленное кипятком и медом. Адалан отхлебнул и остановился. Питье было вкусным, приятно согревало, от него весело щекотало в горле и под ребрами, но разве можно девятилетнему мальчишке пить хмельное?

Магистр словно догадался о его сомнениях:

— Ничего, Адалан, пей, привыкай. Ночная невеста понадобится тебе очень скоро, да не такая жидкая — учись узнавать ее обманы и справляться с ними.

Адалан послушался, осушил кубок до дна. Радостное тепло разлилось по телу, и он совсем перестал бояться. Захотелось добавки, а потом залезть в кресло с ногами и расспросить магистра обо всем, что было любопытного в Сером замке, раз уж старик сам решил учить его. Но он вовремя вспомнил об обманчивых чувствах, поэтому добавки просить не стал, хотя сапоги все же скинул и, подтянув под себя ноги, спросил:

— Магистр Дайран, это правда, что ты выбрал меня в ученики?

— Правда, — усмехнулся магистр не то его нахальной позе, не то словам, которые, конечно же, тоже были невежливы и глупы. — И, раз ты мой ученик, можешь спрашивать все, что хочешь.

— А почему ты меня взял?

— Потому что ты орбинит, первородный маг всетворящего огня, старшая кровь, как и я. Из магистров ордена ты мало кому подходишь: обучать старшего может только старший.

Адалан задумался. Снова, уже в который раз эти слова: старшая кровь, первородная магия… Странные слова, пристальные взгляды, особое отношение — похоже, об этом знают все на свете, кроме него. Если расспрашивать — этот важный старик вслед за магистром Датрисом и чернявым Ваджрой сочтет его неотесанным дикарем. То есть, не только он сам, но и Рахун, и Хафиса, его горячо любимый Ягодка, и даже малышка-Снежинка не стоят ничего, кроме насмешки? Нет уж. Ни за что он не допустит, чтобы над ними кто-то смеялся! И уж тем более магистр Дайран, глава ордена и его учитель…

— Что, это — все? Больше ничего спросить не хочешь? — нарушил молчание магистр.

Ничего такого не было в этом простом вопросе, но Адалан почему-то услышал сожаление, досаду и даже разочарование. И, испугавшись перемене в настроении учителя, вдруг выпалил все разом:

— Конечно, хочу! Как это, что это такое — быть первородным магом? Почему все кругом чего-то от меня ждут, когда я ничего не понимаю и не могу, совсем ничего: ни воду нагреть, как магистр Датрис, ни грязь с одежды счистить или отпереть дверь, как Ваджра, ни колдовские огни в темном коридоре засветить…

— Ох ты! — вдруг засмеялся старик. — Засветить магические огни не может почти никто из белых, и не смогут никогда. А вот ты — да, ты научишься, если захочешь. Но давай-ка разбираться по порядку. Видишь окно? Ну-ка расскажи мне, что там нарисовано.

Адалан посмотрел на витраж: капля света на темном стекле, стекающие с нее сплетения форм и красок, и среди них угадываются три танцующих фигуры — не то люди, не то твари бездны. Сами собой в памяти всплыли строки Песни Всетворения. Он оглянулся на учителя и тихо запел:

— Было это тогда, когда ничего не было. Было это там, где ничего не было. Не было — и стало: стала искра и стала капля. Упала искра в каплю и растаяла. И появились дети, числом три, и стали дети творить где и творить когда, чтобы было место играть и время меняться. И стали дети делать себе игрушки малые и большие, каждый то, что любил. И любил старший во всем порядок, закон и свет светлый, и творил закон и свет светлый. И любил средний во всем хаос, свободу и темную тьму, и творил свободу и темную тьму. И любила младшая мир и братьев своих, и звала их играть вместе, расти и меняться, и творила она любовь…

— Да, мальчик, — кивнул магистр, — триумвират Творящих: Закон, Свобода и Любовь. Хорошо поешь на даахири, сложный язык для человека.

Он улыбнулся одобрительно, потом подвинул кресло поближе, сел и продолжил:

— Вера даахи слишком строга, как строг их долг и служение, мы понимаем все немного иначе. Нет в мире чистого света или непроглядной тьмы, нет и быть не может. Совершенный закон мертв: он не позволяет движения и изменения, а неподвижна только смерть. Совершенный хаос пуст: он не допускает ограничений, любая форма в нем разрушится раньше, чем успеет родится. А без тьмы и света, в пустоте, любовь бессмысленна. Значит, в каждом создании Света есть доля Тьмы, в каждой твари Хаоса — доля Порядка. А чтобы Тьма и Свет, Хаос и Порядок пребывали в мире, нужна доля Любви. Теперь туда посмотри. Что там?

Учитель указал на другую арку, в створе которой были изображены две фигуры: зверь-даахи и человек. Черно-серый, как клубящийся дым, зверь замер, чуть припав к земле, крылья отведены назад, хвост и лапы в напряжении: прыжок — и гибкое тело растворится в небе. Но витые рога настороженно подняты, а морда зверя повернута к человеку. Человек, молодой мужчина, смотрит прямо на Адалана, светлые волосы и полы одежды треплет невидимый ветер, лицо спокойно, а взгляд прямой и открытый, в руках человека сияет маленькое солнце. Изображение этих двоих обнимает третий, огромный дракон со змеиным туловищем и когтистыми лапами. Крылья его застят небо, а рогатая голова щерится у ног. Лиловый с зелеными переливами, дракон кажется великим существом, какие бывают только в сказках.

Адалан, уже увлеченный разговором, с готовностью ответил:

— Дракон, дитя Закона, человек, дитя Свободы и даахи, дитя Любви.

— Мыслитель, вершитель, хранитель. Все верно. А теперь скажи-ка мне, Адалан, на кого похож этот человек?

Адалан посмотрел на витраж еще раз и отвернулся. То, что пришло в голову, совсем не хотелось говорить вслух. Но ничего не поделаешь — учитель ждал ответа.

— На господина Нарайна Орса он похож.

— Хм… наверное, так, — усмехнулся магистр. — А еще на господина Иделара Кера, да?

Адалан подумал, и согласился:

— Да, и на господина Кера тоже.

Между купцами было немало общего, но все-таки сам магистр напоминал ему бывшего хозяина куда сильнее. Адалан еще не успел до конца понять, что же это значит, когда учитель закончил за него:

— На Орса из Орбина, на Кера из Тирона, на меня и на тебя, мой мальчик.

Вот, значит, в чем дело! Адалан отбросил сомнения и нежелание вспоминать давние дни в школе — удовлетворить любопытство стало куда важнее.

— Так значит, господин Орс и господин Кер — особенные, не такие как все? И ты… и мы тоже?

— Да, мальчик, особенные. Мы, — магистр Дайран снова указал на витраж, — такие, — и тоже затянул на даахири. — И взял Маари пыль звериной тропы, и слюну хищника, и кровь его жертвы, и прибавил к тому семя трав, и гниющий плод древа, и смешал это с каплями вод небесных и каплями вод земных, и вылепил себе дитя. И обжег его тело пламенем бездны, и остудил неутомимым ветром. И сказал: вот дитя мое, по образу моему, вот дар мой — пламя всетворящее, чтобы создавать и разрушать, и власть иметь над созданиями, и в этом быть равным нам, и хотеть больше, но не видеть края сущего и не знать покоя. И стал человек Маари по образу Маари, дитя тьмы, свободы и хаоса.

Адалан слышал эту песнь много раз, ловил образы, нарисованные старой хааши, но слушал и смотрел бездумно, как сказку, не связывая со своей жизнью. Жизнь — это силки на мелких зверьков, рыбалка, горячая похлебка и шумные щенячьи игры. Когда Адалан слушал песни Шанары, богов и магов в его жизни еще не было.

Магистр закончил и снова улыбнулся:

— Помнишь? Это про нас с тобой, мальчик. Мы — дети Маари, первородные из праха, с магией богов, вечной жаждой познания и творчества.

— А что же все остальные люди, не такие?

— Остальные люди пришли в мир позже. Наши предки слишком сильно хотели сравняться с богами, они не справились с магией и чуть не разорвали землю. Твердь земная содрогнулась и сбросила гордецов в бездну. Бог свободы творящей пытался спасти своих детей, но не успел — смог защитить только Орбин, единственный из древних городов. Потом жизнь наладилась: рыба вернулась в реки, в лесах и лугах расплодилось зверье, на месте разрыва тверди встали Поднебесные горы. Другие Творящие помогли брату вернуть своих детей. Но боги стали опасаться людей, и те, что родились позже, уже не получили власти над всетворящим пламенем. Только мы, потомки выживших первородных, еще сохранили ее остатки, понимаешь, мальчик?

Адалан кивнул. Он не то чтобы понял все услышанное, тем более он не думал, что понял слова учителя как надо, но что-то новое, непривычное определенно уже выяснилось и многое изменило: Адалан впервые чувствовал, что прикоснулся к еще смутному, но жизненно важному знанию, нащупал путь, свою собственную тропу, на которой никто его не обгонит, и не придется по-слабацки отдавать свою ношу или тянуть руку за помощью. Теперь он сам хотел остаться в Сером замке, быть принятым в ордене, чтобы овладеть этой сотню раз помянутой первородной магией и пройти свой путь до конца.

— Вот и хорошо, считай, сегодня был твой первый урок. А теперь — ужин.

За сундуком обнаружилась корзина. Магистр Дайран поднял ее на стол и выложил хлеб, печеные овощи, желтые сливы и розовые яблоки. Потом достал широкогорлый кувшин с молоком и плошку с маслом. Адалан сначала стеснялся, но вскоре понял, как успел проголодаться за время болезни, и начал уминать все подряд без всякой робости. Хозяин тоже присоединился, но ел мало и почти не разговаривал, все больше думал о чем-то, глядя то на Адалана, то просто в стену. А после ужина вдруг накатила слабость. Голова отяжелела, глаза начали слипаться сами собой. Адалан завернулся в откуда-то взявшийся белый мех, вытянул ноги на соседнее кресло, оказавшееся рядом, и задремал. Только и успел спросить:

— Ведь ты же научишь меня быть магом?

И уже во сне услышал ответ:

— Конечно, мальчик. Без этого тебе не прожить.

Так началось его обучение.

6

Зима года 632 от потрясения тверди (двадцатый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

На следующий день магистр Дайран объявил:

— Самое первое, что должен усвоить маг, если хочет жить долго и счастливо, — это дисциплина тела…

Потом долго и занудно толковал о дыхании, о том, как надо правильно двигаться и о чем думать. Из уважения Адалан пытался слушать, но это было совсем не то, что казалось ему важным. Какая разница, насколько полным и устремленным вдаль будет выдох? Как умение точно представить количество тычинок у цветка яблони поможет ему овладеть магией вершителя? А когда учитель заговорил о кристаллах, мысли и вовсе утекли в сторону: вспомнились сверкающие каменные щетки в расщелинах на склонах Стража. Как-то раз они с Ягодкой несколько дней лазали по скалам, по самым глубоким трещинам, чтобы найти хоть одну, а потом нашли целый грот, полный разноцветного сияния.

— Мальчик, ты слушаешь?

— Слушаю, учитель! — Адалан часто заморгал, прогоняя видения Поднебесья. — Только ничего не понимаю. Почему обязательно представлять всякую мелкую чепуху, вроде цветков или снежинок? Из-за их красоты? Но разве что-то большое и мощное не красиво? Вулканы, например, дыхание Стража… Когда молодые хаа-сар проходят испытания, они спускаются в жерло за металлом для своих клинков.

— Жерло Стража… ты и правда ничего не понимаешь, — покачал головой магистр, — Смотри.

Он вдруг повернулся к камину, положил руку прямо на алеющие угли и приказал:

— Повтори!

Адалан, не раздумывая, выполнил — не хватало, чтобы старик счел его трусом, неспособным терпеть боль! — и тут же дернулся назад. Всего миг, касание, а ладонь уже охватил жар, кожа побелела и вспузырилась.

Магистр Дайран усмехнулся:

— Ну что, уразумел, почему не стоит думать о вулканах? Или ты в самом деле решил, что можешь тягаться с хаа-сар?

— Нет, конечно!..

— А чего тогда в огонь полез?

— Так… учитель… — вопросы эти были неожиданны и казались Адалану совершенно неправильными: он ведь сам приказал сунуть руку в камин, так чего теперь спрашивать? Или это боль мешает ухватить суть урока?

А учитель тем временем достал мазь и лоскуты ткани.

— Ты что, каждый раз полезешь, куда тебе скажут, лишь бы гордыня не страдала? Вот дурак… а Майяла еще сомневалась, что нам достался настоящий орбинит. Давай свою руку.

— …и забудь пока про Стража, — втолковывал магистр Дайран, перевязывая Адалану обожженные пальцы, — ты не даахи, ты — человек. Для даахи боль — сила, поэтому хаа-сар учат искать ее, терпеть и использовать. А наша плоть слаба, даже самый обычный огонь может нас уничтожить, что уж говорить о вулканах… У тебя в руках, мальчик, не вулкан — всетворящее пламя бездны, которое легко превращает в ничто время и пространство. Твердо запомни: прежде чем призывать такую силу, нужно научиться избегать боли и защищать свою плоть.

Остаток дня магистр показывал разные упражнения, а уже под вечер привел к Звездной Игле и приказал бегать вверх-вниз по крутым, не огражденным перилами ступеням, не быстро, а так, чтобы удар сердца приходился на каждый шаг — не ускоряясь и не замедляясь, и не важно, поднимаешься ты или спускаешься. Адалан попробовал дважды, устал до дрожи в коленях и серых мух перед глазами, но, конечно же, сделать все, как следует, не сумел. Тогда магистр приказал смотреть, а сам вытянул вперед руку и замер. Сначала он перестал дышать, потом побледнел, как мертвый, и над ладонью заплясал маленький серебристый вихрь. Адалан смотрел во все глаза, но так и не понял, что происходит. Наконец, учитель вздохнул и зажал кулак. А когда разжал, в ладони оказался прозрачный, как вода, кристалл величиной с голубиное яйцо. Магистр тут же обернул его куском пергамента и подал Адалану.

— Вечный лед, такой, как на испытаниях. Тогда ты показал редкие способности в магии кристаллов, гораздо большие, чем у меня или любого другого мага. Теперь я хочу, чтобы через двенадцать дней ты его растопил. Упражняйся на башне, не забывай о дыхании — и у тебя все получится. Знай: неудачи не приму.

Обучение оказалось делом нелегким. Кроме задания с вечным льдом, которое еще неизвестно как выполнить, были и другие. Сначала Ваджра и второй ученик магистра Жадиталь, умгар Доду, притащили целый ворох бумаг и берестяных свитков — старые записи учеников об основах магии и первых шагах подготовки тела и духа.

— Тут описаны методики магистров, так, как они нас учат, — говорил Ваджра, — можно почитать, может, подойдет что. Но все равно лучший способ сосредоточения и призыва силы каждый создает себе сам. Я, например, всегда вспоминаю, как вылупляется бабочка: у нас дома, на северной стене, всегда висело много коконов. Пока лопается скорлупка, пока разворачиваются крылья — собираю силу, а как полетит — можно отпускать и завершать действие.

Глядя на Ваджру, Адалан представлял себе не бабочку, а лягушонка, такой он был нескладный. Но когда шивариец начал показывать призыв, это было по-настоящему внушительно: выпуклые глаза из темно-карих делались вдруг вишневыми, а черты лица твердели, прибавляя мальчишке лет пять возраста.

— Главное, не торопиться, — поучал он, — торопливые маги — закуска для хаа-сар.

— Закуска для хаа-сар — медлительные трусы! — смеялся над товарищем Доду. — Спорим, я зависну быстрее и выше тебя?

В отличие от товарища, Доду был хорошо сложен, непоседлив и всегда весел. Адалан думал, что с таким, наверное, все мечтают подружиться: чем-то, быть может, этой самой веселой уверенностью, он напоминал Ягодку, но сходство не радовало, напротив, казалось каким-то особенно обидным обманом.

— Плевать на бабочек, златокудрый, просто не думай, вообще ни о чем не думай, — говорил он, — смотри!

Доду складывал руки, пару раз глубоко выдыхал — и поднимался над полом на целый локоть. Адалан тоже пытался придумать себе способ сосредоточения: сводил ладони, как рассказывал учитель, представлял в подреберье источник силы, воображал его и цветком яблони, и ледяным кристаллом, и переливчатой форелью, и даже чайкой — он помнил ту чайку, что вынесла его из боли в пустоту на испытаниях, — все тщетно, сила не отзывалась. Наверное, все это были не те ключи, не его образы.

— Ну и златокудрый! — язвил Доду, потешаясь над его неудачами. — Да тебя, парень, поди, в птичьем помете отбелили, а так ты чернее пучеглазого! — А потом: выдох — и вода взлетает над лоханью, выдох — и она закипает прямо в воздухе.

Полдня с этими парнями стали для Адалана настоящим испытанием. Конечно, и Ваджра, и Доду учились не первый год и уже многое умели. Они никак не хотели оставить его в покое, все время строили из себя взрослых магов, облаченных в черное царских советников, а то и лиловых магистров: Ваджра снова и снова лез с ненужными поучениями, а задавака-Доду норовил покрасоваться да лишний раз высмеять. Еще бы! Неумеха из первородных магов — это же так весело… Оба мешали и раздражали. Куда интереснее было бы в тишине разложить записи, и самому в них разбираться или заняться упражнениями, показанными Могучим, а не выслушивать трескотню и дурацкие издевки.

Когда же на шум и смех стали забегать другие ученики, стало и вовсе невыносимо. Два дня Адалан крепился, а на третий решил: с него хватит. Выход отыскался сам собой. Что запретил представлять учитель? Стража? Отлично! Стража он и не будет, а вот солнце — другое дело, про солнце Могучий ничего не говорил. Если он как следует представит себя солнцем — что-то да случится, что, наконец, впечатлит этих задавак. Как там? Свести ладони, закрыть глаза…

Солнце полыхнуло сразу, швырнуло на пол, нестерпимым жаром рвануло легкие, ребра, хлынуло наружу горячим потоком…

Как отскочили в дальние углы мальчишки, Адалан уже не видел. Не запомнил он и то, как в комнату вбежал Лис Хасмар, а следом за ним Рахун, как Ваджра ушел и вернулся с бутылью ночной невесты и ледяным компрессом, — очнулся уже в кровати с окровавленными тряпками под подбородком и кисло-соленым привкусом во рту. Слава Хаа и ее дарам, хааши Рахуну не нужно было наказывать сына словом или розгой — Адалан и так чувствовал, что натворил. Не в силах смотреть в глаза ни отцу, ни Ваджре, он забрался с головой под одеяло и пролежал так до самой ночи, и сам себе клялся, что никогда больше не выкинет ничего подобного. Зато после этого случая его надолго оставили в покое и одиночестве.

Тут уж он взялся за дело со всем прилежанием, на какое был способен, прерываясь только на еду и сон. С рассвета до обеда упражнялся в саду, а к вечеру принимался за изучение записей. Тратить время попусту было жаль, и Адалан, нахватав с обеда хлеба и яблок, не спускался в трапезную вечером, а жевал за чтением и засыпал порой прямо на свитках, забыв потушить свечи, которые сами догорали к утру.

На пятый день упорных занятий пришел первый успех.

День начинался как обычно, ничего не получалось, да и дождь накрапывал все сильнее, подгонял вернуться в комнату. Адалан грустил и вспоминал Поднебесье. Что уж говорить, там он был куда как счастливее: не знал ни про какую магию, рос себе малышом-Одуванчиком, и довольно… Вдруг его озарило: Лаан-ши, золотце, одуванчик — хорошее имя, говорил отец. Его имя, лучистое и светлое. И одуванчик — это не солнце, простой маленький цветок. Он закрыл глаза, сложил ладони, выдохнул, дальше, еще дальше… легкое дыхание — на юг, до самых гор, дотянуться до брата, который дал ему это правильное, его собственное имя. Засветлело небо, одуванчик поднял бутон и начал медленно раскрываться. Адалан представлял каждый лепесток, каждую жилку на нем, и крохотные капли сладкого сока в самой глубине, и мягкую желтую пыльцу выше… В груди родилось нежное, приятное тепло, оно дышало, расширялось, и, наконец, медленно потянулось к рукам, собираясь в ладонях пушистыми, чуть колкими соцветиями. Счастье и покой наполнили душу, сила, добрая и послушная, потекла по телу, сквозь него, заполняя собой целый мир.

А когда Адалан закончил, открыл глаза и разомкнул ладони — увидел голубые язычки пламени. Огоньки были робкие, совсем слабенькие, и от шевеления пальцев сразу же пропали — но они были! И это окрыляло. К вечеру Адалан научился их удерживать, а на следующий день уже с легкостью мог одним касанием зажечь свечи, растопить камин или согреть сколько угодно воды. От радости он как следует перестирал все свои вещи, долго и с удовольствием мылся, а после завалился в постель, хотя до заката было еще далеко, и проспал до утра. Это был первый день честно заработанного отдыха в Сером замке.

Дальше дело пошло быстрее: магистр Жадиталь сдержала слово и научила простеньким приемам, подходящим для каждодневных нужд: согреть или остудить еду, чтобы она стала еще вкуснее, вымести пыль из комнаты, почистить и починить одежду. Правда, то, что было пустяком для Ваджры, Доду и остальных мальчишек, для Адалана оказалось далеко не так легко. Стоило чуть-чуть перестараться или зазеваться — и сила бездны прорывалась, била огнем. От удара сводило руки, а нос и уши начинали кровоточить. Тогда ничего не оставалось, кроме как стирать одежду и мести пол уже без всякой магии, не уставая благодарить Творящих за то, что все обошлось.

Но успехи успехами, а как растопить вечный лед, Адалан по-прежнему не знал. Хуже: воспоминания о дне совета, когда пришлось этот самый лед взять в руку, вгоняли его в дрожь.

Между тем в Тирон пришла зима, и выпал снег. Два дня он падал в лужи и сразу же таял — никакой радости, только еще больше грязи. Но потом посыпало чаще, гуще и, наконец, укрыло весь сад. Сейчас снег казался пышным, сухим и хрустящим, готовым лежать до самой весны. От его белизны было так светло, так переполняли чувства, что хотелось бежать, раскинув руки и кричать на весь замок. А потом, набегавшись до изнеможения, упасть прямо в сугроб, смотреть, как плывут по небу облака…

Адалан так размечтался, что не заметил подкравшуюся сзади девчонку, а та, подхватив пригоршню снега, сжала в ладонях и ловко метнула прямо в него. Снежок разбился о макушку и запорошил волосы. Послышался веселый звонкий хохот. Адалан обернулся, а довольная проделкой девчонка уже катала второй снежок.

— Держись, златокудрый!

Холодный влажный ком ударил в лоб, залепил глаза. Проказница состроила забавную гримасу, отбежала в сторону и скрылась за живой изгородью ночной невесты.

— Ах ты… Ну сейчас пожалеешь!

Утираясь рукавом, Адалан бросился следом, но стоило свернуть за кусты — получил новый удар, теперь в плечо. Прикрываясь локтями, он тоже начал «отстреливаться».

С обеих сторон снежки летели один за другим, то и дело попадая в цель.

— Давай, иди сюда, чудовище! Я не боюсь! — радостно визжала девчонка, выскакивая из-за кустов с новым снарядом.

— А это мы посмотрим, — отвечал Адалан, — только высунь нос — я его мигом отшибу!

Наконец ему удалось подобраться так близко, чтобы дотянуться до противницы и толкнуть в сугроб. Но та не растерялась — сгребла в обе горсти его плащ, утянула следом. Дети упали, весело хохоча, забарахтались в снегу, стараясь как можно больше извалять и забросать друг друга. Девчонка была сильная и верткая, как настоящий молодой боец, и казалась немного старше Адалана, но все же не могла сравниться с даахи, с которыми он привык играть, — ее удалось скрутить и подмять под себя. Некоторое время она еще сопротивлялась, но вскоре запросила пощады.

— Хватит, хватит, златокудрый! — кричала она сквозь смех, уже почти не отбиваясь. — Я и так вся вымокла!

Он бросил ей в лицо последнюю пригоршню снега и остановился.

Девочку эту Адалан приметил несколько дней назад — встречал иногда в саду или в трапезной — и почему-то сразу решил, что подружиться было бы здорово. Он и сам не мог бы сказать, чем таким отличалась именно эта ученица? Может быть, красотой — а девочка была красива: длинненькая, стройная и быстрая, похожая на молодую козу, которой нипочем ни широкие луга, ни заоблачные кручи. А может быть, его привлек яркий, веселый свет, что согревал и радовал при каждой встрече. Пару раз он даже хотел подойти и заговорить, но не решился. Девушек-учениц в Сером замке было мало, жили они в противоположном крыле, в самом дальнем приделе, и гуляли в другом конце сада. Ни о каких запретах на дружбу с ними Адалан не слышал, но и общих дел или других благовидных предлогов для знакомства тоже найти не мог. А подойти просто так, без повода, мешали гордость и, как ни стыдно было признать, страх, все тот же страх, его вечный и неистребимый спутник. А больше всего Адалан боялся, что девчонка про этот страх узнает и осмеет — вон какая хохотушка, все время рот до ушей.

И вот эта хохотушка и проказница вместе с ним барахтается в снегу и даже не думает его высмеивать. Радости Адалана не было предела. Если бы она родилась в Гнездах, ее бы звали Солнышком, — подумал он.

— Скажешь, как зовут, — отпущу.

— А зачем тебе? — рыжие глаза в густых светлых ресницах лукаво блеснули, на раскрасневшихся щеках обозначились кокетливые ямочки. — Ну, Кайле. Кайле Бьертене с Птичьих Скал, отпускай теперь.

Он позволил ей сесть в сугробе и сам сел рядом.

— А меня — Адалан.

— Я знаю, — Кайле развязала ленту, отряхнула растрепанную косу от снега и начала переплетать. Русые пряди, прямые и тяжелые, как крученые шелковые нити для шитья, быстро заскользили между пальцами. — Мой учитель зовет тебя чудовищем и смеется, а еще золотом, говорит, приемный отец-даахи так назвал.

— Путает твой учитель! — Адалан снова засмеялся. Все-таки с этой Кайле было удивительно весело. — Лаан — золото, а меня зовут Лаан-ши, очень маленькое такое золотце, а на самом деле всего-то одуванчик. И назвал меня так не отец, а брат.

— А то, что тебя воспитали даахи, — правда?

— Правда.

— Ой!..

Кайле запнулась, и Адалану показалось, что в рыжих ее глазах промелькнул страх. Впрочем, и понятно: к Белокрылому, да и вообще к любому хранителю не только дети, но и взрослые, даже маги ордена относились с опасением. Он этого не понимал, но привык и уже не спрашивал: так задумано Творящими — и все.

— А где твои настоящие родители? — спросила она и смутилась еще больше.

— Не помню. Да не мнись ты! Это давно было, я, правда, ничего не помню. Лучше расскажи, а твой учитель — он кто?

— Магистр Датрис.

— Датрис-смотритель?!

Вот уж с кем бы он ни за что не хотел связываться — так это с магистром Датрисом! Адалан искренне считал его самым неприятным обитателем замка, сравнимым разве что с предводителем крылатых, и чувства эти, наверное, скрыть не сумел — Кайле опять рассмеялась.

— Что, испугался, златокудрый?!

— Да уж… зловредный упырь твой учитель, — то, что смотритель ему не нравится, Адалан даже скрывать не стал. — Как ты с ним ладишь?

— Хорошо мы ладим, даже очень. Год назад, когда только приехала, мне было девять, и верховный магистр сказал, что мала, брать не хотел. А учитель сразу: я, мол, возьму, мне такие нравятся, северяне — самые упорные, всегда своего добиваются. И взял.

Кайле перевязала косу лентой, отбросила за спину и посмотрела на Адалана по-другому, тепло, даже немного похоже на то, как смотрела мама Хафиса.

— Магистр Датрис насмешник, конечно, и спуску никогда не даст, но на самом деле надежный. Как мой батюшка, тот тоже если что — и поперек спины вожжами вытянет, или смоленой веревкой, так то за дело, чтобы слушались. Но чужому обидеть не позволит никогда, недаром чужие паруса Птичьи Скалы обходят дальним курсом.

— А где они, Птичьи Скалы твои? Ласатр, да?

Кайле кивнула и тихонько запела:

— Там, на краю необъятной суши

Грозные скалы шагают в море,

Рушатся волны клочьями пены,

Ветры поют холодные песни.

Там, где зимой не бывает солнца,

Звезды и месяц звенят морозом,

Братья-споло́хи гуляют в небе,

Стонут от стужи вечные камни.

Там, где весной расцветает тундра,

Рыжее солнце кругами пляшет,

Синее небо темно от крыльев,

Щедрое море вскипает рыбой,

Там наше небо и наше море,

Там наши скалы и наши гнезда,

Там наши дети и наши кости,

Там наше место, моя гагара.

Голос у девчонки был слабенький, простой, если отойти за рощицу, такой едва ли расслышишь, но пела она так вдохновенно, что Адалан невольно заслушался. Взгляд ее устремился вдаль, и на лице засветилась грустная мечтательная улыбка.

— Песня перелетных птиц, — пояснила она, когда закончила, — этой песней у нас встречают весенние стаи. Но я не очень хорошо пою, я хорошо рисую: если нарисую птицу на борту ладьи — она обязательно вернется к родному берегу… о! А что там, смотри!

Под кустом ночной невесты в снегу темнел мятый кусок пергамента, а рядом ярко и остро, как настоящий ограненный алмаз, сиял кристалл вечного льда — Адалан не заметил, как выронил его во время возни в сугробе. И сейчас не сразу сообразил, что такое перед ним. Пока он думал, Кайле уже решила подобрать находку и протянула руку.

— Не трогай! — приказал он, но поздно.

— Айй! — девчонка с криком отдернула пальцы, из глаз брызнули слезы.

— Покажи! — Адалан, перепуганный куда сильнее, чем перед испытаниями, схватил ее за плечи, развернул к себе, — покажи, ну!

Она раскрыла ладонь. Ожог казался не таким большим, как он боялся, но сильным и глубоким: кожа на двух пальцах побелела и вымерзла, а край ладони на глазах наливался красной опухолью. Он подул на ожог, потом заглянул в глаза:

— Прости, Кайле… я такой разиня, прости… Это вечный лед, тебе нельзя его трогать. Мне магистр Дайран дал, велел растопить… он в кармане был, завернутый, но, наверное, выпал, а я должен был лучше смотреть… Прости!

— Вечный лед?.. — она несколько раз шмыгнула носом, вытерла щеки здоровой рукой и вдруг снова улыбнулась. — Да ладно! Что, думаешь, я никогда пальцы не обмораживала? Пройдет.

Он подобрал пергамент, потом кристалл, завернул и снова сунул глубоко на дно кармана в складках плаща.

— Знаешь что? А давай я тебя к Ваджре отведу? Он хороший целитель, правда. Он тебе руку полечит. Пойдем.

— Пойдем, я знаю Ваджру. И Доду, его приятеля, знаю: летом мы вместе ягоды собирали, вишню и ночную невесту, вот тут как раз.

Пока шли к западному крылу замка, Кайле все косилась то на карман, куда Адалан спрятал вечный лед, то на него самого, и, наконец, спросила:

— А как же ты все-таки хочешь его растопить? Вечный лед не тает ни в печи, ни даже в кузнечном горне, не зря же его зовут вечным.

Адалан пожал плечами и вздохнул:

— Не знаю. Учитель сказал, что неудачи не примет, дал срок двенадцать дней, и сегодня как раз двенадцатый… Пойду на Звездную Иглу поднимусь, подышу, как учили. Подумаю. Там высоко, к Творящим близко, может, что на ум придет. Вот ты говорила: чудовище… я и сам порой чувствую: горит здесь, — он остановился, положил ладонь под грудину и замер. — Огромное… горит, просится… а что — не знаю. Вдруг и правда чудовище?..

— Так ведь у тебя полдня всего осталось! — она остановилась и посмотрела решительно, строго, совсем по-взрослому, даже улыбаться перестала. — Ты вот что, Лан-Одуванчик, иди-ка, укрощай свое чудовище и растапливай вечный лед. А к Ваджре я и сама дойду. — И, круто развернувшись, убежала в сторону замка.

Адалан совсем чуть-чуть задержался, любуясь садом, потом нашел самый глубокий сугроб, скинул плащ и сунул в снег голые руки по самые плечи. Он специально не призывал силу, даже не пытался притупить чувствительность — хотел как можно сильнее замерзнуть. Но нет, холод обычного снега даже на морозном воздухе не обжигал кожу, он ничем не напоминал холод вечного льда. Точно так же, как угли камина или горящий в ладони огонек нисколько не походили на вечное пламя. Да и снег этот все равно не настоящий — в Тироне, как рассказывали мальчишки, не бывает долгого, настоящего снега. Зима тут теплая, сырая и пахнет гнилью. Адалан отряхнулся, снова накинул плащ и направился к Звездной Игле выполнять задание учителя.

Башня встретила его скользкими от наледи ступенями, по которым вовсе не хотелось взбираться. Но розовато-белая ее вершина парила в чистой небесной лазури, и вид оттуда обещал быть потрясающим — это несколько примиряло с тяжелым трудом подъема и даже с тем, что сегодня последний день, а значит — хочешь или нет — пора достать из свертка этот проклятый кристалл. От одной мысли о вечном льде пробирала дрожь и кости ломило уже заранее.

Ничего не поделаешь — Адалан крепче зажал в кулаке сверток и ступил на лестницу.

— … пятьсот тринадцать… пятьсот семнадцать, пятьсот восемнадцать… — за прошедшие одиннадцать дней ступени были все сосчитаны, пересчитаны и изучены в подробностях: еще три, предпоследняя — с выбоинкой в полпальца длиной по внешнему краю — и круг звездочета — верхняя смотровая площадка, полуприкрытая легким резным куполом. Подъем завершен. Адалан сделал последний шаг и остановился, стараясь понять, правильно ли поднимался, вышло или нет у него соединить ускоряющееся от усталости и высоты сердцебиение с замедляющимися шагами? Как вдруг прямо перед собой увидел зубастую пасть и хищный взгляд твари бездны — тиронский Барс… вождя крылатых ни с кем не спутаешь. Сердце рвануло из груди перепуганной птицей, и все старания дышать правильно пропали зря.

— Мир тебе… т’хаа-сар… — с трудом устояв на верхней ступени, Адалан попытался протянуть навстречу зверю раскрытые ладони. Вспомнил про кристалл, испугался и смутился еще больше.

Фасхил оборачивался медленно, словно с трудом перетекая из одного облика в другой: кости словно выламывались, крылья и хвост усыхали, шерсть сползала, как от болезни, обнажая голую кожу. Черты лица дрожали и кривились, надолго застряв между звериными и человеческими. Печать убийцы — от такого зрелища мутило и пробирало дрожью уже не только страха, но и отвращения. Но Адалан заставлял себя смотреть, чтобы не показаться трусом или невежей.

Наконец рога даахи упали косами, а глаза из янтарно-желтых стали серыми, Фасхил отряхнул складки на развернувшейся рубахе, затянул пояс и тоже приветственно протянул руки:

— И тебе мир, детеныш Тьмы. Иди ближе, сегодня здесь так красиво, — и сразу же отвернулся.

Фасхил стоял на площадке, шагах в пяти от неогороженного края, словно над обрывом в небо, и смотрел на горы. От лестницы гор видно не было, лишь редкие золотистые перья в синеве да ветер, рвущий одежду и темно-серые косы даахи. Рассердившись на свою робость, Адалан вышел на площадку и, встав рядом с Фасхилом, снова сосредоточился на выравнивании ритма сердца и дыхания. Только получалось плохо: стоило предводителю крылатых пошевелиться, или просто шальной порыв ветра бросал в сторону быструю тень — сердце подскакивало, а дыхание замирало. Не выходило у Адалана не замечать соседа, хотя тот, казалось, совсем о нем забыл.

Наконец Фасхил все же удостоил его вниманием.

— Посмотри вдаль, — сказал он.

Адалан послушался. Вдали были горы Поднебесья. Ледники пиков сияли серебром и золотом, они словно парили в небе, а ближе покрытые лесом склоны казались почти черными, тяжелыми и суровыми. Вершины Стража отсюда увидеть было невозможно, но Адалану все равно казалось, что он различает вдали клубящийся дымок. В груди вдруг защемило от тоски и одиночества. И так потянуло домой, в Гнезда, к друзьям, к веселым играм, к маме… к Ягодке.

— Очень редко, — продолжал т’хаа-сар, — но случается, что у даахи рождается птенец, не способный измениться, боящийся боли, неба и полетов. Как только такому детенышу исполняется три года, мать приводит его к обрыву и толкает вниз. Тогда он раскрывает крылья.

Адалан не собирался разговаривать с этим зверюгой, но все же спросил, сам не зная, зачем:

— А если не раскроет?

— Разобьется, — ответил т’хаа-сар и, сделав несколько шагов, замер на самом краю. — Только я ни разу о таком не слышал. Иди сюда.

Адалан всегда понимал, что он — не даахи и никогда летать не сможет, но сейчас почему-то со всей ясностью представил себя, летящего вниз с башни, свое собственное тело, безвольно переворачивающееся в полете, ищущие опоры руки, застывшие в безумном ужасе глаза… нет, не может быть! Такое просто невозможно — никто его не столкнет. Но сердце уже неслось вскачь, не подчиняясь рассудку.

— Ты боишься, Одуванчик. Трусишь, — глаза Барса смотрели в упор не мигая, и, кажется, снова пожелтели. — Трус не полетит.

— Ничего я не трушу!

Отвергнув разом и глупый страх, и разумную осторожность, Адалан подбежал к краю и выхватил из пергаментной обертки вечный лед. Он сжал кристалл в ладони и протянул вперед, к Доду и Ваджре, которые были где-то там, внизу, к самой веселой в мире девочке Кайле, к магистру Датрису, называющему его чудовищем, к учителю, который в него верил… и к горам! К маме и Снежинке, к братику! Словно показывая им всем свою безрассудную смелость, цветок раскрылся мгновенно, и тут же обратился острым солнечным копьем. Укол холода, боль всего миг, между пальцев заструился пар, а когда Адалан понял, что происходит, и разжал кулак — он был пуст.

К Дайрану Могучему Адалан летел как на крыльях. Но в кабинете старика не оказалось. Не было его и в саду на самшитовой аллее, где он обычно прогуливался, и в трапезной. Наконец один из старших учеников сказал, что видел верховного магистра входящим в библиотеку, и Адалан кинулся туда. Он и в самом деле нашел магистра Дайрана в общем зале библиотеки вместе с другим магом, молодым, и, как показалось, тоже орбинитом.

— Получилось! Учитель, у меня получилось. С вечным льдом! — выпалил Адалан, сгорая от нетерпения поделиться. — Я просто взял его в руку… просто подумал, что не буду трусить, — и взял. А он задымился и растаял!

Но старый магистр не разделил его восторгов. Он выслушал буднично, словно речь шла не о магическом кристалле, а о куске обычного льда из кухни, и коротко кивнул.

— Вот и славно, мальчик. А теперь познакомься с магистром Армином. Он покажет тебе библиотеку и расскажет, что ты должен прочесть по истории, наукам и ремеслам, прежде чем заниматься настоящей магией.

Часть 4. Названный братец

1

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Поднебесные Гнезда, Мьярна.

Песня отразилась горным эхом, разлетелась и смолкла, но образы первородных предков еще стояли перед мысленным взором молодого хранителя: чешуйчатый змей, светловолосый юноша и тоненькая девчонка-даахи.

Девчонка весело засмеялась, показывая свой кубок:

— Ночь а-ххаи-саэ, Сабаар! Первая наша ночь, приходи…

Змей, переливающийся всеми цветами заката, простер необъятные крылья над соседним хребтом и рассыпался стаей облачных перьев, а юноша тряхнул золотистыми кудрями и превратился в его далекого названного брата.

Юный хаа-сар улыбнулся девушке и виновато пожал плечами:

— Я не могу, ты же знаешь… прости, — повернулся и пошел прочь от толпы, от веселья, от манящего несбыточными мечтами запаха а-ххаэ.

Знакомая тропинка привела к водопаду. Он, как в детстве, уселся на самый край скального уступа и опустил ноги вниз. Весна была ранней и водопад уже начал набирать летнюю силу, с грохотом рушился на камни, обдавая скалы ледяными брызгами. Сабаар почувствовал, что скоро промокнет насквозь, но уходить совсем не хотелось — сковало знакомое оцепенение, за которым, как только стемнеет — он знал это точно — придет тупая боль и вязкая безнадежная тоска.

Когда-то давно, в другой, счастливой жизни, как теперь казалось, они с братом часто здесь играли: носились по лесу, лазали по скалам, даже хотели раз и навсегда разобраться с легендарной пещерой под водными струями, о которой шептались уже несколько поколений молодых даахи Поднебесья, но никто достоверно не знал, где она и есть ли вообще. Потом, когда брата увезли к людям, все это стало неважными детскими глупостями. Тогда он думал только об одном: учиться, как можно скорее освоить все, что должен знать воин-хранитель, получить взрослое имя и посвятить свою жизнь служению, предназначенному для него великой Хаа еще в раннем детстве — какие уж тут водопады и пещеры? А потом пришло это: боль, одиночество и тоска переполняли все его существо, как только садилось солнце. Тогда он снова стал приходить сюда, на место детских игр, по полночи сидел у воды и думал о брате. Он знал, что где-то в далеком человеческом городе его Одуванчик тоже не спит: сидит на берегу и смотрит в темную воду. Если постараться, если дотянуться до брата — боль утихнет. Иногда это удавалось, и тогда он, обессилевший, сворачивался клубком прямо здесь, на поляне, и засыпал. Когда же все его усилия были тщетны — разворачивал крылья и уносился в ночь, чтобы ветром, скоростью, напряжением тела изгнать боль и порожденную ею силу.

Потом он возвращался домой и, падая от усталости, шептал: «Ничего, Лаан-ши, скоро мы будем вместе, только потерпи, осталось всего два года… год… всего пережить зиму… месяц… каких-то несколько дней». Но чем ближе становился день встречи, тем больше появлялось сомнений — знает ли он, что нужно делать, в чем состоит долг хранителя и чего ждет от него великая богиня?

И вот настал день его наречения. Малыш Ягодка умер и переродился, а Сабаар воин-хранитель, посвященный великой Хаа, не только может — должен лететь к людям, к брату — истинному магу и своему подопечному. А он вдруг совсем растерялся, разуверился в своих силах. И башни Тирона из манящей цели превратились в неизбежное проклятье.

Вот поэтому сегодня к водопаду Сабаар пришел не один. Присутствие отца он почувствовал сразу, еще до того, как тот ступил под сень боровых сосен, но вставать навстречу не стал — надеялся, что хааши Рахун услышит сомнения и сам его найдет, просто сидел и ждал. В который раз хотел дотянуться до брата, соединиться, понять его как можно лучше и принять, наконец, решение.

Отец, и правда, подошел сам.

— Ты хотел поговорить? — спросил он, и, не дождавшись ответа, сел рядом.

Некоторое время оба просто молчали. Сабаар думал о том, что когда-то стоило кинуться в объятия матери или отца, все им рассказать — и беды тут же отступали, пропадали сами собой. Родители всегда знали, что нужно сделать, как поступить, умели уладить любые неприятности, подсказать любые решения. Но теперь все изменилось. Теперь он и только он сам должен ответить, в чем состоит его долг хранителя.

— Отец, передай, что я прошу владык ордена Согласия взять меня на службу.

Рахун вздохнул с облегчением и улыбнулся:

— Передам. Но ты же не об этом поговорить хотел, так?

— Не только об этом. Адалану по-прежнему снятся дурные сны. То, что заключено в этих снах, губит его душу.

— Да, ты прав. Но он справляется.

— Я не уверен, — Сабаар в сомнении опустил глаза, — я ведь по-прежнему все время слышу его: в нем много боли, гнева и ярости. Это меня пугает. Иногда его просто распирает от гордости, а в следующий миг он начинает ненавидеть себя настолько, что готов уничтожить… Он так и не излечился до конца, отец. Что мне делать, как быть?

Рахун задумался, и Сабаар понял, что его догадки верны — отец знает, как все непросто, ему тоже тяжело говорить об этом.

— Ты — его хранитель, Сабаар, не мне тебя учить. Но ты просишь правды, что ж, слушай. Адалан очень силен. Силен настолько, что к нему нельзя относиться равнодушно… Вокруг него покоя нет и никогда не будет — это ты должен понять сразу. Многие любят его и почти боготворят, не меньше найдется и тех, кто завидует, боится, ненавидит. Фасхил обещал присматривать за Лаан-ши и свято исполняет обещание, однажды даже чуть не отдал ему свою кровь. Но будь готов, Барс попросит тебя убить брата. И даже объяснит — почему… Если ты решишь, что Фасхил прав и Хаа требует смерти мальчика, увези его из Тирона подальше: очень многим из нас трудно будет смириться с твоим решением.

— Зачем ты так!.. — Сабаар испуганно вскинул глаза, но отец остался спокойным, словно речь шла не об их с Лаан-ши жизнях, а о чем-то обычном и совсем неважном.

— Ты же хотел поговорить именно об этом? Я еще способен понять, о чем думают мои дети. Но ты упоминал о снах, о том знании, что они несут — о прошлом Лаан-ши. Если хочешь спасти брата, дай ему это знание, помоги понять и принять свое прошлое, избавь от страха.

— Как мне сделать это? — Сабаар с надеждой ухватился за совет. Все, что угодно, лишь бы не проклятые сомнения, лишь бы не думать о смерти.

— Помнишь ярмарку, трактир? Того купца, высокого красавца-орбинита?

Сабаар кивнул. Он помнил, забыть такую противоречивую душу было непросто.

— Найди его. Рядом с ним и все ответы найдешь.

— Спасибо тебе, отец! Так и сделаю! Я обязательно найду его…

Сабаар вскочил и бегом кинулся домой, собираться.

Утра дожидаться не стал. Пока его ровесники, хмельные от а-ххааэ, любовных ласк и звука собственных — взрослых! — имен, еще только мечтали о настоящем служении, он уже летел в сторону Мьярны исполнять долг хранителя.

К концу следующего дня под крылом показались мьярнские предместья. Он опустился в придорожной рощице и, приняв человеческий облик, направился в город. Следовало поспешить — солнце уже пряталось за крепостной башней, а на закате, как говорил отец, ворота закрывают. Крылатому даахи не помеха крепостные стены и запертые ворота, стрелков и пращников Сабаар тоже не особо боялся, только вот распугать половину города не хотелось: попробуй потом объяснить, что добрым гостем явился, а не божьей карой на грешные головы.

Солнце еще светило, но к воротам Сабаар все же опоздал: двое златокудрых стражников на вид чуть постарше его самого вовсю налегали на ворот внешней решетки. Увидев одинокого путника, они остановили работу, но вовсе не из гостеприимства или жалости к несчастному, которому теперь придется искать подходящий постоялый двор или коротать ночь под открытым небом — просто любопытно стало, кто таков, откуда и зачем явился.

Сабаар тоже не прочь был полюбопытствовать. Людей вот так близко, если не считать нескольких крестьян и ремесленников, мельком зацепивших внимание только что по дороге, он уже несколько лет не видел, и за эти годы успел многому научиться. Сейчас он слышал все, что чувствовали стражники, каждый порыв, каждое желание или сомнение. Даже то, что оставалось тайной для них самих, ему было открыто и понятно. Люди, такие же, как его брат, златокудрые орбиниты… он ожидал уловить сходство. Но нет, эти молодые мужчины, по всем признакам дети старших родов, походили на его Золотце куда меньше, чем на умгар, адрийцев или кафинцев из предместий. Что ж, все равно это были люди. Среди них Сабаар собирался прожить жизнь, значит, следовало узнать их получше. Он приветственно раскрыл ладони и обратился к стражникам:

— Мир благословенной Мьярне и вам, верные защитники. Будьте милостивы, не оставьте путника на ночь за воротами.

— Мир и тебе, путник, — отозвался один из воинов. — Припозднился ты к воротам. По закону свободной Мьярны после заката в город пускать не положено.

— Но ведь солнце еще не село.

— Решетка, потом еще створки… когда запрем, как раз сядет. Завтра приходи, только смотри, снова не опоздай.

Стражник засмеялся, и в этом смехе Сабаар услышал не веселье, а заносчивость и презрение. Тут же захотелось поставить гордеца на место, но он сдержался, тоже широко улыбнулся:

— А я слышал, что Мьярна — гостеприимный город, что местные жители вежливы, умны и образованны, и оттого добры к путникам, но по вам такого не скажешь. Соврали мне, видно.

— Нет, мой юный друг, ты просто неверно понял, — вступил в разговор второй, — слушай меня, я объясню. Путники — они все разные. Есть среди них хозяева, те, что из дальних стран возвращаются в родной дом. Есть гости, те, что путешествуют с разным товаром ради выгодной торговли, или еще мудрецы, которые собирают знания и несут их свет людям. Таких путников у нас всегда ждут, встречают с почетом и уважением. А ты, друг мой, не хозяин, — продолжал стражник, — вид у тебя уж очень дикий и говор бестолковый. И не гость — товара у тебя нет, знаний по малолетству тоже… меч вот, похоже, хорош. Никак мальчик прихватил отцову игрушку да решил податься в наемники? А такого сброда — всяких наемников, паломников, прочих праздношатающихся бездельников — у нас не привечают. Пользы от них городу мало, а вот бед…

Пережидая исполненную превосходства речь, Сабаар представил, как сейчас обернется и перелетит стену — вот бы послушать, выскочит сердце этого умника от такого зрелища или нет. «Тогда и поглядим, кто над кем будет потешаться» — со злорадством подумал он. Но потом решил, что все это просто каприз, детская выходка, а он уже не ребенок, потому не стоит.

И вовремя. Стражник как раз начал объяснять, где дикому мальчишке самое место, как из ворот показался старик в длинной шелковой тунике и богато украшенном плаще. Увидев Сабаара, старик словно остолбенел перед полуопущенной решеткой, потом всплеснул руками и закричал на стражей:

— Гнев Творящих на ваши головы, сучьи дети! Да как вы посмели до заката ворота запирать, а гостя держать за порогом! А ну живо впустить!

И как только решетка поднялась достаточно, чтобы пройти — сам выскочил навстречу.

— Не гневайся… — он на миг замешкался, соображая как обратиться, и, приняв решение, продолжил, — не держи обиды, почтеннейший. Добро пожаловать в город. Я — мытарь-блюститель Нибьян Лир от имени Торговой палаты свободной Мьярны приветствую тебя, почтеннейший, и прошу простить. Парни эти еще молоды, многого не понимают — дерзостей тебе наговорили не со зла, а так, по недомыслию…

Страх этого старика и униженное желание угодить Сабаару нравились еще меньше высокомерия стражников — старшие Мьярны удивляли его все больше и удивляли неприятно. Одно хорошо — не придется ночевать за стеной, и, может, скорее получится отыскать нужных людей, знающих былого хозяина Одуванчика. Но особенно позабавило его по-детски искреннее удивление стражников: они так и остались стоять у ворота, переглядываясь между собой и не зная, что думать.

Однако, как ни льстил мытарь Нибьян, а пошлину взял сполна: три элу, один — за вход и еще два — за длинный боевой клинок. Пока он перевязывал и опечатывал ножны, Сабаар спросил:

— Не подскажешь ли, Нибьян Лир, как мне найти постоялый двор, на вывеске которого нарисован олень в пору гона?

— Отчего не подсказать, почтеннейший? Судя по всему ты ищещь «Златорог» хитреца-Фербаса, так он у самой Изобильной площади, как раз против въезда на рынок. Как выйдешь из ворот, иди все время прямо, только улицу пошире выбирай — они все выходят на Изобильную, а там и «Златорог» не проглядишь — он самый большой и людный. Кухня у Фербаса добрая и вина хороши, только отоспаться не надейся: завсегдатаи, что ни день, колобродят до полуночи.

— Спасибо тебе, господин Лир, — обрадовался Сабаар, подхватил меч и чуть не бегом побежал искать широкую улицу.

Только напоследок добавил:

— Я не торговец, почтенным не зови.

Ох и большим же городом оказалась Мьярна! По окраинам улочки петляли так, что Сабаар с трудом угадывал направление, а уж определить, какая из них шире, и вовсе не мог. Все они состояли сплошь из глухих каменных стен, изредка прорезанных воротами, такими огромными, что могли легко пропустить груженую повозку. Ворота эти были сработаны из толстых досок и всегда крепко заперты. И ни живой души — только легкий далекий шепот — не разобрать что, если как следует не прислушаться.

В дни ярмарки Сабаар запомнил совсем другую Мьярну — яркую, многолюдную, оглушающую: толпы народа на улицах, толкотня и ругань, крики животных, вездесущие ароматы пряностей, фруктов, металла и дерева, кожи, копченого мяса и благовоний, стук колес и топот ног по мостовой, лязг цепей, колодок и рабских ошейников, крики зазывал и звон монет. Все эта невообразимая лавина чувств, звуков, красок, запахов, обрушилась на маленького даахи, раздавила, забила глаза и уши, вязкой слюной наполнила рот, просочилась внутрь, под кожу, и осталась там навсегда — памятью и силой, проклятым даром великой Хаа. Не эта ли сила привела его в «Златорог» тогда? Сияющая песнь всетворящего пламени: жизнь, страсть и смерть — ничто в мире не могло сравниться с этой песней, сам мир без нее немного стоил. Услышал бы ее семилетний Волчонок, если бы сила хранителя не проснулась в нем раньше? Увлекшись воспоминаниями о брате, Сабаар не заметил, как оказался на широкой улице, всего в ста шагах от торговой площади, а рядом — высокое в три этажа здание с большой вывеской, изображающей ревущего оленя и надписью коваными буквами «Златорог».

Мытарь у ворот сказал верно: в общем зале «Златорога» было душно от чада светильников и густого духа мясной похлебки, многолюдно и очень шумно. В одном углу большая компания сгрудилась вокруг игроков в кости, и, судя по тому, как гудело возбуждение, ставки были высоки. В другом какой-то полноватый парень терзал арфу и пытался что-то петь, выходило плохо, ни то не умел, ни то слишком много выпил. Его приятель, коротышка с лоснящейся от пота лысиной тискал молоденькую подавальщицу. Девчонка хихикала, вяло сопротивлялась и не уходила. Скребущая до дрожи похоть казалась еще противнее алчного азарта. Сабаар брезгливо поморщился, но все же пошел вглубь зала, прислушиваясь и принюхиваясь.

Наверное, отец не зря считал осеннюю ярмарку полезным опытом — тогда здесь можно было встретить людей со всего света, необычных и разных. Но в этот раз посетители «Златорога» подобрались одинаково никчемные: если не азарт и похоть, то скука и разочарование — вот все, что удавалось расслышать. Как вдруг от стола, стоявшего совсем наособицу, даже отгороженного выступом стены какого-то чулана, Сабаар уловил нечто совсем иное, притягательное: ревность и обиду, боль и радость, даже ненависть, надежду… А за всем этим — как ни удивительно — свет подлинной доброты. Эти чувства казались смутно знакомыми, как и тонкий запах сандала и куцитры. Сабаар подошел ближе.

За накрытым столом сидели трое мужчин. Один, лет сорока с лишним, судя по виду — южанин из-за гор, двое других — значительно моложе первого, но старше Сабаара, светлокожие и русоволосые, напоминали скорее островитян с дальнего севера, чем орбинитов или умгар. Один из них носил легкий панцирь и невольничью серьгу в ноздре. Второй, в дорожном плаще, говорил старшему:

— …с Диром до Берготского побережья, а там на корабль сяду. К концу лета буду дома.

Голос чуть хриплый, но мелодичный и совсем незнакомый. Нет, этого парня Сабаар не знал — мог поклясться, что никогда с ним не встречался, да и остальные тоже не припоминались. Но что же тогда тянет именно к этому столу, к этим людям?

Между тем, южанин ответил:

— Эх, Оген! Да я бы сам тебя до Туманных Берегов проводил. А Дир этот — прохвост редкий.

— Знаю, — усмехнулся светловолосый. — Но я с ним толмачом еду, а не невольником. Тебе, Рауф, нечего делать на Туманных…

И тут Сабаар вспомнил, откуда знает эти чувства, неповторимую песню этой души. Он шагнул к столу и поймал южанина за локоть.

Двое белобрысых вскочили одновременно, выхватывая оружие. Двигались быстро, умело и слаженно: Сабаар только и успел заметить, что у них ножны не опечатаны.

— Я не враг вам! — сказал он и разжал пальцы. На руке, прямо под его ладонью блестело золото — брачный браслет Рахуна Белокрылого, выкуп за маленького мага, его братишку-Одуванчика.

— Рауф? — спросил Сабаар, — торговец Рауф «люблю красивое»?

— Мальчик? — в глазах Рауфа блеснуло понимание. — Арви, Оген, опустите оружие, не кощунствуйте. Не сердись, маленький хранитель, присаживайся к столу, раздели с нами ужин.

Он узнал, все вспомнил. Сабаар выпустил руку Рауфа и сел на скамью.

— Я вот дорогого друга провожаю… А ты здорово вырос — не узнать, — продолжал торговец, пододвигая гостю блюдо с жареным мясом и наполняя кубок. — Как дела у златокудрого малыша? Тоже, наверное, вырос…

Есть Сабаар не хотел, да и не за этим он сюда явился — быстрее бы найти ответы и лететь к брату. А в том, что этот торговец знает, как помочь, можно было не сомневаться.

— Лаан-ши болен и в опасности.

— В опасности? Что с ним?

— Я сам еще не знаю. Но узнаю. Помоги мне!

— Да чем же я тебе помогу?

— Мне нужно найти орбинита… этого…

Сабаар замялся, не зная, как сказать правильно, и Рауф подсказал:

— Отца мальчишки?

— Да…

— Ах, Нарайн, шельма! — Рауф с силой ударил ладонями по столешнице. Эта догадка так его занимала, что все другие волнения на миг отодвинулись. — Собственного сына, родную кровь — с серьгой на рынок! Не удивительно, что Темный малыша пригрел и даром облагодетельствовал! Только не тут ты ищешь, мальчик, в Орбине искать нужно.

— Буду искать, где нужно, — Сабаар решительно сжал кулаки. — Подскажи только, где.

— Так не знаю, я в Орбине и не бывал почти… разве что Оген? Оген, можешь дорогу указать?

Парень в дорожном плаще усмехнулся. Многозначительная вышла улыбка, горькая и недобрая.

— Могу. Отчего же не указать?

Потом полез в сумку, вынул сверток и разложил на столе. Внутри оказались баночка с краской, три кисти и перо. Он взял самую тонкую кисть и окунул в краску:

— Дай свою руку, «мальчик», карту нарисую.

2

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Мьярна, Орбин.

Едва дождавшись, когда кисть северянина оставит последний штрих, Сабаар кивнул на прощание и кинулся к двери.

— Дай обсохнуть, размажешь… — крикнул вдогонку Оген, но он уже не слушал. Немного смажется — не беда, главное не терять времени.

На улице он потянул носом ветер: восходящая струя отозвалась дрожью в нераскрытых крыльях. Оттолкнуться прямо сейчас — и через миг унесет на сотню перестрелов. Сабаар огляделся. На площади у трактира было светло и людно, но задний двор тонул в непроглядной темени. «Подойдет, — подумал он и свернул за угол. — А если кто сунется — что ж, ему же хуже».

Привычный удар страха нагнал уже в полете: Сабаар словно своими глазами увидел вскинувшегося со сна брата: сброшенное на пол одеяло, горячечный взгляд, блеск испарины на лбу; сердце рвется так, что не дает дышать, и крик ужаса умирает, зажатый между ребрами. Но сегодня Сабаар не стал искать утешения ни для Лаан-ши, ни для себя — принял страх, позволил струиться по телу, наполняя его силой и звенящей упругой твердостью. Здесь не горы — ветра устойчивы, путь свободен. А все, что сейчас нужно, это выиграть время. «Еще немного, Одуванчик, потерпи, я уже иду!» Крылья сами собой вытянулись в стрелы и мощными взмахами взрезали воздух. Никогда в жизни Сабаар не летал так быстро: ветер давно отстал и лишь слегка подхватывал снизу. Уши заложило, черный мех поседел от инея, но он не замечал ни высоты, ни холода. Только одна мысль билась в висках: быстрее, быстрее…

И лишь когда сила хранителя достигла предела, Сабаар позволил себе успокоиться и попытаться протянуть нить утешения брату. Он знал, что Лаан-шии уже не ляжет спать, а, наплевав на все запреты и опасности, отправится на пути Закона — ловить призраков прошлого… конечно же, снова ничего не поймает, Закон Творящий не даст ответа. Никто, даже всезнающий Аасу не помнит жизнь Адалана лучше самого Адалана.

Все началось через два с половиной года после их разлуки. В Гнезда прилетел один из воинов Фасхила и о чем-то долго говорил с отцом и т’хаа-сар Рагмутом. А потом отец позвал его.

— Ягодка, верховный магистр просит меня вернуться в Серый Замок. Он думает, что пришло время показать Одуванчику истинную магию старших: путь Свободы и силы и путь Закона и знания. Я не вершитель, не могу рассказать тебе, что это такое, но одно знаю точно: на пути Закона маг вспоминает все, что было с ним от мига рождения. Чувствую, что ничего хорошего Лаан-ши о себе не узнает. Готовься.

А через неделю пришла эта боль, и с тех пор редкую ночь Ягодке удавалось поспать спокойно. Он пытался разгадать, что же так болит, что тревожит его маленького братика, но не мог. Сначала ему казалось, что пространство, лежащее между Стражем и Серым Замком, было слишком велико, потом — что он плохо умеет понять Лаан-ши, и лишь спустя год, наконец, догадался: Одуванчик сам не понимает причину боли. Раз за разом идет он за знанием к Творящему богу и раз за разом возвращается ни с чем. Только даром пути богов не открываются никому…

Когда Ягодка осознал это впервые — примчался к матери, уткнувшись в подол, рыдал как младенец, скуля и надрываясь. А она гладила его волосы и тихо шептала:

— Не плачь, сынок. Ты — хаа-сар, хаа-сар боль не страшна, нас она не убивает, лишь питает наши силы. Тем, кто ходит путями Хаа, не нужны пути Маари и Аасу, Мы знаем главное: как уберечь. Поэтому Одуванчику нужен ты, Ягодка, ты убережешь его, надо только подрасти.

Сабаар боялся, что собьется с пути или пропустит Орбин в темноте, но Орбин сам нашел его. Задолго до полуночи он явился заревом на горизонте и, приближаясь, все рос, наполнялся цветами и оттенками. Казалось, это солнце утонуло в гигантском озере и сияет теперь через толщу воды, освещая и землю, и небо вокруг мягким рассеянным светом. Огромный, древний город, совсем не похожий ни на строгий аскетичный Тирон, ни на развеселую, но деловую Мьярну, манил красотой, запахом утерянной тайны, нежно ласкал довольством, щекотал весельем и вожделением. И тут же отталкивал, обжигая холодным звоном гордыни.

Сабаар сделал круг, другой, марево света рассеялось, и солнце раздробилось на кольца и линии, на отдельные капли сияния, словно густая паутина, сплошь унизанная росой. Следующий вираж разбил паутину на отдельные огни. Они выстраивались в цепи, в гроздья, дробились яркой драгоценной россыпью и снова собирались вместе. Сабаар был поражен размахом древних: слева, справа и вперед чуть не до самого горизонта под ним сияли огни столицы златокудрых.

И все же, присмотревшись, он узнал карту, что нес на ладони. И не важно, что он никогда раньше не видел Орбин, Оген оказался отличным картографом: несколькими легкими мазками обрисовал главные улицы и площади, отметил самые приметные здания и в точности выдержал пропорции и направления. Южные холмы, занятые родовыми дворцами старших семей, терялись во мраке, только сами дворцы, похожие на гигантские щетки кристаллов, сияли всеми цветами радуги. Продолжение Пряного пути, прямая, как струна, улица рекой света текла в центр старого города и там разливалась широким озером, в свете которого утопали белокаменные сооружения, такие высокие, что напомнили Сабаару родные горы. Чуть дальше на восток он уже видел круглую арену никак не меньше пяти перестрелов в поперечнике, а еще дальше — порт и реку, самую настоящую, темную и холодную. Несмотря на поздний час, и площадь, и ближайшие улицы были полны народа, словно Орбинцы привыкли жить по ночам. Но все эти чудеса не интересовали Сабаара, он искал западный конец, застроенный купеческими домами-крепостями вроде мьярнских, где царили тишина и покой, и лишь редкие фонари освещали путь припозднившимся прохожим.

Выбрав переулок потемнее, он опустился на землю, еще раз сверился с рисунком и прислушался. Нужный дом нашелся быстро, осталось лишь незаметно пробраться во внутренний двор.

Несмотря на то, что уже перевалило за полночь, в доме не спали: у внешних ворот топтались шесть охранников, а в хозяйских покоях на втором этаже ярко горели светильники. Пахло вином, фруктами и свежим хлебом, а скрытая злость, раздражение и настороженность заставляли дыбиться загривок; и только слабенький влекущий шепот манил надеждой: Нарайн Орс принимал гостей. Сабаар определил дальний угол комнаты, вскарабкался по стене и сел в проеме выставленного по весенней поре окна.

В комнате на возвышении был накрыт низкий стол, вокруг стола расселись четверо мужчин, все — дети старших родов республики. Трое казались стариками, это они свербели злым раздражением, подозрением и даже страхом. Шепотки надежды тоже исходили от них: у каждого свой и каждый о разном. А в четвертом, который был много моложе, Сабаар узнал бывшего хозяина своего брата. «Отца», — поправился он про себя и вдруг безошибочно понял, так и есть: этот хмурый орбинит с жестким ртом, холодными глазами и разорванной противоречиями душой и маленький маг Одуванчик были слишком похожи — не лицом, духом, нравом, вечным поиском — чтобы можно было сомневаться. Сабаар больше не сомневался: он пришел правильно.

Вино было разлито по кубкам, фрукты, сыр и хлеб манили свежестью, но никто к еде даже не притронулся.

— …нас осталось слишком мало, почтеннейший, и мы, старшие семьи Орбина, должны быть сильными и сплоченными, какими были всегда. Волей Творящих и решением Высокого Форума республики мы посланы к тебе восстановить справедливость. Просим забыть былые разногласия и занять вновь место в Высоком Форуме, положенное роду Орс по праву. А также предлагаем пост отца-вещателя, — говорил один из старших хозяину.

Врет, а точнее сильно недоговаривает, подумал Сабаар. Впрочем, хозяин это тоже понял. Он слушал, развалившись на шелковых подушках, смотрел прямо на собеседника, но не отвечал. Старик запнулся, но лишь на миг, потом продолжил:

— Прости, Нарайн, имущество матери Орбин вернуть не сможет — его попросту нет. Но война дорог не одного тебя оставила нищим, все мы пострадали. Ты-то, слава Творящим, сумел подняться снова и теперь не бедствуешь, а многие старшие семьи до сих пор не рассчитались по долгам.

— О, да, отец-блюститель, — усмехнулся Орс, — подложное обвинение избавило меня не только от семьи, имущества и чести, но и от гражданской повинности и республиканских долгов. Воистину, слава Творящим! Но продолжай, славнейший, я слушаю.

— Но… — старик опять чуть замялся, прежде чем произнес следующую фразу, а потом вдруг заговорил совсем иначе, с вкрадчивой интимной мягкостью, — Нарайн, ты же понимаешь, отцу народа не к лицу работорговля. Школу придется закрыть или продать.

А вот теперь правда. И страх, что правда хозяину не понравится. Сабаар с удивлением понял, что хозяин стал нравиться ему самому… нет, не то, чтобы он вдруг перестал замечать, насколько он жесток или спесив, но почему-то хотелось, чтобы он перехитрил этих льстивых «славных» вождей.

На предложение продать школу Орс даже засмеялся. Потом подхватил свой кубок, глотнул и ответил:

— Так, значит, вот почему отцы народа не зовут работорговца Орса в Форум как положено, грамотой с глашатаем, горном и караулом? О нет, они приходят сами, в неприметных будничных хитонах, оставив дома свои алые мантии, да еще и стучатся у порога в ночь, как разбойники. И все это — чтобы не было стыдно перед честными гражданами Орбина, если презренный работорговец не станет слушать, а со смехом выставит вон? Сильно же вас припекло, славные отцы, раз решились на такое.

Гости оскорбились: выпрямили спины, вздернули носы и надули щеки, тот, который только что произносил речи, так и вовсе кулаки сжал — лицемерие и гордыня. Колокола орбинской гордыни заставили Сабаара зябко ежиться.

Но Нарайн, казалось, ничего не заметил, даже не смотрел на гостей. Он допил вино, поставил кубок и согнал с лица усмешку — Сабаар ощутил страх, тот самый страх, к которому уже успел притерпеться. Теперь страх Адалана и Нарайна, троекратно усиленный болью уязвленного самолюбия, выворачивал лопатки крыльями и требовал действий. Оставаться на месте и не показывать своего присутствия становилось почти невозможно.

— Ладно, что за нужда у Форума в моей персоне на должности вещателя, понять несложно: наследник Булатного недоволен договором, и вы ждете, что я, как старый союзник, его уломаю или хотя бы не позволю объединиться с туманными герцогами, — низкий его голос зазвучал глухо и твердо. — Медалай, я орбинит старшего рода и не меньше тебя люблю Орбин: принимаю все твои условия, даже школу продам. Но и вам, славнейшие отцы народа, придется кое-что для меня сделать.

— Чего ты хочешь, Нарайн? — отозвался тот, кого звали Медалаем.

Сабаар слышал, чуял всем своим существом, как тяжко даются ему эти простые слова. Он не хотел уступать торговцу и в то же время знал, что уступит. Что бы ни попросил наглец Орс — выполнит, иначе нельзя, ему просто не оставили выбора. Страсти накалялись. Сам воздух гудел на сотню голосов, как зарождающийся гнев Стража. Вот она, магия старших! — понял Сабаар и еще раз приказал себе слушать, только слушать и не вмешиваться.

— Грамоту хочу, само собой, и публичного извинения. И восстановления в правах — все по закону. А главное — хочу закончить дело.

Он поднялся, подошел к стоящему в стороне ларцу, вынул оттуда узкий предмет длиной примерно в локоть, завернутый в льняную холстину, и повернулся к другому гостю, который до сих пор скромно молчал, стараясь быть незаметным.

— Славнейший Айсинар Лен, — Нарайн церемонно поклонился и протянул сверток. — Этот дар я хранил для тебя двадцать пять лет. Прими.

Айсинар взял подарок и развернул — сталь и позолота блеснули в масляном свете ламп. В холстине оказался кинжал: листовидный клинок, витая рогатая гарда и голубые шелковые кисти на рукояти. Пальцы старика дрогнули, лицо заметно потемнело — и скорбь заглушила все остальные чувства. Сабаар сглотнул приторно-горький комок набежавшей слюны и, пряча когти, вцепился в подоконник.

Старик опустил подарок на стол и отвернулся.

— Отчего же не берешь, руки жжет? Или не узнал?

— Как не узнать? Этот кинжал я когда-то сам подарил. Сражаться таким умел только Гайяри.

Нарайн вернулся на свое место за столом и снова налил вина, но пить не стал, только в упор посмотрел на гостя:

— Помнишь ли ты его, Айсинар Лен, бывший отец-избранник Форума? Стоил ли мальчишка Вейз чести верного вещателя, жизней моих родных, войны и разрушений?

Вместо ответа Айсинар спросил:

— Как он умер? — и тоже поднял взгляд на хозяина. — Расскажи.

— Долго. Они все умирали долго и все умерли — наемники ру-Цвингара знают свое дело. Салему, правда, я забрал. Десять лет прошло, прежде я решился покончить и с ней. Вы все еще хотите, чтобы я был голосом Орбина?

Гости не нашлись, что ответить, тогда Нарайн продолжил:

— Что же, раз так, я тоже хочу свою сделку, Айсинар Лен. Твою внучку Луциату. Я прошу в жены Луциату Лен и, конечно, ее приданое. Согласен?

Оба гостя оглянулись на Айсинара.

Не откажет. Согласие убьет старика, но он не откажет, отчетливо понял Сабаар и вдруг догадался, что старик этот совсем не так стар, как кажется.

— Согласен.

— Значит, решено: жду грамоту и публичных заявлений. Вот теперь мы все-таки выпьем, — Нарайн поднял кубок, остальные последовали за ним.

Выпив вина, гости вспомнили о позднем часе и спешно удалились.

Когда Нарайн Орс остался один, Сабаар перестал таиться — вышел к хозяину. Его глаза наверняка еще горели зеленью, но Орс, как ни странно, не удивился.

— Я давно жду тебя, с того самого дня на ярмарке, — сказал он. — Когда-то наш командир говорил, что меч хранителя на шею каждый из нас заслужил не по разу. Прав был, про меня — так точно. Я только боялся не свершить месть — Лен-то все еще был жив… а сегодня посмотрел на него — и отпустило. Значит, теперь можно, пора. Луциата себе помоложе найдет… А клинок-то шельмец оставил, верно в самом деле руки обжег.

И тихо засмеялся.

Сабаар было подумал, что Нарайн пьян, но прислушался и понял — правда, отпустило. Вряд ли, конечно, у него получится собрать по кускам и снова скрепить душу, но ненависть ушла, оставив после себя зияющую пустоту.

— Нет, — ответил он, — смерть — это покой, а ты не заслужил покоя, Нарайн Орс. Потому живи. Я расскажу Адалану, кто его родители.

Сабаар уже хотел уйти, как пришел, через окно, но хозяин его окликнул:

— Постой, хранитель. Возьми кинжал, отдай мальчику. И пусть Творящие дадут ему жизнь светлее и счастливее, чем нам.

Последнее время деда Бораса все чаще мучили боли: то пересекает спину, то ноги стынут до ломоты, а вот сегодня заболела душа. Вспомнились мать, отец, братья и сестры… и почему-то мертвецы. Оказалось, что у Бо еще есть стыд… да какой там стыд! И чего, в конце концов, ему стыдиться? Люди — зверье, прав тот, чьи зубы крепче — это Борас усвоил еще в детстве и с тех пор ничего не переменилось. Просто старость — вот и болит. А раз заболела даже совесть… лучше хлебнуть винца — и спать. У смотрителя невольничьей школы немало дел, и завтра меньше не станет. Бо накинул плащ, прихватил початый кувшин и вышел проветриться.

Ночь была безлунная, во внутреннем дворике большого орбинского дома, укрепленного не хуже цитадели, так и вовсе стоял мрак, но, затворив за собой дверь, Борас сразу понял, что не один — чутье еще ни разу не подводило старого вояку. Он посмотрел по сторонам, прошел до спрятанной под кустами скамьи и, никого не обнаружив, громко позвал:

— Эй, кто тут?! Выходи!

Тонкая тень отделилась от стены, беззвучно приблизилась, встала напротив, и Борас разглядел мальчишку. Сначала он подумал, что кто-то из воспитанников ослушался и вышел во двор ночью, но, приглядевшись, понял, что ошибся: этот был старше, увереннее, совсем его не боялся. К тому же в глазах юноши дед Бо разглядел решимость, а на поясе у бедра — меч.

— Кто ты, парень?

— Твоя смерть.

Фраза звучала глупо, но Бо сразу поверил — почему-то вспомнился лагерь у стен Орбина, день подписания мира. Белоголовый ребенок принес кнезу сокола и многим указал дорогу. «Плачь, Борас» — сказал он тогда, а слез не было.

Борас поднял глаза к звездам: последняя ночь — и все, конец… — дожился. Потом тяжело опустился на скамью у стены, поднес ко рту бутыль, отхлебнул. В нос ударил кислый запах вина из плодов ночной невесты. Старик пьяно усмехнулся:

— Какие громкие слова! Думаешь, я боюсь смерти? Да и кто ты такой, чтобы судить меня?

— Я пришел не пугать, и судить — не мое дело, — глаза парнишки блеснули огнем в темноте, — Я лишь хочу избавить от страха своего маленького брата и других детей этого места. Ты источаешь боль и страх, твое существование противно великой Хаа.

— Хранитель… а где ты был, когда порубежный орбинский отряд забрел в нашу деревню? Тогда я ждал, молился… Впрочем, тогда, наверное, еще твой дед на девок не глядел… или как там это у вас бывает? — Он еще раз отхлебнул из бутыли, отер губы рукавом и продолжил. — Знаешь, сколько разных способов напугать знает простой орбинский каратель? О-очень просвещенный народ… Когда они ушли, мне пришлось четырнадцать человек добить, а оружия не было… я их руками душил… силенок не хватало — мне тогда как раз тринадцать сравнялось — так камнями… Самого-то меня добить было некому, вот и выжил. Я хотя бы честнее: никого жить не оставляю.

— Я не сужу тебя, умгар, я могу понять…

— Что ты там понять можешь, молокосос! — взвился Борас, но, глянув в лицо хранителя, осекся: из мерцающих глаз на него смотрел он сам — свихнувшийся от внезапной беды ребенок полувековой давности.

— Я слышу твою боль, но это не важно. Боль кричит о болезни, болезнь надо лечить.

— Значит, я — болезнь, а ты — лекарь? Вот как… — Бо опять скривился в усмешке. — А кого это ты братом величаешь? Уж не моего ли сладкого златокудрого мальчика? Вырос он, значит, и меня помнит… Любишь его?

— Люблю.

— И я любил… Ну и каков он вырос, хорош?

— Каков он — ты лучше меня знаешь.

Несмотря ни на что, голос мальчишки оставался спокойным. Старик Бо не мог поверить — неужели это дитя вот так и убьет его, сочувствуя и жалея? Его, старого наемника, насильника и убийцу, собственными руками прикончившего не один десяток таких же сопляков? Бораса разобрало во что бы то ни стало вывести парня из себя, даже близкая смерть перестала волновать.

— Уж поверь мне, старику, знаю — мой сладкий пошибче меня будет, и место его — вот здесь, — он притопнул ногой по скудной травке, — под этой самой скамейкой, рядом с матушкой…

Мальчишка невольно глянул вниз и вдруг дернулся, оскалился совсем по-звериному, черты лица дрогнули, искажаясь нечеловеческой злобой. Он, как за спасение, схватился за рукоять меча и зарычал:

— Заткнись, ублюдок!..

Ага, злится! Старик снова поднес бутыль ко рту, глотнул и продолжил:

— Я-то не ублюдок, второй сын Раду и Смилки из Стылых Рос, а вот Адалан…

— Я сказал: заткнись, а то…

— А то что? Убьешь? — Бораса даже смех разобрал. — А ты все же послушай, палач Любви Творящей, тебе полезно. Старшая кровь Орбина, первородные, совершенные… подонки из подонков, все как один: ни души, ни совести, ни чести — только собственные блажь да похоть. Думаешь, зря про их непотребства по всему миру легенды ходят? Деды нашего малютки на чем-то там схлестнулись в своем форуме, и один другого со свету сжил, вместе с чадами и домочадцами, власть и богатства к рукам прибрал… об одном только не позаботился: старший сынок его врага сбежать успел, наследничек… Уж он-то за отца сполна расплатился! Нет, он крошек Вейзов пальцем не тронул — хозяин рук пачкать не уважает — зато самолично присматривал, чтобы никому из них мало не досталось. Только девчонку-красавицу — во всем свете краше не сыщешь — себе оставил. Сопляк был, вроде тебя, но против Нарайна Орса я и тогда не пошел, и сейчас испугаюсь…

Борас уже на хранителя не смотрел, только глотал и глотал из бутыли, боясь протрезветь.

— …десять лет ее, будто жену любимую, лелеял, а как мальчишку родила — мне отдал. Сказал, не знал, мол, что сука щениться вздумает…

И вот теперь пришли слезы: плачь, Борас… По пьяному лицу прошла судорога, голос сорвался в крик:

— Да сколько же ты, гаденыш, слушать-то будешь! Кончай, раз за этим пришел!..

Взмаха клинка он даже не увидел.

Хранитель выронил меч и, обхватив себя руками, упал на колени. Он долго сидел так, совершенно неподвижно, пока с востока не засветлело. Тогда он поднялся, сдернул с покойника плащ, завернул в него отрубленную голову и, перекинув через плечо, вышел из внутреннего двора на еще пустую улицу.

3

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Блестящая, с ярко-красными плавниками, рыбка поднялась к самой поверхности и клюнула один из лепестков, бледными лодочками покачивающихся на темной воде Кувшинкова пруда. Лепесток рыбке не понравился. Она сплюнула, отплыла чуть в сторону, клюнула снова, на этот раз хлебную крошку. Хлеб пришелся по вкусу — губастый рот с жадностью захватил уже начавший подмокать кусочек мякиша. Адалан бросил еще один, изрядно размятый, снова отщипнул от наполовину раскрошенной краюхи. Пальцы его катали и плющили хлебный шарик, а мысли были далеко и от пруда с рыбами, и от Серого замка, окутанного цветением весеннего сада, и даже от подруги, сидящей чуть поодаль под вишней в припорошенной розоватыми лепестками траве. Кайле усердно водила угольком по берестяной пластине. Время от времени она замирала, держала ладошку над рисунком или вскидывала быстрый взгляд, потом вновь погружалась в работу.

А Адалан думал, вспоминал. Он хотел точно знать, что за тайны спрятала от него неверная память, чтобы теперь каждую ночь изводить кошмарами.

И ведь какая несправедливость! Стоило ему забыть о страхе, увериться, что теперь-то наконец все хорошо, правильно, и он на своем месте, как судьба подстраивала очередной поворот, за которым мир менялся, подкидывая новые беды, а то и возвращая старые. Только-только Адалан обжился в Сером замке, привык к порядкам, научился терпеть белых магов, своих надоедливых соседей, и даже встретил солнечную Кайле, как магистр Дайран решил вывести его на пути силы и познания.

— Пути богов приблизят тебя к Творящим, — обещал он и сразу предупреждал, — но будь осторожен, мальчик: даром Закон и Свобода тайнами не делятся. Ты еще мал и я бы поберег тебя, если бы мог, но магию твою иначе не подчинить: или ты ее одолеешь и станешь подлинным властелином огня, или она возьмет верх и погубит многих.

Пути Творящих открылись легко, словно только его и ждали. Стоило научиться отделять обыденность и оставлять ее позади, как мир обнажил перед ним истинную суть: как прожилки на истлевшем листе дерева, проступили, высветились основные законы миропостроения. Связанный ими первичный хаос, всетворящий огонь бездны, наполнял мертвую конструкцию силой, движением, менял каждый миг, стремясь вырваться за предел клетки. Но клетка тоже неуловимо менялась, подстраивалась, гнулась и выворачивалась, не поддаваясь. Неистовая, непримиримая борьба двух начал завораживала, рокот и гул наполнял все существо мага. Одно только созерцание открытых путей заставляло его дар отзываться грозной, пугающей мощью — Свобода, родной Творящий орбинитов, был щедр на силу, и что он забирал взамен, Адалан так пока и не понял.

Другое дело Закон.

Чтобы удержать разбушевавшуюся магию, Адалан потянулся за знанием. Но жестокий бог словно посмеялся, вылив на него разом все, что он так усердно прятал, что старался забыть: ищи в самом себе, жалкий человечишка!

И в тот же миг страх вернулся. Маленькая гусеничка, так и не издохшая за все эти годы, теперь зашевелилась в его прошлом, обмоталась им, как коконом, и затаилась там, пухла, жирела, питаясь полузабытыми кошмарами. Каждой жилкой тела, каждым волоском, что дыбится от ужаса, Адалан чувствовал, как она растет, меняется: вот-вот кокон лопнет, и что-то оттуда вылезет.

Злая судьба вновь смеялась над ним.

Только вот судьба ли повинна в этом, жестокость ли Творящего Закона заставляет его так мучиться? Или есть виновники попроще — обычные люди? Они где-то ходят, едят и спят, быть может, даже смеются и наслаждаются жизнью. И думать не думают о нем, не знают, не помнят!..

С людьми можно и поквитаться.

Только нельзя просто ждать! Надо во всем разобраться: размотать липкие нити памяти, отыскать гнездо страха и придушить чудовище, пока оно еще слабо, пока ужас, боль и отчаяние, просыпающиеся ночами, не обросли броней и не сожрали его заживо.

За последние два года Адалан придумал подобие ритуала: вернуться к истоку воспоминаний, к самому началу сна и шаг за шагом идти… ключ к пониманию где-то там, в его прошлом, которое он теперь видит и слышит, но не может истолковать. Надо только собраться, отрешиться… Сосредоточиться…

Тихо, почти про себя Адалан запел:

Спи мой птенчик,

золотой бубенчик.

Спи мой мальчик,

светлый одуванчик.

Эту песенку Хафисы Адалан помнил и хранил свято, сам себе напевал каждый вечер — и покой гнезда в Поднебесье окутывал его, укрывал от невзгод, утешал и убаюкивал.

Темная гладь Кувшинкова пруда улыбнулась, посмотрела из глубины глазами даахи и будто ответила, вторя его словам далеким родным голосом:

Будет солнышко сиять,

Мы отправимся гулять,

Через лес высокий

Да на луг широкий,

Резвых козочек гонять.

Адалан почти заснул: глядя вглубь темной воды, видел не толкающихся ради хлебных крошек яркоперых рыбок, а смоляные косы мамы Хафисы, ее свободное платье в сине-серую полосу, нити разноцветных бус на шее и серебристо-родниковые глаза, искрящиеся улыбкой. Она протянула руки, обняла. Адалан зажмурился, всего на миг уткнулся лицом в желанное до щемящей боли тепло. А когда снова посмотрел на маму, глаза ее были уже не серо-прозрачными, а лазурными, как весеннее небо, и светлое золото волос текло по плечам, по белому кружеву сорочки, свиваясь на концах в тугие крупные кольца.

Потом грубая рука схватила его, оторвала от родного тепла, бросила на холодный пол. Боком и затылком он ударился обо что-то твердое, больно подвернулась рука. Но больнее всего был страх: как ножом резанул крик, и в лицо брызнуло горячо и ярко. Красные пятна на стенах, красные лужицы у ног, липкие пальцы, липкие от красного пряди, медно-рыжие… нет… золотые.

«А он? Ты не хочешь забрать его? Это же твой сын…»

«Сын? Старик, да ты из ума выжил! Он мне не нужен».

Опять рука, чужая, сильная и страшная, дергает его вверх.

«Хотя… интересно будет, что из этой личинки вырастет. Может, оно того стоит — на рынке нет рабов-орбинитов. Пробей ноздрю и найди какую-нибудь няньку…»

— Лан! Перестань!

Голос Кайле разорвал видение, выдернул из мертвого знобящего ужаса путей Закона в весенний сад, полный солнца, аромата цветов и птичьего щебета. Адалан вздрогнул, выронил в воду хлеб и сам чуть не свалился следом. Рыбки радостной стайкой набросились на угощение: хватать краюху беззубыми ртами, дергать друг у друга, чтобы вскоре утащить куда-нибудь на середину пруда.

— Сам на себя не похож! Не человек, а демон зимней ночи, и смотришь так… я думала, в пруд кинешься. Опять лезешь, куда не велено? Ты же говорил, что Могучий строго-настрого…

— Не твое дело! — огрызнулся Адалан.

Он с трудом оторвал взгляд от пестрящей бликами воды и задышал глубоко, мысленно раздувая над прудом легкие пушинки. Бешеные скачки сердца начали понемногу утихать, выравниваться.

— Я тебя с собой не звал, а уж раз пришла — не суйся. Все равно тебе не понять…

Еще не договорив, он осознал, что грубит зря: Кайле не виновата ни в его страхах, ни в том, что он ничего не может вспомнить как следует. Счастье, что Кайле была не из обидчивых. Она бросила в траву свою работу, подбежала, оттащила от воды, вытянула из-за пояса расшитое цветными нитками полотенце.

— Дурак ты, златокудрый. Я же волнуюсь… крови нет? А ну-ка посмотри на меня!

Он подчинился, встретил ее обеспокоенный взгляд и застыдился еще сильнее.

— Да нет ничего, перестань… ну, перестань… правда, все хорошо.

Забота Кайле льстила, радовала, но неловкость была так велика, что хотелось найти любой повод отделаться от девушки. И повод появился: на тропе за вишнями показался Лис Хасмар. Он шел, почти бежал от главных башен замка к воротам крепости явно по делу и, почуяв белых магов, вряд ли стал бы задерживаться, если бы не призыв Адалана.

Оставшись в замке без Ягодки, Аладан довольно быстро сообразил, что его мысленный призыв «ты мне нужен, брат» действует на всех стражей безотказно: с радостью или с раздражением, но они обязательно откликаются и приходят. Однако этой своей властью он пользовался редко и осторожно: боялся, что первым, кто услышит, будет Барс Фасхил, а уж его бы Адалан даже в самом крайнем случае звать не стал.

Но Хасмар был другом, родичем, и еще в горах звал его маленьким братишкой, с ним можно было не опасаться промашки. Стоило только мысленно произнести имя — он остановился, оглянулся и направился прямо к ним, протягивая раскрытые ладони.

— Кайле, здесь хранитель, — предупредил Адалан.

— Ох, нет, — девушка испуганно дернулась, прячась за его спиной. — Пусть бы мимо шел. Чего ему надо?

— Наверное, что-то надо. Подожди меня, — ответил он и побежал навстречу.

— Мир тебе, Одуванчик, что случилось? От подружки сбегаешь?

Обычно веселый и простодушный Хасмар сегодня и впрямь был не на шутку встревожен, а оттого догадлив.

— И тебе мир! Сбегаю… — Адалан покосился в сторону оставшейся на берегу девушки. — Без нее — тоска, а с ней — так неловко, что хочется прогнать или самому сквозь землю провалиться. Возьми с собой? За тобой она точно не увяжется.

Обычно Хасмар сразу же соглашался, а сейчас почему-то молчал, внимательно уставившись в глаза, в самую глубину. Прямо в душу. От такого взгляда Адалана пробрало дрожью: только теперь он понял, что молодой Лис не просто озабочен — напуган. Что-то было не так.

— Лаан-ши, — наконец ответил Хасмар, — ты уже не ребенок, возвращайся и помирись. Она не сердится и не смеется. Никто на тебя не сердится, разве что ты сам. Так вот, брось это — не время. Идет большая беда.

— Беда?

Занятый своими мыслями Адалан в первый миг подумал, что ему послышалось, но даахи был серьезен. Он немного помолчал, словно сомневаясь, надо ли рассказывать больше, а потом все же решился:

— Только что вернулись разведчики с востока, принесли дурные вести. Что там случилось, я не знаю, только этого и знать не нужно — ото всех троих несет страшной бедой и многими смертями. Фасхил забрал их к себе и велел гарнизону собираться, к ночи нас тут, скорее всего, уже не будет.

— Всех?.. — теперь испугался и Адалан.

За пять лет, которые он прожил в Тироне, не было случая, чтобы весь гарнизон покидал замок. Если где-то что-то случалось — пожары, наводнения, голод или слишком жестокие затяжные междоусобицы — кто-нибудь из магистров ордена с учениками и два-три десятка крылатых стражей легко с этим справлялись. Представить себе катастрофу, требующую силы всех пяти сотен хранителей, было попросту невозможно.

— Думаю, как совет решит, — ответил Хасмар, а потом все же улыбнулся и хлопнул Адалана по плечу. — Но ты не волнуйся, один не останешься: через пару дней тут будет твой Волчонок, Узкий совет-то сегодня ради него собрали. Так что я пойду, а ты возвращайся к девушке — она заждалась.

Его Волчонок?.. братик Ягодка?!

Эта новость так ошарашила Адалана, что он разом забыл и о неловкости перед Кайле, и о неизвестной восточной опасности: Ягодка будет здесь, рядом с ним! Что могло быть важнее этого? Боясь поверить, что ему не показалось, и Хасмар говорил именно про брата, Адалан растерялся, а когда наконец пришел в себя — переспросить было уже некого. Оставалось только вернуться к пруду и все рассказать Кайле.

За те пять-шесть десятков шагов, что отделяли тропу от берега Кувшинкова пруда, Адалан успел припомнить и передумать многое. Вспомнил, что праздник Наречения, когда юные хаа-сар получают свои мечи, а вместе с ними и взрослые, настоящие имена, отмечали в Гнездах как раз тогда, когда серебряный соловей брал в клюв солнце, а в северных предгорьях расцветали сады. В Тироне уже цвели вишни и сливы, значит, его братик несколько дней как перестал быть Ягодкой. И Адалан даже имени его не знает. А потом припомнилось, что когда Кайле окликом прервала путешествие по прошлому, первое, что он услышал, — это звон колокола Узкого совета. Значит, именно сейчас магистры решают судьбу Волчонка, его Ягодки, который теперь не Ягодка…

Но Узкий совет, сколь бы ни были важны его решения, не приказывает вождям даахи. Они слушают лишь свою богиню — так гласит закон.

— Интересно, что это значит: лишь Любовь Творящая может приказывать т’хаа-сар? — спросила Кайле после того, как выслушала все новости.

Они снова уселись на траву под вишней, и Кайле принялась дочерчивать свой рисунок, который оказался знаком сбора силы. Адалан знака не чувствовал и в другой раз обязательно сказал бы, что она где-то ошиблась, но сейчас был слишком взволнован.

На ее вопрос он только плечами пожал:

— Не знаю — человеку сложно понять даахи. Брат всегда говорил, нас свела воля богини: он ее услышал — иначе и быть не могло. Но разве я задумывался, что это значит? А сейчас, когда ступаю на пути Творящих, я словно чувствую их… — он запнулся, подбирая слово, — нет, не приказы, скорее одобрение, насмешку или гнев. Может, и у хранителей что-то подобное… Но это не важно! Важно, что решать будет не совет, а т’хаа-сар Фасхил, только он один, и никто, кроме Хаа, ему не указ.

— Но раз она вас свела, почему же, ты думаешь, захочет разлучить теперь?

— Да потому что не верю я ни в какую ее волю. И в судьбу с предопределением тоже! А Фасхил всегда был против, с самого начала. Готов поклясться, что это он заставил отца увезти меня из гнезд и передать на воспитание магам. Бездна! Не могу я тут сидеть!..

Он вскочил, обошел вокруг дерева, подобрал камешек и зашвырнул в пруд, пугая рыб. Потом начал ходить туда-сюда, разыскивая еще камешки, которых среди травы больше не было.

Кайле морщила нос, сосредоточенно вырисовывая знак, а потом вдруг отложила уголек и улыбнулась.

— Не выходит… но ломать — не строить. Хочешь узнать, что творится на совете?

— Спрашиваешь! Только это невозможно — вокруг башни Совета защита, я уже как-то раз пробовал.

Но девушка только хитро подмигнула и улыбнулась:

— Вот в магистерскую библиотеку влезть я тебе не обещаю — защита мастера порталов мне не по зубам. А на башню Совета маяки и печати ставил мой учитель, и они не такие сложные и мощные, как кажется — всего-то от любопытных белых. Есть там одно хитрое место, только лазать надо уметь… идем, покажу!

Она свернула рисунок, сунула в ларчик, что носила при себе и, схватив Адалана за руку, потащила в сторону замка.

Вход в башню Совета, как и все главные входы, был обращен на юго-восток, но Кайле повела Адалана вокруг всего огромного комплекса к задней стене западного крыла. Эта часть замка была самой старой, построенной еще в те времена, когда мир зализывал раны после потрясения тверди, и одно упоминание магии вызывало у людей ужас и ненависть. Последние носители дара укрылись вдали от поселений на границе разлома. Они поклялись, даже защищаясь от врага, не применять всетворящее пламя, а ради спасения своих жизней и накопленных веками знаний возвели неприступную твердыню, которая и получила мрачное название «Серый замок».

Позже страсти утихли, маги вернули себе часть былой мощи и уважения, нападений уже никто не опасался. Вокруг Серого замка вырос целый город, а сам замок перестал быть просто нагромождением глыб — появились широкие окна, разноцветные витражи и кружевные карнизы. Теперь обитель Согласия походила скорее на дворец, чем на крепость, но тут, в западном крыле, еще сохранилась часть боевых укреплений.

У стены рос огромный дуб, прозванный Древесным Дедом — самое большое дерево в саду Серого замка. По преданию дуб этот рос здесь еще до потрясения тверди и потому маги специально строили так, чтобы не повредить его корни или ветви. Однако замок все равно помешал дереву: скрыл в тени нижнюю часть кроны. От этого дуб, прежде приземистый и кряжистый, за годы соседства с орденом сильно вытянулся, а нижние его ветви, стараясь поймать как можно больше солнечного света, высоко поднялись над землей.

А еще, как говорили стражи, Древесный Дед был самым мудрым в саду сказителем.

Еще в Поднебесье отец Рахун показывал Адалану древа-сказители. Деревья — говорил он, — живут долго, многое видят за свою жизнь, запоминают, а потом рассказывают. Деревья любят рассказывать, но мало кто их слышит. Чтобы слышать деревья, чтобы говорить с ними так, как они понимают, надо быть немного колдуном, немного хааши. Но некоторые из них больше других любят, когда с ними разговаривают. Такие деревья хааши могут научить говорить погромче, чтобы и другие даахи, и даже некоторые люди могли слышать их и понимать. А потом хааши рассказывают множество разных историй: занимательных и поучительных о прошлых делах, победах и поражениях, о жизни, о любви, о смерти и обо всем на свете. А деревья растут и запоминают, чтобы рассказать всем, кто придет послушать. Так вырастают деревья-сказители.

Вот поэтому Древесный Дед был не только велик, но и всеми почитаем в замке.

Тут, под старым дубом Кайле и остановилась.

— Бойницы над окнами видишь? — палец девушки указал вверх. — Там, внутри галерея для стрелков, которой уже лет сто не пользуются. Наверное, большинство магистров уже забыли, что она вообще есть.

Адалан запрокинул голову, пытаясь увидеть, что показала Кайле. Стена башни выше разноцветных стрельчатых окон, под самой крышей была прорезана узкими щелями, почти незаметными для беглого взгляда.

— Туда не забраться даже с магией — слишком высоко.

— С магией нельзя — маяки засекут, но нам туда и не нужно. На галерею ведет внутренняя лестница, и там тоже есть бойница, бывший выход на крепостную стену, которую давно снесли. Смотри, — теперь она указала на проем, чернеющий сквозь молодую, еще мелкую и прозрачную листву дуба, — вон туда можно влезть и без магии, с самых верхних веток. Только бы до нижних дотянуться…

Кайле глянула на ближайший сук, потом поставила свой ларчик, встала на него и запрыгала на цыпочках. Она не была низкорослой, напротив, за последний год сильно вытянулась и даже переросла Адалана, но достать до нижней ветви все равно не могла.

А Адалан сомневался: и про брата узнать хотелось, и затея Кайле нравилась, но влезть на священный дуб?! Топтаться по его веткам, дергать и мять листья? Немыслимо! Это противоречило всему, чему учили его названные отец с матерью.

— Лан, ну что ты встал? — прервала его раздумья Кайле. — Мне, что ли, нужно твой совет подслушивать? Или ты по деревьям лазать не умеешь?

— Это же Древесный Дед, сказитель!..

— И что? — удивилась она. — Ему что мы с тобой, что стая ворон. Посмотри, какой огромный!

В самом деле, они с Кайле совсем невелики, могучие ветви под их весом даже не прогнутся, а там, за черным провалом бойницы сейчас решалась судьба Адалана, вся его жизнь! Не мог он отступить, просто не мог… мог только погладить ствол и прошептать: «Прости нас, дед всех дубов. Ты могучий, высокий, а мы маленькие, легкие. И нам очень надо достать во-он до того окна. Мы будем осторожны и не причиним тебе вреда». А потом, ни мига не медля, разбежаться, подпрыгнуть и как белка взлететь по раскидистой кроне.

Потом он спустился, повис на нижней ветке, протягивая руку подруге:

— Давай, помогу. Только смотри, чтобы ни листика не оборвалось!

— Ничего себе… — восхищенно вздохнула девушка, цепляясь сначала за него, а потом уже за дерево — я и не знала, что ты так умеешь.

Пробраться в башню оказалось неожиданно легко — одна из ветвей, толстая и упругая, словно мост, пролегла до самой бойницы, где Кайле сразу нашла знак маяка и сняла аккуратно, точно как учил наставник. Проскользнув в проем, они встали на узкую неогороженную лестницу и распластались по стене. Опыт скалолаза и частые упражнения на Звездной Игле приучили Адалана спокойно держаться на каменных карнизах. Однако эти ступени были истертыми от времени, да к тому же совершенно запущенными: ноги утопали в пыли, а некоторые камни, стоило немного надавить, начинали покачиваться. Подниматься на галерею, как хотели сначала, теперь казалось делом опасным: если лестница и не обвалится прямо под ногами, то одолеть ее, не подняв настоящий переполох, все равно не выйдет. Осторожно, чтобы не выдать себя шорохом или неловким движением тени, Адалан присел на колени, потом обнял подругу и усадил рядом.

А чуть позже стало ясно, что в этот раз боги точно на их стороне: из всего огромного зала магистры Узкого совета выбрали место почти прямо под лестницей: они расселись на нескольких креслах и скамье, вокруг чайного столика под кружевной скатертью. На столе стоял поднос с глиняным чайником и круглыми чашами. Аромат лучших листьев с Шиварийских предгорий, шалфея, мелиссы и совсем немного — цвета ночной невесты чувствовался даже через пыль галереи. С любого другого места в зале Кайле и Адалана могли увидеть, случайно глянув вверх, но только не отсюда, если, конечно, никто не захочет задрать голову, чтобы разглядеть все темные углы прямо над собой. Правда были еще даахи, которым не нужны глаза, чтобы почуять чужого. Оставалось надеяться, что беспокойство семерых сильнейших магов ордена скроет двоих учеников и от хранителей тоже.

А магистры были явно обеспокоены, несмотря на то, что совет напоминал скорее не рабочее собрание, а дружеское чаепитие. Дайран Могучий покинул свой трон и уселся на скамье, рядом с Шахулом. Глава ордена и старик-хааши делали вид, что молча наслаждаются напитком, хотя Адалан готов был поклясться: они без слов о чем-то договариваются. Сайломар и Майяла тоже вроде бы просто пили чай, но так напряженно, будто ждали чего-то. Маленькая рыжеволосая островитянка Ка-Суан присела рядом с великаном Синдери, но беседа между ними не клеилась. А Федра, самая молодая в Узком совете, напротив, нарочито-оживленно расхваливала состав заварки и болтала о предстоящих летом испытаниях белых магов, стараясь вовлечь в разговор остальных, чтобы этим хоть немного разрядить обстановку.

— Мои готовы, — сообщила она. — Конечно, на лиловый камень вряд ли потянут, но ведь не всем быть магистрами, верно же, Синдери, если не дано…

— Не дано! — прервала ее Майяла. — Можно подумать, что магия — это врожденная данность — и только. В наше время каждый белый знал, что это не так. Только от него самого зависит, наденет он черное или лиловое, через десять лет или через двадцать. Магия — это, прежде всего, дисциплина. Но что нынешняя молодежь знает о дисциплине? Сейчас даже в Узком совете дисциплины нет. Так, Рахун?

Отец и в самом деле никогда не был строг к белым магам, не требовал подчинения или соблюдения целого списка особых правил ордена — вроде ненавистной чистой одежды для учеников или запрета выходить за пределы жилого крыла после захода солнца. За всем этим неусыпно следила Майяла и наказывала нарушителей по всей строгости — тяжелой работы в замке хватало. Ученики платили ей той же монетой и звали ее не иначе, как Дуарской ведьмой. Но, ведьма или нет, Адалан и представить себе не мог, что она будет вот так бесцеремонно отчитывать Рахуна Белокрылого.

Однако Рахун на упрек старухи и бровью не повел.

— Я жду т’хаа-сар Фасхила, магистр Майяла, без него мое дело никак решиться не может. Так что придется и всем остальным тоже подождать.

— Ну да, а Фасхила где-то носит… уважения у молодых тоже никакого, — Дуарская ведьма отвернулась и снова поднесла к губам чашку.

— А по-моему, Фасхил умница, — улыбнулась Федра, — дал нам время спокойно чайку попить. Не стоит ворчать, лучше насладиться минутой отдыха и приятного разговора, — и повернулась к Датрису. — Ты в этом году выставляешь своих?

Датрис, как всегда сияющий красотой и превосходством, стоял у стола. Он долил напиток в опустевшую чашку и холодно улыбнулся.

— Парни не готовы, им еще нужно года два, не меньше. Девчонка — тем более. Но эта, пожалуй, молодая, да ранняя, если всех обгонит, я не удивлюсь.

При таких словах учителя Кайле вздрогнула, крепче прижалась к Адалану, шепча:

— Он все знает, наверное маяк…

Но Адалан не стал слушать — про маяк он подумал и сам — только осторожно зажал ей рот и приложил палец к губам, призывая молчать.

— Кстати, Рахун, — продолжал Датрис, — хотел тебя попросить посмотреть ее. Неплохо бы знать, что ты скажешь.

— Я и сейчас могу сказать, если интересно, — отозвался Рахун. — Но лучше с глазу на глаз.

Кайле испуганно завозилась, отодвигаясь глубже в тень, и опять зашептала:

— О чем это они, Лан?

— Чшш! Не знаю, — ответил Адалан.

Он и вправду не мог понять, что стоит за странными словами магистров? В самом ли деле их поймали или только предполагают. А может быть этот разговор вообще никак не связан с их проделкой? Ведь могут же учителя думать об учениках и тогда, когда тех нет рядом? Но он все же решил не рисковать и набросить защитный полог. Полог мешал: скрывал чужую магию, при малейшем движении портил видимость, и звук сквозь него казался глуше, но, как надеялся Адалан, хааши тоже будет сложнее их почувствовать.

— Прижмись ко мне, — шепнул он в самое ухо подруги, — и старайся не шевелиться.

Дрожащее марево накрыло их обоих.

И тут же Рахун дернулся, словно что-то услышал, следом повернули головы Шахул и Хасрат, а за ними и все магистры.

Адалан уже решил, что теперь точно попался, когда дверь открылась, и в зал вошел Фасхил.

4

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Предводитель стражи обошелся без приветствий и извинений, будто бы и не знал, что именно его заждались на совете. Он стремительно прошел через зал и, не глядя на остальных, поклонился главе ордена.

— Дозор с востока принес дурные вести: у буннанов поветрие. Разносится как пожар, мрут и люди, и скот. Верховный магистр, медлить нельзя. Я с половиной стражи отправляюсь сегодня.

Голос Фасхила, даже приглушенный и сглаженный пологом, напоминал скорее рык, чем учтивую речь доклада. Адалан представил себе Фасхила, изготовившегося к бою, и невольно передернул плечами — не хотелось бы ему оказаться сейчас там, внизу. Само по себе известие о поветрии его не встревожило. Буннанские степи со всеми их отарами, юртами и табунами прославленных скакунов представлялись чем-то далеким, знакомым только по рассказам купцов да географическим трактатам из библиотеки. В жизни кочевники-буннаны вроде как и не существовали, поэтому и беда их казалась далекой, совершенно неважной. Тем более что и Дайран особого беспокойства не выказал, даже не удивился. Адалан готов был поклясться: все сказанное стражем главе ордена уже известно.

— Благодарю за службу, т’хаа-сар Фасхил, — кивнул он, — маги ордена Согласия займутся поветрием. А ты присядь и передохни. Федра, будь добра, подай Фасхилу чай.

— Могучий, какой отдых? Какой чай?! Любой гость или путник, лошадь, любая овца из стада разнесут болезнь в соседние племена, а там и до Умгарии…

Но его прервал Шахул, поднялся со скамьи и указал на свое место.

— Садись и пей чай, Фасхил. Степной заразой займусь я.

Фасхил хотел что-то возразить, но старик-колдун не позволил. На этот раз он тоже рыкнул. Адалан даже не ожидал, что кто-то из хааши мог быть не менее угрожающим, чем предводитель Тиронской стражи.

— Сядь, я сказал!

И добавил уже спокойно, даже насмешливо:

— Посмотри на себя: не можешь усмирить зверя — глаза-то все время желтые. Какой толк от т’хаа-сар самоубийцы? Поживи еще.

Насмешка подействовала — Фасхил не стал больше спорить, уселся на скамью и с благодарностью принял из рук Федры чашку горячего чая. Только устало спросил:

— Неужели ты надеешься обойтись без потерь, старик?

— Тех, кого точно потеряю, не возьму, а там — воля Хаа, — ответил Шахул и обратился уже к Дайрану и всему совету. — Начну прямо сейчас. Мы оцепим зараженные поселения и остановим мор, дней за пять управимся. Но больных не спасем. Тут нужны целители, маги.

— Жадиталь, — напомнил Датрис, — одна из лучших целителей ордена.

— Да, и у нее двое почти готовых к самостоятельной практике учеников, — согласился Дайран. — Они втроем вас догонят.

— Жадиталь? — переспросил Шахул. — Женщина? И молоденькая — ни мужа, ни детей. Нет, ее не возьму.

От такого заявления Кайле даже бояться забыла — резко подалась вперед, косы скользнули по камням, поднимая клубы пыли.

— И что? Женщина, и мужа нет — и что? — зашипела она возмущенно. — Этот старый пень считает, что женщина хуже мужчины?! Это потому что в ордене нет ни одной женщины-даахи?

— Да тише ты! — одернул ее Адалан и, наклонившись к самому уху, прошептал. — Женщины не хуже. Просто это не их дело. Дело мужчины — служить, дело женщины — рожать детей. Не дергайся, молчи и слушай.

— А придется взять, Шахул, — поддержала верховного магистра Майяла. — Если хочешь вернуть своих парней живыми. Жадиталь в замке, а любого другого нужно еще искать. Терять время — терять жизни, и не только степняков. Подумай.

— Девчонка… — старый хааши еще раз обвел взглядом магистров совета, словно искал поддержки. — Ладно, так и быть, — и повернулся к Рахуну. — Белокрылый, тоже с ней собирайся, присмотришь в дороге. Нечего тебе здесь детям мешать, сами разберутся, без нас.

И, не прощаясь, скорым шагом направился к выходу.

Вот, значит, как: они уходят, все, и дед Шахул, и отец, и Жадиталь с учениками. Ваджры, единственного из белых, кроме Кайле, с которым Адалан легко сходился, тоже не будет в замке. И даже Хасмар уже собрался — наверняка напросится в степь. Чтобы «не мешать детям»?..

Фасхил словно подслушал его мысли:

— Так что там с детьми, Рахун? Ты за этим звал меня на совет, из-за Сабаара?

— За этим, — Рахун кивнул. — Мой сын Сабаар просит тебя, т’хаа-сар Фасхил, принять его клятву жизнью и кровью служить Согласию и взять в крылатую стражу ордена…

«Сабаар! Вот как его зовут! Сабаар…» Адалан несколько раз повторил имя брата, обкатывая на языке, привыкая. Он перестал думать о том, что творится в зале, о защитной магии и страхе разоблачения, даже о прижавшейся к нему Кайле на миг забыл… и вздрогнул, услышав голос учителя:

— Что молчишь, страж? Берешь Волчонка под свое крыло?

Фасхил отвернулся, опустил голову, но все же ответил:

— Не по душе мне это, Волчонок рвется не ордену служить.

— Все мы знаем, кому он служит, поэтому и место ему здесь, в замке, — Рахун был спокоен, вроде даже улыбался. — Уж не боишься ли ты, что он из-за этого со службой стража не справится?

— Я потерять щенка боюсь, — т’хаа-сар встал со скамьи, поставил на столик чашку и вдруг заговорил резко, жестко, переходя на даахири. — Молод он, не нюхал еще ни беды, ни радости, а туда же, «жизнью и кровью»! Адалан — это бездна, Белокрылый. Погубит он твоего сына, переломает как щепку и сам не заметит!

В зале повисла тишина: магистры растерялись от неожиданности. Даже Рахун как-то необычно, угрожающе замер.

А у Адалана аж дыхание перехватило, словно льдом сковало легкие, и сердце, как смерзшийся камень, ударило с металлическим звоном: «Как же он меня ненавидит… как они все, наверное, меня ненавидят и боятся!» Застучали зубы, задрожали пальцы, захотелось сжаться и совсем исчезнуть. Трепещущий силой полог истончился, едва не растаял.

И тут Адалан услышал голос Белокрылого:

— Не забывайся, Ирбис. Если разучился зверя прятать, так хоть язык прикуси — ты о детях моих говоришь. Не ровен час, ответить придется.

Лица Рахуна видно не было, но Адалан еще ни разу не слышал, чтобы отец так злился. Говорил он тихо, слов почти не разобрать, но и этого хватило, чтобы по-настоящему пожалеть о своей безрассудной затее и о том, что услышал лишнее.

Даже Кайле, которая ничего не поняла, и та догадалась: дело неладно.

— Лан, что случилось? — тихо спросила она, заглядывая в глаза.

А потом вдруг обняла и зашептала совсем как взрослая, утешающая ребенка:

— Ну что ты? Перестань, не бойся. Все будет хорошо.

А Адалану было так холодно! Пламя, родное, ставшее уже привычным, внезапно совсем его покинуло. И он с надеждой прижался к подруге, радуясь ее хоть и слабенькому, но живому теплу.

— Рахун, Фасхил, — Дайран поднял руки, призывая к спокойствию, — замолчите оба! Когда повзрослеете наконец, перестанете драться и начнете договариваться?

— Я боюсь за мальчишку, — упрямо повторил страж. — Он и мне как сын. Как я посмотрю в глаза его матери, если не уберегу? Проще умереть…

— Жизнь и кровь хранителя принадлежат Хаа, Фасхил, — вмешался молчавший до этого Хасрат, — не Рахун решает судьбу Сабаара и не ты. Ты можешь только помочь или стать еще одной помехой. Я знаю Лаан-ши еще с испытаний: да, с ним тяжело. Но разве порознь им легче?

Магистр Дайран благодарно кивнул Хасрату и повернулся к стражу:

— Мальчики нужны друг другу. Они достаточно жили врозь, и теперь что случится — то случится, тянуть дальше нет смысла. Но решать тебе, т’хаа-сар. Так что скажешь?

— Сабаар, сын Рахуна из клана Волка, будет принят в крылатую стражу.

Согласие прозвучало, словно вырванное под пыткой. Фасхил закончил фразу и тут же, ни на кого не глядя, покинул зал — только дверь за ним громко хлопнула.

— Благодарю, друзья, все могут быть свободны.

Дайран устало откинулся в кресле. Дождавшись, пока магистры попрощаются и разойдутся, он обратился к еще оставшемуся Рахуну:

— Наш Ирбис не думает о малыше плохо, не держи на него зла.

— Да знаю я, что он думает, — Рахун поднялся, поставил на столик свою чашку. — Фасхил одинок, в этом все дело.

Говорили они слишком громко, как показалось Адалану, напоказ. И он опять начал подозревать, что их тайное убежище давно разоблачили. Но потом отец подошел к верховному магистру ближе и добавил уже совсем тихо, почти неразборчиво что-то о нем и о том, что нельзя прощаться врагами.

Когда зал Совета совсем опустел, магистр Дайран поднял голову и посмотрел прямо на ребят.

— Ну что, лазутчики, — усмехнулся он, — спускайтесь. Расскажете, что такого важного и интересного вы тут надеялись услышать, а я послушаю. Да поторопитесь, пока чай не остыл.

Шесть сотен скользких ступеней хорошо защищают от праздного любопытства — никто без особой нужды не таскается на вершину Звездной Иглы, разве что этот настырный мальчишка-маг. Но после сегодняшней встряски он уж точно не будет путаться под ногами. Фасхил лег на холодный мрамор, опустил голову на лапы и закрыл глаза. Зачем смотреть, если горы он видел даже сквозь сомкнутые веки? Не только такими, как в Тироне, далекими темными силуэтами, но и близкими, родными, как в юности. Парящие в небе искристые вершины, густо-зеленая лента соснового бора, шапка пара над купальней. А чуть выше по склону — селение: ветви цветущих яблонь укрывают крыши, щебечут синицы, стрекочут кузнечики… и сотни раз исхоженая тропа. Две низких ступени и дверь, которая немного скрипит, сколько ни мажь жиром петли. Дом.

Что ж, нет смысла себя обманывать — он тосковал. Может, надо было просто вернуться? Не на вечер, даже не на одну буйную ночь а-хааи-саэ, а дней на десять, на месяц, может, на всю весну. Хотя зачем? Смотреть на красу чужих жен, на игры чужих детей?.. глупости. Сейчас точно не время думать об этом.

Зверю трудно задумываться, что-то решать, зато так легко касаться души, почти угадывать мысли. Ничего не стоит отыскать ее, единственную, вместе с ней пройти через бор, сбежать по тропе к водопаду, услышать его далекий рокот и веселый детский смех, ощутить ветер в косах, холодные брызги на щеках. Найти глазами белоснежную головку девочки…

— Дочка, не опаздывай к ужину!

— Да, мааа!..

…и увидеть, как пушистая молния сорвется с уступа прямо в ледяные струи.

Когда-то и он играл так же: падаешь в пропасть, на лету раскрывая крылья, ныряешь в водопад и стремительно несешься по ущелью, чтобы потом опуститься на землю уже двуногим. Невинное счастливое детство! Как у Снежинки, как у Сабаара… Возможно ли это сейчас? Или Волки правы: он больше не способен обуздать зверя? Глаза зверя совсем не умеют плакать, только наливаются светом неодолимой ярости. Уши слышат чужого, а шерсть на холке встает дыбом…

Ирбис вскочил, встряхнулся и, выставив когти, всем телом повернулся навстречу незваному гостю. Но гость не искал ссоры: опустил крылья, ткнулся носом в его шею — серебристая грива тепло и щекотно накрыла морду. Драться как-то сразу расхотелось. «Ну ты еще оближи» — фыркнул Фасхил и начал менять облик.

Когда закончил, его гость уже стоял шагах в пяти от края площадки и, как сам Фасхил только что, смотрел на горы.

— Опять ты, колдун… Что еще?

Рахун оглянулся и указал на место рядом с собой.

— Не зря ты любишь эту башню — тут красиво.

— Нашел время видами любоваться, — ответил Барс. — Самовлюбленный ты тип, Рахун, совсем что ли враждовать не умеешь? Будь я на твоем месте — порвал бы в клочья. И за что только она тебя выбрала?

— Может, за то и выбрала, что не порвал?

Белокрылый улыбался. Фасхил хотел было разозлиться, но нет, в улыбке хааши даже намека на насмешку не было — только покой, печаль и совсем немного иронии. Злиться на соперника было не за что, и от досады Фасхил разозлился на себя, а потом еще сильнее — на то, что волк наверняка все его смятение слышит. И снова почувствовал, как крылья выворачивают спину и губы дрожат в оскале.

А он и в самом деле все слышал. И спросил, все так же улыбаясь:

— Зачем ты себя мучаешь, друг? Никому не нужна такая твоя верность, и тебе — меньше всех. В гнездах много красавиц подросло, давно бы забыл Хафису, если бы захотел.

Ну да, много… только которая из них подаст а-хааэ, зная, что нелюбима? Это Рахун умел не страдать и не таить обиды, оставаясь и через десять лет, и через семнадцать все тем же певуном Хаа, светлым и слабым. И ведь нисколько не боялся его, сильного, ни в тот раз в кругу поединка, ни сегодня. Как это ему удается? Неужели и правда за своей сладкой песней не замечает, сколько страха и боли в мире, сколько горя, злобы и ненависти?.. Одно слово — Белокрылый. И учить его, дурачка наивного, без толку.

Фасхил повел плечами, пряча крылья и расслабляясь, и тоже усмехнулся:

— Я — не ты. Это же тебе все равно: не она бы позвала, так другая. Ты у нас всех любишь. Не оттого ли, что не слышишь ничего, кроме собственных песен?

— А ты, наверное, меня уже до дна прослушал, до самой последней тайны? — Рахун повернулся и посмотрел прямо в глаза, как будто специально открываясь. — Только я ведь ничего и не прячу — нечего мне. А вот ты прячешь, от самого себя скрываешь, что не Хафиса тебе нужна, а боль. Вечная боль и вечная сила. Ты отвык быть слабым, т’хаа-сар Фасхил. Я бы помог избавиться и от боли, и от силы, спел бы тебе… только ты ведь откажешься.

— Еще чего! Что мое — мое, плохое ли, хорошее, не тебе судить.

— Я могу судить, Фасхил. Не поверишь, но я знаю цену и горю, и счастью. И жену свою люблю, и дочь, и сыновей…

— Вот именно, сыновей, — перебил Фасхил, — сколько их у тебя? Четверо?

— Пятеро. Адалан тоже мой сын.

— А у нее один-единственный! Почему он, Рахун? Адалану нужен хранитель, необходим. Но почему такой же щенок, как он сам?! А там еще и девчонка эта… слышал поди, что между ними? Лаан-ши еще дитя, может, ничего и не понимает, но Волчонок-то уже нет! Знаешь ли ты, как рвет душу любовь такого, как твой Адалан? Если он не убьет Сабаара, то с ума сведет точно…

Как объяснить? Как найти слова, чтобы описать безграничную пустоту мрака, ужас вечного одинокого падения… и пламя: жар расплавленных недр, когда кости самой земли пылают, как масло; боль и вой заживо горящей плоти. И силу! Дикую лавину ярости, вмиг превращающую его в чудовище, способное одним рыком валить деревья, ударом хвоста рассеять армию. Кажется, встань на его пути дракон Аасу — и тот был бы повержен… Что такое жерло Стража в сравнении с мятежной душой Адалана? Лесной костер? Пламя забытого факела? Ничто!

А сердце рвется, в кровь разбиваясь о ребра. И хочется удушить мальчишку, впиться зубами в горло, разорвать плоть, растоптать, уничтожить, чтобы забыть о страхе, о боли… а в следующий миг — припасть к его ногам, лизать руки, скулить, преданно, по-собачьи, моля о единственном счастье — быть рядом, защищать его дар жизнью и кровью и умереть, ни о чем не задумываясь.

— Думаешь, я не люблю твоего Лаан-ши? Испытываю, чтобы сорвался, чтобы иметь право убить? Проклятье Творящим, нет! Я сам умру за него с радостью. Но не верю, что Сабаар справится. И Армин, и Майяла сильны, но их сила теряется рядом с Адаланом. Даже Могучий ему не ровня… щенок поглощает, подчиняет полностью. Стоит Волчонку окунуться в эту бездну — и он себя забудет, а ведь ему только шестнадцать. Мог бы просто жить, радоваться, лазать по скалам, нырять в водопад, девчонок целовать. И с одной из них разделить а-хааэ.

Рахун не спорил, молча слушал. И стал таким незаметным, что Фасхил почти забыл о нем и уже не столько с ним объяснялся, сколько с самим собой. А когда опомнился — опять почувствовал досаду. Странный этот колдун, непонятный, неуловимый: то ли опять смеется, то ли хочет подловить и доказать свою правоту? И добавил уже больше ради вызова:

— Можешь меня ненавидеть, Рахун, но сына ты подвел. Ты должен был хранить мальчишку, ты сам, ты бы справился. Или я. А с Волчонка какой спрос?

Но Белокрылый почему-то не принял вызова, только покаянно опустил голову.

— Дня не прошло, чтобы я об этом не думал. Да, ты прав, прав во всем: я — колдун, не воин, и хранитель из меня непутевый. Будь на моем месте ты — услышал бы раньше и перехватил мальчишку, а я не успел, не смог… не за что мне тебя ненавидеть. Я пришел не спорить, а просить мира и помощи: присмотри за моими сыновьями. Шахул прав, мне тут не место — моя песня помешает…

— А я ничем не помогу, — перебил Барс, — у меня нет твоей песни и твоей власти.

— И не нужно. Просто будь рядом, что бы ни случилось — не бросай их в одиночестве.

— Не брошу, — пообещал Фасхил, глядя уже в узкие щели нечеловеческих глаз.

Белый зверь еще раз ткнулся мордой в его плечо и, расправив крылья, прыгнул вниз.

5

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Адалан лежал поверх заправленной постели и бездумно таращился в стену напротив входа. Из коридора в открытую арку доносились шаги, можно было разобрать крики, смех и даже тихие разговоры. В свете факела пробегали тени: то быстрые, то неторопливые. Потом голоса стихли, тени стали появляться все реже и наконец пропали совсем — мальчишки-маги разошлись по комнатам и уснули. Тишина стала такой полной, что зазвенело в ушах. Свечи зажигать не хотелось, как не хотелось и раздеваться, даже снимать сапоги. Пламени своего дара он по-прежнему не чувствовал, но почему-то знал: стоит позвать — и оно вернется. Только как? Потянешься за стилом, а ухнешь в бездну… Справится ли он? Может ли он поверить, что справится? А если нет — пламя всетворения сожрет и его, и всех его спящих соседей. Поэтому Адалан и лежал, боясь пошевелиться. В животе противно тянуло, зубы стучали, пальцы теребили мех одеяла — никто не поможет…

Бросили. Его опять бросили! Все. И что за дело до того, что они не виноваты? Виноватым почему-то опять оказался один Адалан.

Нет, за вылазку на совет никто его не ругал, но лучше бы уж отругали, лучше бы выпороли. Кайле что-то там говорила, объясняла, оправдывала его: мол, это она придумала влезть на дерево и печати сняла — ее и надо наказывать. А наставник чаем напоил, горячим и ароматным, таким вкусным, что это тоже казалось обвинением: вот, смотри, мы тебя жалеем, щадим… все, что угодно, чудовище, лишь бы не сорвался.

И лишь потом, выставив за дверь Кайле, Могучий отчитал Адалана.

— Только такой сильный дурень, как ты, может позволить себе защитный покров, от которого трясет всю башню, до самых коренных камней, — говорил он. — Мудрено ли, что каждый маг при виде тебя поминает потрясение тверди. А еще вообразили, что вас можно не заметить. Сущие дети!..

И хоть глаза учителя улыбались, Адалану было вовсе не до смеха. Он вспоминал, как смотрел на него Фасхил: настороженно, зло, и всегда желтыми глазами зверя, вот-вот готовый обернуться. А еще эти его слова сегодня: «Адалан — бездна. Погубит, как щепку переломает и сам не заметит». Конечно, если даже учителю его магия напоминает конец света, то Фасхил, наверное, мечтает попросту придушить. Хранители берегут создания Любви Творящей, все жизни мира. Что такое для них одна жизнь, пусть даже истинного мага? Наверняка т’хаа-сар не раз спрашивал себя об этом. Но над жизнью Адалана он не властен — у Адалана есть брат. Сабаар. А если брат тоже решит, что он опасен? Убьет?

Или Фасхил все-таки прав, Адалан сам погубит брата?

Тот день в Мьярне Адалан почти не помнил — сплошной горячечный туман. Но руку Ягодки забыть не мог: холодную в жарком бреду, сильную, когда страшно… Ягодка обещал, что не отпустит — и не отпускал: рука в руке, вместе, всегда. Вот если бы сейчас… Адалан даже сжал ладонь, словно хотел ухватиться за воспоминания.

Нет! Никогда в жизни он не причинит зла Ягодке. Ни за что! Брат не будет страдать из-за него.

Но они не верили, никто! Никто в совете не заступился за него, никто не сказал Фасхилу, что он ошибается… даже отец. Даже он всего лишь разозлился.

— Почему, учитель? Разве я — зло? — только и смог тогда выдавить Адалан.

— О, голубчик, да ты же совсем раскис. Так нельзя, не тебе. И не сегодня.

Учитель сам налил чай, сам согрел в ладонях, а потом подал Адалану, велел пить и слушать.

— Когда-то, Золотце, я тоже вот так расквасился, решил, что мир слишком несправедлив, и дал волю чувствам, а вместе с ними и своей огненной силе. В тот день я сжег усадьбу и всех, кто там был. И выжег бы еще больше — сад, виноградники, соседнее селение; я и себя бы сжег, если бы не мой хранитель. Шитар остановил, не дал умереть — вернул к жизни своей кровью. Всетворящее пламя беспощадно: на месте дома моего детства до сих пор оплавленная плешь — сама по себе она не зарастает, а применять магию я запретил. Чтобы напоминала: я могу не только создавать, но и разрушать, я уже проявил себя, как разрушитель. Но Шитар все равно спас меня, потому что любил. Шитар любил меня — и поплатился жизнью за мою глупость. Я любил Шитара — и плачу за его смерть раскаянием вот уже почти сто лет. Ты понял, мальчик? Мы зависим от тех, кого любим, и отвечаем за тех, кто любит нас.

Остро-медовое тепло мешалось с горькими словами. Адалан понимал, что сейчас надо не о себе думать, а об учителе — оказывается, и у него есть свои беды. Но вспоминались почему-то холодные брызги водопада, смех Ягодки и еще Кайле, такая, как утром, присыпанная лепестками вишни. И так остро хотелось к ним.

— Каждым своим шагом, каждым поступком, меняющим нашу жизнь, мы меняем и их жизнь тоже, а от каждого их шага меняемся сами. Другие могут не думать об этом, но не мы, Адалан. Мы — вершители, наши силы слишком велики. Ты можешь не желать зла брату, но можешь ли ты совсем не касаться зла?

Мог ли он? Знал ли он вообще, что есть зло, а что — благо? Думал ли, что даже над собственной жизнью не властен? Из башни Адалан вышел сбитым с толку и озадаченным.

Разговор был долгим, но Кайле все-таки дождалась его в саду. Она снова чертила угольком магические знаки, и, увидев его, все бросила, подбежала с вопросами:

— Ну что? Сильно досталось? Наказал, небось…

— Да не наказал, так, отругал, что силой разбрасываюсь, заданий надавал, — отмахнулся Адалан.

И вдруг спросил:

— Кайле! Кайле Бьертене с Птичьих Скал, знаешь ли ты, что я зависим от тебя, что любой твой шаг отражается на моей жизни?

— Что?

Кайле остановилась, посмотрела удивленно, а потом вдруг расхохоталась, чуть не показывая на Адалана пальцем:

— Лан! Ну, выдумал! Ты? От меня?! Ты — первородный маг, подобие бога. Пять-шесть лет — и станешь сильнейшим в ордене. А я? Лиловый мне не светит. Да и так: курносая, долговязая, коса… не золото, точно — даже в этом тебе не ровня. Обычная, таких — как камешков на берегу. Так что не смеши меня, «зависимый»!

Вот так. Просто и понятно.

Он даже ответить ничего не успел. Потому что прибежал Ваджра и вывалил целый воз новостей: что в замке только и говорят о степном поветрии, что две сотни крылатых уже улетели, что магистры Рахун и Жадиталь тоже собрались к буннанам, и они с Доду будут сопровождать наставницу. И что все ждут только их двоих, чтобы попрощаться.

А потом были поспешные проводы, неловкие объятия Жадиталь и глупые, неуместные слова о том, какой он уже взрослый. И молчание отца, его долгий взгляд, тихая песня о том, что все будет хорошо. Интересно, кого он пытался утешить? Его, Адалана, Жадиталь с учениками или самого себя? Слишком длинный путь до ворот, натужные шутки стражей… И до Адалана наконец дошло, чего так боялся Хасмар, почему волновались магистры на совете, а даахи не смогли сохранить человеческую сдержанность. Потому что это было самое настоящее прощание: те, кто уходили в степь, могли не вернуться.

И потому что возвращения мог не дождаться он сам.

Впрочем, о последнем ни Кайле, ни Ваджра с Доду не догадывались, а об опасности смертельного заболевания старались не думать. Они смеялись, подтрунивали друг над другом и строили планы, как будто впереди было долгожданное путешествие с приключениями и новыми открытиями. Доду рассуждал о том, что такое серьезное дело поможет ему получить грамоту магистра, а вместе с ним и свободу от службы кнезу.

— Буду сам выбирать, кому служить, — говорил он, — где жить и с кем. Кайле, пойдешь за меня тогда? А что, я в Ласатре не был, мне любопытно! — И подмигивал Адалану. — Береги мою невесту, златокудрый.

Кайле отшучивалась:

— Ты сначала испытания пройди, магистр-недоучка.

А щеки ее розовели от удовольствия и в глазах плясали лукавые огоньки.

Уже за воротами Ваджра вдруг остановился и, ухватив за рукав, потянул Адалана с собой. А когда они приотстали, вложил в ладонь стеклянный флакончик.

— Пыльца куцитры, чистая. Только не выдай меня, смотри, и не увлекайся!

Куцитра — сильнейший дурман, особенно пыльца, белым о ней и шептаться-то запрещали, но без нее целителю беда: ни обездвижить больного, ни боль снять, ни самому быстро восстановиться.

— Ты-то как? — только и спросил тогда Адалан.

— Тебе нужнее. Да и в степи куцитра не редкость — еще соберу.

Видно, Ваджра не хуже хранителя все про него понял — ему всегда удавалось понимать тех, кого лечил.

И вот они уехали: купеческая повозка, трое верховых и заводные лошади. Адалан и Кайле подождали, пока отряд скроется за поворотом на городские улицы, и побрели домой. Адалан хотел взять подругу за руку, но вспомнил ее слова и передумал. Так они и дошли до замка, молча, не глядя друг на друга.

Наконец этот безумный день кончился, оставив лишь пустоту, холод и одиночество. Адалан думал, что будет больно, обидно, а может быть, даже страшно, но ничего не было — все проглотила ненасытная бездна. И некому пожаловаться, некого звать на помощь. Вот если бы тут был Ягодка…

Сабаар. Брат.

Мысль о брате сразу отрезвила. Ну и что, что совет не слишком в него верит, Кайле не принимает всерьез, а отец и друзья где-то далеко рискуют жизнью? Это ничего не меняет: он должен заниматься своими делами, потому что никак не может подвести брата. Он должен разобраться в своих страхах и дурных снах, и тогда Сабаар увидит сильного, уверенного в себе мага, которого нет причин бояться и больше не нужно защищать.

Только бы справиться со своим бунтующим даром.

Адалан сжал в кулаке подарок Ваджры — куцитра точно подействует. Еще бы знать наверняка, как? Это не успокоительный настой и даже не вино из ночной невесты, те предсказуемы, но сейчас бесполезны. Сейчас другого способа нет. Одним рывком вскочив с кровати, Адалан схватил кружку, щедро отсыпал из флакона, потом долил воды и быстро, пока не передумал, выпил.

Маслянисто-приторная горечь заполнила рот, горло, покатилась глубже, растекаясь густой тяжестью. Некоторое время он таращился в кружку, пытаясь сообразить, что за глупость вытворил, и в самом ли деле не было другого выхода? А потом накатила дурнота: дрожь волнами затрясла тело, рот наполнился слюной, такой кислой и холодной, что не проглотить. Адалан, с трудом подавив позыв к рвоте, стянул сапоги и вполз на кровать.

Свернувшись клубком под одеялом, он притих и немного согрелся. Вскоре тошнота сменилась вязкой слабостью — ни повернуться, ни рукой пошевелить. Зато и бездна успокоилась: сначала перестала тянуть, а потом наполнилась податливым мягким пламенем. О, Творящие, как же много его было!.. Лилось и лилось, выплескивалось из носа, изо рта, струилось из-под век и из раскрытых ладоней. Расплавило ребра и хлынуло из груди. Ручейки пламени, стекая с кровати, затопили пол, расползлись по коридору, заливая все вокруг сиянием, то голубовато-холодным, то горячим, солнечно-золотым… Адалан сгорал под меховым одеялом, не в силах отпихнуть его в сторону — где уж пытаться укротить огонь? Сейчас все сгорит — понял он, но почему-то остался равнодушен. Комната поплыла, смазалась радужными разводами и закружилась, сначала медленно, потом быстрее, быстрее, пока не исчезла во тьме.

Тьма была тиха и бесконечна, она длилась века… или, быть может, всего миг, — Адалан не знал. Казалось, он умер и уже забыл все: свою жизнь, мир, себя самого. Как вдруг одно прикосновение, легкое и в то же время нестерпимо острое, ледяное, разбудило его, возвращая разом и краски, и чувства.

«Ты готов, вершитель?» — произнес кто-то… хотя, может быть, это был он сам.

И даже не успел ответить, как оказался там, в заляпанной кровью комнате, как утром, как множество раз до этого. Только теперь все было иначе: ярче, четче в мелочах, подробнее. Заныл ушибленный затылок, вспыхнуло болью плечо. Мама! Он почти закричал, но взгляд уперся в застывшие глаза златокудрой женщины — и крик застрял в гортани.

— А он? Ты не хочешь забрать его? — Дед Бо, Борас, старший надсмотрщик школы Нарайна Орса, теперь Адалан узнал, кому принадлежит голос. — Это же твой сын…

Борас отер руку о полу рубахи и потянулся к нему, но кто-то другой опередил: грубо схватил, поднял. Почтеннейший Нарайн Орс. В холодных глазах работорговца была ненависть.

— Это ты виноват, отродье, — прошептал он. — Откуда ты взялся? Кто из Творящих вытянул тебя из бездны? Лучше бы тебе сдохнуть… лучше бы тебе, чем ей.

Вторая волна осознания пришла ужасом вины: мама была бы жива, если бы его не было. Адалан точно знал, что произойдет в следующий миг, но сейчас ожидал другого — что господин свернет ему шею или швырнет об стену — и все кончится.

Но все произошло, как и прежде: Орс повернулся к Борасу, ненависть сменилась холодным презрением.

— Сын? Старик, да ты из ума выжил! Он мне не нужен. Хотя…

Теперь во взгляде господина было только гадливое любопытство.

И тут же всплыли другие видения: ласковые слова Бораса, опытные руки Рауфа, азарт в глазах мьярнских торгашей живым товаром, издевательская улыбка Датриса и откровенная неприязнь Майялы… кто он для них? Вещь? Любопытная, ценная, опасная — но вещь? Красивая игрушка, капиталовложение, интересный опыт. И чего же ждать, если даже для отца он ничем другим не был?..

«Ты просил знания, маг? Вот и узнал…»

Будь проклят путь Закона! Будьте прокляты вы все!

Страх исчез, словно его никогда и не было. Боль и стыд превратились в ярость. Он сжал в ладонях огненные струи, замахнулся, хлестнул!.. но пламя опало, даже не развернувшись. Слабое, вялое, оно отчетливо воняло куцитрой. И сам он согнулся, рухнул в кровавые лужи, давясь слезами, которые тоже не могли пролиться, — тело снова перестало слушаться. А вокруг неслись опаленные пожаром стены Орбина, кровь на клинке, вражеская сталь — боль, злобный оскал… страх и азарт боя. Слезы на глазах, жадные исступленные ласки — страсть и ужас… Растерзанные тела: женщина и дети, могильный ров, комья твердой глины, виселица на площади… Боль. Нестерпимая боль и ярость!

И пламя, любимое оружие и защита, по-прежнему не дается, струится жижей сквозь пальцы, сквозь ребра, вытекает из глаз, разливается под ногами, жжет кожу, жжет душу. Пути Закона пылают, как жерло Стража… как солнце, и сам Адалан плавится, истекая огнем и осыпаясь пеплом.

«Это все твое, вершитель, — произнес кто-то, прокравшись в его одурманенные мысли. — Твоя жизнь, твоя власть, твой мир, Адалан Богоравный, маленькое орбинское чудовище. Бери, владей. Верши свои дела! Или ты трусишь, слабак, и мы зря вытащили тебя из небытия?..»

— Нет… — только и смог он ответить и сам понял, как это слабо и неубедительно.

Жидкий огонь плескался вокруг и вонял дурманом, словно какой-то гигант-куцитраш решил взболтать из его дара порцию горячего пойла.

«Куцитра, — подумал Адалан, — ее яд загнал меня так глубоко. Пути богов не отпустят, пока дурман не развеется. Надо успокоиться и выбираться самому, надо протрезветь».

Он напрягся еще раз, все-таки скинул одеяло и встал.

Явь оказалась более зыбкой, чем видения: пол качался и прогибался, стены кружились, менялись местами, Адалан хватался за них, промахивался, падал, разбивая локти и колени, но все же поднимался и брел дальше по коридору, вниз по лестнице, еще немного до двери — и вот она, прохладная ночь, наконец-то! Ветерок мазнул по опаленным щекам, босые ступни утонули в мокрой от росы траве. В кустах неподалеку пела малиновка, но хлопок тяжелой двери спугнул птицу. «Держись, вершитель. Это только начало!» — выдохнула бездна. Пламя обрело упругость, ударило в грудь и загудело.

— Адалан?

Оклик прозвучал неожиданно и вкрадчиво-опасно. Но в тело, только что совершенно беспомощное, вдруг вернулись силы; и магия стала податливой, как никогда раньше, — защекотала ладони, заплясала на кончиках пальцев: даст все, что хочешь, только прикажи. Он оттолкнулся от стены и развернулся на голос, но в первый миг никого не увидел. Только густые тени деревьев складывались в причудливые силуэты, терпко и свежо пахло хвоей, тягуче-сладко — цветами ночной невесты.

— Кто здесь? — крикнул он в темноту и сам не узнал в сухом грубом хрипе своего голоса.

Темнота ответила мягким шелестом, всколыхнулась, и из-под деревьев на залитую лунным светом поляну вышел незнакомец. В левой руке он сжимал небольшой мешок, а над плечом виднелась рукоять меча.

— А ты и правда чудовище, — сказал он вместо ответа, — ты пугаешь.

Адалан вскинул светящиеся от напряжения руки — пламя бездны отозвалось гулом и утробной дрожью.

— Кто ты? — повторил Адалан, но через миг понял: ответ не нужен.

Незнакомец был высок и тонок в кости, как даахи, и, как всякий хаа-сар, одет в просторную рубаху до колена. По коскам, лежащим на плечах, было ясно, что он очень молод, а на шее висело ожерелье из деревянных бусинок, которое он узнал даже в темноте. Ягодка?.. но нет, его Ягодка не мог говорить с ним так, он бы понял, как ему сейчас больно, он такое чувствовал. Ягодка подбежал бы, утешил, а не стоял в стороне, разглядывая его мучения, как чужие. И не назвал бы чудовищем, никогда!

Хоть и никем другим незнакомец быть не мог, Адалан не признавал в нем брата.

Ветер снова сорвался, швырнул в лицо приторными лепестками, и на миг почудилось, что он тоже пахнет куцитрой.

А ведь брат и не его Ягодка больше, вспомнилось вдруг. Ягодка должен был сгореть в жерле, умереть, исчезнуть. Этот даахи — Сабаар, посвященный воин Хаа, ее страж и палач, проводник ее воли. Адалан его знать не знает…

— И ты? — спросил он. — Ты тоже?.. ведь это — ты?

Адалан растерялся. Он ведь так ждал, надеялся!.. Он все еще надеялся, что ошибся: этот хаа-сар не его брат. Или сам брат его не узнал, но сейчас услышит, узнает.

— Я принес тебе подарок, Адалан из Орбина, — сказал незнакомец и протянул свою ношу.

Это оказался не мешок, а собранный узлом плащ из грубой шерсти, вроде тех, что носили тиронские мастеровые и городские стражники, густо заляпанный темными пятнами. Но Адалан не стал разглядывать подарок — он смотрел на дарителя, все еще пытаясь найти знакомые черты, выражение лица или поймать жест, который позволит узнать брата, и не находил.

— Что же ты? Бери.

Хаа-сар бросил узел, придерживая за один край. Плащ развернулся, и спрятанный в нем предмет вывалился в траву к самым ногам Адалана.

Мертвая голова.

От испуга пальцы дрогнули, озаряя ночь ослепительно-белой вспышкой, затрещали опаленные волосы и рукава туники, завоняло жженой шерстью. Но Адалан не отступил. Одолевая тошноту и отвращение, он заставил себя рассмотреть подгнившее мясо, бывшее лицом, чтобы узнать Бораса, старшего надсмотрщика школы Нарайна Орса. И только узнав — отвел глаза.

Значит, дед Бо мертв.

И значит, этот даахи перед ним — убийца? Его неугомонный братишка, его верный защитник и лучший друг — убил человека. Умер от своей руки. И все — из-за него, ради него, потому что он — чудовище.

Так что, теперь и его Ягодке нужно стать чудовищем? Таким, как Фасхил, злобным зверем-одиночкой, никого не любить, никому не верить? Мать погибла из-за него, а теперь и брат… нет, этого он ни за что не допустит. Адалан давно решил: брат не будет страдать из-за того, что когда-то пожалел больного раба и пришел на помощь. Связь мага и его хранителя нерушима, но если эта связь стоит так дорого — он ее разрушит. Он — вершитель, сын Свободы, а для вершителя нет ничего невозможного. Надо только ударить правильно.

Низко, на самом пределе слышимости загудело пламя, из бездны остро пахнуло грозой.

6

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Не отводя глаз от мальчишки, Сабаар отшвырнул тряпку. На мертвую голову юный маг едва глянул и снова уставился прямо в глаза. О чем он думает? Вот чуть заметно повел локтем, и тьма, клубящаяся, словно под кожей, исказила черты, не оставила в них ничего человеческого: рот вытянулся в жесткую линию, из провалов глазниц полыхнули синим глаза, напряженные пальцы скривились паучьими лапами — и сгусток света между ладоней снова побелел до ослепительной яркости. Сабаар слушал, думал, вспоминал. Узнавал и не узнавал брата одновременно. Конечно, это он, его маленький Одуванчик. Просто он вырос. И нет ничего удивительного в том, что сейчас брат больше похож на тварь бездны беззакония, чем на слабого златокудрого малявку. Сабаар с первой встречи знал, кто такой его Адалан. Сын Маари. А дети похожи на родителей, это всегда так, это правильно. Разве лик богини, светившийся сквозь лица сестры и матери, пугал его?

Почему же сейчас встает дыбом загривок, и зубы зверя грозят разорвать человеческий рот? Почему так трудно сдержать когти и крылья? Страшно. Больно. До одури хочется вцепиться в глотку, прямо туда, где родником мрака бьется жизнь мага и острее всего пахнет молнией. А потом схватить мальчишку, сжать в объятиях и взмыть в ночное небо, выше и выше, пока холод и пустота не убьют обоих.

И почему он все еще здесь? Чего ждет? Вздох, удар сердца — магия вырвется, и будет поздно… Но Сабаар медлил. Он должен был точно знать, что заставило брата призвать такую чудовищную силу. Зачем собирает ее, к чему готовится? И самое важное: сможет ли остановиться?.. Сабаар пытался угадать, но все-таки упускал что-то важное, самое главное, и поэтому не мог решиться, только спросил:

— Не рад подарку, маг? Или не узнал? А ведь он любил тебя по-своему.

Мальчишка невольно глянул под ноги, дрогнул. Страх и ненависть ударили так, что крылья рванулись сами собой. Если не выдержит, обернется — зверь ни думать, ни выжидать не будет — тогда они оба мертвецы. Сабаар зажмурился и взмолился: «Хаа, милости! Еще миг — и он твой. Но не торопи! Не дай ошибиться…» Зверь притих, но рука сама собой сжала и дернула рукоять меча.

— Стой где стоишь, хаа-сар! — рыкнул мальчишка и добавил тише: — Ты свободен, я отпускаю.

Юный маг почти шептал, но и земля под ногами, и воздух вокруг дрожали, отзываясь на его слова. Так бывало, если Страж начинал просыпаться, тогда хотелось убежать, скрыться от его гнева… нет, сейчас бежать нельзя, когда тут…

Да что же тут? Он сказал, отпускает?.. Вот дурень!

Сабаар вдруг опомнился и понял, что упустил главное и едва не опоздал. Брат решил отпустить его… вот зачем сила! Испугался? Пожалел? Неважно… Меч полетел в сторону, и вторая сущность рванулась наружу, в один прыжок меняя тело. Следующим прыжком угольно-черный крылатый зверь распял юного мага на земле. Передние лапы накрепко прижали запястья. Магический свет, лишенный опоры, опалил морду и угас, разлетелся по саду острым грозовым ветром. Обожженный нос больно щипало, но это было уже терпимо, тем более что маг на глазах менялся, превращаясь из чудовища бездны в перепуганного подростка, братика Одуванчика, родного и любимого. «Легко отделались», — фыркнул Сабаар и переступил лапами, позволяя брату подняться.

Поняв, что свободен, мальчишка приподнялся, обхватил его за шею, зарылся лицом в мех и затих. На сердце сразу стало тепло и спокойно. И сквозь страх, сквозь все испытания этой ночи и порожденную ими силу Сабаар почувствовал высшее одобрение и поддержку — великая и суровая Мать даахи была довольна.

После всего, что случилось, Сабаар ждал слёз, но Лаан-ши не плакал. Брат и раньше никогда не плакал: разбивал ли нос в драке с соседскими мальчишками, обдирал ли руки, лазая по скалам, или тогда, на охоте, когда дикий кот чуть не вцепился ему в лицо. Даже когда уезжал навсегда из дома — и то не разревелся. Хотя и смеялся он тоже нечасто. Сабаар вспоминал детство и теперь легко узнавал братишку в этом юноше, уже почти взрослом вершителе, но еще таком глупом и ранимом, и радовался, что все-таки успел вовремя. И теперь можно без оглядки окунуться в чувства своего мага, позволить его силе захватить душу и течь насквозь, свободно делясь всем, до чего он так и не смог дотянуться в разлуке, вспоминать, узнавать заново и быть счастливым. И не хотелось ничего делать, ничего менять, даже просто шевелиться не хотелось — было боязно спугнуть миг полного понимания и покоя. Но Одуванчик долгого покоя никогда не любил.

— Это правда ты, — сказал он, не спрашивая, а скорее подтверждая, чтобы лишний раз убедиться.

А потом отстранился и, глядя прямо в глаза, впервые назвал по имени:

— Сабаар.

Сабаар ткнулся носом в шею мальчишки, облизал щеку и ухо, чихнул от ударивших в нос остатков дурмана и обернулся.

— Я слишком долго шел к тебе, прости.

— Это ты прости.

Лаан-ши отодвинулся, сел, опершись спиной о стену, закрыл лицо руками. Сабаар услышал стыд, такой, что брат даже смотреть на него не мог.

— За что мне тебя прощать?

— За это, — он кивнул на мертвую голову. — Ты убил, а должен был я. И не только Бораса, а и Орса тоже. Я все знаю.

Сабаар сел рядом с братом, обнял его за плечи.

— Не суди поспешно. А Бораса прости, он свое отмучился. Прости и отпусти, не ради него — ради себя. Поверь мне, он свою жизнь давно проклял, убивать его было легко.

Лаан-ши задумался, потом кивнул:

— Ради тебя, Сабаар, потому что ты так сказал. Прощай, Борас, иди с миром.

Потом повернулся и резко выбросил руку в сторону отрубленной головы. Мелькнула голубая вспышка, и голова исчезла. Лишь светлый дымок, слегка обожженная трава да в стороне — старый заляпанный кровью шерстяной плащ.

Осталось самое сложное: примирить мальчишку с отцом.

Лаан-ши слишком много бродил путями Закона, доискиваясь правды, а сегодня от него разит ведьминой метлой, и он говорит, что все знает. Видно, забрался слишком далеко, чуть не заблудился, зато все-таки нашел, что искал. Но всего-то он узнать не мог — не Аасу, слава Творящим. Зато Сабаар постарался: весь остаток ночи просидел под окном Айсинара Лена, слушая его молитвы и исповеди, а потом еще полдня рылся в архивах, хорошо хоть представлял, где смотреть. Задержался, время потерял и чуть было не опоздал к брату. Зато теперь точно знал, как и почему златокудрый сын старших родов Орбина попал на невольничий рынок.

На то, что точно такой же гордый и упрямый, как все вершители, Адалан простит Нарайна, Сабаар не надеялся, но пусть хотя бы успокоится.

— Хочешь, о твоих родителях расскажу? — тихо спросил он.

— Змеиное гнездо, а не семья, — Лаан-ши зябко поежился, — а я еще удивлялся, что от меня все шарахаются, как от чумы… немудрено.

Пока они говорили, наступило утро. Солнце заглянуло за стену замка и играло желтыми бликами в тонких по-весеннему листьях. Братья сидели на траве под стеной и совсем не замечали ни росы, ни прохладного утреннего ветра. Сабаар рассказал все, что узнал в Орбине. Адалан слушал спокойно, не перебивая и не задавая вопросов, и посторонний никогда бы не догадался, какая буря бушует в его душе. Сабаар давно закончил, а он все молчал, обдумывая услышанное. Наконец, повернулся, взволнованно потер глаза ладонями.

— Моего папочку тоже надо было прикончить.

— И нарваться на твою месть? — улыбнулся Сабаар. — Нет, Лаан-ши, я еще пожить собираюсь…

— Не смешно! — Лан злобно сверкнул глазами и отвернулся. — Отдать на расправу жену, продать сына… «Айдел лайн»! Маленькая потаскушка… встречу сволочь — спалю к тварям в бездну.

— Перестань, он все же твой отец. Сам посуди: он жил в роскоши, при власти, его растили, чтобы править богатой и сильной страной. И вон как все вышло. А «мой сладкий» — так в умгарских деревнях всех младенцев называют.

Сабаар вспомнил умгарскую потешку: «Серая кошка, уходи с дорожки. Мой малыш, мой сладкий нынче встал на ножки». И, не обращая внимания на колючий взгляд брата, снова ободряюще улыбнулся и потрепал его по плечу:

— У нас тоже детей ласкают без меры: Лапочка, Солнышко, Ягодка, Золотце… зубы и когти от этого ни у кого еще не затупились, правда же? Нарайн любил тебя, поверь, я в таких делах не ошибаюсь. Любил, но признать не мог — не мог простить Вейзам своего унижения. И отречься не мог… оттого и продал — навредить боялся. Надеялся, что вдали от его ярости тебе будет лучше. Он и сейчас тебя помнит и любит. И…

Сабаар сбросил с плеча ремень с ножнами и полупустой дорожной сумкой, вынул завернутый в холстину кинжал и протянул брату:

— … вот, передать просил.

Золоченый кинжал тонкой работы с витой ювелирной гардой и рукоятью, отделанной голубым шелком, был необычен и редкостно красив, но Адалан даже себе не желал признаваться, как удивлен и восхищен подарком.

Сабаар все понял и не стал мучить брата загадками.

— Это кинжал Гайяри Вейза. Хорош, правда? Дар любви. Гайяри тоже все любили, как тебя.

— И что? — Лаан-ши принял нарочито-равнодушный вид и с показным пренебрежением вонзил клинок в землю. — Я теперь должен родственные чувства испытывать, что ли?

— Ты никому ничего не должен. Ты не Нарайн, не Гайяри, не Геленн и не Озавир, ты не обязан на них походить и платить за их ошибки. Ты можешь жить по-своему и быть кем захочешь.

— Ага! И поэтому ты за меч схватился? — Адалан горько усмехнулся. — Убить меня хотел?

— Не хотел я ничего!

— Как же, не хотел. Я не дурак, братец, знаю, что значит быть хаа-сар: почувствуешь во мне угрозу — убьешь. А я — чудовище, ты сам видел. Потому и дожидались тебя тут как божье благословение.

Сабаар опустил взгляд. Этих объяснений он надеялся избежать. Или хотя бы оттянуть их подольше, не вскрывать все нарывы разом. Но если Лаан-ши так хочется — что ж, он ответит. Нельзя, чтобы недоверие или ложь встали между ними.

— Не хотел. Хотел — убил бы. Боялся, что придется, что ты мне выбора не дашь. Но я бы боролся за тебя до последнего, и всегда буду бороться, хоть с магами твоими, хоть с Творящими, хоть с тобой самим, если понадобится. Между магом и его хранителем никто не встанет, даже сама Хаа тебя не тронет, если я не позволю. А вот в то, что ты не дурак, даже с трудом не верится: умные ведьмины метелки не жуют.

Теперь пришла очередь Адалану стыдиться. Конечно, хватать куцитру и пить, потеряв голову, было глупо. Но ведь помогло же! А просто так, одной только волей, он бы с разбушевавшимся пламенем не сладил: или сам бы сгорел, или сжег ползамка. А может, еще что похуже бы случилось, о чем он даже думать не хотел.

Адалан вытянул кинжал и снова стал разглядывать, лишь бы не смотреть на брата. Только сухо бросил:

— Так надо было.

— Ну да, надо, — понимающе усмехнулся Сабаар. — На трезвую-то голову ты вряд ли додумался бы отпустить меня.

— Ты убил. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то страдал, тем более ты.

— Убил-убил… заладил. Убил. И сто раз убью, если нужно, и тысячу. Но тебя, дурня маленького, не оставлю. Ты — моя жизнь, как не понимаешь? Моя сила, мой смысл. Я перед богами за тебя отвечаю.

— Я не ребенок уже, Сабаар, — Адалан всерьез рассердился. На то, что брат не ценит его заботы, а еще больше на то, что даже всерьез ее не принимает. — Я — первородный маг, вершитель. Не нужно меня опекать. Сам могу за себя ответить, ты же видел…

Договорить он не успел — одним по-звериному стремительным движением Сабаар повернулся к нему и прыгнул, правой рукой захватывая запястье, а левой — кисть руки с кинжалом. И в следующий миг юный маг уже снова лежал распятым на земле, изящный золоченый клинок уперся в горло, а пальцы на рукояти, из последних сил не дающие ему вонзиться, едва не трещали в болезненном захвате.

— Ну что, вершитель, не нужен я тебе, да? — глаза даахи сверкнули зелеными искрами. — Сам все можешь и умеешь?

Захват на рукояти стал совсем невыносимым — того и гляди пальцы выпустят клинок, и он вопьется в шею.

— Отпусти, — зашипел Адалан сквозь зубы, — руку сломаешь.

— Отпущу — а ты меня на сосну закинешь? Нет уж, великий маг, скажи сначала, что ты глупый мальчишка, которому нужен хранитель.

— Нужен! — пальцы так сводило, что Адалан был уже на все готов.

— Что — нужен? Не понимаю.

— Я глупый, ты мне нужен!..

— А еще пообещай, что к ведьминым метелкам больше никогда не притронешься, пока со мной не поговоришь.

— Никогда, обещаю…

— Так-то оно лучше, — Сабаар отпустил брата и помог подняться. — Магия — это здорово, но что-то не очень она тебе помогла.

Он был счастлив: пока с мальчишкой можно справиться так легко, нет никакого смысла его бояться, а, значит, и бед он не натворит, и убивать его незачем.

Адалан сел, растирая пальцы. Вид у него был жалкий: белоснежная туника с обожженными рукавами теперь была еще и перепачкана землей вперемешку с травяной зеленью, всклокоченные волосы забиты грязью, хвоинками и останками прошлогодних листьев, а за ухом прицепился сухой репейник. Глядя на него, Сабаар, сам того не желая, засмеялся.

— Доволен собой, да? — Адалан исподлобья зыркнул на брата. — Проклятье… на кого я похож? Смешно ему… тиронский белый маг должен быть кристально чист душой, разумом и, главное, одеждой! Да если я в таком виде попадусь на глаза кому-нибудь из магистров, не миновать трех-четырех лишних дней на кухне, а если это будет сама Майяла Дуарская, то и неделю можно считать большой удачей.

— Так строго? — усмехнулся Сабаар. Он был счастлив и не хотел этого скрывать.

— А ты думал! Это тебе не коз по ущельям гонять, тут, знаешь ли, дисциплина.

— Ну, коз по ущельям гонять — это тоже… — и замолчал, глядя через плечо брата.

По тропинке между деревьев прямо к ним шла девушка, высокая, тоненькая, но уже вполне оформившаяся: белая туника, такая же, как на Адалане, ровными складками сбегала по бедрам, почти не скрывая стройных ног. Поясок под грудью еще четче выделял ее пышность и упругую округлость. Поначалу совершенно обычная, она вдруг улыбнулась и расцвела: трава у ее ног стала зеленее, листья над головой словно обрели яркость. Даже солнце светило на девчонку по-особенному, словно радуясь возможности поиграть рыжими отблесками в светлой косе. Сабаар вдруг понял, что разглядывает ее с восторгом и сам стыдится этого. С чего бы вдруг?..

Адалан, давно проследивший его взгляд, нарочито-безразлично сообщил:

— Это Кайле, моя знакомая.

— Знакомая? Да ну? — Сабаар повернулся к брату и тут же понял, в чем дело. — Да у вас любовь, Лаан-ши! Теперь вижу, точно вырос.

Тот только нахмурился и проворчал:

— Она меня не любит.

— Не любит? Тебя?! Не может быть. Ты необыкновенный, она должна видеть.

— Видит, наверное. Восхищается. Как Звездной Иглой, — Адалан вздохнул и кивнул в сторону высокой тонкой башни, казавшейся нежно-розовой в утреннем небе. — Любить Звездную Иглу? Чушь!

Он поднялся, повернулся к девушке и махнул рукой.

— Доброе утро!

— Привет… — начала она, но, разглядев хранителя, испуганно ахнула и остановилась.

— А! Это мой брат, Сабаар. Ну, ты же слышала, вчера…

Сабаар тоже встал, протянул ей раскрытые ладони и улыбнулся.

С трудом преодолевая испуг и неловкость, девчонка подошла ближе, даже слегка поклонилась, но руку подать не отважилась.

— Приятно познакомиться, Сабаар. Адалан часто о тебе рассказывал.

— Рассказывал, правда? Я рад. Друзья Лаан-ши — мои друзья.

Девочка смущенно покраснела, а Адалан еще больше застыдился и разозлился.

— И что тебе тут надо с утра пораньше? — резко спросил он.

— Ты на завтрак не пришел, вот я и… решила проверить.

— Не пришел — и что? Подумаешь! И вообще… мне надо сначала помыться и одежду вычистить.

Адалан посмотрел сначала на Кайле, потом на брата, рассердился окончательно и, бросив напоследок:

— А вы знакомьтесь, чего уж! — быстрым шагом направился к двери.

— Адалан!

— Лаан-ши!

Кайле и Сабаар разом повернулись в его сторону, но он не оглянулся, только рукой махнул.

— Что это с ним? — удивилась Кайле. — Обиделся?

— Ревнует. Только вот кого к кому — непонятно.

От такой прямоты она опять растерялась, но Сабаар сделал вид, что не заметил, и продолжил, как ни в чем не бывало:

— Ладно, с этим потом разберемся. А сейчас мне пора вождю представиться. Покажешь дорогу до ворот?

Часть 5. Подгорные демоны и степной мор

1

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Три крупных яблока висели прямо перед носом и дразнили красными налитыми боками. А ведь только вчера на этой ветке были зеленцы чуть больше ногтя. Фасхил сорвал одно, покрутил в руке, потом откусил. Яблоко хрустнуло на зубах, брызгая кисло-сладким запашистым соком, — настоящее яблоко, никакой бездны, никакого подвоха.

И все же подвох был. Не время яблокам в начале лета, не место среди дворцового сада поднебесным грозовым ветрам… а значит, чутье хаа-сар не лжет: бездна по-прежнему здесь, рядом. Сила мальчишки, освобожденная той ночью, не рассеялась бесследно, а все еще вплетается в ткань мира, рвет старые связи, создает новые. Когда это закончится? Чем закончится?.. Дайте боги, только скороспелым летом и ранним урожаем, дайте боги!

В тут ночь он был с сыновьями Белокрылого, как и обещал. Да и не в обещании дело, он бы не смог иначе — между этими двоими горел воздух, плавилась земля… и определялось слишком многое: жизнь, смерть… И т’хаа-сар прислушивался, тонул в боли и ненависти златокудрого мага, растворялся в страхе и решимости его юного хранителя. Решимость… да! Несмотря на след недавнего убийства, на ужас перед убийством во сто крат более страшным, Сабаар был готов исполнить долг — настоящий воин-хранитель, сильный, чуткий и разумный. Лис, не Волк. Еще тогда, у водопада, Фасхил понял, что сын Хафисы на мать похож куда больше, чем на отца. Такого не остановят прекраснодушные мечтания хааши — он сделает, что должен. И если умрет… что ж, это не беда. Ведь есть еще старый Барс, который свое давно прожил.

Так он думал в ту ночь, ждал, надеялся… и впервые в жизни жалел, что Белокрылого с его песней нет рядом.

И все-таки Сабаар не убил мальчишку. Почему? Фасхил так и не понял — не расслышал, не уловил. Что же произошло между ними, что изменилось? Что оказалось доступным лопоухому щенку, едва получившему имя, но не ему, опытному т’хаа-сар Тирона, полжизни стерегущему магов? Что бы это ни было, Хаа приняла решение Волчонка, это-то уж Фасхил слышал отчетливо. А кто он такой, чтобы спорить с богами?

Но он спорил. Он по-прежнему не верил, что все позади. Бездна еще даст знать о себе. Бездна внутри юного мага, бездна, выпущенная им в мир… нет, все это не кончится одними только спелыми яблоками.

Сами мальчишки на диво быстро успокоились: Лаан-ши перестал гоняться за призраками, стал смелее и увереннее, а Сабаар и вовсе превратился в безмятежное дитя, в котором не заподозришь ни привязанного к магу хранителя, ни тем более недавнего убийцу. А когда говорил о брате, почти светился и казался таким наивным, что до болезненной тоски напоминал ту девочку, которой была когда-то его мать. Тогда хотелось назвать его сыном и даже на миг поверить, что так оно и есть… И Фасхил позволил ему остаться рядом с Одуванчиком, дал столько времени, сколько мог.

Но дела день ото дня становились хуже: на востоке по-прежнему бушевала лихорадка. Миссионеры ордена остановили заразу, но излечить больных не могли. Каждый день поветрие забирало десятки жизней: стоны умирающих не стихали ни днем, ни ночью, и жирный смрад погребальных костров, казалось, стелился над самим замком. А когда и с юга пришла тревога — затрясло отроги Поднебесья, — стражи, один за другим, начали впадать в боевое помрачение. Большинство из них не спали сутками, перестали есть, вскидывались и рычали на каждый шорох.

И только Сабаар по-прежнему оставался спокойным, единственным, кого можно было отправить в город, не опасаясь за жизни людей. Пришлось оторвать его от брата и призвать на службу. Вот и сейчас Фасхил совсем не яблоки грызть собирался, а послать мальчишку по Красному тракту до Малого Северного: осмотреться и разжиться новостями. Но не успел — новый вопль беды каленым железом пробил сердце и завяз в животе, скручивая узлом кишки и мышцы. Фасхил бросил яблоко и перекинулся — когти взрыли землю, выворачивая дерн, нос потянул струю ветра, привычно направляясь в сторону степей. Но нет, эта беда пришла не с востока, а с юга. Горы, опасно гудящие вот уже несколько дней, наконец взревели. Разом стало не до волчонка — нужно было немедленно собирать магов и высылать спасателей.

Адалан пробежал по мостку и у самой воды присел на пятки, опустил руку в прохладную воду пруда. Пестрые рыбки по привычке кинулись за угощением. Скормив им целую горсть крошек, он плеснул водой в лицо и повернулся навстречу только что взошедшему солнцу. Ветерок лизнул влажные щеки. Прохлада и проникающий сквозь веки свет всегда помогали настроиться: три вдоха — сердцебиение выровнялось, и легкий, щекотный, под стать утреннему ветру, поток силы устремился по рукам к кончикам пальцев. Обычный утренний урок: голубое пламя, тонкая стрелка молнии, искристая ловчая сеть и рой сверкающих снежинок.

Как всегда в это время у пруда никого не было: ни ученики, ни, тем более, магистры не бродили по саду так рано. Только Кайле и Адалан — это было их место. А теперь даже Кайле его покинула: сначала отговорилась тем, что рядом с Сабааром неловко — даахи всегда ее пугали, а потом и вовсе на юг к горцам умчалась. Через три дня после той памятной ночи разведчики Фасхила принесли весть от старейшин горцев-ласов. Жители северных отрогов твердили о пробуждении подгорного демона и молили магов усмирить чудище, пока оно не скинуло со склонов деревни. Датрис согласился помочь, и Кайле, конечно, увязалась с ним.

Что ж, если разобраться, так было даже лучше: она попробует свои силы в настоящем деле, а он сможет побыть с братом, освоиться со всем, что на него свалилось. И хотя бы какое-то время не вспоминать, как она смеялась: «Зависимый — ты?!» Можно будет сделать вид, что не слышал шутливого признания Доду, и что ее смущенной радости вовсе не было. Кайле считает Адалана капризным ребенком — да и ладно, пусть. Он переживет, тем более теперь, когда у него есть Сабаар. Они пережили пятилетнюю разлуку, спасли друг друга от страхов, никто в них не верил — но они смогли. А тут — подумаешь! — всего лишь соперничество из-за девчонки. Да месяца не пройдет, как он заткнет за пояс этого умгарского зазнайку и Кайле сама передумает как миленькая.

Но мысли о подруге почему-то все равно возвращались: тоской, болью обиды, а чаще — беспокойством. Как она там справляется? И не по его ли вине, не из-за сорвавшейся ли с его ладоней силы трясет северные хребты?

Но сколько ни думай — готового ответа не получишь, а работать все равно надо. И восстанавливаться. И учиться. Учиться — особенно, тем более, если он решил соперничать с Доду, который очень даже запросто получит лиловую мантию уже осенью. Ну и что, что умгарский выскочка десятой доли силы первородного мага никогда не соберет? Одной силой не управишься, а мастерство у Адалана явно не на высоте. С той ночи в угаре куцитры он снова стал всего опасаться, совсем как в первые месяцы ученичества. А когда весь замковый сад вместо положенного весной цветения всего за несколько дней вдруг покрылся спелыми плодами — и последнюю уверенность растерял.

— Это ничего, — утешал учитель, — после прорыва бездны так бывает. Все через это прошли, и Майяла, и Армин.

Адалан еще спросил тогда:

— И ты?

Никак не верилось, что учитель говорит правду, а не просто утешает, и в тот раз, про пожар и смерть хранителя, и в этот — про страх перед бездной и магией. Глава ордена, давным-давно прозванный Могучим, сильный, искусный почти как бог — и вдруг чего-то боится? Немыслимо…

Но магистр только усмехнулся да развел руками:

— А что — я? Не человек, что ли? Стыдно признаться, но открытого огня опасаюсь до сих пор. Предпочитаю иметь дело с силовыми кристаллами. — И добавил: — А ты просто начни сначала. Поверь опыту старика: страх пройдет, навыки вернутся. Они не исчезли, просто надо снова нащупать точку внутреннего покоя, собраться, сосредоточиться. Только не слишком торопись: загнанный конь до цели не довезет.

Вот Адалан и начал: с пробежек по ступеням Звездной Иглы, с пушистого одуванчика, расцветающего в узле силы, с игры язычками пламени в ладонях, с зависания над водой и мягкой паутины-ловушки… Сначала ступал вперед с опаской, как по леднику, того и гляди грозящему трещиной, потом увереннее, смелее.

Первые дни Сабаар все время был рядом: садился где-нибудь в стороне, затаивался и, казалось, мечтал о чем-то своем, далеком, для человека непостижимом. Его и слышно-то не было, но от одного взгляда на безмятежное выражение лица брата становилось спокойно и радостно. И дела спорились, страхи отступали, покой и сосредоточение приходили сами собой. А потом явился Фасхил и приказал Сабаару вернуться на службу. С того дня братья почти не виделись. Если везло, успевали переброситься парой слов, и только. Пришлось продолжать упражнения в одиночестве.

Впрочем, учитель, как всегда, оказался прав: навыки возвращались. За несколько дней упорного труда вспомнилось почти все, можно было двигаться дальше, выучивать и изобретать что-то новое. Из последнего, о чем Адалан узнал в ордене, самыми интересными и желанными были порталы. Через портал можно попасть куда угодно, а Адалан никогда в жизни не видел моря. Кроме магии, его почему-то всегда интересовало море, а еще паруса, пальмы, круглые купола южных храмов, тонкие минареты и ступенчатые пирамиды. Он часами рассматривал гравюры в книгах и мечтал, как однажды ступит босыми ногами прямо на раскаленный песок, подставит лицо бризу, а потом побежит вперед, прямо в серо-зеленые волны… а впереди будет только небо и море, от края и до края горизонта.

Магистр Дайран, когда узнал, высказался однозначно:

— Рано тебе, мальчик. Портал — одна из конструкций высокой магии, тем более портал в место, где никогда не был. Ошибешься, сунешься не туда — пропадешь.

Пропасть, конечно, не хотелось, но какой мог быть вред всего лишь в дыре? Он же не собирался туда лезть. Пока — не собирался.

«Прохладный бриз в лицо и запах йода, вода до горизонта, шум прибоя…» — мысленно произнес Адалан. Да, так хорошо: ритм, дыхание, образ — все, что нужно. Быть может, не Мизар, не побережье Фарисана, а Гон-Хин, Китовый Хвост или даже Драконовы острова — это не так важно: он только посмотрит, что получится.

Адалан выпрямился, развернул и расслабил плечи, закрыл глаза. Вдох — вы-ы-ыдох… улетающие вдаль пушинки. Еще вдох. И опять вы-ы-ыдох… мир сошелся в точку, к ней потянулась ставшая бесконечной рука. Пальцы заплясали, связывая пространство в сложный силовой узел.

— Прохладный бриз в лицо и запах йода, вода до горизонта, шум прибоя. От имени Закона и Свободы… Открою!

Бросок! И… ничего. Успел заметить разлетевшийся комочек мрака — только-то. Узел слишком слабый, а может, и слишком сложный. Стоит поправить и попробовать еще раз.

— Прохладный бриз и запах йода, волна у ног и шум прибоя. Пути Закона и Свободы. Открою!

Хлопнуло так, что он чуть не свалился с мостков, и уши заложило. Наверное, передавил. Аладан сглотнул, шмыгнул носом, тыльной стороной ладони отер кровь — так и есть, он всегда слишком давит. Учитель говорит: беда всех сильных…

А вот Армин не давит, совсем. Вяжет портал легко, невесомо, как дышит. И никакие словесные подпорки ему не нужны. Адалана же без опоры опять унесет куда-нибудь, может, в осень, а может, и сразу в бездну. Попросить помощи? Перед глазами сразу встало высокомерное лицо смотрителя библиотеки, строгий голос, равнодушный, даже злой взгляд… нет, ни о чем он не будет просить, сам справится.

Еще раз. Проще, медленнее, и не давить.

— Прохладный бриз в лицо и запах йода, вода до горизонта, шум прибоя. От имени Закона и Свободы…

— Не выходит?

Мягкий, спокойный оклик брата растворил силу и свернул бездну. Пушистый огненный цветок закрылся, уютно и тепло устроившись под грудиной. Адалан оглянулся и поднялся навстречу.

— Не выходит. Хотя, наверное, и не должно. Портал — штука непростая. А ты почему бездельничаешь? Неужели Барс отвязался?

Сабаар нагнул ветку ближайшего куста, сорвал несколько вишен и бросил в рот. Как всегда: лопает, стоит только дорваться. Невольно вспомнилось детское прозвище брата, и улыбка сама собой расплылась по лицу.

— Как — отвязался? Барс Фасхил — мой т’хаа-сар, никогда он от меня не отвяжется, так что я ненадолго. Вот, сделал тебе подарочек.

И показал ему ножны. Обычные кожаные ножны, вроде тех, в которых даахи носили охотничьи ножи, топорики или рабочие инструменты, только другой формы — точно под его кинжал.

— О… подожди! Сейчас принесу.

Кинжал он хранил в изголовье под постелью и никому не показывал, но сам частенько доставал перед сном: сжимал рукоять, теребил шелк кистей, осторожно гладил золоченый клинок, и было почему-то горько, стыдно, но в то же время и тепло на душе. Признаваться не хотелось, но кинжал стал ему дорог. Почему? Он и сам не знал. Работорговца Орса он по-прежнему ненавидел, назвать его отцом даже про себя казалось немыслимым, а вот к подарку привязался: разглядывал его и думал, кем же был этот Гайяри? Мама? Вообще ее семья? И зачем Нарайн столько лет хранил оружие поверженного врага? Только ли ради мести Айсинару? И если да — то почему в конце концов отдал ему, своему проклятому сыну? Хотел, чтобы сын помнил? Наверное, так, потомок старших семей Орбина не должен забывать свои корни. Орс и Вейз… от тех и от других никого не осталось. Почти. Адалану хотелось помнить, хотелось чувствовать себя одним из них, хоть и до смерти не хотелось в этом признаваться.

— Вот… посмотри, подходит?

Он бережно передал кинжал брату и дождался, пока тот проверит, надежно ли клинок ложится в ножны, удобно ли его доставать, а потом торжественно, как родовой символ, закрепит у него на шее.

— Теперь можешь носить с собой.

— Спасибо, — Адалан накрыл подарок ладонью. Приятная уверенная тяжесть прижалась к телу, лаская мягким прикосновением кожи и холодом металла.

— А я тебя и драться им поучу, — ответил Сабаар. — Такому магу, как ты, это, конечно, не обязательно, но если уж носишь оружие, так надо и обращаться с ним уметь, — и растрепал ему волосы точно так же, как это делал отец Рахун.

Адалан стиснул зубы и отстранился — ну почему рядом со спокойным и уверенным Сабааром он снова должен чувствовать себя ребенком? — и проворчал:

— Ладно, поучишь, так уж и быть…

Но брат будто и не заметил обиды:

— Правда, таким чудным мечеломом я и сам не пробовал, — продолжал он легкомысленную болтовню, — но мы что-нибудь придумаем…

И вдруг замер на полуслове, напрягся, большие раскосые глаза почернели от распахнувшихся зрачков и в следующий миг обратились жестокими глазами зверя. Адалан схватил брата за руку, внутри все похолодело. Когда хаа-сар вот так замирают, целиком уходя в свои ощущения — жди плохих вестей. Это значит, где-то случилась беда, кто-то страдает, рвет последние жилы, взывая о помощи. И уже не обойдется, не минет — это просто невозможно.

Но верить в худшее все еще не хотелось.

— Фасхил зовет? — спросил он первое, что пришло в голову.

Сабаар с видимым усилием вернулся во внешний мир, и, хотя глаза оставались волчьими, взгляд стал осмысленным.

— Нет, Лаан-ши, подгорные демоны. Обвал, — и, чуть подумав, протянул руку в сторону ближайших поселений ласов. — Там. Там люди.

Все верно, ласы говорили о демонах, и орден выслал помощь: в жизни земных недр Датрис разбирается лучше всех, он справится. Должен был.

— Нет, там же наши, Датрис. И Кайле…

— И Кайле, — эхом отозвался брат.

Эта весть сама рухнула обвалом, ошеломила, вышибла дыхание. Первый миг Адалан просто стоял столбом, совершенно опустошенный, не в силах осознать, что случилось. Потом мысли хлынули потоком, все сразу: это его вина, он не смог обуздать бездну, дал ей вырваться, ударить землю — и теперь под камнепадом гибнут люди. И Кайле, его Кайле с ними… а он ничего не может! Ничего: ни держать себя в руках, ни понять, что натворил, ни, тем более, помочь… ведь это он должен быть там. Если бы он был — он бы исправил, он бы все исправил!..

— Портал! Если открою портал, — Адалан с мольбой посмотрел на брата, как будто тот мог дать разрешение, — мы пройдем туда, успеем. Если только у меня получится портал…

Получится ли? Должен!

Он закрыл глаза, пытаясь представить горную деревню. У ласов он никогда не был, но… какая разница? Точно такие же горные деревушки во множестве попадаются по дороге, когда Пряным путем добираешься из гнезд в Тирон. Осталось представить любую из них. А еще Датриса, его щегольской наряд, заносчивую ухмылку… и Кайле, солнечную любимую Кайле… Пламенный цветок расцвел маленьким солнцем, пальцы напряглись, вывязывая узел. Еще петля, бросок!.. и ничего. Только круги по воде и порыв горячего ветра. Еще раз — хлопок встряхнул старые мостки, спугнул стаю птиц с куста. Слабо! Опять слабо — пространство держится, не желает прогнуться и раскрыться. Надо больше силы, еще больше.

На этот раз рвануло так, что вода взметнулась столбом и окатила с головой, опоры жалобно заскрипели, а с ближайших кустов посыпались листья и ягоды. Но портал все равно схлопнулся, едва появившись: Адалан даже не успел понять, туда ли он вел, куда нужно. Но это неважно — он попробует еще…

Пальцы начали светиться, по губам потекла кровь. И где-то далеко, почти неслышно раздался оклик брата:

— Лаан-ши, стой.

— Не лезь, у меня почти вышло.

— Стой! — резкий шлепок по щеке и захват рук.

Боль заставила опомниться и увидеть перед собой шальные от страха глаза оборотня.

— Что ты творишь, с ума сошел? Ничего не вышло, разве сам не видишь?

Пламя тут же отхлынуло, ушло в глубину, оставляя пустоту и пепел.

— Вижу, пусти.

Адалан высвободил руки и сел на доски, обхватив колени. Теперь он мог рассуждать здраво. Сабаар прав: пытаться бесполезно — у него не получалось. И сейчас, когда от пережитого напряжения знобит, как в лихорадке, а вина путает мысли — не выйдет разобраться, найти ошибку: портал не свяжется, не раскроется. Он ничем не поможет!

— Лаан-ши, послушай: Кайле жива, — Сабаар говорил тихо, но уверенно. — Я хорошо ее слышу, из-за тебя, потому что ты любишь. Сейчас она жива и даже не ранена, только очень боится. И Фасхил уже все знает, не может не знать — он т’хаа-сар ордена.

Сабаар замолчал, чуть замялся, но тут же с нарочитой уверенностью закончил:

— Скоро им помогут, спасут. Все еще обойдется…

Сабаар пытался утешить, врал. О, Творящие! Лживый даахи — это так нелепо. Адалан бы посмеялся, если бы мог.

— Ты не понимаешь. Это я виноват. Горы трясет из-за меня.

— Ну конечно! И Страж из-за тебя курится, и вообще Поднебесье из-за тебя выросло. Ты силен, мой богоравный братец, не спорю, но уж не настолько, — Сабаар засмеялся по-прежнему фальшиво, неубедительно. — Где ты видел, чтобы мальчишки двигали горы?

— А где ты видел спелую вишню еще до журавлиного полета? У бездны беззакония нет границ! Что ей горы — весь мир для нее пылинка. В ту ночь бездна лилась сквозь меня потоком. Не могу объяснить, но чувствую: если бы не я, ничего бы не случилось. И не ври мне, что сам этого не понимаешь.

Адалан поднял глаза на брата. Тот стоял, слушал и не спорил, только смотрящие под ноги глаза мерцали зеленью и губы дрожали — не то от боли и страха далекой деревни, не то от того, что ложь его не удалась. Что ж, щадить его чувства Адалан не собирался.

— И про то, что их спасут, не ври. Хранители тоже не двигают горы. А из магистров лучше всех горы двигает Датрис, и он уже там. Кому спасать-то?

— А ты бы смог? — с мрачной решимостью спросил вдруг Сабаар.

— Я бы смог, — ответил Адалан, и вдруг понял, что это не просто слова, не бравада и не попытка убедить самого себя. Он и правда сможет и знает это наверняка. — Я не могу дать ей погибнуть.

— И я не могу. Я донесу тебя, только держись крепче и не вертись.

Сабаар был крупным зверем, но человек не создан богами для полета. Адалан прижался к его спине, стараясь слиться воедино. Он не то что двигаться — дышать боялся, и все чувствовал: как напрягаются мышцы, как тяжело толкают воздух крылья. Ему казалось, что вот-вот ветер не удержит, и они оба рухнут вниз комком костей, плоти и шерсти. Но на высоте полет все же выровнялся, а ветер стал более упругим и надежным, и они оба наконец поверили, что смогут добраться в срок.

2

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Северные отроги Поднебесных гор, Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Несколько раскрытых книг на пюпитрах, перевернутая скамья, разбросанные свитки — а чего еще ждать от детей, оставленных в библиотеке без присмотра? На самом деле читали то, что велено, едва ли двое-трое, а остальные наверняка рылись на полках в поисках трактатов о плотских утехах или играли в войну, разбросав по столам фишки «стратега» и бесценные географические карты. Одну такую, изображающую побережье Кафина, Занов Рот, Лазурное и Горькое моря — не иначе магистр Федра рассказывала о подвигах прославленного пирата Ушиму Беспечного — Армин нашел как раз под упавшей скамейкой, бережно разгладил залом на пергаменте и лишь потом свернул. Тубус, в котором должна была храниться карта, обнаружился на полке между трудами по металловедению и невесть как попавшим сюда сборником фарисанской поэзии.

Армин закрыл футляр, убрал в сундук с географическими картами и атласами звездного неба, вернул на место томик стихов. И в который раз подумал, что оставлять белых одних в библиотеке — чистое безумие. И ведь никогда он такого не позволял! Но в этот раз поддался на уговоры Федры: «Это всего лишь девочки, Армин, не будь так суров».

Впрочем, не слова покладистой кафинянки его убедили, а восторженный взгляд старшей ученицы, как ее… Маноли?.. Камоли?.. Армин вспомнил сливовые глаза девушки, тонкие смуглые пальчики, сжатые в нетерпении: «Мы аккуратно, честное слово! Ни странички не помнем», — и зло усмехнулся. Как же! Разрушать и портить девчонки способны не хуже мальчишек, а уж во лжи и притворстве им вообще равных нет. Первой мыслью было отловить негодниц и заставить навести чистоту во всем книгохранилище. Но, если рассуждать здраво, все же не стоило тащить их сюда снова: покой дороже. И Армин принялся за уборку сам.

Пока неуловимо легкие силовые лучи встряхивали по очереди каждый том, а наведенная струя воздуха выбивала пыль, плесень и мелких паразитов, мысли блуждали далеко от Библиотечной башни, от Серого замка, да и вообще от Тирона. Сначала припомнилась последняя ярмарка в родной Мьярне — это оттуда он привез пару свитков с хрониками покорения Белых Песков кочевыми племенами… Встреча с семьей опять вышла не слишком сердечной: мать была ему рада, даже всплакнула, а вот отец и брат смотрели почти как на чужого. Из-за них Армин давно уже не чувствовал себя одним из рода Дон. Потом припомнилось детство, друзья; всеобщее веселое возбуждение, когда мьярнские торговцы возвращались из дальних стран с дорогими подарками и удивительными диковинками.

Однажды с восточных островов отец привез картину: на угольно-черном, покрытом лаком дереве распростер крылья легендарный дракон. Каждая чешуйка была тщательно вырезана из перламутра и переливалась на солнце из ярко-зеленого в густо-фиолетовый, а агатовые глаза казались глубокими и пронзительными: первородное дитя Творящего Закона, мыслитель, совершеннейшее создание. Если бы хоть раз, хоть одним глазом увидеть его, живого, парящего в небесах!..

Армин, как зачарованный, таращился на картину, когда один из младших товарищей отца подошел и обнял его за плечи.

— Ну что, малыш Ари, нравится? А ты знаешь, раз в год драконы поднимаются в воздух, чтобы с высоты осмотреть свои владения. И в этот день, если точно в полдень выйти к восточному берегу Большого Гон-Хина, вдалеке можно видеть их силуэты. Так говорят на островах.

И почему он тогда поверил? Глупость же очевидная: будь это правда — все бы знали. Да на Гон-Хине было бы от паломников не протолкнуться! Но это сейчас ему смешно, а тогда он, кроме драконов, кроме желания немедленно попасть на восточные острова, и знать ничего не хотел. Перерыл книги дома и в библиотеке, даже те, что были под запретом для семинаристов, по крохе выбрал все, что осталось от магических практик еще со времен Потрясения, и сам взялся за изучение. Смешно сказать, но он чуть не лопался от гордости, сумев всего лишь вскипятить и заморозить воду. Конечно, кинулся делиться успехами с лучшим другом, думал, ему можно доверять, наивный. Но друг тут же донес своим родителям, а те — его отцу. Отец ничего не сказал, только разочарованно пожал плечами: маги не правят и не наследуют, так гласит закон. С тех пор Армин ни с отцом, ни с другом так ни разу по душам и не поговорил. А по осени, когда закончилась очередная ярмарка, почтеннейший Дон заплатил тому самому своему товарищу, чтобы он увез старшего сына и бывшего наследника в Серый замок. Что ж, это было правильное решение. Куда лучше, чем до седых волос торчать в отцовских лавках, пересчитывать товар и следить за сроками платежей по векселям.

То, чему учили в Сером замке, малыш Ари и представить себе не смел: любые вещества и любые формы, энергетические кристаллы, порталы-переходы, контроль стихий, истинное пламя, порождающее пространство и время!.. Могучий не раз говорил, что вершители от бога наделены безграничной властью и при должном усердии и внимании могут воплотить самые дерзкие мечты.

Но не мечту Армина. Ни на Гон-Хине, ни в местечке Шау-Яр, где делают те самые лаковые картины с изображением драконов, ни на диких скальных островах еще восточнее, где живут только птицы, да морские черепахи выходят на берег отложить яйца, легендарных детей Закона он так и не увидел. Что ж, Армин Дон хоть и сам выбрал магию, всегда знал, что он — не бог, и все, что хочет, получить не сможет. А молодой торговец, наверное, просто подшутил над смешным доверчивым мальчишкой…

Колокол совета ударил так резко и близко, что Армин вздрогнул, едва не уронив очередной фолиант: в последний миг подхватил взмахом чистой силы. Книга уцелела, но под носом стало тепло и влажно. Явиться перед магистрами с окровавленной физиономией, как белый первогодка, — только этого ему не хватало… Но по пустякам в набат не бьют, значит, плескаться некогда. Он наскоро смыл кровь и поспешил в Башню Совета.

Едва открыв дверь, Армин услышал решительный голос Дуарской ведьмы:

— …А я готова рискнуть парой валунов, только сейчас, немедленно! Пока мы тут чистоплюйство разводим, там кто-то умирает.

В зале Совета было людно, шумно и суетно. Маги даже на скамьи не расселись — толпились группами, что-то обсуждали, тихо и взволнованно, но высказываться во всеуслышание не спешили.

— Рискнуть — и устроить второе потрясение. Очень разумно, — проворчал себе под нос магистр Сайломар. — Можно послать хранителей…

— Нет! — сразу же отсек Фасхил. — Мои воины остановят любого, кто живет и дышит, а камни — ваше дело. Помочь с ранеными — да, но не больше.

Дайран Могучий, однако, нарушать церемонии не стал: поприветствовал собравшихся, попросил занять скамьи, прошел к своему креслу и уселся сам.

— Портал — единственное, что еще может их спасти! — стояла на своем Майяла.

В волнении она металась по залу. Наконец остановилась напротив главы ордена.

— Да решай же ты наконец! Портал, даахи — что угодно, только не тяни. Время уходит.

— Майяла, сядь и отдышись, — ответил верховный магистр и повернулся к замершему на пороге Армину, — а ты, юноша, давай-ка сюда.

Армин подошел и присел на скамью рядом.

Учитель Дайран мог показаться единственным, кто не волновался. Но не бывшему ученику: Могучий становился нарочито спокойным, когда не знал, что делать. И если даже он растерялся, значит, случилось в самом деле что-то очень плохое.

— Послушай, — начал он, — в горах землетрясение, Датрис с помощниками угодили под обвал; скорее всего, селение ласов тоже. Времени у нас в обрез, можешь хоть что-то предложить?

А что тут предложишь? Верхом до ласов за сутки не доберешься. Крылатая стража — и та успеет разве что трупы из завалов откопать. Майяла права, портал нужен, и немедленно. Только вот беда: устойчивый портал не открыть без силы всетворения, а Поднебесье — шрам былого прорыва бездны — очень ненадежное место, туда и в спокойные-то времена с пламенем лучше лишний раз не соваться, что уж говорить о землетрясении. Разве что сразу все кипарисы в саду ободрать.

Но не за светлые же кудри Армина Мьярнского назвали мастером порталов. Так что кипарисы пусть себе растут, а он еще поборется.

— Могу открыть портал без пламени, одной внешней силой.

Магистр Дайран только головой покачал:

— Слабо. Даже для мыши не удержишь.

— И не нужно. Мне бы только дотянуться до печатей Датриса…

Привычки мастера печатей Армин знал отлично: въедливый бергот в жизни не начнет работать, пока не расставит их с избытком, не может быть, чтобы все разрушились. В обычных местах печати портал не удержат, даже в горах, но если там трясет — совсем другое дело.

— Хорошо, Армин, действуй. Если получится, я перейду и один управлюсь.

— Нет, Дайран, — Майяла опять вскочила, — меня ты здесь не оставишь!

Третьим подошел т’хаа-сар Фасхил:

— Там что-то изменилось: хаос обратился покоем. Не понимаю, что произошло, и мне это не нравится. Я иду с вами.

Но стража Армин уже почти не слышал. Поднимаясь с мраморного пола, вокруг него вились белые лепестки, и сквозь их кружение все четче и яснее проступали пути Закона: образующие пространство нити, раздвигая и связывая которые, он создавал свой собственный путь. Вот он открылся тонкой, чуть шире волоса, щелью. Испытывать судьбу и раздвигать щель не стоило, просто потянуться на ту сторону и отыскать источник силы понадежнее. Печати Датриса нашлись сразу, мощные, обжигающие неугасимым пламенем — это и понятно: всетворящая бездна разорвала горы и напитала их силой. Но то, что было вокруг, никак не вязалось с Поднебесьем: власть порядка, почти чистого, почти абсолютного… не покой — мертвая тишина. Невероятно!

Арка врат встала жестко и неколебимо, как монумент на монолитное базальтовое основание. Узкий переход в пустоту, полный жемчужно-непроницаемого тумана, возник прямо посреди зала совета. Армин, насколько смог, расширил створ и закрепил на печати.

— Готово, учитель. Вперед. Быстрее!

Портал, едва открывшись, начал затягиваться. Армин отбросил лишние мысли и сосредоточился: пять вдохов. Всего пять вдохов — он удержит, и все спасатели перейдут. Как же это, оказывается, тяжело — просто дышать.

За время работы с пространственными переходами Армин привык к тому, что труднее всего удержать створ на месте. Узлы, созданные искусством мага, даже такого мастера, как он, не могли сравниться с первозданными узами Закона. Под напором хаоса они сжимались и вытягивались, грозя выкинуть путешественника совсем не туда, придушить, а то и вовсе разорвать в клочья. Вот и сейчас Армин готовился сдерживать хаос, но вышло совсем иначе. Давления не чувствовалось, зато узлы на основных нитях, вывязанные со всем тщанием, сами собой развязывались, как будто Закон Творящий именно здесь и сейчас не желал терпеть его самоуправства.

Что это? Как такое вообще возможно, тем более во время землетрясения, когда до бездны рукой подать? И ведь ошибиться он не мог — печати Датриса все еще жгли кончики пальцев. Неужели там происходит что-то, чего он еще не видел и не знает? Трагедия в селении горцев, желание показать себя перед советом, волнение за судьбу приятеля — все отступило перед извечным любопытством. Неужели можно послушаться и остаться здесь, а потом удовольствоваться только чужими рассказами? Нет уж, на такое способен кто угодно, только не вершитель. Не Армин. Сам толком не понимая, зачем, Армин прыгнул вслед за Майялой в уже почти растворившийся переход.

Выбросило жестко, с отдачей. Армин прокатился по острому скальному крошеву и сел, вытирая нос исцарапанными ладонями. Портал за его спиной растаял, как и не было, но этого он даже не заметил: перед ним сияло маленькое солнце, только не желтое, а ослепительно-белое, бьющее по глазам. И ледяное. Ветра не было, вокруг царили небывалые для живого мира неподвижность и тишина, но от этого сгустка света, окруженного, как гротом, огромными глыбами, невероятно громоздящимися чуть не до самой вершины, понизу тянуло холодом: пучки весенней травы в щелях между камнями замерзли, сами камни покрылись густым инеем. В первый миг свет казался ослепительным, но когда глаза попривыкли, Армин различил в центре припавшую на колено человеческую фигуру с раскинутыми руками.

— Адалан, — услышал Армин сдавленный голос учителя.

— Пар-ршивец, — рыкнул в ответ откуда-то сзади Фасхил. — Маленькие паршивцы, оба.

— Глазам не верю… звезда покаяния? — прошептала Майяла.

— Да, — Дайран кивнул, — но я же не учил его! Только рассказывал, как это работает: хаос против хаоса до полного покоя. Не думал, что у него получится… не думал, что он даже пробовать станет.

Так вот что это такое! Звезда покаяния, оружие последнего дня. Армин тоже только слышал, читал в хрониках: пять звезд, сохранивших Орбин, навеки в памяти каждого златокудрого. Но видеть такое, а уж тем более практиковать самому — упасите боги! Завязать узел силы на себя и выбросить все, на что способен, отрезая любую возможность выбраться… Маги не зря боятся этой техники, используют разве что против самой страшной беды — потери контроля над собственной бездной, разносящей в прах все вокруг. Потому и зовут звездой покаяния.

У мальчишки получилось на славу: не только камнепад остановился — воздух застыл намертво, мешал дышать и двигаться. Если кого-то и можно было спасти — он это сделал. Но как же теперь сам? Дрогнет хотя бы в мыслях — и лавина тут же его похоронит.

Пока учитель Дайран, прикрывая глаза ладонью, смотрел, что происходит внутри сияния, думал, прикидывал, предводитель стражей и магистр Майяла поспешили к лагерю команды Датриса.

Лагерь был разбит чуть выше по склону, всего шагах в двадцати от крайних печатей. Как раз там почти ровная площадка упиралась в первый из многих скальных выступов, уходящих к небу гигантскими ступенями. Если снизу, где среди зеленой долины шумела и поблескивала струями речушка, к лагерю можно было добраться пешком, хватаясь за ветви терна, плети плюща и хмеля, то для подъема выше уже понадобилась бы сноровка опытного скалолаза.

Палатки входами под ветер стояли вокруг аккуратного кострища. Рядом все еще валялись брошенные инструменты и снаряжение. Все спасенные тоже были здесь: грязные, оборванные и побитые. Четверо мужчин, по виду из тиронских горожан, сидели особняком, сбившись в кучу, двое неподвижно лежали на земле, еще трое — почти дети — пристроились рядом. С работниками, которых Датрис взял с собой, Армин знаком не был, но учеников приятеля узнал сразу: темнокожий юноша обнимал плачущую девочку. Армин припомнил их имена: Шибузо и Кайле. А третий ученик и сам Датрис? Значит, на земле они… живы или нет? За ссадинами и кровоподтеками не разобрать. Рядом с одним сидел молоденький хранитель. Сам бледнее покойника, он обнимал пальцами разбитую голову раненого.

Фасхил подошел первым, тихо заговорил со своим мальчишкой, Майяла замерла рядом, а потом вдруг упала на колени, спрятала лицо в ладони и заплакала. Армин даже представить себе не мог дуарскую ведьму плачущей! Он тоже подошел ближе. Наверное, надо было обнять ее, утешить, как мальчишка Датриса свою подружку. Но Армин не посмел — слишком велики были трепет и уважение, которые он привык испытывать при одном виде госпожи Майялы. Он просто остановился рядом, глядя на лежащих. Да, тот, возле которого все еще сидел хранитель, запустив пальцы ему в волосы, был Датрис… красавчик и щеголь Датрис, не друг, но ближе приятеля у Армина не было… от большей части лица и тела осталось кровавое месиво. Но это месиво еще жило, чувствовало — чуть заметно дрожали пальцы, и грудь поднималась, обозначая дыхание. Второй же, скорее всего старший из его учеников, не мог быть живым — слишком разбита голова, слишком неестественно вывернута шея.

— Майяла, Армин, — услышал молодой маг оклик Могучего, все еще разглядывающего магическое сияние, — сюда.

Армин оглянулся, хотел было подойти, но краем глаза заметил, что Майяла даже не сдвинулась с места. Она как будто не слышала.

— Ари, Май? Быстрее, времени в обрез, — повторил учитель.

Потом оглянулся, размашисто зашагал к лагерю.

— Госпожа Майяла, — он уже не звал и не просил по-дружески, как обычно это делал — в голосе появилась сила, власть приказа. Мало кто даже в Узком совете смел противиться просьбам верховного магистра. — Ты нужна мне, разве не слышишь? Человек в опасности, ребенок. Утри слезы и вставай, пора работать.

— Ребенок? — она подняла голову, словно только что услышала, что к ней обращаются. — Конечно… ребенок… этот твой негодный ученик, рваная ноздря, чудовище. Я предлагала запереть его, вы не послушались — и вот… дождались.

Она указала на мертвого подростка, на едва живого Датриса, словно призвала в свидетели своей правоты.

— Он запер себя сам. Отлично! Пусть там и остается. Умрет от жажды или переломает кости собственной силой — пусть. Всем станет легче. А я должна позаботиться о своем…

— Магистр Майяла Дуарская! Опомнись, что ты несешь?

Дайран не дослушал — схватил старуху за полы мантии у самого горла, развернул к себе и вздернул на ноги. В какой-то миг Армину показалась, что сейчас учитель залепит ведьме пощечину или сделает что-то еще хуже, но нет. Он замер на миг, а потом крепко ее обнял. Майяла уткнулась в его плечо и уже в голос разрыдалась.

— Ну, тихо-тихо, — начал уговаривать Дайран, — ты же видишь, он жив, дышит. Значит, все будет хорошо, уже не умрет — я сам им займусь, поставлю на ноги. Обещаю. Мы вместе это сделаем, прямо сейчас, тут и начнем. Только сначала освободим Адалана — слышишь? Май, ты обязана мальчику, твой Датрис обязан — мы бы опоздали, его бы похоронило, если бы малыш не рискнул выставить звезду против лавины. Понимаешь это?

Она кивнула и подняла голову. Лицо ее осунулось, глаза припухли и покраснели, но слез уже не было.

— Понимаю. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Надо распутать и растянуть узел, который он завязал. Осторожно растянуть, не нарушая общего равновесия, и вытащить его оттуда. Что с селением горцев?

Армин не успел подумать, от кого он ждет отчета, как темнокожий Шибузо и предводитель крылатых ответили разом:

— Внизу…

Юноша осекся и замолчал, а Фасхил продолжил:

— … нет людей.

— Что ты хотел сказать, мальчик? — переспросил Дайран.

— Селение внизу… учитель Датрис велел им уйти, он ждал обвала, но ласы не уходили, спорили.

— Теперь ушли, — усмешка Фасхила больше походила на оскал, — я слышу их, далеко. Ниже по склону если кто и остался — считай, покойники. Не стоит терять время.

— Вот и слава Творящим, — кивнул Дайран, — Сабаар, ты тоже нужен.

— Нельзя, — отозвался молоденький хранитель голосом таким же замогильным, как и весь его синюшный вид. — Отпущу — он умрет от боли.

— Ладно, сейчас…

Дайран опустился на колени перед раненым, несколько раз встряхнул руками, пока они не засияли мягким зеленоватым светом. Осторожно ощупал голову, шею, медленно проследил пальцами ребра, положил ладонь на живот. На вид состояние Датриса не переменилось, но юный хранитель вздохнул с облегчением, потом отпустил голову и поднялся.

— Я готов, верховный магистр, приказывай.

3

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Северные отроги Поднебесных гор, Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Всех троих учитель Дайран повел ближе к обвалу, к сияющей Звезде и застывшему внутри нее мальчику. Там скала хоть и стояла по-прежнему неколебимо, но уже не казалась надежной — из-под ног во все стороны змеились трещины. И холод от заклятия пробирал до костей.

— Видите печати? — начал он.

Армин посмотрел на отсвечивающие багровым участки, разбросанные по склону. Он прощупал их еще раньше, когда укреплял портал: опорные печати и между ними ловчая сеть — силовая конструкция, которая стягивала скалу, треснувшую от подземных толчков. Обычно сеть подвешивали на четыре угла, но Датрис, как и его ведьма-наставница, всегда был занудой — он выставил гексагон. Это его не спасло, да и не могло спасти — остатки сети все еще болтались у печатей, даже у тех двух, что дали трещины, но посередине она была разорвана в клочья и уже не мерцала.

— Один треугольник все еще целый, надежный, — продолжал Могучий, — для опоры хватит. Встанем на печати и растянем узел, а тебе, Волчонок, надо будет добраться до него, — он указал на Адалана, — и вытащить. Нельзя, чтобы он тебя заметил. Шевельнется не вовремя — и все рухнет.

— Если рухнет — мы вылетим.

— Да, — учитель кивнул зверенышу и улыбнулся, — на это и надеюсь.

Армин не поверил своим ушам: на что надеется? Да кого он обманывает?! Конечно, встав на печати, трое магистров растянут узел, на это их мастерства достанет. Но как бы ни старались, заменить опору в центре они не смогут — скала сверху и снизу рухнет в тот же миг, как только мальчишка пошатнется, и никто уже не выберется из-под лавины. Разве мог Дайран Могучий этого не видеть? Правда, оставалась еще одна возможность: выскочить в портал… и он, пожалуй, попробовал бы.

Верховный магистр все еще что-то объяснял Волчонку, но Армин прервал его почти грубо:

— Учитель, из этого ничего не выйдет. Но если я открою портал прямо внутри звезды…

Но Дайран грубости не заметил.

— Опять на одних печатях? Сможешь?

Армин увидел, как переменился в лице верховный магистр, как он в самом деле начал надеяться на успех, а не просто делать хоть что-то, пусть и бессмысленное, и понял — сможет. Сделает то, чего никто еще никогда не делал, еще раз всем и каждому докажет, что он — именно он, Ари Дон из Мьярны — лучший в мире мастер порталов.

— Только долго не удержу — один-два удара сердца, не больше.

Юный хранитель посмотрел Армину в глаза и серьезно кивнул — доверился.

— Успеем, проскочим.

— Но если ты будешь вязать портал, то кто встанет третьей опорой? — вмешалась в разговор Майяла. — И то, и другое требует полного сосредоточения, ты не справишься. Никто не справится, это невозможно.

Ведьма была права: без третьей опоры устойчивости не будет, а он, упиваясь своим могуществом и красотой решения, об этом даже не вспомнил. Армин посмотрел на учителя и встретил его испуганный взгляд. Верховный магистр тоже не знал, что делать.

И тут неожиданно зазвенел девичий голос:

— Я справлюсь.

Ученица Датриса, северянка Кайле, чумазая и зареванная, выступила вперед и повторила:

— Я справлюсь, возьмите меня.

Но магистр только головой покачал.

— Это непросто, девочка. Я, магистры Армин и Майяла — мы привыкли к чистой силе, а ты ничего такого наверняка еще в руках не держала.

Кайле глянула на Адалана, шмыгнула носом и затараторила:

— Господин верховный магистр, миленький, позволь мне! Я умею! Немного, но умею, я пробовала… Ведь он там давно уже, а тут все равно только мы, а у Шибузо рука сломана…

Она бы, наверное, и дольше упрашивала, но тут подошел Фасхил и сказал:

— Бери девочку, Могучий. Щенок ей тоже не чужой. Если с ним случится беда — она все равно себе не простит.

Учитель тяжело вздохнул и согласился:

— Стой и держи. Просто стой на месте и держи, что бы ни случилось, поняла? Вот и умница.

Они встали на печати: учитель Дайран справа, магистр Майяла слева. Девчонку Датриса Армин перевел на противоположную сторону застывшей на полпути лавины. Пока перебирались через завалы, прыгали с камня на камень, он все оглядывался, пытался представить, как же изменится склон, когда лавина все-таки рухнет, прокатится и упокоится в долине у подножья. И не придется ли ему самому спасаться из-под камней, да еще и тащить за собой неумелую ученицу? Но печать была в полном порядке, он сам проверил: крайние трещины тянулись более, чем в пяти шагах. За девчонку можно было не беспокоиться. Только бы устояла.

Прошло немного времени — и свет звезды покаяния поплыл, растягиваясь тремя петлями. Вот он растекся почти полностью, Армин смог как следует разглядеть мальчишку — и не узнал его: черный, оскалившийся, скрюченный от напряжения. С подгорными демонами сражался демон бездны. И кровь, особенно заметная на белой ученической тунике… как давно он уже торчит там? Полдня? Больше? А если сейчас почувствует, что давление ослабло, и упадет? Петли силы развернутся, вот тогда будет настоящий обвал… о таком лучше не думать.

Армин и приказал себе не думать. Он закрыл глаза и снова оказался среди цветущего сада в родной Мьярне. Закружилась абрикосовая метель, заблестела сквозь вихрь лепестков структура пространственных связей… вот одна нужная нить, вот вторая — перекрутить и закрепить. Еще пара — перекрутить и закрепить. Быстрее, пока первая держится… перехватить, затянуть и снова перехватить: на запах спелых вишен и ночной невесты, на шелест старых фолиантов, на белеющий в небе маяк Звездной Иглы. Мальчишке нужна помощь, и Армин выбирал путь, который выведет как можно ближе к Серому замку.

— Готово. Волчонок — вперед!..

Не успел он выкрикнуть приказ, как из-за спины метнулась черная тень, распласталась, размазалась в воздухе, скользнула между сияющих петель, обняла мальчишку и…

Земля вздыбилась. Армин едва не оглох от рева и скрежета. Обхватив голову, он задрожал, упал, всем телом прижался к сотрясающейся в агонии скале. Закон, от которого только что было не продохнуть, умер. Время умерло вместе с ним. Каменные глыбы с грохотом неслись и неслись совсем рядом и бесконечно рушились вниз, а он совершенно забыл о том, что должен держать портал.

Когда грохот утих, в воздухе еще долго вилась каменная пыль, и все тело горы гудело жалобно и протяжно. Армин встал на ноги, отряхнулся и поискал взглядом остальных. Учитель Дайран и дуарская ведьма, такие же сбитые с толку, вытирали пропыленные лица, отряхивали одежду на другой стороне расщелины шириной шагов в сто, не меньше. От грота, в котором сияла звезда покаяния, как и от двух печатей Датриса, бывших опорами портала, не осталось и следа. Да что там печати — добрая часть горы рухнула в долину, перегородив бойкую речушку, которая теперь прямо на глазах превращалась в озеро.

Что же произошло? Вышло у них или нет? Армин не знал — не успел увидеть. Судя по растерянным взглядам, магистры тоже ничего не поняли. Все прояснилось, когда рядом с учителем возник Фасхил и фамильярно хлопнул верховного магистра по плечу. А потом крикнул:

— Порядок, златокудрый! Молодец! Теперь бери девчонку — и в обход.

И улыбнулся, хоть криво, но все же с радостью и облегчением.

Погода стояла ясная, бархат ночи осыпали звезды. Армин допивал уже четвертую кружку вина — слава Творящим, оно нашлось среди запасов Датриса, — и таращился в небо: выискивал все перышки в распушенном хвосте уходящего соловья. Он не помнил, чтобы когда-нибудь уставал так, как сегодня. Надо было бы поспать, но напряжение тяжелого дня не отпускало, оставалась одна надежда на вино да на детскую привычку считать звезды.

Чтобы добраться до лагеря им с Кайле понадобился целый день. И спуск по склону, достаточно пологому, чтобы просто аккуратно шагать, а не карабкаться, обвязавшись веревками, несмотря на терн и ежевику, до крови изодравшие руки и ноги, был еще самым легким испытанием. А вот когда пришлось переходить вброд запруженный ручей, а после мокрым и продрогшим — лезть в гору, ставшую вдруг гораздо круче; цепляться за уступы и трещины, когда нет даже длинных поясов, чтобы хоть как-то обезопасить друг друга, — вот тогда стало тяжело по-настоящему. Руки молоденькой ученицы, непривычные к силе огня, опалило чуть не до локтей, повязки, которые Армин кое-как сделал из обрывков своей мантии, почти не защищали от новых ссадин и сразу пропитались кровью. Она, конечно, храбрилась, и до последнего карабкалась сама, пятная красным камень, но вскоре стало ясно, что такая самоотверженность никому не на пользу: у девчонки началась лихорадка. Тогда пришлось посадить ее за плечи и тащить на себе вверх по склону до самого лагеря.

Между тем маги ордена и тиронские мастеровые похоронили погибшего парнишку. Насыпали на могиле небольшой курган из камней той же лавины. Магистры вместе с предводителем крылатых, как сумели, подлечили Датриса: вправили кости, восстановили работу органов и просто влили силы. Теперь осталось обеспечить ему покой и уход, позволить телу самому исцелиться.

Когда Армин и Кайле вернулись, учитель все еще не отходил от Датриса, Майяла, от усталости превратившаяся в иссохшую мумию, варила лечебные травы, мастеровые собирали походный ужин. И Армину достались ученики. Парнишке повезло, в обвале он почти не пострадал: срастить пару небольших трещин оказалось несложно. А вот руки Кайле пришлось разматывать, отрывая по живому, накладывать мазь и перевязывать снова. Ничего, дня три-четыре — и забудет, что у нее что-то болело.

А когда поели — все тут же уснули. Даже Майяла прилегла рядом со своим покалеченным учеником. Только Армин с учителем да предводитель стражей все еще сидели у костра, пили вино и молчали. Наконец Дайран Могучий отставил кружку и сказал:

— Датрису сильно досталось… я, конечно, на ноги его поставлю, но без следа это не излечится. И, главное, по горам его домой не довезти. Значит, мы с Май застряли здесь.

Армин понял, к чему он клонит. Магистры Дайран и Майяла задержатся в горах, Волки спасают от лихорадки степняков-кочевников. В замке почти никого не осталось: ни магов старшей крови, ни опытных хранителей.

Фасхил тоже понял:

— Не волнуйся, Могучий. Завтра с рассветом заберем учеников и двинем в Тирон.

— Я бы открыл портал, и мы бы уже сегодня были в Тироне, — ответил Армин, — если бы не проклятое землетрясение.

— Вот именно, проклятое землетрясение, — проворчал страж, — знаешь, сколько под этой лавиной заживо погребенных? Двадцать три, не меньше. Я из-за них боюсь крылья раскрыть — так и тянет с кем-нибудь жизнью поменяться. Неужто тебе еще мало?

Жутким замогильным холодом повеяло от слов стража. Армин допил вино и поднялся.

— Никогда ты, т’хаа-сар, шуток не понимал… Пойду спать.

— Иди, иди, златокудрый. Завтра путь неблизкий, — усмехнулся Фасхил, — Вершитель без магии и хранитель без крыльев — вот это хорошая шутка.

Свет тверже камня и холоднее льда, один свет — и ничего больше. Дрогнешь — раздавит, устанешь — сомнет, усомнишься — задушит и размажет по камням. Адалан знал, что рано или поздно так и будет: сомнет, размажет… но надо терпеть. Надо продержаться как можно дольше, чтобы у кого-то там, за пределами света, было время…

Адалан смутно помнил полет, крылатого зверя, теплого и живого, их общий страх и общую надежду. Помнил, как обнимал его и как оттолкнул прочь, прыгнув прямо под камнепад. И сразу дал волю пламени: огонь против огня, хаос против хаоса. Учитель говорил, когда ничего больше нет, это — последнее, что остается. Так спасли мир маги прошлого: загнали демонов глубоко в недра. Одним из них был его собственный предок, а раз вышло у него — значит, и Адалан сможет.

Он убил свое пламя, темное, ревущее пламя бездны. Теперь с ним только свет, тишина и смерть. И он почти смирился с этим мертвым миром, когда мир рухнул снова. Свет погас, и бездна взвыла ураганным ветром, грозя переломать кости… но крылатый зверь опять подхватил и закрыл собой. Ветер бил их, осыпал камнями, швырял в стороны, а потом вдруг бросил в густую траву и стих.

— Лаан-ши, ты живой?

Зверя больше не было — был ободранный, бледный от страха парень с растрепанными косицами и мерцающими глазами, такими родными… Сабаар, брат.

Адалан хотел улыбнуться, ответить, что все хорошо, но не мог — он с трудом узнавал свое тело и, кажется, совсем забыл, как с ним управляться. Губы кривились и дрожали, невозможно щипало глаза и нос. Он попробовал вытереть и понял, что не знает, где его руки.

— Плачешь, наконец-то, — брат облегченно вздохнул и еще крепче обнял.

И совсем он не плакал! Это от света, от ветра и пыли, и нечего его жалеть. Ему не нужна жалость, не нужны объятия. Ему нужно найти свои руки и ноги, разобраться с ними. И еще вспомнить… нужно вспомнить что-то важное… звенящий смех, тонкий силуэт в лучах солнца. Кайле! Если бы губы не дрожали и язык не катался во рту толстым куском мяса!

— Кайле жива, Лаан-ши, она даже не ранена, только испугалась. Я же тебе говорил, помнишь?

Жива. Успели…

Внутри что-то лопнуло и отпустило. По телу потекло тепло, почти жар. Снова возникло лицо брата и тут же соскользнуло в сторону. Завертелись пятна, голубые, синие… все стало серым и исчезло.

Потом была боль. То острая и обжигающая, до дрожи и холодного пота, то долгая изнурительная, по капле выдавливающая последние силы. И тело по-прежнему не слушалось: казалось, что каждый мускул перенапряжен, каждая связка порвана, каждая кость переломана и раздроблена, и все это будет болеть бесконечно. В горячечном бреду Адалану мерещились водопады, снег… и вино из ночной невесты… Подогретое с медом, оно бы мягко растеклось внутри, смыло боль, тело бы расслабилось, и пришел глубокий спокойный сон. Адалан даже просил, унизительно ныл и клянчил — правда, не помнил, наяву это было или тоже лишь привиделось в горячке, — вымаливал еще чуть-чуть, хоть каплю ночной невесты или куцитры… чего угодно, только чтобы боль утихла!

Но Сабаар сказал:

— Нет. Мало ли что там делают маги, я не стану травить твой разум, даже если ты взвоешь. Боль тебя не убьет — терпи. Будем терпеть вместе…

И ночной невесты не было — был горький до слез отвар, пахнущий имбирем, душицей и болотной тиной, который нужно было глотать и глотать, сдерживая рвотные позывы. И руки брата, сжимающие его ладони, меняющие компресс на лбу, пальцы, массирующие тело.

А потом лихорадка все же сдалась, и он наконец уснул по-настоящему.

Когда Адалан снова открыл глаза, то увидел тяжелые складки балдахина, стены, знакомые до последней трещины, и спину брата, возившегося над жаровней. Он лежал в кровати, укутанный до подбородка, и сам себе казался маленьким, слабым и жалким.

— Проснулся? — спросил Сабаар, хотя ответ ему явно не требовался. — Хорошо.

Он снял с горячих углей медный ковшик, перелил его содержимое в деревянную плошку и поднес Адалану к губам:

— Пей, это последний раз.

В нос ударил уже знакомый пряно-болотный запах.

— Уйди. Я сам, — проворчал Адалан.

Но брат все же не послушал — приподнял за плечи и напоил из своих рук, а потом сообщил:

— К тебе гости, примешь?

Не успел Адалан ответить, как в комнату вбежала Кайле, бросилась к нему и крепко обняла.

— Лан, слава Творящим, ты очнулся! Я так боялась! Мы все беспокоились, — она отстранилась, сев на постель, оглянулась на Сабаара, — вдруг с вами что-то случится: портал закроется или лавиной снесет…

Она замолчала, шмыгнула носом, и вдруг заговорила тихо и виновато:

— Спасибо тебе, Лан. Если бы не ты, мы бы все погибли. Вы оба… спасибо, что рисковали…

Кайле хлюпала носом и все говорила, говорила о том, какие они герои, но Адалан не слушал. Какое спасение, какие герои? Сабаар — да, может быть, но он? Ведь это из-за него все! Это его сила столкнула горы и разбудила демонов, его страх и отчаяние обрушили лавину на несчастных ласов. Это его, Адалана, слабость чуть не убила Кайле! А теперь она же — благодарит?!

Стало до отвращения стыдно. И когда она взяла его за руку, все так же повторяя: «Прости, прости…» — он вырвался и крикнул:

— Замолчи!

Крик вышел глухой и слабый, но от этого звучал лишь злее. Кайле испуганно отшатнулась, и правильно: чудовище не заслуживало ни ее благодарности, ни ее ласки.

— Замолчи, — повторил Адалан. — За что ты благодаришь? За страх? За боль и смерть? Или за разрушенную деревню, за людей, там, под развалинами?! Да как ты не понимаешь?! Если бы не я, ничего этого бы не было! Ни землетрясения, ни лавины… вам вообще не пришлось бы тащиться в горы!

От такой ярости она побледнела, вскочила с кровати, словно хотела броситься прочь. Но вдруг повернулась к Сабаару и, обхватив его за шею, горько, по-детски расплакалась.

Это было больно! Как же больно… гораздо больнее, чем все последние дни и ночи — видеть Кайле вот так открыто, доверчиво рыдающую в объятиях другого!.. Пусть этот другой был Сабааром, братом, который никогда не предаст и не обидит, который даже и не человек; пусть Адалан и сам знал, что хранитель чувствует горе другого, как свое и, может быть, именно поэтому утешает, — все равно!

Сабаар все крепче прижимая Кайле к груди, смотрел прямо на него, в глаза. «Что ты делаешь? — беззвучно шептали его губы. — Зачем, Лаан-ши? Перестань…» И он был бы рад перестать, остановиться, но не мог: злость на себя, злость на Кайле, вина и обида рвали на части, и было больно так, что хотелось умереть.

Вошедшего вслед за Кайле Фасхила он даже не заметил. Оглянулся лишь тогда, когда страж насмешливо прервал:

— Не зарывайся, Лаан-ши, ты не бог. Всего лишь самонадеянный щенок, вообразивший, что ему все можно. Уж конечно, в чем-то ты виноват, не без этого. Например, в том, что сорвал Датриса и заставил мчаться в горы, ну да ему полезно… Или в том, что довел до слез девочку. Но только не в том, что лавина похоронила селение. Посмотри.

Он бесцеремонно оторвал Кайле от Сабаара и заставил показать руки, замотанные повязками по самый локоть.

— Ради тебя бедняжка руки до мяса спалила, а ты капризничаешь, как подсосок. Ты спас ее, она спасла тебя — это правильно.

И добавил уже Кайле:

— Не плачь, лучше расскажи этому сопливому вершителю, как все было.

Кайле опять тихонечко примостилась на край кровати и, еще всхлипывая, заговорила:

— Скала раскололась от первых толчков… когда мы приехали, уже были трещины. Учитель сразу начал крепить, а Шибузо послал в селение, сказать, чтобы уходили. Мол, он подержит, но недолго — все равно обвалится… Это выше человеческих сил.

— Вот видишь, Лаан-ши, — кивнул Фасхил, — Датрис — заносчивая сволочь, но не дурак. И не берет на себя больше, чем может вынести.

— Ласы не послушались? — спросил Адалан.

— Нет, — Кайле всхлипнула. — Там, на сколах, было серебро. Они остались из-за серебра, Лан! И ночью, пока мы спали, лазали в горы за рудой… мы не знали, пока сеть еще держала. А потом оборвалась. Олли услышал первым. Олли погиб из-за них, Лан! Из-за их жадности, из-за серебра!..

И она снова расплакалась.

4

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), становище племени Суранов, Буннанские степи.

Это пастбище, и правда, было самым отдаленным. Как сказал баирчи Кубар-сур, оно не принадлежало ни суранам, ни руманам, а считалось ничейной землей. Туда изгоняли непослушных сыновей, мелких скотокрадов или неверных жен — всех тех, кого родное племя не желало видеть, но и к смерти приговорить не решалось. Но найти его оказалось легко — просто лететь вдоль бликующего на солнце потока в обрамлении серебристого тальника и изумрудных лугов, далеко заметного на плоской, как ладонь, равнине. Рахун опустился на крутой правый берег, подбежал к самому краю обрыва. В конце соловьиных трелей вода в Ревун-реке уже начала спадать, и напитанные влагой заливные луга напротив покрылись сочной зеленью. Изгнанники — старший сын вождя, якобы умышлявший против отца, и его жены с детьми — обосновались как раз среди высоких щедрых трав, волнами колыхающихся на ветру: одинокая юрта и рядом десяток дохлых овечек — то, что было когда-то их стадом. Сюда проведать больных Шахул отправил Хасмара… зря.

Рахун вцепился когтями в землю и, сминая траву, дернул носом, оскалился: стан изгнанников, издали мирный, словно уснувший, изнывал болью и отчаянием, смердел трупами. На этот зов он и примчался. Спешил, рвал крылья, надеясь до последнего, что успеет. А вот теперь замер в нерешительности… опоздал: Хасмара больше не было слышно.

Хасмар, дальний родич, простодушный Лисенок, который так часто прибегал с самого утра за сладкими пирожками сестренки Хафисы… хотелось выть.

Выть хотелось все время, но не этого ждали хранители от колдуна, не пустоты и скорби, а доброй светлой песни. Он и пел. Сквозь страх, сквозь боль и потери, не замечая запаха рвоты, крови и испражнений, пел о надежде, о здоровом теле, силе и бодрости, о том, что лихорадка однажды уйдет и больше никогда не вернется.

Но здесь, сейчас некому было слушать песни хааши, и поэтому Рахун просто закрыл глаза и завыл, вплетая свой плач в плач Лисьего семейства и вместе с ними — всех даахи Поднебесья.

Всего пара мгновений на слабость — и он сорвался с берега, сделал круг над мертвой отарой и уже в человеческом теле опустился у самого входа в юрту.

Жизнь там, внутри, еще теплилась, но до того слабая и безнадежная, что даже облегчать страдания было поздно. Разве что избавить от предсмертных мук — добить быстро и безболезненно. Да еще забрать к людям того, кто показался Лису Хасмару дороже собственной жизни. Не может быть, чтобы и теперь, в разгар поветрия, родичи отвергли пережившего лихорадку сироту.

Отворив дверь, Рахун шагнул в уже привычный смрад болезни и огляделся. В полумраке бедняцкого жилища он различил очаг и вокруг него — восемь грязных постелей. Взрослые — мужчина и женщина — были мертвы. Другая женщина, много моложе первой, еще дышала, но едва ли что-то понимала или чувствовала. Четыре мальчика-подростка доживали последние часы и страдали так, что Рахуна самого вырвало кровью. Чего уж ждать от молоденького хаа-сар, живущего с подобным третью неделю? Проглотив очередной приступ рвоты, он тихо запел о зеленом луге, о стадах без счета, бредущих по колено в траве, о матери, протягивающей горячую лепешку в дорогу, — о тепле и покое. И сам, успокоившись, обошел всех по очереди, одним точным ударом останавливая сердце.

Последней была девочка, совсем кроха — лет трех, не больше. От макушки и до подола ветхого платьица перепачканная кровью, она мирно спала на руках мертвого хранителя. Здоровая. Разве что кисло-сладкая вонь от грязных волос и одежонки напоминала о лихорадке. Кто она такая? Почему именно она? Обычно смертельно уставшие от боли хаа-сар выбирали молодых женщин, тех, кто очень скоро сможет вернуть в мир ушедшие жизни. А Хасмар выбрал эту малышку… и все еще осторожно придерживал, чтобы не скатилась с колен. Смотрел на нее неживыми глазами и счастливо улыбался.

Рахун погладил вечно растрепанные волосы Лиса, привычным уже движением закрыл глаза.

— Спи спокойно, мальчик. Ничего, что твое тело не вернется в священную рощу, здесь ты будешь не один, значит, роща сама придет к тебе, — сказал он и замолчал, словно ожидая ответа. Потом добавил: — Никто не забудет, как ты жил и умер.

Бросил в очаг комок зелья Доду, забрал спящую девочку и вышел прочь. Юрта за его спиной полыхнула столбом рыжего пламени, и тяжелый густой дым снова, в который уже раз, поплыл над степью.

Вспомнился первый день среди больного племени — вот такая же вонючая гарь встретила их даже раньше, чем большое становище суранов появилось на горизонте. Едва почуяв паленую мертвечину, Рахун вернулся к повозке и спрятал крылья. Он чувствовал: когда Жадиталь и ее мальчишки впервые войдут в зараженное селение, нужно быть рядом — и не ошибся. Хоть их и дожидались двое хаа-сар Шахула, чтобы проводить к самому пологу его шатра — незачем молодым магам в первый же час блуждать по разоренному стану и глазеть по сторонам — все равно без поддержки, без утешающей песни хааши его спутникам пришлось бы слишком тяжело. Стан кочевников напоминал поле боя, с той лишь разницей, что это поле еще и постоянно чадило: от юрт, похоронивших в себе трупы хозяев, тонкими струйками тек дым, делая невыносимым само дыхание.

Еще на подходе Жадиталь достала лоскуты тонкого хлопка, промочила их каким-то едким снадобьем, потом обвязала нос и рот и заставила учеников сделать то же самое — чтобы не подцепить заразу. Рахун болезни не боялся, гораздо больше его пугали боль и безнадежное отчаяние степного племени, нездоровая сила стражей, страх и растерянность молодых магов.

Юноши, чуя вонь гниения даже через повязки, изо всех сил храбрились, старались не отворачиваться, не затыкать носы. Разве могли они, будущие целители, поддаться отвращению и страху перед болезнью? Нет, они хотели показать наставнице, что уже выросли, уже способны быть если не самостоятельными лекарями и магами, то хотя бы надежными помощниками и опорой для нее. И все же сникли, съежились, стоило ступить за первое кольцо юрт.

Во внешнем круге становища селились самые бедные семьи племени, они заболели первыми и почти вымерли еще до появления тиронских миссионеров. Теперь вся эта часть превратилась в сплошную цепь погребальных костров, только не жарко пылающих, как бывает при проводах дорогого родича, а едва тлеющих и смердящих хуже выгребных ям. Мальчишки перепугались до зеленой бледности, до рвоты: страшно заразиться, страшно не справиться, опозориться самим и подвести наставницу, просто безотчетно страшно, как всякому живому перед ликом смерти. Магистр Жадиталь то хмурилась, то ободряюще улыбалась ученикам и все повторяла:

— Ничего, мальчики, ничего. Глаза боятся, а руки делают… — но и сама была бледна, сжимала зубы, то и дело сглатывая отвращение.

Рахун понимал: молодая целительница хоть и была на редкость талантлива, и повидать успела куда больше, чем Ваджра и Доду, но подобного мора она не видела. Да что там Жадиталь — столько смертей сразу испугали бы кого угодно. Даже он сам, еще ребенком прошедший по полям сражений Войны Дорог, по улицам осажденного Орбина, и то чувствовал холодные струйки между лопатками, зуд под крыльями, дрожание злобного рыка в горле… потому тоже проглотил все это вместе с привкусом тлена, а потом обнял за плечи обоих юношей и запел. Не о покое, как собирался, — о высокой гордости, о силе, о ревущем пламени всетворения, которое раз за разом помогало людям подниматься над враждебным миром, даже над собой, и побеждать, когда, казалось бы, надежды потеряны.

И постепенно его спутники приободрились: расправили плечи, набрались решимости. К шатру Шахула подошли уже не запуганные дети, но по-деловому настроенные мастера своего искусства.

Шатер был разбит посередине становища рядом с племенным стягом суранов. Сам стяг — жердь с воздетым на нее конским черепом, обмазанным желтой глиной, и тремя конскими хвостами, из которых выглядывали стрелы с рыже-пестрым оперением, — торчал рядом, склоненный в знак траура, и прямо под ним хааши Шахул из клана Волка, глава тиронской миссии, выслушивал своих стражей. Ничего утешительного в донесениях хаа-сар не было. Все сводилось к тому, сколько здоровых заболело, а больных умерло за последние часы, сколько сухого навоза удалось найти для костров и всех ли отбившихся от стада овец выследили и вернули, дабы не допустить лихорадку к соседям.

За неделю среди больных и умирающих дед изменился до неузнаваемости: он сильно ссутулился, но дряхлым не выглядел, напротив, Рахун не помнил, когда еще от хааши веяло такой мощью и яростью. Колдуны — не воины, они менее чувствительны и не склонны к боевому безумию, потому обычно слабы, гораздо добрее хаа-сар и улыбчивее. Удел колдуна — собственная песня, покой и душевное здоровье соплеменников. Но в этот раз дед Шахул явно не был тем, кто может успокоить ближнего: глаза его даже при свете дня горели злобными зелеными огнями, а лицо, черное от гнева, напоминало разом и суровый лик древнего старика, и оскаленную морду матерого зверя. Печать убийцы, как у Фасхила, подумал Рахун и вспомнил, почему Шахул не позволил т’хаа-сар Тирона возглавить миссию. Он решил, что лучше всего расспросить старого хааши и сразу же отправить отсыпаться, пока еще не поздно… наивные планы, прямо как у мальчишек Таль — ничем не лучше!..

При виде магов-целителей лицо Шахула чуть разгладилось, и голос заметно потеплел. Он шагнул навстречу, обнял сначала Рахуна, потом и Жадиталь, осторожно, словно боялся сломать, и даже улыбнулся.

— Вы наконец! Какое счастье! А то мы уже заждались. Как хотите, но отдыха с дороги не будет, слишком много работы: как можно скорее сжечь мертвых и их имущество, без дров, без настоящего топлива нам такое не по силам. И лечить. Не ждать новых смертей, опаивая больных сонными травами, а лечить по-настоящему. Все мои стражи — твои, девочка. Только объясни, что делать…

Жадиталь собиралась что-то ответить, может, просто сказать, что сама еще не знает, с чего начать, когда из-за ближайших юрт выскочила степнячка, растрепанная, грязная, насквозь провонявшая болезнью. Она подбежала, спотыкаясь, и кинулась Шахулу в ноги.

— Милости, большой зверь! Молю: будь милостив, дай им жить! Не отнимай их у меня! — причитала она, размазывая слезы по грязному лицу, по сапогам Шахула и полам его рубахи. — Сыночек… мой первенец… и доченька, кровиночка…

Ваджра было нагнулся к ней, хотел поднять. Но Шахул рявкнул: «Не смей!» — и мальчишка дернулся, даже чуть отскочил в сторону.

Следом за женщиной подошел страж-хранитель один из братцев-Росомах. Рахун не слишком хорошо знал их, но помнил самого младшего на празднике наречения вместе с Сабааром. Тогда все четверо внуков Хартина-Забияки были веселы и выхвалялись в кругу ничуть не меньше, чем когда-то их знаменитый задира-дед. Сейчас того задора в парнишке даже заподозрить было невозможно: тонкие губы дергались, крылья носа дрожали от возбуждения, а полные боли глаза блуждали, как у безумца.

На руках он держал двоих детей — младенца и двухлетку.

Шахул женщину словно не заметил. Обратился сразу к своему стражу:

— Что у тебя, парень? — и только глянув в глаза, тут же отвесил оплеуху. — А ну соберись, хаа-сар! Быстро, четко и не мямлить: что случилось?

От увесистой затрещины Росомаха лишь чуть головой дернул, но взгляд похолодел и прояснился и губы сжались плотнее. Он чуть подал вперед детей.

— Не жильцы они, хааши Шахул. Оба, хоть и живы еще.

Шахул протянул руки, погладил детей по щекам, по губам и остановил на ребрах. Потом легкий удар ладоней — сердцам детенышей немного надо, — и оба тельца, дрогнув, вытянулись, обвисли на руках стража.

Страж тоже дрогнул и побледнел, дрогнули и отшатнулись мальчишки-ученики, а магистр Жадиталь вспыхнула гневом. Рахун тоже почувствовал, как резко скрутило внутренности, сердце на миг замерло, и в лицо холодом дохнула смерть. Остановить сердце ударом ладони… когда-то, в самые страшные дни, он тоже так мог. Наверное, скоро сможет снова.

Только Шахул не дрогнул и даже не сморгнул. Просто отряхнул руки и буднично приказал:

— На костер обоих. Живо. И без соплей, понял?

Парень было развернулся выполнять, но степнячка, поняв, что случилось, взвыла совсем уж по-звериному и вцепилась теперь в него. Шахул ухватил ее за косу, оторвал от парнишки, и, толкнув в объятия подоспевшего пастуха, видно, отца семейства, зарычал:

— Забери дуру, пока не придушил! — и добавил уже чуть мягче: — И не суйтесь к кострам — сдохнуть успеете. А выживете, так нарожаете еще.

Когда Росомаха с телами детей ушел к кострам, а пастух увел свою убитую горем жену куда-то за юрты, Рахун оглянулся на магов. Мальчишки замерли, пришибленные увиденным, а Жадиталь, вся дрожа от едва сдерживаемого гнева, толкнула старго хааши в плечо и спросила:

— Что это ты себе позволяешь, магистр Шахул?! Добивать больных? Детей на глазах матери?! Разве мы для этого здесь? Убивать?! А ну отвечай!

Рахун подумал, надо ли вмешаться? Но лишь миг — и понял: нет. Что он может? Поднять дух или внушить надежду? Успокоить? Примирить с неизбежным? Но не будет ли все это обманом, сладкой, но ложью, пусть и из добрых чувств? Нет, он будет молчать. Молодая целительница и ее ученики должны сами понять, в какое место попали и что им предстоит. Понять и собраться с силами — иначе мор не одолеть.

— Хорошо, девочка, — кивнул Шахул, — отвечу. Идем.

Шли они довольно долго, пока не вышли за пределы становища, за кольцо костров, в небольшой лагерь, разбитый в стороне от степняцких юрт. В лагере было пусто, лишь у одной палатки прямо на земле, на примятой траве сидели и лежали несколько стражей: большинство просто смотрели перед собой, в небо или дремали. Только один играл на дудочке что-то нестройное, да еще один плел венок из полевых цветов. И все они молчали, слитые общим горем, таким тяжелым и уже привычным, устоявшимся, что Рахун даже и сунуться побоялся — не пустят, не доверятся: он здесь чужак. Пока — чужак.

Шахул не задержался ни у палаток, ни у группы своих хаа-сар — прошел дальше, к месту, где укрытые серыми плащами орденских стражей лежали тела. Остановился и начал сдергивать плащи с одного, второго, третьего… Рахун подошел ближе, заглядывая в лица, узнавая близких и знакомых. Он уже знал, что они ушли, чувствовал раньше. И все же это мало что меняло: видеть было больно. Еще больнее — думать о горе их отцов и матерей, любимых, всех, кто больше не ждал их дома.

— Семнадцать, магистр Жадиталь. Восьмой день мы здесь — и у меня уже семнадцать покойников, — теперь старик говорил без гнева, спокойно и чуть печально, как уставший от боли человек. — А ты ведь помнишь: мы не боимся заразы и не болеем, мы слишком ловки, чтобы покалечиться, и осторожны, чтобы умереть случайно. И мы не проигрываем в бою — нас питает сам противник. Только одно может убить хаа-сар — это…

— …усталость от боли, предел сострадания, — закончила Жадиталь. — Все помню, магистр Шахул. Именно поэтому мы должны быть милосердны.

Ваджра и Доду не решились приблизиться, так и остались в стороне, но она склонилась к каждому: приветствуя и прощаясь, коснулась руки, погладила по щеке или поправила волосы. Ее скорбь была искренней, но и уверенность в своей правоте не пошатнулась — это слышал Рахун, это понимал и Шахул тоже.

— Не учи меня милосердию, девочка, — продолжал он. — Я старый даахи, и знаю об этом много больше тебя. Стражи делают все, но мор только набирает силу, медленно расползаясь по степи. И они отчаиваются. Сейчас я не могу быть милосердным к людям — я должен спасти своих хаа-сар.

— Но ведь они не зря умерли, кто-то там живет и будет жить дальше. Или ты считаешь, что жизнь даахи ценнее человеческой?

Вряд ли Жадиталь понимала, о чем речь. Она, хоть и маг, и целитель, оставалась всего лишь человеком.

— Я считаю, что слишком стар, — Шахул вытер лицо ладонью и в самом деле сразу сделался древним и дряхлым на вид. — Я думаю, любой из тех двоих детишек заслужил жить дальше вместо меня. И их мать, и отец. Но они не смогут победить поветрие, ни каждый из них, ни все вместе. А мы… мы можем удержать границу, отследить человека и животного, каждую овцу, каждого жеребенка, даже каждого суслика или жаворонка. И мы можем дать тебе с учениками все, что потребуется, — только найди лекарство.

Жадиталь выслушала и, кажется, поняла: серьезно кивнула, обещая, что тоже исполнит свой долг.

— Укажи место для лаборатории. И вели прислать ко мне этих, — она еще раз глянула на мертвых стражей, — семнадцать счастливцев. Будут ухаживать за больными.

К закату вновьприбывшие уже устроились в лагере. Доду зажег негаснущие костры и теперь управлялся с ветром, отгонял от становища тошнотворный дым: больным нужен свежий воздух. Ваджра хлопотал с установкой походной бани. Дед Шахул все-таки ушел в свою палатку, но не спал, а свернувшись на тощем тюфяке большим седым зверем, прислушивался к тому, что происходит в прибитом болезнью становище.

Рахун тоже слушал, а еще вспоминал блуждающий взгляд парнишки Росомахи и пытался сложить песню, которая не обманет его, но заставит жить и делать свое дело дальше. Жадиталь закончила звенеть склянками в лаборатории и вышла к нему. Присела рядом, обняла за шею, пряча лицо в густую белую шерсть, и заплакала.

— Они такие молодые, Рахун, — шептала она, — почти как мои мальчики… и улыбаются. Все — улыбаются. Разве это правильно — улыбаться смерти?

Да, молодые… молодые, еще не познавшие настоящей беды. Некоторые из них срываются и уходят первыми. С улыбкой. Даахи живут среди страха, боли и отчаяния, ими кормятся, на них взращивают силу хранителей. Но умирают с улыбкой, потому что в этот миг боль и страдания отступают перед ликованием возрождающейся жизни. В миг смерти хранитель счастлив.

Рахун развернул крыло и укутал им плачущую целительницу. Ведь другого ответа ей и не нужно.

5

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), становище племени Суранов, Буннанские степи.

Жадиталь потушила горелку под перегонным кубом и вылила скопившуюся в охладителе жидкость в плоскую чашу, где уже были толченые плоды, желтоватый порошок и вязкий смолистый сок, который, если бы не буро-зеленый цвет, можно было принять за масло. Потом аккуратно взболтала и, взяв толстую полую иглу, повернулась к столу за спиной. На столе неподвижно лежала женщина, молодая и все еще красивая: она даже сейчас полностью истощенной не выглядела, несмотря на сыпь от лопнувших под кожей сосудов. За время приготовления снадобья количество кровоподтеков еще увеличилось, на левом бедре, на локтевом сгибе и в правом подреберье, они уже слились в большие багровые пятна. Глаза ее были закрыты, а лицо расслаблено. Только чуть заметное движение груди да дрожащие веки юноши-хранителя, стоящего в изголовье, зарывшись пальцами в растрепанные волосы степнячки, говорили о том, что она все еще жива.

Та самая несчастная мать, что в первый день пыталась отнять у Шахула своих умирающих детей. Когда хаа-сар принес именно ее, Жадиталь дала себе слово: все или ничего. Если ей суждено справиться с лихорадкой, то это случится сейчас. Этой женщине умереть она не позволит.

Жадиталь развернула кисть больной ладонью вниз и осторожно ввела иглу в вену. Кровь часто закапала в заранее подставленный стеклянный сосуд. Несколько капель — и Жадиталь убрала иглу, хотя это уже было неважно: в месте укола рука успела вздуться новым кровоподтеком.

Целительница не стала отвлекаться. Тонкой изогнутой трубкой она сначала еще раз перемешала свое снадобье, зацепила несколько капель внутри трубки и, добавив их в сосуд, взболтала вместе с кровью больной степнячки. Потом спокойным, уже привычным движением стянула тонкую кожаную перчатку с левой руки и выплеснула содержимое сосуда в середину собранной ковшиком ладони. Сжала, растерла, впитала в сознание, сама мысленно просочилась в растекшиеся по коже капельки, прислушалась…

Сотворить такое впервые десять дней назад ей было страшно: страшно заразиться, прикасаясь к больной крови голыми руками, страшно умереть. Тут, вдали от дома, на глазах своих учеников, подцепить лихорадку и в собственных нечистотах истечь кровью, так и не найдя лекарства, — это было не просто страшно, это было немыслимым позором и поражением.

К тому же ей совсем не нравилось ставить опыты на страдающих людях.

Раньше, когда в Сером замке она лечила добрых тиронцев и окрестных селян, такой нужды не было: способ исцеления находился легко и быстро. Стоило только собрать силу, рассеянную вокруг, и направить ее на больного — и все становилось понятным: этому помогут укрепляющие травы, свежий воздух и усиленное питание; тому надо сварить противоядие от негодных грибов; а другому дать немного яда, чтобы убить паразитов. Одному — лежать и много пить, другому, напротив, — есть поменьше и побольше двигаться… а если больной совсем плох, то можно было поделиться этой собранной силой, влить ее в умирающее тело, научить самоисцелению. Мир богат, а Творящие щедры к людям: если понять, в чем кроется причина недуга, правильно настроить и немного подтолкнуть — организм сам справляется с большинством болезней.

Но тут Жадиталь встретилась с чем-то таким, что не могла понять сразу. Ни понять, ни тем более, победить. Несколько первых дней она только и делала, что вместе с учениками ходила от юрты к юрте, осматривала больных, спрашивала, наблюдала, прощупывала магией.

Ваджра, собрав под своим началом спасенных кровью даахи помощниц, наладил уход за больными. Доду, не такой способный лекарь, как его приятель, прекрасно управился со стихиями: спалил скверну, свежим ветром истребил смрад смерти, отыскал источники грунтовых вод. Теперь у Суранов были и обученные сиделки, и чистое небо, и три полных до краев колодца. Только это не остановило болезнь.

Чистота и уход все же немного помогали: на четвертый день после прибытия Жадиталь заметила, что больные стали держаться чуть дольше, а вновь зараженных стало чуть меньше, и на пятые сутки она даже ждала перелома, но… чуда не случилось.

Лихорадка протекала по-прежнему: сначала жар, слабость и ломота в теле, потом кашель, понос и рвота. На второй-третий день в выделениях появлялась кровь, и после этого недуг убивал на глазах: кровь начинала течь изо рта и носа, появлялась в моче, в слезах, кожа покрывалась сыпью и синяками, все тело сочилось кровью, как намокшая губка. Через сутки после начала кровотечения отказывали органы и наступала смерть. Естественной смерти хааши зачастую не дожидались — тихо усыпляли больных и добивали.

Убийства, снова и снова… Кажется, Жадиталь поняла, почему это необходимо… вроде бы. Каждый день в стойбище умирали не только сураны, но и стражи ордена. Но смириться с этим так и не могла. Она пыталась выходить даже тех, у кого кровь текла, не прекращаясь. И ей даже удалось продлить жизнь некоторым умирающим… и опять два дня, целых два дня тешить себя обманчивой надеждой, что перелом вот-вот наступит. И опять принять поражение.

Только полностью осознав, что все ее знания степнякам не помогут, она решилась испытать новое снадобье на живом еще человеке.

— Мне нужен доброволец, — сказала она Шахулу, и едва успела вернуться в лабораторию, как один из стражей принес на руках больного и бережно уложил на операционный стол. Сам замер у изголовья, всем видом давая понять, что не уйдет.

Ее первым подопытным был мужчина, немолодой, но еще крепкий, хотя и истощённой лихорадкой. Жадиталь оценила небольшие и пока редкие кровоподтеки на коже, заглянула в мутные бессмысленные глаза больного и спросила:

— Он согласился?

Страж опустил пальцы на голову больного и сказал:

— Он умрет к закату, — как будто это был тот самый ответ, которого она ждала. А потом заглянул в глаза и добавил: — Не волнуйся, госпожа магистр, делай все, что тебе нужно. Он не почувствует боли.

«А ты? Сам-то ты готов к вивисекции?» — хотелось ей спросить, но она спросила другое:

— Сколько тебе лет, хранитель?

— Двадцать шесть.

Что ж, ей хотя бы не придется истязать ребенка…

В тот день она, помнится, с трепетом снимала перчатку, долго и тщательно изучала свою ладонь, выискивая ранки и трещинки, и, даже ничего не обнаружив, до самого конца боялась заразиться. Перепробовала восемь рецептов, проверяла действие снадобья на кровь и плоть больного, даже на живые еще внутренние органы… но степняк все равно к вечеру умер. Как следующий на другой день, и следующий, и следующий… на пятый день с подопытным на руках пришел другой страж, гораздо моложе. Жадиталь не спросила у него ни имени, ни возраста, не стала даже узнавать, где ее прежний помощник, просто начала работать. Только к ночи пошла в лагерь хранителей, отыскала своего знакомца под плащом и, присев рядом, заплакала. Она бы, наверное, прорыдала до рассвета, если бы Ваджра не привел Шахула.

Ту ночь она так и проспала на коленях старого хааши, укутанная в его меховой плащ, а утром снова принялась за работу: обход больных, основные процедуры и опыты в лаборатории.

Но теперь она уже и плакать разучилась, и не вспоминала, что может заразиться — привыкла. А может быть, слишком устала. В любом случае, думать об этом времени не было — для кого-то в стойбище каждый час становился последним.

Жадиталь еще раз потерла пальцами. Снадобье соединилось с кровью, сделало ее вязкой… даже слишком вязкой для здорового человека. Ясно чувствовался растворенный в ней сок плодов и масличная мякоть семян красношипа резного. Такое снадобье могло и больного покалечить, но уж любую болезнь уничтожало наверняка — недаром на ее родине эту невзрачную колючку называли лихогоном. Но сейчас, даже усиленный едкой солью, сок красношипа не помогал — кровь несчастной степнячки по-прежнему была зараженной и несла угрозу любому, кто посмел бы к ней прикоснуться. Жадиталь недобрым словом помянула Творящих и, приказав хаа-сар укрыть больную и поить как можно больше и чаще, вышла за полог.

Там она принялась тщательно отмывать руки в заранее приготовленной воде и в который уже раз перебирать в памяти всевозможные снадобья и их свойства. Не могло же быть такого, чтобы среди всех этих настоев вытяжек и экстрактов не нашлось ничего, способного уничтожить поветрие, пощадив при этом больных? Потом решила попробовать еще раз увеличить долю красношипа наполовину, а едкую соль заменить обычной морской, сдобрив ядом крапчатой лягушки, когда увидела Рахуна с комом грязных тряпок в руках, в котором она с трудом угадала ребенка.

— Ты вернулся?.. — начала она и поняла, что спрашивать о Лисе бессмысленно. Спросила о ребенке: — Это кто, девочка? Из изгнанников?

Рахун кивнул.

— Не осмотришь? Она, конечно, теперь здорова, но все же что-то с ней не так… — и добавил: — Хасмар не готовился к смерти, иначе Шахул бы выбрал другого.

Не готовился, но все же умер ради этой малявки. Не удивительно, что Белокрылый насторожился.

— Прямо сейчас осмотрю, — Жадиталь приглашающе отодвинула полог, — заходите.

Сама прихватила кувшин с водой и зашла следом.

Первым делом кроху следовало отмыть. Заскорузлые тряпки, что были на ней намотаны, полетели в заполненный едучим раствором медный таз. Следом — располосованная пополам нижняя рубашка, слипшиеся в сосульки коски неопределенного цвета. Голую, остриженную почти налысо девчушку Жадиталь усадила в другой таз, побольше, и принялась поливать из кувшина, натирать мылом и жесткой травяной мочалкой. Малышка проснулась, завозилась в воде, захныкала, кривя губы и морщась, но почти сразу затихла, позволяя делать с собой что угодно, даже зажмурилась. Видно, в тщедушном тельце совсем не осталось силенок. Жадиталь уже ополоснула девочку чистой водой и обернула полотняным лоскутом, когда услышала предостерегающий возглас Рахуна:

— Нет, Синшер!

И оглянулась на стража и свою подопытную. Молодой хранитель гладил волосы умирающей женщины, и так это выходило нежно, словно он ласкал невесту, а не чужую изуродованную болезнью степнячку. И на губах мальчишки, в его выразительном взгляде уже сияла улыбка, то самое безмятежное счастье, которым отличались лица мертвых даахи, и которое пугало Жадиталь больше всего в этом стойбище.

Но Рахун уже был рядом, уже обнимал мальчишку, прижимал к себе, нашептывая:

— Нет, нельзя. Ты — хаа-сар, ты не можешь: твой долг остановить мор, помогать больным и оберегать здоровых, и он не исполнен. Слышишь меня? Слушай…

Он говорил тихо, но твердо, снова и снова повторяя о долге, напевал что-то такое, отчего Жадиталь почувствовала прилив сил, бодрость и даже уверенность в том, что справится. Так или иначе — справится! И сдержит слово — не даст этой степнячке умереть. Эта бедняжка еще встанет, засмеется и обнимет мужа, а потом родит сына и дочь, и еще сыновей и дочерей… выживете — нарожаете, так сказал им хааши Шахул в тот, первый день. Так и будет!..

А вот мальчишку, видно, уговорить было не так просто. Он слушал песню, вздрагивал и даже плакал — Жадиталь заметила скатившуюся по щеке слезу и закушенные губы — но по-прежнему не мог оторвать от умирающей ни рук, ни влюбленного взгляда. Тогда Рахун забрал у Жадиталь спасенную девочку и сунул в руки обалдевшему парню:

— Вот, Синшер, держи.

Молодой хаа-сар медленно перевел взгляд с женщины на полусонного ребенка и потом — на колдуна. Выражение его лица начало меняться: из потусторонне-счастливого постепенно сделалось сосредоточенным.

— Хасмар умер ради этой малышки, — продолжал Белокрылый, — значит, она важна. Девочка здорова, но очень слаба. И сирота из изгнанников — у нее никого нет. Никого, понимаешь? Только ты.

— Понимаю, — ответил страж, — что я должен делать?

— Сохрани ее до конца мора, а потом — найди семью, где малышку примут и не обидят.

Синшер серьезно кивнул и прижал к груди девочку, но все же оглянулся на умирающую степнячку еще раз. Тогда вмешалась Жадиталь:

— Отыщи хорошее молоко, от здорового животного, и напои малышку. Только не цельным — разведи вполовину. Поторопись! Иди.

Она говорила строго, словно приказывала — не хотела давать парнишке возможности думать о постороннем. Но, прежде чем он ушел, все же сказала, кивнув на больную:

— За нее не волнуйся — я не дам ей умереть.

И в подтверждение своих слов взяла голыми руками ладони степнячки. Теплая живительная сила великих степей, кропотливо собранная целительницей, медленно полилась в умирающее тело, исцеляя самые страшные раны, укрепляя и поддерживая.

Жадитать так старалась сдержать слово, данное мальчишке, да и себе самой тоже, что не заметила, как цветные искры, то и дело мелькавшие в глазах, налетели целой стаей, колени задрожали, и мир померк окончательно.

Великая степь от края до горизонта распахнулась перед ней: широкая, привольная, усыпанная алыми маками, мелкими лиловыми гвоздиками и желто-зелеными метелками куцитры. Кто-то окликнул сзади, и Жадиталь повернулась. Прямо к ней на светло-сером, как туман, коне ехала женщина, придерживая перед собой девочку в длинной до пят рубашке. Белая грива красавца-буннани свисала до копыт, струилась, вилась по траве, и казалось, он не бежит, а плывет над степью, не касаясь земли. Но вот всадницы совсем близко, и теперь Жадиталь их узнала: та самая степнячка, что осталась на столе в ее лаборатории, и девочка, дитя из стана изгнанников, а теперь подопечная хаа-сар Синшера. Всадница засмеялась, чуть запрокинув голову, и ее глаза стали бездонно-голубыми. Невпопад подумалось, что, оказывается, у этой несчастной голубые глаза… а Жадиталь казалось, что серые.

Всадница подъехала совсем близко, и все смеялась, радостно и заразительно. А девочка перегнулась вперед, к ней, протягивая ладони, сложенные ковшиком. Чтобы принять то, что ей предлагали, Жадиталь тоже потянулась вперед. Но девочка вдруг раздвинула ладони и на ее рубашку, на светлую шею лошади, на траву у копыт хлынула густая темная кровь. Руки малышки оказались располосованными от локтя до запястья, как у мертвых стражей под серыми орденскими плащами.

— Милая моя! Да как же это?..

Жадиталь испуганно вцепилась в руки девочки. Потом выхватила ее из седла, усадив на землю, и рванула по кругу подол рубашки. Оторванной лентой начала перевязывать руку, но толку вышло немного — кровотечение не останавливалось. Жадиталь снова и снова рвала тонкую ткань, туго затягивала раны, но кровь текла и текла сквозь повязки, и капала в свежую весеннюю траву.

— Сейчас, маленькая, сейчас… где-то тут были подкопытник и стоцвет, я найду…

Она наклонилась к ногам, разгребая стебли, выискивая нужные листочки, когда услышала:

— Оставь пустое, целительница. Смотри. Слушай: кровь отверженного ребенка — великая ценность.

Звонкий молодой голос… кто это? Жадиталь испугано обернулась и увидела мальчика. Нет, скорее, юношу, ровесника ее учеников. Солнце, висящее у горизонта — вечер? Когда успел наступить вечер? — было прямо за спиной говорящего. Против яркого света ни лица, ни одежды не разглядеть, только волосы… пышная золотая корона вокруг головы. Маг из первородных?..

— Кто ты? — спросила Жадиталь. — Зачем ты здесь?

Следовало спросить другое… да она и хотела другое, только мысли почему-то путались и сбивались, как от вина или сильной усталости. Но златокудрый юноша пропустил мимо ушей ее нелепый вопрос и ответил именно на тот, правильный:

— Кровь отверженного ребенка — залог жизни отвергнувшего его племени. Вот так, госпожа-магистр Жадиталь, — сказал он и развернулся к свету. Одежда его казалась алой: то ли тоже окровавленной, то ли залитой закатным солнцем.

Отверженный ребенок — дочь изгнанников? Жадиталь, кажется, начала понимать: хранитель спас малышку не от лихорадки, а от голодной смерти в одиночестве.

— Кровь девочки исцелит больных? — переспросила она.

Но юноша не остановился, только усмехнулся.

— Люди всегда отвергают своих спасителей, — добавил он, уходя.

Знакомый голос, знакомые движения… плащ, так похожий на те, что носят орденские белые маги. Адалан? Отверженное дитя, маленькое чудовище… как он там, в Тироне? Она вдруг поняла, что и сама, и ее ученики — все они забыли о мальчике, о том, что ему предстоит. А ведь они были друзьями, почти семьей. И Рахун, тот, для кого Адалан и правда был частью семьи, молчал. За время пребывания в стойбище суранов ни разу не вспомнил о сыновьях. Проклятье Творящим, почему все так неправильно?

Степной ветер зазвенел смехом мальчишки.

— Как легко ты проклинаешь, госпожа магистр! А мы всего лишь хотим, чтобы вы строили жизнь сами, — расслышала она.

Сердце замерло и ужас сдавил горло!

— Прости, господи, — прошептала она и проснулась.

Она, раздетая и умытая, лежала в шатре Шахула, на его походном тюфяке, для удобства накрытом несколькими плащами, завернутая в накидку из волчьих шкур. Сам хозяин сидел рядом, пил что-то из глубокой круглой чашки. Пахло тепло и знакомо: вареным мясом, диким чесноком и пряными травами. Осознав все это, Жадиталь сразу успокоилась: не стал бы старый колдун наслаждаться в тишине мясной похлебкой, если бы в стане что-то случилось.

— Господи, может, и простит, глупая ты девчонка, а я-то точно нет, — проворчал он сердито, едва заметив, что она проснулась. — Ты хоть представляешь, как всех переполошила?

Не обращая внимания на его упреки, она села и начала искать свое платье.

— Сколько я проспала, хааши Шахул?

— Недолго, с полсуток, не больше. Да не вздумай вставать! Мы боялись, что ты лихорадку подхватила, чуть со страху не поумирали. Хорошо хоть, что это просто усталость и истощение. Так что изволь отдыхать теперь. Мальчишек твоих я тоже спать отправил. Дошли совсем, едва на ногах держались.

— Некогда мне отдыхать, дела ждут, сам не понимаешь? А больные вообще ждать не могут! И мальчишек моих будить пора…

Шахул повернулся, страшный и злой: звериный оскал, глаза, отсвечивающие зеленью.

— А ну ляг! — рявкнул он. И от неожиданности Жадиталь нырнула в постель, прикрываясь полой накидки.

Некоторое время оба молчали, хотя Жадиталь так и не поняла, почему? Ясно же, что сну и отдыху конец. Тем более теперь, когда она узнала про девочку. Ведь это же спасение, для всех! Сама она могла ошибиться, но Творящий… Да и не важно, сама ли догадалась, бог ли подсказал — надо проверить и начинать лечение, а она тут разлеживается, нежится в тепле! Но спорить со старым Волком было все же страшно.

Наконец старый Волк заговорил сам:

— Ладно, встанешь. Только если сейчас же съешь полную миску мясной похлебки, и я сам увижу, что аппетит у тебя хороший и щеки розовые.

Только тут Жадиталь поняла, насколько голодна. Она сразу же согласилась: с удовольствием приняла миску душистого варева и принялась за еду. Хотя о странном сне и тут забыть не удалось.

— Хааши Шахул, как там моя подопытная, жива ли?

Спросила — и сердце вновь замерло от страха: полсуток проспала, так он сказал. Если судить по тому, как обычно протекает болезнь, женщина давно должна была умереть. Конечно, Жадиталь добавила ей силы, но с этим недугом — она сама не раз убеждалась — такой способ лечения не всегда помогает, а если и помогает, то ненадолго.

— Жива она. Белокрылый с ней остался, пока твой хаа-сар-помощник в себя приходит.

— А девочка?

— С ней-то что случится? Глупый Лисенок ее выздоровление сполна оплатил.

— Мхм, — закрутила головой Жадиталь. Потом прожевала кусок, запила бульоном и ответила: — Ничего он не глупый, ваш Лисенок, может, самый умный из всех. Девочка сама выздоровела, только там, среди покойников, все равно оказалась обречена.

Колдун понял сразу, удивился и даже чуть повеселел:

— Вон что! Уверена?

— Нет, конечно, проверить надо. Но если верить в Творящих… ты веришь в Творящих миры, хааши Шахул?

Он усмехнулся:

— Я — даахи, девочка. Мы не верим — мы знаем.

— А раз знаешь, так скажи мне: что с Адаланом, с Волчонком? Почему вы с Рахуном оба молчите, если знаете?

Колдун нахмурился так, что морда зверя снова отчетливо проступила сквозь человеческий облик, но потом улыбнулся, и тут уж ошибиться было нельзя — улыбнулся искренне:

— Сложно все, тяжело. Но нам сейчас думать об этом не надо — нам надо тут справиться, а там они сами, уж поверь мне на слово: у Рахуна хорошие мальчишки, разберутся.

6

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), становище племени Суранов, Буннанские степи.

Кровь по капле стекала в склянку. Очень медленно. Набралась едва треть, а надо хотя бы половину. Но малышка сама такая слабенькая, да и опекун ее смотрит так, что глаза поднять страшно. Страшно и стыдно одновременно, будто бы это Жадиталь виновата, что единственное средство, способное победить лихорадку — кровь его девочки. Да, теперь хаа-сар Синшер убежден, что это его и только его девочка, и даже взгляд в ее сторону считает чуть ли не святотатством, а она тут со своими иглами!

Явился Синшер по первому ее слову, и малышку принес, только вот уговорить его, чтобы позволил взять кровь и провести опыты, оказалось очень непросто. Наконец Жадиталь указала на свой операционный стол и женщину, которая все еще была там, третьи сутки боролась за жизнь, и спросила напрямик:

— Ты до сих пор хочешь, чтобы она жила, или теперь тебе все равно?

Тут уж мальчишка-хранитель сдался, позволил не только осмотреть подопечную, но и уколоть в пяточку. Несколько капель крови для анализа и пробы он еще мог стерпеть спокойно, даже вместе с целительницей порадовался успеху: уж он-то первым почуял, как действует кровь, одолевшая лихорадку, на зараженную плоть. Но стоило заикнуться, что капли-то не хватит, — сразу же снова нахмурился. Что же делать, если лекарство ждут в каждой юрте да не по одному больному? А как это самое лекарство приготовить, сколько понадобится попыток и сколько крови малышки — поди знай. Раньше Жадиталь не понимала, почему некоторых от одного упоминания о даахи в дрожь бросает, теперь-то уж на себе прочувствовала: Синшер смотрел так, словно готов был на месте разорвать, и до сих пор не сделал этого только из брезгливости. Так что лучше уж ей глаз на малышку не поднимать, а внимательно следить за своей склянкой и очередной каплей, чтобы ненароком не взять лишнюю.

Половина склянки так и не натекла, но Жадиталь решила: хватит ребенка мучить. Убрала иглу, туго забинтовала худенькую ручонку, а потом поклонилась, низко, с искренней благодарностью, и маленькой степнячке и ее хранителю:

— Спасибо вам обоим, за жизнь. Ни капли зря не пролью, обещаю.

Злой парнишка смутился, выпалил, видно от неожиданности:

— Госпожа магистр, мы здесь, чтобы помогать. Все, что прикажешь…

Сам, видно, не сразу сообразил, что обещает, поэтому вдруг замолчал на полуслове, крепче прижал девчонку и выскочил вон из палатки, только его и видели.

А Жадиталь склонилась над склянкой. С чего начать? Разъять кровь на части, выделить то самое вещество, которое убивает лихорадку, потом вырастить или размножить его магией? А получится ли? Она же не из первородных… вот кто может из ничего сделать что угодно! И ни колбы с пробирками, ни перегонные аппараты им не нужны, ни даже чистая среда с выдержанным режимом — они все создают сами, были бы знания да желание посильнее. И у них, таких-то способных, магия под запретом! Это они, которые могут все, на деле — ничего не умеют, по собственной воле отказав себе в самом прекрасном даре богов. Да если бы на весь мир хоть сотни три златокудрых магов — жизнь бы полностью переменилась!..

Да. Жизнь уже переменилась, как говорят исторические трактаты, предания и даже Песнь Всетворения даахи. Жизнь теперь вот такая: есть магистр-целитель Жадиталь, вовсе не из Орбина, а с Туманных берегов, есть толика крови с лечебными свойствами и полтысячи умирающих больных. Как хочешь — так и крутись. И сколько суранов еще умрет, пока она крутится? И скольких вернут к жизни орденские хранители?

Некогда мечтать и себя жалеть: никто из златокудрых на помощь не придет. Надо работать.

Еще двое суток без сна, лишь с короткими перерывами на еду, еще почти сотня умерших степняков и восемь орденских стражей под серыми плащами… Ее подопытная все цеплялась за жизнь: не приходила в себя, даже не шевелилась, но продолжала сипло тянуть воздух, давая Жадиталь еще один час, потом еще… и еще… К обеду второго дня пришлось оторвать Доду с Ваджрой от ухода за больными. Чтобы не дать бедняжке умереть до конца эксперимента, оба вынуждены были держать ее за руки и непрерывно понемногу делиться силой. Вслед за ними появился и Синшер. Девочка за спиной, подвязанная по-буннански, широким полотнищем, спала: стриженая головенка удобно устроилась на его плече. Памятуя, что уже замучила насмерть его предшественника, да и этот выжил лишь чудом, Жадиталь не решалась даже думать о помощи даахи. Но Синшер пришел сам, сказал, что тут его место, а потом спокойно обнял ладонями голову женщины и замер.

И вот наконец через четыре часа после того, как Жадиталь впрыснула ей в кровь новое снадобье, степнячка задышала ровнее, приоткрыла глаза, а потом спокойно уснула. Не впала в болезненное беспамятство, а уснула настоящим сном выздоровления. Оба белых мага тоже вздохнули с облегчением и бессильно осели на пол. А бледный как смерть Синшер по-детски широко улыбнулся:

— Я сейчас вам чаю с медом принесу! И скажу, чтобы свежей похлебки наварили.

И побежал делиться счастливой новостью.

Тем же вечером Доду и Ваджра унесли чудотворное снадобье в становище. Давали его в первую очередь тем, на кого указывали хранители: молодым и сильным, еще не изувеченным лихорадкой, потом тем, кто заболел недавно и мог быстро выкарабкаться, и уже в последнюю очередь — харкающим кровью старикам и младенцам.

А Жадиталь продолжала трудиться. Новое, невиданное ранее вещество собиралось и копилось в тонкой керамической чашке на ее ладони, обласканное даром, согретое силой всетворения, пронизывающей мир… Жадиталь казалось, что только сейчас, впервые она воочию увидела это: пламя свободы, трепещущее в клетке закона — пути Творящих. Словно златокудрый юноша в кровавых одеждах шагнул из ее сна и встал за плечами, чтобы поделиться теплом, поддержать обессилевшие руки, не позволить драгоценному сосуду упасть и разбиться. И она приняла помощь, молилась, благодарила и думала лишь о том, как устоять до утра.

Утром хранители все разом поняли, что пора: госпожа магистр закончила. Чуть не уморила себя, но лекарства теперь хватит не только самым безнадежным суранам, но и их племенным животным.

— Это важно, — шептала Жадиталь пришедшему за ней хааши Шахулу, — овцы, собаки, и особенно лошади — важно! Как племени выжить без овец и лошадей?.. Надо сохранить стада, слышишь?

— Знаю, девочка, знаю. Мы спасем их скот, сколько сможем, обещаю. А ты уже свое дело сделала, теперь ни о чем не думай — отдыхай.

Хааши Шахул взял на руки едва живую целительницу, слабую и дрожащую, и унес к себе в шатер — отпаивать, откармливать, ставить на ноги.

На следующий день все становище облетела весть: младший сын баирчи Кубар-сура, гордость и надежда племени, юный богатырь Деген-сур поднялся с постели и попросил матушку Жафру подать ему обед. Матушка Жафра конечно тут же достала лепешки, молодой сыр и кумыс, разогрела на углях мясо и заварила багрянку с корешками живкеня, не забыв по такому случаю тряхнуть в чайник одну-другую метелку куцитры, а потом побежала по теткам, сестрам и прочим родственницам делиться великой радостью: сынок излечился от лихорадки! А следом за Дегеном начали приходить в себя другие юноши и девушки из тех, что первыми получили снадобье Жадиталь, и все с улыбками и хорошим аппетитом.

Вскоре и сам баирчи Кубар-сур, еще слабый после болезни, вышел из своей нарядной юрты и склонился у полога соседнего шатра. Вождь суранов благодарил большого зверя за спасение своей жизни и жизни сына, за заботу обо всем его племени и просил принять щедрые дары: тонко выделанные кожи, знаменитые ковры и лучшие яства из личных запасов. А еще лошадей, известных на весь мир скакунов-буннани: по коню на каждого из его выживших стражей — воистину драгоценный подарок. Шахул поблагодарил Кубар-сура, но дары не принял. Сказал, что племя истощено и обнищало — ковры и кожи им самим пригодятся. Припасами велел поделиться с бедняками: его хаа-сар уже давно перестали принимать пищу, даже сам он уже второй день не испытывал голода. А вот лошадей обещал взять.

— Не в дар, уважаемый Кубар, вождь Суранов, только взаймы. Когда завершится наша служба, моим воинам надо будет как-то добраться до Тирона. Там мы можем передать лошадей торговцам из степняков-буннанов, чтобы пригнали назад или от вашего имени продали.

На том и порешили. Кубар-сур назвал имена доверенных торговцев и чрезвычайно довольный благородством спасителей, которых только неделю назад сам же считал тварями бездны и божьей карой, насланной на его народ за неизвестные прегрешения, удалился в свою юрту.

За следующие пять дней не умер никто, зато больше половины больных пошли на поправку, начали есть, пить, выходить из юрт, чтобы вдохнуть вольного степного ветра. Племя ликовало. Постепенно утешились даже те, кто потерял родных и близких: смерть приходит по воле богов, но их же волей жизнь продолжается.

Только Менге-сур никак не мог обрести покой: его первенец-сын и маленькая дочка сгинули в дыму погребальных костров, а больную жену забрал один из проклятых горных демонов, прикидывающихся людьми. Забрал, унес в свое стойбище, и с тех пор Менге-сур ее не видел. Несколько раз он набирался терпения и, смирив гнев, спрашивал у мальчишек, что ходили следом за демонской ведьмой, жива ли его Улсу. И мальчишки отвечали: жива, мол, жди, поправится твоя Улсу и вернется. Но Менге-сур уже не верил.

Правда однажды, пробравшись к наособицу сгрудившимся шатрам демонов, Менге вроде бы услышал голос Улсу. Не обычный ее сильный, звучный голос, не тот, который привык ловить, возвращаясь в стан с пастбища… Бывало, юрты еще только показались из-за холма, а ветер уже доносит веселую песню. Что бы ни делала его Улсу — чесала ли шерсть, пекла ли лепешки к ужину, чинила ли изношенную одежку — она всегда пела. А когда спрашивал, смеялась: это, мол, чтобы муж любимый знал, что ждут его у очага, с радостью ждут, а не со слезами.

А в этот раз он услышал не песню, лишь просьбу подать воды, а потом стон, жалостливый такой, мучительный. И сразу понял: это она! Вон в том большом шатре прямо за пологом. Только за полог-то его не пустили. Как из-под земли вырос перед ним горный демон с горящими глазами-углями, оскалился:

— Уходи. Здесь госпожа магистр никого не принимает. Скажешь что — я передам, а сам уходи.

Менге сказал, что не нужна ему никакая госпожа, только суранка, которую держат в этом шатре.

— Она больна, — ответил демон, — здесь ей помогают. А тебе незачем в лабораторию мага грязь таскать.

Менге тогда уперся, спорить начал, что голос точно признал и ошибиться никак не мог, тут держат его Улсу, жену Менге-сура перед богами. Что за ней пришел и без нее не уйдет.

Тогда демон совсем взъярился, аж морду свою звериную сморщил: того и гляди падет на четыре лапы да в горло вцепится. Никогда Менге-сур не был трусом, и тут думал устоять, только сам не понял, как ноги унесли в другой конец стойбища, подальше от белых шатров, от магов и злобных оборотней.

Уйти-то он ушел, но позже, когда страх улегся, вернулся. И потом, много раз к большому шатру пробирался, но так и не смог увидеть свою Улсу, даже голос ее пропал, будто почудилось ему от тоски и горя то, чего не было.

С тех пор боль в сердце начала пухнуть обидой, гнить черной яростью. Разве есть такой закон, жену от мужа прятать? Да и зачем прятать, если жива, если лечат ее пришлые, зла не творят? Только он-то ни в какое лечение не верил, ни на какую помощь и заботу тварей не надеялся. Это других демоны обманули, его же, Менге-сура, не проведешь! Слишком хорошо помнил, каким холодом светились глаза большого зверя, когда тот убивал его детей, какой силой вспыхнули от их смерти.

И вот теперь лихорадка прекратилась: сгинула неизвестно куда, как и появилась, в одночасье. Костры догорают — никто больше не мрет в стойбище суранов, а больные поправляются. Вот уже родичи Менге начали считать стада, осматривать пастбища, трясти-латать свой скарб: каждый пастух на счету, каждая мастерица при деле… Один Менге бродит неприкаянный. А зачем ему трудиться, для кого? Когда от соседей-олонов привез он свою Улсу, отец девушки отдал молодым десяток кобылиц, белогривых, тонконогих, самых пригожих статей… западным торгашам такие и во сне не снились. А как через год принесли его красавицы первых жеребят, Менге думал: будет и сыну наследство, и дочери приданое. И в этот мор — вот же боги посмеялись — все его лошади уцелели. У других половина скота пала, а то и больше, а на его дальних пастбищах — все живы-здоровехоньки.

Только теперь нет у него ни сына, ни дочери, ни жены-красавицы, а без них и ему жить незачем. Так решил Менге. Лошадок своих младшему брату отдал, а сам стрелки выбрал ровные и сел наконечники править. Уж если не быть ему счастливым рядом с Улсу-певуньей, если его детям на свете не жить, неужели их убийце по-прежнему дышать и радоваться? Не может быть, чтобы боги такое допустили! А раз так — с божьей помощью и Менге-сур напоследок посмеется.

Во второй раз все обернулось серьезнее. Нет, в обмороки Жадиталь не падала, связи со временем не теряла, и вещие кошмары обходили стороной. Но и без того было понятно, как она ослабела: ни головы поднять, ни даже на другой бок самой не повернуться — немощная старуха, да и только. В другой раз Жадиталь бы сердилась, от одной злости встала бы с постели и пошла навещать больных. Ну и что, что снадобье ее подоспело вовремя, а значит, опасность минула, и теперь можно не беспокоиться? Все равно уважающий себя и свое дело целитель должен осмотреть каждого, да не по разу, а потом все подробно описать: отчего началась лихорадка, какими симптомами, как протекала и как теперь происходит выздоровление. Все это нужно, необходимо даже: однажды другому лекарю понадобятся ее знания, и, быть может, спасут не одну жизнь…

Так думала Жадиталь, когда просыпалась в шатре хааши Шахула, и сама же понимала, что никуда пойти не сможет ни сегодня, ни завтра, да и послезавтра старый Волк ее не отпустит. Будет рычать, что дурные девки лезут не в свое дело: детей рожать надо, а не изводить себя магией и чужой заразой; а потом просто положит ладонь на лоб, прикажет спать — и будет магистр Жадиталь спать, как младенец — спорить с хааши в таких делах бесполезно.

Вся надежда на то, что Доду с Ваджрой не оплошают: опишут как следует и саму лихорадку, и тот способ, которым удалось ее победить. Мальчишки у Жадиталь молодцы, о таких учениках любому магистру в Тироне только мечтать! Так она думала и снова засыпала.

Настоящая бодрость пришла на пятые сутки к вечеру, и сразу же захотелось подняться, потянуться всем телом, размять ноги. А потом и больные вспомнились. Как там дела у матушки Юлхан, наставницы всех суранских мастериц? У малюток-близнецов Дардана-кожемяки? У других безнадежных, последними получивших лекарство? Живы ли теперь, многих ли она успела спасти? А те, что поправились — вполне ли они здоровы? Не осталось ли необратимых последствий? С такими мыслями Жадиталь поднялась и начала одеваться, когда в шатер вернулся хозяин. Жадиталь думала, Шахул ее обругает и вернет в постель, но он только улыбнулся и кивнул:

— Прогуляться — дело хорошее. Нечего молодые бока отлеживать, если сила вернулась в тело. Только одну не пущу, сам все расскажу и покажу, спрашивай.

Жадиталь была не из тех, кто любит праздные прогулки, так что пришлось старому хааши водить ее по всему стойбищу, навещать каждого, кого она помнила и лично лечила. Одно хорошо: теперь обход больных не был тяжелым, вытягивающим последние силы, потому что почти все поправлялись: радовались ее приходу, хвалили милостивую колдунью, кланялись и даже в ноги падали. Жадиталь начала гордиться своим успехом, а Шахул только поглядывал да посмеивался: видишь, мол, какая ты у нас волшебная целительница.

До лаборатории дошли только в сумерках, заглянули, увидели на одной из двух лежанок в уголке спящую степнячку, а у нее в ногах — Ваджру, свернувшегося калачиком, как ребенок. И решили не будить.

— Раз все спокойно, значит, порядок, — сказал Шахул. — Если уж так надо самой везде нос сунуть, завтра ее осмотришь.

— Да, можно и отложить, — согласилась Жадиталь. — Но завтра — обязательно. Наверняка ей до сих пор нужна помощь.

Этой больной больше всех досталось: десятки уколов и надрезов, несколько опытов, пока наконец не отыскалась верная структура, и лихорадка не была побеждена.

Жадиталь грустно улыбнулась:

— Я ей обязана. Как ни истязала, бедняжка все вынесла. Без этого не было бы никакого лекарства, но она наверняка меня ненавидит.

— Зато жива, — отозвался хааши. — И какой ценой! Будь моя воля, я бы дал ей умереть, девочка. Тихо умереть, спокойно, без боли. Но ты — ты вцепилась намертво. И спасла.

Похвалил и приобнял за плечи:

— Ночь уже. Иди к себе, ложись спать. Нет больше нужды в стариковской постели ночевать.

Но спать не хотелось: и так все бока отлежала, на пять лет вперед выспалась. Хотелось подышать запахом луговых цветов, прохладным вечерним ветром, в котором угадывалась легкая сырость и плеск далекой речки на перекатах.

— Спасибо, хааши Шахул. Ты иди, а я еще побуду.

И Жадиталь, оправив складки подола, хотела сесть прямо на траву у входа в лабораторию.

— На земле не сиди. Едва встала — опять сляжешь, — проворчал даахи и стянул с плеч меховой плащ. — На вот, накинь да подстели, не изжарит.

Жадиталь благодарно кивнула и послушалась. Шахул еще задержался, будто не решаясь оставить ее одну, но потом, глянув на белеющие совсем рядом палатки миссионеров, все-таки повернулся и направился в темноту.

Вернувшись в свой шатер посередине стойбища, Шахул улегся на постели. Несмотря на неделю бодрствования, спать совсем не хотелось. Его хаа-сар давно не нуждались ни в еде, ни в отдыхе — их с лихвой питали страдания больных суранов и их ранние смерти. За пару дней до того, как Жадиталь нашла снадобье, избыток боли накрыл и хааши: ни передышки вдали от людей, ни самые добрые песни не приносили облегчения. Он уже не оборачивался, — боялся так и остаться злобным зверем — но и в облике человека слышал и чуял как зверь. Вот и сейчас, лежа на своем тюфяке, отчетливо ощущал запах молодого женского тела и невольно думал о целительнице.

Маленькая человеческая женщина, почти девчонка: плотное сильное тело, нежная кожа, кровь с молоком, сияющие вишнево-карие глаза… сейчас она очень изменилась: похудела, осунулась, румянец сполз со щек, под глазами залегли густые тени. Только сами глаза все такие же яркие, упрямо-уверенные. Не зря он взял с собой эту берготку, ох, не зря! Она справилась со всеми бедами: не испугалась заразы, одолела боль, вынесла тяжесть труда и все-таки победила лихорадку. Но Шахул по-прежнему оставался даахи, а значит, считал, что девчонке не место там, где страдают и умирают. Как только все это закончится, и тиронские миссионеры вернутся в Серый замок, он сам, лично позаботится, чтобы магистр Жадиталь получила все, для чего рождаются на свет женщины: любовь, страсть и нежность мужчины, доверчивую привязанность дитя. Пусть познает свой удел и уж тогда, если судьба снова позовет, мчится на край света спасать чужие жизни… А может, и не придется? Может быть, лекарке понравится быть матерью и супругой?..

Размышления прервала острая горячая боль, прямо под сердцем пронзившая тело насквозь. Шахул вскочил, выбежал из шатра, и услышал перепуганный мальчишеский голос:

— Госпожа магистр?.. Госпожа! Помогите, кто-нибудь! Госпожу Жадиталь убили!

Шахул кинулся через все становище. Он уже знал, четко видел перед глазами, что ждет его на пороге лаборатории.

И не ошибся: перепуганный насмерть Ваджра сидел на земле и пытался удержать тело наставницы, безжизненно обвисшее на его руках. Из груди Жадиталь торчало древко стрелы с острым плоским наконечником, а ее оперение терялось под телом, среди меха волчьей накидки. Из буннанского лука, можно свалить и антилопу, и кулана. А уж стрелять степные охотники умели… Еще не успев увидеть, хааши почувствовал: целительница мертва.

И черно-багровая пелена разом заволокла глаза. «Все ко мне, быстро!» — мысленно приказал он стражам, вложив в зов всю силу своей боли и ярости, и опустился на колени рядом с мальчишкой.

— Маг-гистр Шахул, помогите, — заикаясь, выговорил тот. — Он т-туда побежал, к рек-ке… догнать?

— Догоним, мальчик. Дай-ка ее мне, — он осторожно забрал тело Жадиталь из рук ученика и чуть на бок уложил на свои колени. — Вот так, девочка… Таль, слышишь? Потерпи немного, все будет хорошо, родная. Все будет хорошо.

Явившиеся на зов хаа-сар, все как один испуганные и злые, собрались вокруг. Шахул всматривался в глаза стражей, выискивая того, кто еще сможет сохранить здравый рассудок, и не находил. Подоспевший Рахун нашел такого первым:

— Такир!

Парень из самых старших шагнул вперед и обернулся крупным косматым зверем. Прижал уши, клацнул оскаленными зубами; бурая шерсть встала дыбом на загривке.

— Ко мне подлеца, — приказал Шахул. — Живым!

Такир качнул рогами, развернулся и, разбежавшись, взвился в ночное небо.

Поймает — разорвет, не иначе… но это как-то сразу стало неважно. Мысль об убийце пронеслась и исчезла вместе с улетевшим в погоню стражем. Все заслонили мысли о молодой целительнице. Жадиталь… она единственная стала его миром, его жизнью.

— Таль, девочка моя, терпи.

Шахул переломил стрелу и начал осторожно вытягивать древко из тела, продолжая, как заклинание, повторять ее имя:

— Нет, Жадиталь, не уходи. Держись за боль, родная, слушай. Надо держаться, Жадиталь, я знаю, что тяжело… но надо. Я тут, Жадиталь, с тобой. Все будет хорошо.

И старая забытая песня, светлая и радостная, та самая, которую он когда-то пел своим новорожденным детям, сама собой родилась в груди.

Менге-сур и четверти пути до реки не одолел, когда небо над ним потемнело, свет луны погас, и большие крылья захлопали прямо над головой. В следующий миг он понял, что летит, перекинутый за спину крупного зверя. Сердце вскачь пустилось, кишки взметнулись к горлу, и прошиб холодный пот: земля осталась далеко внизу, перед глазами запрыгали-заплясали звезды. А все, что удерживало его в небе — это слюнявая пасть жуткого демона, его зубы, вцепившиеся в ворот стеганой куртки. Менге било и мотало, как плохо притороченную седельную сумку: того и гляди оторвется. И хорошо бы! Он заранее знал, что горные демоны убийства не простят, и готовился к смерти. А раз все равно умирать — лучше упасть и разбиться, чем ждать клыков чудовищных тварей или колдовской казни. И он начал молиться, чтобы челюсти демона не выдержали веса и разжались. Но не успел Менге воззвать к богам, как демон опустился, швырнул его на землю, поддав рогами напоследок.

— За что?! — зазвенел откуда-то сверху мальчишеский голос. — Посмотри на меня, убийца, и скажи: почему ты это сделал?! Она лечила вас, не спала, не ела, сама чуть не умерла! Она вас спасла! А ты…

Голос сорвался на всхлипе.

Менге поднял голову и в свете факелов увидел столпившихся вокруг демонов, а среди них — пучеглазого, как лягушка, парнишку, спутника ведьмы. Тогда, забыв о страхе, он встал во весь рост и расправил плечи: пусть его убьют, пусть разорвут или изрубят мечами — все равно! Он сделал, что было нужно, и ни о чем не жалеет. Так он и хотел ответить, когда услышал другой голос, и сердце опять метнулось вниз и подскочило к горлу: это был он, самый злейший враг, предводитель тварей, большой зверь, как называл его баирчи Кубар-сур. Откуда, как?! Ведь Менге-сур убил большого зверя, только что! Ну и что, что темно? Он узнал лохматый волчий мех и выцелил точно! Менге всегда был метким стрелком, и не возвращался пустым с охоты.

— Не плачь, Ваджра — сказал зверь мальчишке, — ведь ты мужчина, маг. Жадиталь не понравится, — а потом уже Менге: — Мальчик спросил тебя — отвечай.

И тут Менге понял: зверюга жив и невредим, а завернутая в волчью накидку на его коленях лежит их девка-ведьма, мертвая. В первый миг Менге-сур растерялся: женщину убивать он не хотел. Но боль и злость снова взяли верх: не хотел — ну так что? Они убили его детей, похитили жену, они даже не сказали, что с ней случилось — только посмеялись над его горем. Вот теперь пусть плачут ведьмины мальчишки, пусть горюет большой зверь и все его твари, а он, Менге, будет смеяться! И он ответил:

— Я не хотел ее убивать, я метил в тебя, проклятый демон, убийца моих детей! Ночь и волчий мех обманули меня. Что же, значит, боги так судили: я скорблю по жене и детям, а ты будешь горевать по своей ведьме. Вижу, она тебе дорога.

После этих слов Менге ждал, что его собьют с ног, свяжут или, может быть, разорвут на месте, сам он точно так бы и сделал. Но твари даже с места не двинулись, только смотрели, разглядывали его злобными светящимися в темноте глазами. Только второй спутник ведьмы выскочил вдруг из толпы и молча бросился на Менге. Один из демонов тут же подхватил его и отдернул в сторону, прижал к себе, отнимая нож.

— Пусти, я его убью! — зашипел мальчишка.

Но демон не отпустил. А большой зверь заговорил снова:

— Никто больше никого убивать не будет, Доду. Такир, проследи.

Демон в зверином обличии качнул рогатой головой, а потом ударил Менге, заставляя опуститься на колени, и сам встал рядом. Хвост его с острым костяным шипом так и вился, грозя в любой миг приколоть к земле, как суслика.

— Моя смерть утешит тебя, пастух? Утолит твою скорбь, залечит раны? — устало спросил большой зверь, и Менге понял: он говорит с ним, но не ждет ответа. — Тогда оставайся и смотри.

А потом наклонился к своей ведьме и улыбнулся:

— Вот и все, родная. Сегодня не будет больше боли и страха. После — будут, много, как и тепла, и счастья. Но ведь такова жизнь, правда?

Менге сур слушал и не понимал, что это. Зверюга из ума выжил? Или бредит от горя? К чему эта радость? Зачем он уговаривает покойницу?

Между тем старик протянул руку и попросил нож, а потом уверенными движениями дважды рассек жилы от запястья до локтя. Черная в темноте кровь густо полилась по руке, собираясь лужицей в ладони. Большой зверь поднес руку к щеке ведьмы и слил эту лужицу между мертвых губ.

— Возвращайся, девочка. Тебе еще не время.

Жадиталь сглотнула… и очнулась.

Голова кружилась, и в ушах зудел тонкий звон. Боли в спине и груди не было… вернее не было привычного ощущения телесной боли — боль была вокруг, везде. Целый океан боли окутывал все в мире, сам воздух был пропитан ею. Боль текла, струилась сквозь Жадиталь, пронизывая тело и душу волнами, мучительными и одновременно сладкими: живая… Я — живая! Осознание жизни чуть было снова не лишило ее чувств.

Но Шахул снова поднес ладонь, и между губ полились теплые струйки. И она снова глотнула.

Кровь.

Все: ее лицо, одежда и волосы, его руки и косы, мохнатая меховая накидка — было залито кровью. Кровь, темная, пахнущая тяжелой сладостью, обильно стекала по руке старого хааши. Другая рука, поддерживающая Жадиталь, все еще сохраняла твердость, но глаза, прозрачные, изумрудно-зеленые в темноте, уже тронула пелена смерти: рассудок едва цеплялся за знакомые образы, готовый вот-вот соскользнуть в бездну и пропасть.

— Хааши Шахул! — она высвободилась из кольца рук и сама, обхватив плечи хранителя, прижала его к груди, — Надо остановить кровь…

Он чуть заметно качнул головой: «нет» — и улыбнулся. Никто в целом свете никогда ей так не улыбался! Мир вокруг полыхнул яркой мозаикой, готовый вот-вот рассыпаться, если вдруг эта улыбка погаснет…

А ведь Жадиталь знала, что это. Она уже видела такое раньше, для других. Теперь — для нее. Старый Волк уходил, прихватив с собой ее смерть, и был счастлив.

— За что мне это, хааши Шахул? — тихо спросила она, пытаясь растянуть непослушные губы ему в ответ.

— Я не смогу жить вечно, девочка… Мои правнуки — уже мужчины. А ты молода, у тебя нет детей. Роди дитя, Жадиталь. Обещай.

Проклятье! При чем тут дети?.. Ведь он же умирает! Ради нее!.. И почему слезы никак не кончаются? Она не может сейчас реветь, не должна! Потом… она нарыдается потом. А сейчас пусть он не увидит боли и жалости — только счастье. Она снова изо всех сил улыбнулась.

— У меня даже мужа нет… — говорить! Говорить что угодно, только не молчать, — даже друга. А ты — дети! Откуда им быть?

Жадиталь видела последнее тепло жизни, медленно стекающее каплями из ритуальных ран, чувствовала, как холод вползает в его тело, как немеют руки и ноги, и свет меркнет перед глазами. Потому подобрала меховую накидку и как могла укрыла его плечи и грудь.

— Не суетись… просто побудь со мной, пока я засыпаю.

Шахул по-прежнему улыбался, но за ярким счастьем была еще и отчаянная нужда в тепле и заботе — Жадиталь чувствовала. Сама не знала, как это происходит, но сейчас она чувствовала очень остро: и его безграничную любовь к ней, и страх — он боялся потерять близких, боялся их горя и скорби, боялся смерти. А больше всего боялся одиночества, ведь даахи никогда не бывают одиноки при жизни.

— Ты не будешь один, я останусь с тобой, не бойся.

— Туда уходят поодиночке… Таль, обещай мне: ты дашь жизнь. Ты должна… пусть у тебя будет ребенок.

Она хотела ответить, но он не позволил перебить себя:

— Помолчи, девочка… Нет супруга — не важно… найди лучшего и просто попроси. Сделаешь?

— Я сделаю все, что ты скажешь, хааши Шахул, — слезы уже сплошным потоком катились из глаз, и она даже не пыталась с ними бороться.

— Какая же ты красавица, девочка моя… не горюй: я — счастлив.

Тело было таким тяжелым, невыносимо. Но тут рядом опустился Рахун и помог уложить его на землю. А потом обнял, позволил прижаться к плечу и реветь, реветь громко, сопливо, не сдерживаясь.

Часть 6. Взрослые и дети

1

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Красный путь, Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Колеса поскрипывали, взбивали струйки мелкой белесой пыли. Из-под копыт лошадей пыль поднималась еще гуще, и потому стражи старались держаться поросшей травой обочины. Правили повозкой Доду и Ваджра по очереди, а Жадиталь сидела у заднего бортика, то и дело вертя головой: пересчитывала всадников. Беспокоилась: их осталось мало, так мало! Из двух сотен тиронских стражей теперь не набиралось пяти десятков, и те — измученные, угрюмые, молчаливые. Почти все время озлобленные.

Один такой в облике зверя лежал рядом с ней, свернувшись клубком на собранных шатрах. Такиру слишком дорого далось последнее обращение: стать человеком он уже не мог. Все дальше уходил по звериной тропе от трезвого разума к ощущениям и предчувствиям. Пока миссионеры заканчивали дела: осматривали животных на дальних лугах, делились лечебными снадобьями и остатками припасов, давали последние советы, он все рыскал вокруг лагеря, охотясь на шакалов и до смерти пугая пастухов. За время мора падальщиков вокруг стойбища развелось несметно, сила и звериная злоба Такира, его жажда убивать были весьма полезны, и Рахун не мешал ему, только наблюдал издали. А когда отправились домой — усыпил. Жадиталь спросила, почему хааши не помог стражу обратиться, и он сказал:

— Так лучше, безопаснее. Разум Такира слаб, может не выдержать боли, которую пережил, охотясь в шкуре зверя. Да и сам я сейчас не слишком-то способен на добрые песни. Вот доберемся до замка, Хасрат и Фасхил помогут ему вернуться и очиститься, а до тех пор покой и сон для него лучшее лекарство. Присмотришь?

И она присматривала: гладила косматую спину, когда он ворочался и тревожно вздрагивал, время от времени поила полусонного.

Иногда, когда сон Такира становился поверхностным и прозрачным, Жадиталь ловила отголоски его видений. Тогда степь уплывала вниз, превращаясь в перевернутое блюдо, и она уносилась к солнцу, взбивая облака мощными ударами крыльев, а потом, когда воздух переставал держать, — падала… падала, рушилась, разбивалась… Сердце сжималось так, что хотелось кричать.

Тогда Жадиталь изо всех сил распахивала глаза, чтобы прогнать видения, наклонялась к зверю и шептала в самое ухо:

— Все хорошо, Такир, повернись на юг, ну же! Повернись, посмотри…

Сама тоже поворачивалась к югу, вглядывалась в горизонт, чтобы увидеть у кромки неба синеющий зубчатый хребет Поднебесья. Потом клала рогатую голову себе на колени и заводила старинную берготскую колыбельную.

…И в простеньком мотиве всплывал из тумана ее родной замок в две приземистых башни с несколькими обветшалыми домишками вокруг; большой прокопченный очаг в кухне, где она вместе с сестрами помогала старой кухарке варить уху и печь хлеб; отец, ворчливый, рано состарившийся калека, с трудом волочащий ноги за костылями; всегда тихая, ласковая матушка.

И только когда к ее размеренному дыханию присоединялось дыхание Такира, а видения вечно серого, покрытого пеленой тумана Бергота сменялись разноцветием горного луга, сияющей белизной ледников и радугой над водопадом, она успокаивалась и тоже позволяла себе уснуть.

Но теперь, после воскрешения, и во сне покоя не было — была жизнь. Суетливая, копошащаяся повсюду, со своими бедами и радостями: голод и жажда, любопытство и усталость, страх и вожделение, и боль рождения, и боль смерти, и боль, и боль… Все менялось, сливалось, сплеталось причудливыми узорами живых песен, и Жадиталь вдруг начинала ощущать себя расстроенной лютней, которая, как ни старайся бедняга-музыкант, не может излиться в мир своей подлинной мелодией, а только стонет и вздыхает от боли… Жадиталь была магом и целителем, но быть хааши не умела, не могла.

В стойбище отвлекали дела, множество мелких забот, каждая из которых казалась важной — на странности, унаследованные от Шахула, сил не оставалось. Но в походе все эти песни мира стали невыносимы. В первую же ночь на привале Жадиталь пожаловалась Рахуну.

— Как вы живете с этим безумием голосов, вытягивающих все жилы? Как вообще с подобной болью и смятением можно жить? Мне стыдно, но я, видно, слишком слаба… не могу.

Зачем было спрашивать? О чем? Так есть, и ничего с этим не поделать. Тебе отдали жизнь — так прими с благодарностью и не ной.

Но Белокрылый, наверное, так не думал. Он ответил:

— Ты — человек, Таль, всего лишь человек, тебе не по силам бремя хранителя, но это и правильно. Даахи тоже с соблазнами вершителя не справится, не зря дара изменять мир боги нам не дали.

А потом улыбнулся и обнял.

— Ничего, с магами такое случается, но скоро пройдет. Ты вытерпишь. Ты же вытерпишь, сестренка? Я помогу.

Как он хорошо сказал: «Сестенка…» Тепло, надежно: «Ты теперь кровная сестра мне, Жадиталь, любимая младшая сестренка». И пламя костра стало казаться уютным огнем очага, и темнота опустилась не жутью неизвестности, а мягким пологом, отделяющим суетный день от тихой ночи.

Сам Белокрылый не мог все время с ней возиться — он остался один, а каждый хаа-сар по-прежнему нуждался в песне покоя. Но после того разговора ее мальчишки больше не отходили: сменяя друг друга, правили повозкой или шагали рядом, болтали о приятных мелочах если не с ней, то между собой, шутили и смеялись.

А вскоре к ним пристроился и Синшер на соловой кобылке. Переполненный силой, как и все хаа-сар, этот парнишка был не злым, скорее задумчивым. А когда замирал, склонив голову, то взгляд становился светлым и далеким.

— Степнячку свою слушаешь? — спросил как-то Доду.

— Своих степнячек, — ответил он и даже улыбнулся.

Вечером накануне отъезда Синшер явился вместе с девочкой и попросил помочь завершить служение — передать малышку родному племени.

— Уже отыскал достойных? — спросила Жадиталь.

Мальчишка-хранитель решительно кивнул и первым направился в стан суранов — показывать дорогу к избранному семейству. Сначала она и предположить не могла, кого он выбрал. А когда свернули к юрте Менге-сура — сразу поняла, что именно так правильно. Вспомнила свой сон, в котором видела Улсу и девочку вместе: одна потеряла детей, вторая — родителей, они вместе спасли племя от болезни. Так кому и оставить маленькую безымянную изгнанницу, как не той, которая тоже настрадалась? А то, что муж Улсу пустил стрелу Жадиталь в спину… так Шахул велел его отпустить с миром. Старый хааши был мудр, хотелось верить, что дурного человека он бы не простил.

Хозяйка, словно знала и ждала заранее, встретила их у двери, зазывала в гости, но Жадиталь не смогла бы. Прощение — прощением, но делить кров и пищу с убийцей она не была готова… да что там! Себя не обманешь: если бы не приказ старого Волка, она бы его не пощадила.

Синшер, видно, чувствуя ее настроение, тоже отказался. Он вообще почти не разговаривал и объяснять ничего не стал, только кивнул в ответ на приветствие, а потом передал девочку, сказал:

— Береги, — и повернулся уходить.

Но тут на голоса из юрты вышел хозяин. Увидев, кто пожаловал в гости, он поначалу испугался — лицо закаменело и плечи напряглись. А потом посмотрел на жену, прижимающую к груди ребенка — и вовсе растерялся: не мог понять, что же тут происходит?

И тогда Жадиталь решила объясниться.

— Менге-сур, — начала она мягко, — в твой дом мы не войдем, ни гостями, ни врагами не потревожим. Но этой девочке нужен кров, забота, семья. Ее хранитель решил, что этой семьей станете вы с женой, значит, так и будет.

Менге начал понимать: расслабился, кивнул, соглашаясь. Даже попытался сказать что-то в ответ, но Жадиталь не хотела его слушать и говорить не позволила, сразу дала волю гневу:

— Но если только возьмешь в дом другую женщину или, заимев собственных детей, обидишь приемную дочку — горе тебе. Синшер сразу узнает, и тогда уже точно разорвет.

Уже потом, в дороге Синшер сказал:

— Ты зря беспокоилась, госпожа магистр, Менге-убийца никогда не обидит ни жену, ни девочку. А ты зла на него, как зверь… как Такир. Я все слышу.

Да, он слышал. Теперь и она понимала, что это такое — слышать, как даахи, — и мальчишка казался ей настоящим героем. Рахун обещал, что это кончится. Скорее бы! И бояться, и болеть, и любить, и радоваться только за себя…

— Я тебе верю. Только все равно страх для него лишним не будет.

— Страх для всех лишний, госпожа. Скорее бы от него избавиться… скорее бы попасть в замок. И домой…

Скорее, скорее… они все торопились. И вот долгожданной радостью под копытами отозвались камни Красного пути: остались день и ночь. Всего только день и ночь — и они дома.

Фасхил лежал на краю смотровой площадки, известной как круг звездочёта, зажмурившись, уткнувшись носом в подбрюшье, и не спал. Не спал с тех пор, как услышал: миссия возвращается.

Поспать было бы неплохо, но дрожь, сводящая мышцы, никак не давала. Нет, он не мерз: плотный мех защищал и от холодного, несмотря на летнее тепло, мрамора под боком, и от порывистого верхового ветра. Под утро за макушку башни зацепилось напитанное влагой облако, чуть повисело молочным туманом и опало, покрыв шкуру густой росой. Но и это не мешало, напротив, чистый, свежий пар небесной влаги под солнцем приятно щекотал ноздри и чувствительные волоски на морде. Ветер пел о полете, о просторах и кручах, о том, как мелки с высоты живые твари, как суетно и незначительно их копошение… это утешало. Казалось, стоит только прислушаться, притерпеться — и можно будет растечься по воздуху, раствориться в далекой песне. Уснуть.

Но как ни пытался Фасхил слушать ветер, дрожь не проходила: внутри, где-то у самого хребта между ребрами словно залег ком нетающего льда, и от него по всему телу растекалась темная сила: скорбь и гнев.

Миссионеры почти одолели Красный путь и еще до полудня ступят на улицы Тирона.

Вот и ему хватит уже валяться.

Шахул умер. Сто пятьдесят два стража крылатого гарнизона тоже. А он, т’хаа-сар ордена, вождь и командир этих мальчишек, жив. Вместо того чтобы разделить со своими воинами тяжесть миссии, он возился с магами, которые, на самом-то деле, справились бы и без него. Магистры так усердно соперничали, так следили друг за другом: настоящей опасности не было, они бы не допустили.

Но разве кто-то знал заранее? Разве можно было угадать, как поладят мальчишки Рахуна, чем обернется пробуждение горных демонов? И разве мог хранитель ордена оставить весь замок, полный не только мастеров, но и недоучек-подростков, под присмотром Армина, который сам всего десять лет назад носил белые одежки?

Да и старик Волк был по-своему прав: для него Фасхил не опытный т’хаа-сар ордена Согласия, а такой же щенок, как для самого Фасхила Сабаар или Лаан-ши — он прикрыл младшего, не отслужившего. Значит, такова воля Хаа: на Фасхила у великой богини свои планы.

Здравые мысли… только вот зверь не думает — зверь чует. Думает человек.

Тихое шуршание мягких сапог по мрамору отозвалось приближением бездны. Пропасть, куда более жуткая, чем край круга звездочета, распахнулась у самых ног. Но Фасхил уже привык к златокудрому мальчишке — научился не заглядывать.

А Лаан-ши все бегал на Звездную иглу, как и прежде.

Когда-то Могучий гонял на башню и Армина. Только тот быстро освоил упражнение, и уже через полгода совершенно его забросил. Теперь книжника не то что на башне — на стене-то не увидишь.

Этот же и сейчас, спустя пять лет, чуть не каждый день поднимается по ступеням, а потом подолгу торчит на краю круга, будто и правда звезды считает или, как даахи, слушает песни далеких мест. Быть может, и ему, чтобы успокоиться, подумать, нужна высота и близость неба? Не зря же они оба, Фасхил и Адалан, страшные тиронские чудовища, выросли в гнездах Поднебесья… эта мысль даже позабавила немного.

А может, мальчишка просто до сих пор должным образом не научился управлять телом. С дисциплиной-то у него всегда было неладно. Вот и сейчас дыхание сбилось, мысли мечутся, как перепуганные птахи, и сердце колотится не в шаг.

Фасхил поднялся на ноги и, завершая обращение, расправил одежду. В следующий миг мальчишка, одолев последние ступени, выскочил на площадку и подбежал к юго-восточному краю. Замер всего на миг — присмотреться, и тут же накинулся с вопросами:

— Вон там — это они, т’хаа-сар Фасхил? Они?! Так чего же вы все ждете — и стражи, и магистры? Почему не встречаете?..

— Мир, Одуванчик, — оборвал его Фасхил. Впрочем, без особой надежды, что мальчишка заметит приветствие — слишком взволнован, чтобы понять, что нагрубил. Так и вышло.

— Проклятье!.. их так мало! Посмотри же, их совсем мало… почему? Неужели это все?

Юный маг словно не услышал, что к нему обращались — сыпал и сыпал вопросами, от которых шерсть вставала дыбом. Благо, все это было ожидаемо: Сабаар не выдержит горького знания и поделится с братом, а тот, конечно, устроит переполох.

Вот только где сейчас сам Сабаар? Почему оставил подопечного?

— Все, — Фасхил даже не пытался быть мягче. — Три четверти миссии погибло. Разве Сабаар тебе не сказал? Он знает наверняка.

— Сказал. Я не хотел верить. — Мальчишка сразу сник, словно до этого еще на что-то надеялся. — Сатхан, Ашир, Молчун Харат и Тес-Буревестник с севера…

Воспитанник Белокрылого знал чуть ли не всех его хаа-сар. Он называл имена, одно за другим, и каждый раз сердце сжималось, останавливаясь, чтобы потом снова вытолкнуть в жилы кровь. И с каждым разом сжимало сильнее, а волна крови била выше и горячее.

Фасхил мог остановить это, просто приказать щенку заткнуться, но почему-то этого не делал. Неужели он хотел наказать себя? Измерить собственный долг перед погибшими болью юного мага? Или бездна вершителя была слишком желанным источником, чтобы не хлебнуть из него в полной мере?

— И Хасмар… и Шахул тоже?

— Да, мальчик, все так, — кивнул Фасхил, не поворачиваясь. — Они погибли по воле Хаа. Плачь, если хочешь, злись, но не осуждай.

Помниться, прощаясь, Рахун упрекал его в пристрастии к боли, в страхе перед слабостью, предлагал помощь… Что ж, сегодня они поменялись местами: даже скорбь Лаан-ши не сравнится с тем, что привез из степи Белокрылый хааши.

Эта мысль отрезвила, заставила действовать.

Тирон, как всякий торговый город, полон человеческих нечистот и опасен для даахи. Пережившие мор стражи утонут в его песнях, как слепые щенки в бурном потоке. Он, т’хаа-сар ордена, не позволит им рисковать — встретит с конвоем еще за городскими стенами и сам лично приведет в замок, под защиту гарнизона и магии.

— Рахун вернулся, Магистр Жадиталь и ее ученики тоже. И они одолели мор, это — главное, — сказал он мальчишке, и, так и не оглянувшись, начал спускаться по лестнице. Пешком.

В конвой миссии рвались все. Фасхил выбрал три десятка старших и опытных и еще двадцать молодых, веселых и беззаботных. Можно было бы взять и Сабаара: питаясь привязанностью брата, он по-прежнему оставался самым спокойным и надежным. Но в казарме Волчонка не было, наверное, все же остался с Одуванчиком. Что ж, в этот раз Фасхил не стал его звать — юному магу тоже нужна поддержка. Но пока собирались остальные, Сабаар явился сам, да не один, а с Лаан-ши и девчонкой Датриса.

После землетрясения эти трое стали неразлучны: видишь одного, значит, и двое других где-то рядом: привязанность, дружба, любовь… это не могло не беспокоить — слишком опасно! Пока для Кайле доверие мальчишек важнее поцелуев, да и Адалан слишком юн и может удовлетвориться взглядами да улыбками, но это ненадолго. Однажды все изменится — девчонке придется выбирать… и лучше бы ей выбрать кого-то третьего. Да хоть бы одного из учеников Жадиталь — они теперь герои. И почти взрослые. Но женщины!.. кто знает, как и почему они делают свой выбор? Уж точно не Фасхил. Ему было известно лишь то, что, в конце концов, все зависит только от них.

Т’хаа-сар решил не обижать учеников, выслушать, как положено — им сейчас тоже было непросто. Конечно, все трое хотели бы встретить миссионеров первыми. Только понимали, никто их с собой не возьмет, потому и пришли попросить хотя бы за Сабаара. Что ж, Фасхил не стал отказывать. Наверняка Белокрылому захочется поскорее увидеть сына.

Собрались быстро и выдвинулись пешим строем. Нечасто тиронцам доводилось наблюдать столь внушительное зрелище, как марш хаа-сар ордена: высокие, стройные как на подбор воины, презирающие доспехи, и огромные мохнатые звери с гордо поднятыми рогатыми головами и когтистыми крыльями. Крылатых стражей привыкли видеть на стенах замка, изредка — высоко в небе, еще реже — на улицах города, в человеческом облике, по одному или парами. Но чтобы вот так, вооруженным строем на центральных улицах!.. Горожане липли к окнам, жались к обочинам, к стенам домов, спешили свернуть в переулки и оттуда во все глаза таращиться на небывалое.

Фасхилу до всего этого дела не было — он спешил на помощь своим братьям и чувствовал, что спешил не напрасно.

2

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Красный путь, Тирон.

О том, что миссионеры возвращаются сегодня, Армин знал еще с прошлого вечера. По его подсчетам — а он не ошибался, если, конечно, стражи докладывали о передвижении по дорогам точно и ничего не скрывали — ждать их следовало сразу после полудня. Как раз хватало времени собрать Узкий совет.

Впрочем, была бы воля Армина, он бы вовсе без совета обошелся. Дайран и Майяла все еще оставались в горах с Датрисом, а от остальных какая польза? Он наперед знал, кто что скажет: Сайломар отвергнет любое его решение, обругает мальчишкой и ткнет носом в Потрясение, будто бы Армин лично его устроил; Синдери с Федрой поддержат что угодно, лишь бы насолить старику; а Ка-Суан промолчит. Поэтому совет следовало собрать как можно позже, чтобы не выслушивать споры, а просто сообщить, что миссия с успехом выполнена, и что участники вернулись и немедленно отбыли на отдых — все.

Так он и собирался поступить. Но не учел той малости, что ни Узкий совет, ни прочие маги, ни стражи так и не признали в нем главу ордена. И неважно, что это именно Армин вот уже почти месяц выслушивал жалобы, судил споры, искал выходы из затруднений и всеми силами поддерживал порядок в замке — они не собирались подчиняться. Ни Фасхил, ни кто другой из крылатых не посчитал нужным сообщить ему, что миссионеры не стали останавливаться на последнюю ночевку, и поэтому явятся под городские стены раньше чуть ли не на полдня.

Он, быть может, вообще так ничего и не узнал бы, пока не стало слишком поздно, если бы не встретил Адалана с Кайле во время, отведенное для уроков, подозрительно близко от ворот замка. Молодого Волка с ними не было — это Армина и насторожило.

— С каких пор белым магам нечем заняться по утрам? — спросил он. — Быть может, стоит устроить вам небольшой экзамен по химии или географии?

Учить Адалана было сущим наказанием: слишком одарен, слишком строптив… слишком орбинит, в конце концов! Армину не нравилась та тревога, которую пробуждал этот юноша, но и тут деваться было некуда. После происшествия в горах пришлось заменять наставника и ему, и ученице Датриса. На удивление ученики приняли его спокойно: внимательно слушали лекции, выполняли задания и вообще не пытались оспорить авторитет. Все это казалось Армину странным и подозрительным, больше похожим на скрытый подвох, чем на истинное уважение.

Вот и сейчас они не стали увиливать — сразу выложили и про возвращение миссионеров, и про то, что Фасхил со своими стражами уже отправился встречать их за городские стены.

— Как отправился? Почему не доложил?!

Армин едва не начал ругаться при учениках, хорошо, вовремя опомнился — сдержался. Не хватало еще, чтобы Адалан с Кайле узнали, что командир гарнизона в пайр его не ставит: не то что совет держать — даже предупреждать не считает нужным.

Нет, белым магам об их разногласиях лучше не знать, а вот Фасхила к порядку призвать — совсем другое дело. Дайран и Майяла доверились Армину, с него потом и спросят. Значит, Армин будет делать так, как сам решил. А он решил давно и бесповоротно: сумасшедшим даахи из степной миссии в городе не место.

Велев ученикам повторить все задания за последнюю неделю и пригрозив проверкой, он чуть не бегом бросился на конюшню. Там заседлал первую попавшуюся лошадь и умчался к Торговым воротам на Красный путь.

Армин летел по улицам, едва не сшибая прохожих, и думал только об одном: догнать! Обязательно догнать! Если не успеет, если миссионеры ступят за городские стены, будет поздно. Нужно было, просто необходимо поговорить с Фасхилом раньше, объясниться, попытаться доказать, настоять!.. Дать понять стражу, что он не пытается оскорбить его воинов или принизить их заслуги. Они — молодцы, герои! Одолели мор, страшнее которого не видело целое поколение, и как никто другой заслужили почетную встречу.

Но Тирон далек от буннанских степей, в этих краях многие кочевников и в глаза-то не видели. Что им мертвые стада и опустевшие стойбища? Страх болезни, скорбь по умершим, подвиг исцеления — тут, в городе, это просто слова, любопытные слухи, не больше. И хранители миссии для тиронцев по-прежнему звери, а теперь еще и звери одичалые, бешеные… Ступят за ворота, получат порцию отвращения от горожан, сорвутся — и Армин, сколь бы сильным магом он ни был, ничего уже не сможет сделать. Никто ничего не сможет сделать!

Снова и снова повторяя это про себя, Армин то и дело подгонял коня, который и так чуть не в галоп несся по городским улицам. Благо поворотов, грозящих покалечить и лошадь, и седока, на их пути было совсем немного.

Он опаздывал, безнадежно опаздывал… и все же успел! Понял это, когда увидел впереди распахнутые ворота: решетка поднята на самый верх, а обе створки как раз раскрывались на всю ширину, будто готовились пропустить целую армию или груженый караван из десятка повозок. Городские стражники у поворотных механизмов так старались, что скрип и лязг был слышен даже сквозь удары взволнованного сердца. Армин в последний раз поддал ногами в бока лошади, вылетел к стене и тут же, не успев даже оглядеться приказал:

— Запереть ворота!

Двое немолодых уже служак, умгар по виду, — растерялись: только что от них потребовали открыть ворота, да пошире, и не кто попало, сам командир орденских оборотней! А не успели еще выполнить — запирать велят. Тиронцы хоть и привыкли, что магистрам лучше не перечить, но тут явно засомневались, что у мальчишки — ясно же, на кого он похож, встрепанный и разгоряченный гонкой, будь хоть сто раз златокудрый в лиловой мантии, — есть какие-то полномочия.

Сейчас, вот сейчас, Фасхил спохватится и потребует объяснений.

Не раздумывая ни мига, Армин соскочил с лошади, мимо привратника подошел к поворотному механизму и ударил ладонью под рукоять. Механизм с треском прошила молния, рукоять дернулась, главное колесо само начало вращение, и створки поползли навстречу друг другу.

— Запирайте, сказано, — повторил он уже тише, — да побыстрее.

Теперь стражники спорить не стали — кинулись к массивным засовам, а сам Армин едва успел выйти в сужающуюся щель ворот.

Учуяв магию, даахи, все как один, повернулись к нему. Вот только обнимались, обнюхивали друг друга, тычась носами в гривы, шептались и жалобно поскуливали — и вот уже, замерев, уставились на Армина.

— Ты? — Фасхил, казалось, не ждал его увидеть, удивился. — Что это значит? Зачем ты здесь?

— Я здесь, чтобы не допустить боль степи в город.

Фасхил промолчал, он как будто не верил, что расслышал правильно. Но лицо его уже напряглось, тонкий рот скривился в оскале.

А чего ты хотел, т’хаа-сар? О чем думал, не предупредив никого о прибытии миссии? Вот теперь придется выяснять, кто прав. Не хватает только учинить свару на глазах у посторонних.

Посторонних было достаточно: кроме хранителей, увлеченных встречей с товарищами, у ворот столпилось около десятка деревенских телег с сеном, зерном и овощами и богатая резная повозка розового дерева в сопровождении другой, поменьше-победнее, и шести верховых охранников. Ради селян, везущих в город провизию, никто в неурочный час ворота открывать не станет, поэтому возницы давно откатили в сторонку свои телеги, некоторые даже распрягли лошадей, а сами укромно устроились за углом, в тени привратной башни, обменяться новостями. И к жбанчикам с домашней бражкой каждый приложился уже не по разу.

Совсем другое дело — богатый чужеземец, привыкший, что ворота торговых городов распахиваются перед ним по первому звону кошелька. Хозяин резного возка — закутанный в пестрый шелк южанин — был как раз из таких. Судя по всему, ему пришлось посторониться, пропуская миссионеров, и теперь он прохаживался по обочине, исподлобья косился на хранителей, изо всех сил показывая свою обиду и негодование.

— Боль степи? — повторил Барс, и глаза его сверкнули желтыми бликами. — Это мальчишки, маг!

Армин забыл богатого шиварийца, снова повернулся к Фасхилу и ответил тихо, но твердо:

— Это звери, опасные плохо управляемые звери. И ты сам, т’хаа-сар, знаешь это лучше меня.

— Страх и боль сделали их такими. Они, не щадя себя, помогали людям, теперь им нужна помощь, а люди перед ними дверь захлопнут?!.

Не успел он закончить фразу, как со стороны дороги послышался звук удара, хруст стекла, а потом гневный крик, сменившийся вдруг душераздирающим визгом.

Армин и Фасхил разом повернулись, чтобы увидеть распростертого на земле шиварийца и злобного крылатого зверя над ним.

По давно заведенной традиции самые большие ворота Тирона — Торговые, выходящие на Красный путь — открываются в час, между рассветом и полуднем, когда стрелка солнечных часов на правой привратной башне, именуемой Часовой, отмерит ровно половину прямого угла, и на левой привратной башне — Звонной — ударит Привет-Прощай-колокол. Узкими тропами и боковыми входами в Тироне пользовались разве что сами горожане да постоянные поставщики богатых домов, привыкшие обделывать свои дела быстро и скромно. Торговцам же, желающим занять достойное место на площади Ста Чудес, лишнее внимание никогда не мешало. Поэтому мьярнские ткани и вина, умгарские кожи, меха и рыба из Бергота и Ласатра, орбинские украшения, роскошная утварь и всякие диковинки прибывали Красным путем и попадали в город именно через эти ворота. Перекупщики всех мастей, ученые мужи, ищущие знаний, паломники и проповедники, а также просто праздные путешественники с севера и юга тоже предпочитали удобство и безопасность наезженных дорог. Поэтому во времена больших торгов и ярмарок Красный путь становился очень оживленным трактом.

Правда, в ближайшие дни больших торгов не предвиделось: дорога была почти пустынной, степной миссии попались разве что несколько деревенских подвод да курьеров, доставляющих сообщения. И хорошо. Злые, напитанные смертями даахи не лучшие попутчики. Поэтому каждый раз, когда на тракте возникал пешеход, всадник или телега, Жадиталь стряхивала усталость, подбиралась и прислушивалась. А для верности еще и обхватывала сонного Такира за шею.

Но по-настоящему взять себя в руки пришлось у ворот: тут были люди. Много людей!

К стенам города миссия подоспела вовремя — как раз, чтобы услышать звонкое колокольное приветствие. Вот-вот — и створки распахнутся, приглашая войти. Но даже самые большие ворота не пропустят внутрь десять телег разом, а значит, придется ждать, толпиться, и — еще чего доброго — толкаться, препираться, может, даже спорить. Жадиталь прислушалась. Селяне ее не волновали: спокойные, привыкшие мириться с законом и господскими причудами, они уже повеселели от браги и были вполне всем довольны. Другое дело богатый чужеземец — этот весь кипел негодованием, разве что громы и молнии не метал. А и метал бы, нашел бы, на чью голову обрушить, да Творящие в своей мудрости сил не дали. За этим молодчиком стоило присматривать. Пока городские стражники открывали ворота, Жадиталь боялась от него взгляд отвести — все казалось, что как только отвернется — тот сразу с кем-нибудь сцепится. И лишь когда из-за стен к ним вышел сам т’хаа-сар Фасхил, да не один, а с целым отрядом, она немного успокоилась. Теперь пусть он смотрит и слушает, делает свою работу. А она, в конце концов, не хранитель. И так устала…

И напряжение разом отпустило. На миг Жадиталь даже показалось, что свет померк, поблекли краски, отдалились звуки и запахи. Как волной накатили слабость и опустошение, и она поняла: так уходит странный дар Шахула, данный ей вместе с жизнью — способность слияния и сочувствия. Она видела, как стражи миссии и их товарищи из города спешат навстречу друг другу, как улыбаются, жмут руки, или плачут, обнявшись. Видела, как один из зверей Фасхила вскинул передние лапы на бортик повозки, толкнул Такира носом, а потом вылизал его сонную морду. Заметила, как молоденький парнишка, даже младше ее учеников, по-детски радостно подбежал к Рахуну и вдруг замер, не зная, поклониться ли, приветственно протянуть ладони, или повиснуть на шее, как когда-то в детстве. Даже подумала: вот он какой, Сабаар, маленький хранитель бездны беззакония… И когда Рахун сам шагнул вперед и крепко обнял сына — видела. Но уже не чувствовала. И это было так хорошо!

Потом откуда-то появился потный и растрепанный Армин, и ворота вдруг начали закрываться. Армин взялся что-то втолковывать Фасхилу, тихо, не расслышать, но, судя по виду, презрительно и высокомерно, как умели только орбиниты. Фасхил отвечал и все больше злился. Остальные уставились на них, даже ее мальчишки. Даже Такир встряхнулся и поднял голову.

За всем этим Жадиталь начисто забыла о чужеземце.

А он между тем, прохаживаясь вдоль своих повозок, вдруг остановился и резко выкрикнул по-шиварийски: «Нанья, подушку принеси, ленивая ты скотина! Нала, вина!» Из повозки вылезла босоногая женщина с большой кожаной подушкой и свернутым ковриком в руках, она засуетилась вокруг хозяина. Следом откуда-то появилась вторая, моложе, с крутобокой стеклянной бутылью в ивовой оплетке. Хозяин толкнул ногой первую, забрал бутыль у второй, и уже хотел сесть на подушку, как вдруг схватил девушку за косу и, крутанув на ивовой ручке, ударил ее бутылью по голове.

— Это какое вино, дармоедка! — заорал он.

Девчонка упала.

Жадиталь, уже привычно, не задумываясь, обхватила шею Такира и… сгребла пустоту — зверь, даже не поворачиваясь, одним толчком лап взвился в воздух, чтобы в тот же миг обрушиться на южанина. Разорвет! Даахи, потерявшему человеческий облик, такого не стерпеть. Он разорвет глупца. И надо бы кинуться на помощь, но тело оцепенело — ни встать, ни крикнуть. Ни даже отвернуться, чтобы не видеть расправы.

Но тут другой зверь, черный, как головешка, подскочил к Такиру из-за спины, схватил за загривок и отдернул в сторону, сам встал над окровавленными телами. Этот казался вполовину меньше мощного Такира, но почему-то не выглядел напуганным: голова поднята и уши торчком. Он даже не оскалился на гневный рык соперника, только чуть сморщил нос, обнажая клыки, и угрожающе приподнял хвост. Такир еще раз рыкнул, уже не злобно, а скорее жалобно, с подвыванием, потом повернулся и, опустив голову, поплелся в сторону от дороги. Черный потрусил рядом. И только тут, по коротким рожкам, по густо-синему хомуту шерстяной ткани на шее, Жадиталь узнала сына Белокрылого. Щенок! А усмирил зверюгу…

Впрочем, об этом думать было некогда — она, подхватив свою лекарскую сумку, спрыгнула с повозки и поспешила к пострадавшим. Девушка-рабыня со стоном приподнялась и села. Удар бутылью пришелся чуть выше правого виска: стекло рассекло кожу, и теперь кровь заливала глаз, густо капая на светлое сари. Ее хозяин лежал пластом, не шевелясь, хотя все еще дышал. Горло прокушено, но ни один из важных сосудов не порван. Вторая служанка бухнулась рядом на колени и оцепенела, не зная, что делать. Только хлопала глазами да хватала воздух открытым ртом.

Жадиталь окликнула Ваджру и указала ему на девушку, а сама занялась ранами шиварийца. Видят Творящие, этот злодей не заслужил сострадания. Остался бы немым — получил бы достойный урок. Но на его счастье Жадиталь была не из тех, кто бросит больного без помощи. Она быстро и тщательно промыла рану, наложила чистую повязку, влила в рот чужеземца добрый глоток успокоительного. А потом, немного подумав, дала глотнуть и его испуганным рабыням.

Как Армин оказался рядом, Жадиталь не поняла. Но он тоже наклонился к южанину, внимательно осмотрел. А когда от слабости у нее закружилась голова — заметил, подхватил под локоть и помог подняться.

— Слава Творящим, обошлось, — сказал он не то ей, не то Фасхилу. А может быть и всем стражам разом. — Волчонку скажи спасибо, т’хаа-сар, — вовремя успел. А если бы нет?

Все-таки Фасхилу. Доволен, что доказал что-то, правым вышел? Но зачем столько высокомерия?! Будто бы рад, что девчонку-рабыню покалечили, или что Такир сорвался и чуть не убил человека… этого Жадиталь не понимала. Хотела бы понять, но, видно, сам Армин не хотел. Всегда так: попробуешь приблизиться — отталкивает, позовешь — сделает вид, что не слышал. Она еще помнила того мальчика, с которым мечтала подружиться, когда только приехала в замок ордена. Ей было одиноко среди чужих взрослых, неуютно и страшно. Ему — тоже, она видела… думала, что видит. Но златокудрый Ари всегда смотрел на берготку Таль как на пустое место. Или вовсе отворачивался и уходил. Никогда не понимала орбинитов: ни Армина, ни магистра Майялу, ни почтеннейшего Кера с его замашками хозяина Тирона… даже с Ланом было ох как непросто. И не удивительно, что их не любят. Учитель Дайран — счастливое исключение — только подтверждал правило.

Между тем Армин продолжал:

— Да, дерьмо-человечишка, и умер бы — не велика беда. Но там, — он указал на стену, — полно таких. Всем, что ли, горло рвать?

Но и Фасхила переубедить было непросто.

— Никто никому горло не порвал. И не порвет. Мы сами можем позаботиться о своих братьях.

— Вот и позаботьтесь сами. Подальше от города и людей!

Фасхил все еще выглядел спокойным, но не для Жадиталь, которая в последний месяц много чего насмотрелась. Глаза Барса — первый признак зверя — уже налились холодным золотом, плечи и спина напряглись и закаменели: т’хаа-сар с трудом сдерживал обращение. А Армин как будто не видел ничего. Или не хотел видеть?.. Ох, Ари! Подумал бы лучше, кого за усы трепать.

Жадиталь в отчаянии отвернулась. Да что же кругом творится! Они так спешили домой, так надеялись — зачем? Чтобы получить это: покалеченную девчонку, тяжелораненого чужеземца, хлопок родных дверей перед носом? Такир притих и на людей не бросается только благодаря Сабаару, но сможет ли бедняга жить, когда обернется? Да и остальные немногим лучше… для полной катастрофы только поединка сильнейших и не хватает.

Жадиталь чуть было не кинулась разнимать спорщиков, но остановил Белокрылый. Он кивнул на раненого и спросил:

— Как он?

— Выживет. Заговорит ли — не знаю. Да и знать не хочу. Кем бы он ни оказался, лечить не буду.

Жадиталь ответила, и только тут поняла — он ведь и так знает, зачем спрашивает? Удержать ее от опрометчивого шага? Заставить отвлечься?

А Рахун продолжил, будто не заметив ее смятения:

— И не нужно — передадим Торговой Палате, пусть сами разбираются.

Тут же послал ее мальчишек в обход боковыми воротами искать почтеннейшего Кера и просить помощи для южных гостей.

Потом приобнял Жадиталь за плечи, заговорил тихо, будто по секрету: — А ведь магистр Армин прав, сестренка. Люди нам не нужны и не помогут ничем, только помешают. Но и Барс наш, боюсь, не уступит: они уже, как бараны, рогами уперлись. Не было бы беды…

Жадиталь удивилась словам и возмутилась тут же:

— Так чего же ты стоишь?!

— Меня они не послушают. А вот тебя — да. Поможешь?

Не дожидаясь ответа, он раскрыл ладонь и показал деревянную шкатулку, такую маленькую, что вряд ли вместила бы что-то крупнее кольца-печати. Любопытство на миг затмило все невзгоды, Жадиталь осторожно взяла диковинку и, чуть повозившись, сняла плотно притертую крышку. Внутри на подкладке из мягкой кожи лежали сухие цветы, три розовато-белых бутона, едва начавших распускаться: каменный протальник, первая улыбка Творящей — самая большая ценность в мире и самая желанная тайна. Главный и незаменимый компонент любовного зелья, по слухам мог дать древнему старику мужескую силу удовлетворить десять девственниц или наполнить жизнью лоно столетней старухи. Каждый цветок ценился выше, чем невольник, больше, чем породистая лошадь. Все имущество Жадиталь, все, чем она когда-либо владела, стоило меньше.

— Это — мне? — только и могла вымолвить она.

Белокрылый кивнул:

— Ты обещала, сестренка, помнишь? — и указал глазами на разъяренных спорщиков.

Она проследила его взгляд и вдруг смутилась, как девочка.

— Он? Ты думаешь?

— Не я думаю, Таль, ты. Спроси себя и ответь честно: это он?

Неужели, Рахун прав? И тот единственный, кто ей нужен, всегда был рядом, все эти годы, с самого детства? Как могла она проглядеть? Маг, целитель… хорошо же она читает больных, если саму себя понять не сумела. И вот только сейчас увидела все по-иному.

Молодой магистр стоял напротив грозного Фасхила, упрямо скрестив руки на груди, и смотрел в глаза зверя нагло и холодно. Ни страха, ни сомнения — только полная уверенность в своей правоте и яростная решимость не уступать.

— Твои воины должны уйти из Тирона, Барс, — услышала она. — Подумай, и ты сам это поймешь: мы — яд для вас. Может, желанный, но яд. Мы не спасем от безумия, разве что сможем добавить и добить. Уведи стражей в горы, в Гнезда, куда угодно, только подальше от людей.

— Замок удален от города и защищен магией. И там гарнизон, там готовые помочь хааши.

— Но там и маги. Мы гораздо хуже тиронцев. Я сам — хуже. Я обещал учителю сберечь замок, но сейчас я напуган. Я боюсь твоих зверей, т’хаа-сар. И боюсь за них. Потому, что бы ты ни сказал мне сейчас — я не пущу их за ворота. Смирись.

Фасхил не выглядел смиренным, но Жадиталь не собиралась больше давать ему слова — она все решила.

— Армин, — громко позвала она и подняла, показывая всем, шкатулку, — там, в стойбище суранов, я обещала хааши Шахулу, что попробую сварить а-хааэ. С тобой. Придешь?

Даахи, и те, что были с ней в ту ночь, когда она дала обещание, и все остальные, повернулись на голос, прислушались. Армин и Фасхил тоже смотрели теперь на нее. Только Фасхил, казалось, сразу обо всем догадался, а ее захваченный врасплох избранник замер в полном недоумении.

Жадиталь вдруг сделалось весело, она даже засмеялась.

— Что ты так смотришь? А-хааэ не пьют в одиночестве. Я хочу разделить его с тобой, через две ночи на третью. Так что, магистр Армин из Мьярны, отвечай сразу: придешь? Или слишком занят?

И тут она увидела настоящее чудо: как падают преграды пространства и времени, и мастер порталов из своей запредельности возвращается на землю, в ясное тиронское лето.

— Да, — сказал он, улыбнулся гордо, с вызовом, и повторил уже громко, чтобы все слышали: — Да, магистр Жадиталь!

А потом добавил только для нее:

— Надо будет — землю поверну, но приду.

И посмотрел так, что всякие сомнения пропали: верно! Она выбрала верно.

— Ну теперь-то твой златокудрый нашего Барса быстро уломает, — улыбнулся рядом Рахун.

И в самом деле, Армин заговорил с Фасхилом совсем иначе: спокойно и веско, без малейшей ярости. Будто за миг на десять лет повзрослел.

— Я понимаю, что улететь они не смогут, и на лошадях тащиться больше не заставлю — открою портал, куда скажешь. В Гнезда?

И т’хаа-сар сразу спорить перестал — согласился, как будто только и ждал четкого и окончательного решения. Лишь попросил:

— В Гнезда не надо — там женщины и дети. Им и так горя хватило.

— Тогда к Белым Столбам? Там безлюдно, красиво и охота хорошая. Могут оставаться, сколько потребуется. И остальные — забирай хоть весь гарнизон, если нужны. Долетите к ночи.

Фасхил опять кивнул:

— Весь и заберу. Только не я — я своих воинов в беде не оставлю. Мы, все кто тут есть, уходим вместе. А ты, магистр, уж будь добр, передай Хасрату, чтобы как можно скорее привел остальных. Но тогда замок останется без защиты.

— Как без защиты? — Армин даже засмеялся, — А я? А другие маги? Не бойся, страж, недельку как-нибудь и без вас продержимся.

— Пять дней, златокудрый. Всего пять дней продержись. Но смотри: пострадает хоть кто-то — маг, человек, хоть последний тиронский попрошайка — ответишь ты, именно ты. Запомни.

Барс тоже улыбнулся, только Жадиталь в этой улыбке видела больше угрозы, чем радости. А потом бросил:

— Давай свой портал!

И направился к стражам.

Пока Армин вязал портал, пока хранители миссии вместе с товарищами уходили в зыбкое жемчужное марево, Рахун еще раз подошел к Жадиталь:

— Вот и все, сестренка. Прощай, — и обнял, теперь уже долго и крепко, по-настоящему. — Ты только за сыном моим присмотри там, ладно? Сабаар останется с нами — он нам нужен. Лаан-ши умница, поймет.

— Белокрылый! — окликнул его Фасхил. — Поторопись. Тебя жду.

Когда портал рассеялся, городские ворота снова распахнулись. На площади перед стеной появились люди торговца Кера, они уложили южанина на подушки в резном возке и следом за гружеными телегами селян направились в город.

Площадь опустела, а Жадиталь все еще стояла рядом со своей повозкой и смотрела куда угодно, только не на Армина, сидящего в траве, чуть в стороне от дороги на месте бывшего портала.

Потом он все же поднялся, подошел и заговорил первым:

— Магистр Жадиталь, позволь, хоть до дома тебя провожу, что ли?

3

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Адалан и Кайле все ждали, когда же подойдет миссия, а дождались только Доду с Ваджрой, пропыленных с дороги и потных, словно добирались не на лошадях, а бежали рядом. Но, не смотря на усталый вид, оба очень обрадовались встрече. Доду сразу подскочил к подружке, подхватил под мышки, закружил по лужайке, словно она все еще была ребенком. А может, он и не ошибся: Кайле и брыкалась, и пищала как ребенок, а потом так весело захохотала, что Адалану сделалось противно, и он отошел к Ваджре — этот, конечно, зануда, но хотя бы не такой заносчивый позер.

— А где все остальные?

— У ворот застряли, — охотно начал объяснять Ваджра. — Магистр Армин велел наших хранителей в город не пускать, Т’хаа-сар Фасхил стал с ним спорить, а потом и вовсе драка вышла: Такир чуть не загрыз какого-то важного господина, вот нас и отправили предупредить городские власти. А уж от Торговой Палаты мы домой…

— Ясно, — кивнул Адалан. Хотя ясно ничего не было. Что теперь, миссионеров опять отправят подальше, и он их даже повидать не сможет? А встречающие? Фасхил останется со своими… А Рахун, а Сабаар?..

— Может Армин и прав, — продолжал Ваджра. — Наши даахи-то в самом деле озверели. Да и как им не озвереть…

Он замолчал и нахмурился.

— Страшно было? — спросил Адалан.

— Страшно, — Ваджра повел плечами, словно поежился, хотя стояла жара, и даже ветер был теплым. — Сотни умерших… мы костры складывали из одних покойников.

— Точно, златокудрый! — влез Доду. — Пучеглаз наш перетрусил, весь первый день рядом с мертвяками трясся: надо в кучу волочь, а он стоит и смотрит, как примороженный.

Надо же, а казалось, он так увлечен Кайле, что и не слышит ничего. Но разве хоть один разговор может обойтись без великолепного Доду? Вдруг кто-то не узнает, что именно он был самым храбрым, самым умелым и всех спас! На Адалана его бахвальство давно не действовало, зато на Кайле… она смотрела на Доду как на героя.

— Жалко было. Люди же…

— Люди! Живые — люди. А мертвые — просто тела: мясо, ливер и кости. А ты прямо как даахи, чувствительный наш.

Ваджра оправдываться не стал, только рукой махнул, а Доду продолжил с удовольствием:

— Ничего, наставница Жадиталь все-таки создала лекарство. Пришлось попотеть, конечно, но мы справились — мор остановили. И не все же сураны померли — выживут, поднимется племя через год-другой. А для нас, зато, редкая возможность практики. Смотрите!

И он резко вскинул руки — с ладоней вверх взметнулось пламя. Огненный столб никак не меньше десяти локтей загудел, завихрился и тут же опал, как не было. Ваджра даже не дрогнул — наверное, не в первый раз видел этот фокус, а вот Кайле отскочила в сторону, а потом с восторгом уставилась на своего ухажера, будто бы он и в самом деле сотворил что-то невообразимое. Адалан тоже испугался от неожиданности, но виду не подал — вот еще! От простого пламени он не шарахался! Попробовал бы этот умник на пламя бездны хоть глазом глянуть… Однако Доду все равно остался доволен: руки отряхнул и снова приобнял Кайле.

— Понравилось?

А та как онемела, только сияет, как новенький талари, да кивает, словно, и правда, чудо какое увидела.

— Потом, когда погода будет подходящая, я тебе еще покажу, как из облаков лепить можно…

Хвалится, и сам на Адалана поглядывает: а ты, златокудрый, мол, чего притих? Или тебе слабо так?

Слабо? Ему?! Твари бездны заметались перед глазами, от пробудившейся силы аж ладони закололо… Но Адалан вспомнил: ступени Иглы, мерное дыхание, звенящую тишину горных ледников… и успокоился — бездна отступила.

А на Доду с Кайле в обнимку смотреть все равно было тошно. И вот как им, недомагам, объяснишь, что не в слабости дело, а как раз наоборот? Да захотел бы Адалан — пламя бы не то что до крыши замка долетело — оно бы в небо ушло! Только как потом его остановить? Особенно, когда так и тянет ухажеру этому рожу начистить! Адалан пропустил друзей вперед, приотстал, а потом и вовсе свернул в другую сторону — за густые ветви вишневого сада, к пруду.

На берегу Кувшинкова пруда, хвала Творящим, не толпились назойливые белые. Адалан разулся, взбежал на старые мостки и уселся там, на самом краю, опустив ноги в воду. Тут все было так привычно: в заводи плескались пестрые рыбки, поскрипывали подгнившие опоры, пахло вишней, сырым деревом и немного — тиной, а вода приятно холодила разгоряченные ступни. И так хорошо думалось! Все становилось простым и кристально-ясным… но неутешительным.

Еще сегодня утром он ничего не желал так сильно, как возвращения миссионеров: там был отец, там были даахи, которых он знал еще в гнездах, близкие и родные… и конечно, магистр Жадиталь с учениками — единственные его настоящие друзья среди людей. По ним он тоже скучал, хоть и сам не желал себе в этом признаваться.

Но вот миссия вернулась… и что? Книжник вышлет хранителей на отдых… путей Закона не надо — вышлет. Адалан не так давно сблизился с Армином Мьярнским, но что тот даже учителя переупрямит, если захочет, это понять успел. Значит, отца он опять до возвращения не увидит. И Сабаара, скорее всего, тоже. А Кайле…

А что Кайле? Адалан для нее малыш, ребеночек, она этого и не скрывала никогда. Любит. Как братишку. Другое дело Доду: взрослый, сильный, уверенный в себе… и ведь правда многое умеет, только законченный дурак не заметит. Адалан дураком не был… значит, что? Уступить ему? Какому-то жалкому умгару, недомагу и дикарю?! Прибил бы!..

Бездна рванула молнией, ослепила и оглушила разом. Взметнулись брызги и острые щепки. Адалан едва успел вскинуть руки, закрывая голову, и рухнул в пруд. Он нахлебался воды, прежде чем опомнился и забарахтался, подгребая к берегу. Когда же глубокое место осталось позади, а ноги зарылись в мягкий ил, протер глаза и огляделся. От мостков осталась только береговая часть, надводную снесло начисто: из воды торчали лишь разбитые, местами обуглившиеся опоры. Он?! Это сделал он?.. Адалан смотрел и не верил, пока не почуял, как что-то склизкое и холодное тычется в руку. С трудом одолевая оцепенение, он наклонился к воде: рыбка… мертвое тельце качалось на мелкой волне и билось о его ладонь. Ало-золотистая… а рядом — серебряная и еще одна, и еще… рыбки, которых он кормил каждое утро, те самые, что радостно толкались вокруг пальцев, стоило только опустить руку в пруд! Теперь они неподвижно качались на поверхности среди щепок и гнилых обломков. Задохнувшись от ужаса и отвращения, Адалан выскочил на берег и кинулся бежать, куда угодно, только бы подальше отсюда! Он бежал прочь от замка, от мощеных тропинок и людей, по кустам, между деревьев, не разбирая дороги, пока не споткнулся о выпирающий из-под земли корень и не свалился носом в прелую листву у самого ствола здоровенного клена.

Сколько пролежал, Адалан не знал и даже не думал об этом. Вставать не хотелось, хотелось плакать, громко и горько реветь, срывая голос, рвать и ломать, колотить толстый корявый ствол… несправедливость! Какая же кругом боль и несправедливость!.. Но слезы так и не пришли, а удары бездны, которые он все еще слышал под ребрами, не позволяли даже вдоволь наораться — только сжиматься в приступах дрожи да, скрипя зубами, стискивать кулаки, пока наконец не удалось овладеть дыханием… сердцебиением — а уж следом и всем телом, и силой всетворения в его глубине.

Когда поднялся и огляделся, Адалан понял, что уже вечереет, что ноги занесли его чуть ли не в самый глухой угол сада позади библиотеки, и что сам он изрядно потрепан и избит. На правой руке от кисти до локтя было четыре рваных раны, не считая мелких царапин и заноз, на ноге — кровавая ссадина от удара о корень, и еще очень болел лоб над правым глазом, а пальцы чувствовали там приличного размера шишку. Туника вся обтрепалась и запачкалась, а сапоги и вовсе осталась брошенными у пруда. Надо бы вернуться к себе в комнату, промыть и смазать раны, вычистить одежду, залатать дыры… привести себя в порядок наконец! Тело, мысли и чувства. Как он только мог так распуститься!..

Но не хотелось.

Ничего этого не хотелось. Хотелось оказаться там, где Доду не строит из себя героя, а Кайле не таращится на него, восторженно открыв рот; где Сабаар всегда рядом; и Шахул, и Хасмар и Ашир, и Тес, и все-все живы, а рыбки плавают в пруду под старыми мостками. А если это невозможно, то хотя бы сбежать, исчезнуть ото всех и навсегда!

Адалан зажмурился и представил острова, самые дальние из всех, какие только могут быть. Он припомнил все гравюры из книг, все гобелены и картины, с изображением Гон-Хина, Диких Скал и даже легендарных Драконовых островов, которые когда-либо видел, а потом вытянул руку и прошептал:

— Рокот прибоя, пена морская, двери…

Рука вытянулась в непроглядную даль и коснулась морского берега. Портал обрисовался четко и явно — бери и вяжи! Только бы узлы были верными, только бы не распустились и не порвались!.. еще один взрыв сейчас — и он точно кого-нибудь прикончит. И тогда Сабаар откажется от него… нет! Этого просто не может случиться!

— …открою. Сбегаю!

Пламя бездны в узах закона, а между ними — его путь. Так просто и очевидно, как прозрение! И почему раньше не видел? Узелок, еще узелок, петля и узелок… готово!..

Почти.

Если бы чья-то холодная ладонь не обхватила пальцы. А следом за рукой и плечи, спину, затылок… все тело поглотили ледяные объятия. Видение портала сразу же померкло, и сила, струящаяся из-под грудины по руке, вдруг начала стремительно утекать, поглощаемая той же бездной, из которой рождалась.

Магистра Армина Адалан узнал сразу. Да и как не узнать, если сейчас он — единственный в замке, в чей власти было захлопнуть едва нарождающийся путь сквозь пространство.

— Ты что же, герой недоделанный, решил с целым миром поиграть? — сердито спросил он. — Жить надоело или гордыня зачесалась?

Что тут ответить? От неожиданности Адалан растерялся. Но Армину ответ и не требовался.

— Мало мне бед, еще этот со своей дурью: ищи его, карауль… — проворчал он себе под нос, потом жестко ухватил за шею и потащил за собой сначала вдоль длинного крыла общей части библиотеки, потом вокруг приземистой башни магистерского хранилища. У входа остановился и, сжав шею так, что у Адалана из глаз брызнули искры вместе со слезами, открыл дверь.

— Пока хранители не вернутся, тут посидишь, уборку сделаешь: там книг много, а пыли еще больше. Как раз дней на пять работы, — и подтолкнул к входу.

За дверью был виден мрачный коридор, который, как казалось, уходил вниз, под землю, и тянуло оттуда затхлым холодом, сыростью и безотчетной жутью. Переступить порог было боязно, но магистр Армин, видно, рассердился не на шутку и ждать не собирался — просто сгреб за шиворот и швырнул Адалана внутрь. От толчка в животе все сжалось и перехватило дыхание. На миг показалось, что пол исчез, а внизу лишь пустота и мрак. Адалан уже подумал, что расшибется, но упал лишь с высоты своего роста и растянулся на мраморном полу. Поднялся и огляделся: за спиной была всего лишь дверь, тяжелая, окованная медью, но обычная, нисколько не страшная дверь. И воздух совсем обычный: ни сырости, ни затхлой вони. С трудом переводя дыхание, Адалан вспомнил: среди учеников бытовал слух, что тайная библиотека магистров, куда ни черных, ни белых не пускали, заперта не только замком, ключ от которого висит на поясе смотрителя, но и двойным магическим переходом: пространственным и временным. Недаром же книжник Армин слывет признанным мастером таких штук. И вот теперь пришлось убедиться самому: слухи не лгали. Иначе чем объяснить то странное ощущение полета, которое он только что пережил?

Когда разобрался со своими чувствами и мыслями, сразу стало легче: страхи отступили, а об обидах на Армина, Доду с Кайле и всех прочих можно пока забыть, все равно раньше, чем через несколько дней, он друзей не увидит. А вот с библиотекой магистров ознакомиться, раз случай выпал, не помешает. Адалан поднялся и огляделся: прихожая всего в три шага шириной открывалась вглубь башни широченной аркой. А за аркой!.. в первый миг он не поверил глазам: за аркой было богатейшее книгохранилище! Такого огромного он и представить себе не мог. Стеллажи, расположенные вдоль стен почти полным кругом, уходили вверх никак не меньше, чем на два этажа. И все сплошь были заняты книгами! Адалан пошел вдоль полок, осматривая и оглаживая корешки и футляры. Тут были не только обычные книги, сшитые из бумаги и пергамента, но и свитки в продолговатых тубусах, фолианты с деревянными окладами и металлическими застёжками, массивные каменные таблицы… а на одной из полок нечто совсем невиданное: небольшие плотные томики, страницы в которых были так тонки, что казались прозрачными, и больше всего походили на верхнюю пленочку бересты или обертку осиных гнезд, только гораздо, гораздо прочнее. Одну такую он даже попробовал читать. Язык казался родным, только больно уж странным, да и рассуждения относились к предметам совсем незнакомым. Однако, несмотря на это он решил, что все равно прочтет и разберется, о чем там говорится. Только вот для начала посмотрит, что же еще нужного и интересного, кроме книг, можно найти в этой башне?

Оказалось, что кроме книг в башне было все необходимое для жизни: широкая лавка, стол и сундук. На лавке — цветной войлок, не предел мечтаний, но для ночевки подойдет. У стола — корзинка с яблоками, по виду — из замкового сада. Только увидев яблоки, Адалан вспомнил, что с утра ничего не ел. Обшарил все углы и даже вернулся в прихожую, нашел там другую комнатушку с водопроводом и отхожим местом, но никакой другой еды в башне не было. Зато было богатство иного рода: большой запас свечей, подставки для книг, хорошая бумага и угольные палочки! Что ж, если пищи для тела ему не припасли, то уж пищи для ума оставили с избытком. Скучать точно не придется.

Довольный своими открытиями, Адалан умылся, зажег свечи и выбрал книгу, ту самую, с тоненькими страницами, которую не смог понять сразу. Стряхнул пыль — пылищи тут и правда накопилось немало — и установил на подставке.

— Уборка! Ха! — сказал он мрачному книгохранилищу. Потом придвинул к себе корзинку и, поедая яблоки, принялся за чтение.

4

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Тишина была почти осязаемой. Темно-зеленую от обилия листвы ночь не тревожил ни единый звук, лишь легкий ветерок колыхал невесомые ткани и относил вдаль струйки табачного дыма, сдобренного запахом цветов ночной невесты. Распахнутое настежь окно комнатки, последней на верхнем этаже девичьего крыла, выходило на самый запущенный участок сада и как раз на здание библиотеки. Странно, но почему-то даже получив лиловую мантию, а с ней и право на жизнь в роскоши, магистр Жадиталь оставила за собой эту скромную ученическую келью.

Сама хозяйка, подобрав под себя одну ногу, сидела на подоконнике и курила. Силуэт ее таинственно и четко выделялся в слабом свете звезд. Глаз почти не было видно, зато высокий лоб, тонкий нос с горбинкой, округлый подбородок и ниже — грудь с крупными сосками, мягкий живот и бедро, едва прикрытые хлопковым покрывалом — все это можно было разглядеть в подробностях. Тонкая серебряная трубка поблескивала, порхая между пальцев, и легкие облачка слетали с губ. Несмотря на темноту, кожа Таль казалась переливчато-жемчужной, а в волосах мерещились алые сполохи. И даже ее теплый запах, полнота и упругость тела были явственно ощутимы.

Это все а-хааэ, не иначе.

Чтобы лучше видеть подругу, Армин приподнялся на постели. Она тут же услышала, оглянулась:

— Ты не спишь?

Не спишь…

Когда-то, лет в шестнадцать, он готов был не спать целый год, лишь бы вот так любоваться ее профилем в стрельчатой раме окна, потому что ничего прекраснее на свете не было! Только вот она-то рано ложилась, а он все сидел на подоконнике напротив и ждал, сам не зная чего. Хорошо, что ветви тут не стригут — она так и не узнала о его ночных бдениях. Зато он полюбил библиотеку, запах горячего воска и долгие часы за книгами.

Потом это стало казаться смешным, таким же смешным и глупым, как детская мечта о драконах. Жадиталь — девушка, бесспорно, симпатичная, но всего лишь берготка, а потому… в общем, тратить время на то, чтобы ждать возможности поглазеть на нее, явно не стоило. А потом все забылось.

И вот она сама вспомнила про Армина. Мало того: в присутствии чуть ли не всего крылатого гарнизона позвала разделить а-хааэ! По законам даахи вознесла до небес: не только ночь страсти пообещала, но и статус достойного любви.

И еще ребенка. Ведь не забыл же он, зачем на самом деле варят и пьют а-хааэ.

— Почему ты ушла? — спросил он тихо. — Ведь еще не утро.

Таль мягко соскользнула с подоконника, села рядом и, улыбаясь, заглянула в глаза.

— Думала, ты устал и хочешь спать.

Он тоже хотел улыбнуться, но побоялся, что выйдет напряженно и фальшиво. Спать? Армин был убежден, что если когда-нибудь ему удастся заполучить эту женщину, то не за тем, чтобы спать в ее кровати! И уж точно не стоило ради этого принимать подарок Младшей.

Надо было бы сгрести ее в охапку, притиснуть, и уже никогда больше не отпускать. Но, наткнувшись на ее взгляд, он не посмел: Таль смотрела не так, как он ждал, неправильно! Он хотел восторженной радости, благоговения, восхищения во взгляде… и робости. Да! Робости, быть может, даже страха. Самую малую каплю, просто чтобы чувствовать себя сильным. А она смотрела иначе… нет, и радость, и восхищение, и нежность — все это было. Только вот походило больше не на восторги влюбленной девочки, а на глубокую, выстраданную гордость женщины. Так мать могла смотреть на выросшего сына или наставница на достигшего мастерства ученика. И Армин тонул в этой ее гордой нежности, терял уверенность и сам себе начинал казаться мальчиком, слишком глупым и слишком влюбленным, чтобы поступать правильно.

— Знаешь, Таль, наверное, я не лучший любовник, в библиотеке этому искусству сложно научиться. Простишь?

Он все же усмехнулся, пытаясь спрятать робость за иронией, хотя и знал, что не силен в этом, и она обязательно обо всем догадается. Но она, кажется, ничего не поняла, удивилась: пушистые ресницы порхнули вверх, мазнув по вискам тенями, и в глубине расширенных глаз замерцали лунные отсветы.

— Смеешься надо мной, златокудрый? Ты лучший.

И тут же отвела взгляд, кокетливо и чуть застенчиво — дыхание сразу сбилось, в паху заныло сладко и мучительно.

— Чтобы заполучить тебя, — продолжала Таль, — понадобилась нечеловеческая магия…

Армин не дослушал — притянул к себе и закрыл рот поцелуем. Целовал долго, слизывая ее свежий вкус, с тенью табачного дыма и цветов ночной невесты, зарывался пальцами в плотные скользящие пряди на затылке. Так и не выпустив губ, перехватил под спину, опрокинул поперек кровати, бедрами раздвигая ее колени. Она радостно раскрылась навстречу: руки захлестнули его шею, тоже запутались пальцами во влажных волосах, ноги обняли крестец и плотно прижались к ягодицам. Армин лишь на миг разорвал поцелуй, чтобы отстраниться, заглянуть ей в глаза и увидеть в них отражение собственного жгучего желания. А потом вновь завладеть и ее ртом, и ею самой, запечатлеть свою власть, свою силу и победу.

Страсть нарастала как волна, переполняла, выплескивалась с поцелуем, чтобы подхватить его и ее и вынести обоих в мир, где нет ни комнаты, ни сада, ни летней ночи — и есть все. Все сразу — от начала и до конца. В мир, еще не сотворенный, но творимый ими, сейчас, в этот самый миг, каждым движением, каждым вздохом и ударом, током единой крови, единой мысли. Единой жаждой творения!..

И уже после, сжимая друг друга в объятиях, словно боясь потеряться, они плавно парили в окружении тихой покойной неги. «Моя. Не отдам. Моя до скончания времен» — шептал он хриплым сорванным голосом, вдыхая тепло ее тела. «Твоя, родной. Вечно…» — тихо отвечала она и невесомо прикасалась губами к его скуле, уху или щеке. И оба свято верили своим клятвам, нерушимым до конца этой колдовской ночи.

— Люблю тебя…

Рука Таль, нежно перебирающая его кудри, дрогнула и замерла.

Зачем он сказал такое?.. Армин и сам не понял, как, почему вдруг вырвалось это признание. Но подумав, через миг уже понял, что это правда. Именно так он и должен был сказать, и сейчас готов сделать все, что она попросит, лишь бы поверила. Он приподнялся, опершись на локоть, заглянул ей в глаза и повторил:

— Я тебя люблю, Жадиталь, ты слышишь?

Она смешалась, отвела взгляд и потом долго молчала. Так долго, что он уже успел раскаяться в своем признании. Наконец ответила:

— Армин… я совру, если скажу, что мне неприятно твое признание. И эта ночь — я ее никогда не забуду. Ты, правда, лучший из всех, кто у меня был… лучший из всех, кого вообще можно желать, но… это а-хааэ, Армин! Просто зелье, магия Любви Творящей. С восходом хмель пройдет, и все кончится.

Она казалась растерянной, даже испуганной. И слабой. Как раз такой, какой он и хотел ее видеть. Вот только пугать ее, портить волшебную ночь неловкостью и сомнениями он не хотел точно. И Армин придвинулся плотнее, прижал ее к себе, пряча в объятиях.

— Зелье хранителей возбуждает, дарит страсть и силу, но любовь — нет. Ты знаешь это не хуже меня, если не лучше.

Она уткнулась носом куда-то ему в шею, и оттуда ответила, приглушенно и неуверенно:

— Ничего я не знаю, я не пью а-хааэ каждый день. Кто может знать, как это действует на людей? И вообще… мы столько лет бок о бок, ты меня едва замечал, и вдруг — «люблю»!

Не верит.

Да он и сам-то не слишком верил. Жил с этим столько лет: влюблялся, забывал, потом влюблялся снова… это была такая игра. Игра для него самого, для одиночки Армина. Но важна ли она для Жадиталь? Жадиталь об этом никогда не знала. Вот и сейчас, похоже, не желает знать. Он погладил ее по волосам, наклонился, поцеловал в макушку и сказал:

— Помнишь ту жуткую зиму? Пруд перемерз, почти погиб сад, а нас не выпускали на улицу, даже занятия проводили прямо в комнатах. Я каждый вечер сбегал вешать цветные огоньки над твоим окном, чтобы ты не скучала, улыбалась, глядя на них. Ты ведь улыбалась?

— Да?! — Таль вывернулась из объятий и посмотрела на него так, словно видела в первый раз. — Конечно, я помню! Только никогда не думала, да и не подумала бы, что это ты. Я была уверена, что это учитель так меня балует, даже благодарила. Он удивлялся, за что, мол, а мне нравилось, что он не признается, казалось, это наша тайна… Почему ты не открылся, не сказал еще тогда?

И в самом деле, почему? Почему не сказал тогда, почему позже сидел у окна библиотеки вместо того, чтобы просто зайти в гости? Почему сейчас заговорил о любви и тут же почувствовал себя глупцом, хотя и не солгал ни слова? Если бы он знал! Но порой ему казалось, что даже драконов увидеть проще, чем по-настоящему поладить с Жадиталь. Разве что сегодня… Но ночь скоро кончится, а что будет утром — кто знает?

— Я сейчас сказал, а ты вот не веришь.

Он снова обнял ее, заставляя лечь рядом и прижаться к нему спиной. Ладони скользнули по груди и нечаянно наткнулись на свежий шрам. Он проследил шрам кончиком пальца.

— Даже не знаю, что бы я делал, если бы ты погибла.

— Я погибла, — ответила она. — Стрела попала точно в сердце, я погибла сразу. А старый Волк вытащил и велел родить ребенка. Поэтому мы здесь.

Таль говорила жестко, с вызовом, словно хотела оттолкнуть. Вот мол, уясни: я тут из-за обещания, а вовсе не потому, что ты мне нужен. Как будто он об этом раньше не знал! Не знал он только одного: в самом ли деле не нужен или она просто довериться боится?

— Да знаю я. И про смерть, и про Шахула. И про твое обещание догадался, — он улыбнулся, стараясь показать ей свою уверенность. — Не могу тебе обещать таких подвигов, как сегодня, но я всегда буду рядом…

— Армин! — Таль резко повернулась и закрыла ладошкой его рот. — Помолчи, пока не наболтал такого, о чем пожалеешь! Завтра, как только соберусь, я сниму лиловый плащ и уеду — деньги на первое время у меня есть. Поселюсь неподалеку от родного замка, буду работать и растить ребенка.

Армин от удивления отпустил руки, и Жадиталь поднялась, сев на кровати. Смотрела она спокойно и холодно.

— Все решено.

— Там растить ребенка?..

Армин так растерялся, что Жадиталь его даже пожалела. Только это сейчас ни к чему. Она уже все решила, обдумала заранее и повторила про себя столько раз, сколько понадобилось, чтобы бесповоротно увериться: все правильно. Так и только так будет лучше: никаких магов, никакой зависти и соперничества в жизни ее малыша не будет. Только росистые луга, серые скалы, изглоданные ветрами, и размеренный шум моря вдали. И ее любовь, ее нежность и внимание. Этого вполне хватит для счастья.

— Растить ребенка, — утвердительно повторила она, — именно так.

Он отвернулся и надолго замолчал, словно разглядывая что-то в темноте сада. Она проследила его взгляд и тоже уставилась за окно. Ночь уже перестала походить на разлитые чернила: высота небес посерела, предвещая скорый конец волшебства. Прощаться вот так, в обиде и недоумении, ей не хотелось. А что сделать — не могла понять. И Армин ей не помогал. Только молча таращился в темноту сада.

— Таль, зачем?! — выговорил он наконец.

Отдышался — и понеслось:

— В замке оснащенные лаборатории, библиотека, места для испытаний. Наставники, наконец! У нашего сына будет лучшее на свете образование. А что делать магу на Туманных берегах? Ведь там у него даже нужных книг не будет!..

Вот так: сыну и магу, а она еще сомневалась в том, что права. Он продолжал убеждать, а она все больше печалилась: слишком живо вдруг вспомнилось ее собственное детство, мать, сестры, и отец, который вот также мечтал о сыне. Сыне и воине.

Да и о чем еще было мечтать старому вояке? Рыцарь Гасс ру-Нидар двадцать лет водил лучшую сотню рыцарей герцога Эссира против умгар и ласатрин; прошел войну Дорог, оберегая северный фланг войска Булатного, и закончил ее, сохранив почти всех своих бойцов живыми. А еще перед войной за свои подвиги получил от щедрот доброго господина титул и маленький замок с прилежащими двумя деревнями. Как получил — забрал из родительского домишки свою Донатин, троих дочек, и начал загадывать о наследнике. Ведь когда он состарится, должен же будет кто-то принять родовой меч, а вместе с ним и воинскую славу.

Впрочем, даже без сына новоявленный барон был вполне счастлив, пока не случилась беда — тяжелое ранение спины. И добро бы в битве, так нет! Конь на всем скаку попал ногой в какую-то нору, покалечив и себя, и хозяина. Скакуна прирезали, чтобы не мучился, самому Гассу тоже предлагали яд — думали, уже не поднимется. Но старый вояка переупрямил немощь — поднялся, и даже сел в седло. Однако боли в спине донимали так, что ни меч толком держать, ни справится с арбалетом. Со службой было покончено — Гасс вернулся домой, в свой замок на скалах с мокрыми от вечных туманов стенами и гулким ветром в каминных трубах.

А как жить, если всего дохода — три десятка хилых дворов да остатки военной добычи? Замок ветшал и постепенно разрушался. Поправить его на жалкие крохи от хозяйства было невозможно. Тут семью прокормить — и то счастье. А вот если бы сын родился — малышу, как потомку доблестного ветерана, с раннего детства полагалось бы место в гвардии Эссира и немалая плата… так что сын в семье из мечты превратился в необходимость.

Но родилась малышка Жадиталь. И появление ее на свет подорвало здоровье матери, похоронив надежду на наследника и безбедную жизнь. Ведь даже ранняя смерть бедняжки Донатин ничего не меняла. В жилах наследника должна была течь благородная кровь, а какой дурак из родовитых отдаст дочь или сестру за полунищего калеку с четырьмя девчонками на руках, каждую из которых в свой срок нужно пристроить замуж?

Так и росла маленькая Таль лишним никому не нужным ребенком. Впрочем, пока матушка была жива, детство ее было вполне счастливым и радостным, пронизанным сочащимся сквозь облака солнцем, ветром с моря и теплом родного очага.

Но после смерти матери все переменилось. Отец стал сердитым и замкнутым, сестры все чаще ссорились, а за самой Жадиталь вдруг начали замечать странности: то разревется вдруг — и блюдо с полки прыгнет, то огонь в печи на ее глазах никак гореть не хочет, то еще какие-нибудь неприятности случаются. В общем, нет девчонки в доме — и все рады. Никто искать не пойдет. Тогда она и полюбила сесть на уступ над самой водой, чтобы тихонько поразмыслить о своем. То мечтала стать птичкой и улететь далеко-далеко, посмотреть, как там живут люди, то думала: вот вырастет она большой, выйдет замуж за герцога или сотворит что-нибудь этакое и прославится на весь мир. Тогда и сестры, и отец ее наконец перестанут гнать с глаз, и, может, даже будут гордиться. А то вдруг злилась на всех, и становилось ей горько и обидно. Тогда думала: «Вот прыгну сейчас вниз, где из воды острые камни торчат… интересно, скоро ли вспомнят, что я не вернулась к ужину?»

Неизвестно, как бы сложилась жизнь Жадиталь, если бы однажды она не придумала сбежать от сестер не на мыс, как обычно, а в другую сторону — в дремучий лес, что тянулся темной полосой по краю отцовских владений.

Лес встретил ее сумрачной тишиной и горьковатым смоляным духом. Лиственницы казались легким кружевом, зато ели стояли темной неприступной стеной — самое то, чтобы ото всех спрятаться. Отыскав едва заметную тропку, Таль побрела в чащу. Сначала просто затем, чтобы домашние уж точно сбились с ног, разыскивая непутевую младшую, а потом — потому что стало интересно: то манил к себе крепкий толстоногий гриб, то беличий хвост среди веток, а то вдруг хотелось рассмотреть поближе корявое дерево, поломанное ветром. Таль и сама не заметила, как заблудилась.

А потом наступила ночь, и лес ожил совсем по-особому: шорохами, скрипами, криками таинственных обитателей. Сделалось по-настоящему страшно: все время казалось, что кто-то крадется за соседним деревом, хрустит сухими ветками и шумно дышит. Дорогу к дому Таль уже и искать не стала — забилась под еловые лапы, свернулась калачиком на хвойной подстилке и дрожала, как зайчишка чуть не до самого утра.

А утром явился ее спаситель — дикарского вида парень с пронизывающим взглядом раскосых глаз. У него были длинные косы, переплетенные с травинками и цветами, и множество бус, таких интересных, каких не было ни у матушки, ни у сестер, ни даже у тонкопряхи Фло, хотя у нее, казалось, были всякие! Так Таль впервые встретила хааши Хасрата, чьи родные гнезда по счастью были неподалеку. Тогда она еще ничего не знала ни про магов, ни про чутких к чужому страху хранителей, но не испугалась, даже обрадовалась: все же лес не был ей домом, а незнакомец почему-то сразу понравился. Озлобленных даахи она в ту пору тоже ни разу не видела.

— Заблудилась, — он не спрашивал, просто говорил, как есть. — Удрала из дому и заблудилась. Идем, назад провожу.

Шли они молча, но Таль было так легко и спокойно, что хотелось, чтобы замок был далеко-далеко, лесной незнакомец шагал и шагал рядом, держа ее за руку, а дорога тянулась и не кончалась.

Когда до замка и окружающих его домишек осталось только перейти луг, провожатый остановился и сказал:

— Если не нравится дома, ты можешь уйти к магам, выучиться и стать, как они. У тебя получится. Хочешь?

Таль не поверила, но на всякий случай согласилась.

А на следующий год в замок приехал сам Дайран Могучий. Он о чем-то долго говорил с ее отцом, а потом, когда они закончили, отец велел Таль собираться.

Провожали всем замком: и семья, и прислуга; толпились во дворе, жалели маленькую сиротку, уезжающую на чужбину. Сестры дарили подарки на память, обнимали, целовали и плакали. Даже отец украдкой смахнул слезу. И тогда Жадиталь поняла, что дома ее все-таки любили. Только это все равно ничего не изменило: как ни трудно, как ни одиноко было ей временами среди магов ордена, она не жалела, что выбрала этот путь и никогда не хотела вернуться.

Но это она, Жадиталь ру-Нидар из Эссира, магистр-целитель ордена Согласия, была счастлива в Сером замке. А ее малютка? Как всякая благородная девица Бергота, Таль знала назубок свою родословную: ни магов, ни орбинитов среди ее предков не было. Откуда взялся ее дар, оставалось только гадать. Так с чего бы ей быть уверенной, что и ребенок его унаследует? А что делать бездарному малышу среди тех, с кем он никогда не сможет сравниться? И чему он научится, если в Сером замке любое ремесло сопряжено с магией и на ней построено?

И Армин! Только послушать его: сын и маг! Он ведь даже мысли не допускает, что его ребенок может оказаться бездарным! Нет, она решила правильно: уезжать надо сразу. Затянутые отношения тяжелее рвать.

— А если это будет девочка?

— Девочка?.. — от неожиданного вопроса Армин явно растерялся. — Причем тут девочка?

Что и требовалось доказать: этот тоже, как и ее отец в свое время, забыл, что на свете существуют еще и девочки.

— Да, Армин, девочка. И даже без намека на магический дар!

— И что?

Он все еще был растерян, все еще не понимал! Ей вдруг сделалось обидно чуть не до слез: почему, ну почему самая прекрасная ночь в ее жизни должна закончиться так?! Не надо! Не надо было ей заводить этот разговор, не стоило его поддерживать. Просто тихо уехать — и все!

Армин говорил еще что-то:

— Девочка, мальчик, какая разница? У нас порой и не замечают… И дар… видят Творящие, моя семья была бы счастлива, если бы не дар…

Но она уже не слушала, только повторяла:

— Я уеду, Армин! Все решено. Я все-все давно решила!..

И повторила бы еще, но Армин вдруг замолчал, а потом порывисто обнял ее и, прижимая к груди, начал целовать в волосы.

— Ну, будет, будет! — шептал он между поцелуями. — Как решила, так и сделаешь. Только не плачь.

И вовсе она не плакала, этого еще не хватало. Просто… ночь такая сегодня.

5

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Утром Жадиталь явственно почувствовала: все ее дела в замке ордена Согласия окончены. Почти все — осталось проститься с Адаланом. Все же они были друзьями, с самого первого дня появления златокудрого мальчика она чувствовала, что отвечает не только за своих учеников, но и за него тоже.

Но заговорить об этом с Армином Жадиталь все никак не решалась: чувствовала, не все просто у него с мальчишкой. Не зря же тогда, в день испытаний, Армин от наставничества отказался, а теперь вот пришлось взять нежеланного ученика против воли. И ведь не просто так Адалана не видно. Болен? Или наказан? В любом случае ее златокудрый ждет совсем других разговоров, которых она не хочет, а вопросы об Адалане его только рассердят.

Но уехать, не попрощавшись, она тоже не могла, потому уж лучше спросить, чем откладывать и тянуть неловкость.

Солнце давно встало. В трапезную заскочила ватага белых: ребята расхватали пирожки и фрукты и убежали готовиться к занятиям. Потом пришли немногочисленные взрослые, маги Ордена и ремесленники, что трудились в замке. Эти расселись, чинно позавтракали и тоже разошлись по делам. Зал опустел, только Армин с Жадиталь все сидели напротив друг друга, болтали в чашках остывший чай и молчали. Вдоль стен лежали сумрачные тени, а из открытых оконных проемов, превращавших зал в летнюю веранду, лился свет и тянуло ласковым ветром. Шелест сада и отдаленные птичьи голоса делали тишину еще более ощутимой. Разговор не клеился, молчание становилось тягостным. Наконец Жадиталь отодвинула чашку и спросила:

— Армин, где Лан? Я не видела его с самого приезда.

Армин нахмурился:

— Зачем он тебе? От сопляка одни неприятности.

Так и вышло: вопрос не понравился, и Армин решил отделаться ничего не значащим ответом. Пришлось настаивать:

— Хочу проститься. Так ты знаешь, где он?

— Он в библиотеке, в башне для посвященных. И останется там до возвращения хранителей.

— Ты запер его? — в первый миг Жадиталь растерялась, думала, неверно поняла… — Там? Почему, Армин? Зачем?

— Да, запер, для его же блага — это единственное безопасное место.

Теперь он уже не просто хмурился, а был зол не на шутку, хотя все еще пытался сохранить спокойствие. Таль понимала: ради нее, чтобы перед отъездом не рассориться окончательно. Но сама она сдержаться уже не смогла.

— Безопасное? Благо?! Армин! О чем ты только думаешь? Он же совсем ребенок…

— Ребенок?! — перебил он, не дав закончить. — Да знаешь ли ты, что вытворил этот твой ребенок?!

Вскочил, отошел к окну, потом вернулся, запальчиво продолжая:

— Про обвал и звезду покаяния наслышана уже? — Жадиталь, ошарашенная такой вспышкой, лишь кивнула. — Едва вытащили. Переломало так, что на нем живого места не было. Я, наивный, думал, это сопляка хоть чему-нибудь научит, так нет! Лезет, куда не просят, что говорят — не слушает, и все с таким видом, словно кто-то ему полцарства за его подвиги задолжал! Ладно… я все понимаю — силу почуял, все мы этим переболели. Но когда поймал его у открытого портала, мое терпение лопнуло. Пусть посидит один, протрет полки, потрясет книжки, подумает.

Жадиталь слушала и ушам не верила. Кто из этих двоих ребенок? Неужели магистр Армин, такой умный и рассудительный, не понял, что сделал? Было похоже, что нет.

— Армин, родной! — она потянулась, взяла его за руку. — Ты что, веришь, что он будет пыль мести? Мальчишка, во взрослой библиотеке, напичканной запретными знаниями?

Он замер, уставившись на нее, потом сел и резко выдохнул.

— Думаешь, будет читать?

— А ты? Что бы стал делать ты? Как думаешь, что он там вычитает? Только ли порталы? Или порталы после этого покажутся невинной шалостью?

Понял наконец, забеспокоился. Но зато злиться перестал, улыбнулся даже, иронично так, виновато. Может быть, теперь им проще будет поладить? Не сразу, но хотя бы со временем. Ведь она уезжает, помочь не сможет. За своих мальчишек Жадиталь была спокойна — испытания в степи закалили их, теперь оба, и Ваджра, и Доду совсем взрослые: знают, что хотят от жизни, от магии и от обучения в Ордене и добьются своего. Еще бы и за Адалана не волноваться.

— Таль…

Армин сжал ее пальцы, помолчал, видимо, собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Останься. Помоги. Если не ради меня, то ради Лана. Подумай сама, какой из меня учитель? Он меня не слушает, мое слово ему три пайра умгарским векселем… понятия не имею, что делать. Ни с мальчишкой, ни с собой…

Нет, только не это! Будто бы это было так просто — решиться уехать, полностью изменить жизнь! Будто бы не проще сейчас поддаться. А потом жалеть. Не будет она больше слушать его уговоры, взвешивать доводы и проникаться сочувствием.

— Не могу, — Жадиталь ответила рукопожатием, а потом мягко высвободилась из его ладоней. — Я не останусь. Но, может, навестим его вместе? Посмотрим, чем занят. Может, все не так страшно?

Но Армин вдруг снова нахмурился и ответил холодно, как когда-то раньше, словно и не было их волшебной ночи:

— Тогда ты давай уж сама, а я позже, — выложил на столешницу ключ-печать портала на бронзовой цепочке. — Когда выйдешь — бросишь у порога. Не люблю прощаний.

Поднялся и ушел, оставив ее одну в трапезной.

Книга с тоненькими почти прозрачными страничками оказалась самой сложной из всех, что доводилось читать Адалану. То ли случайно так повезло, то ли маги прошлой эпохи — а что эта книга пережила потрясение, он понял сразу — были настолько умнее нынешних. Но когда дело касалось науки, Адалан привык добиваться задуманного, и в этот раз отступать тоже не собирался. Тем более что до возвращения хранителей, как сказал Армин, оставалось еще почти трое суток, а раньше он все равно не выйдет. Что ж, странная книга хорошо помогала скоротать время.

Рассказывалось в ней о звездах и планетах, о том, как из мельчайшей пыли в пустоте хаоса рождаются сгустки истинного огня и под действием закона формируют целые системы. Все это казалось Адалану манящим и пугающим одновременно. Таким прекрасно-далеким, грандиозным, что захватывало дух! А самое главное — за сложными и, казалось бы, бесполезными для мальчишки описаниями и формулами ему мерещились невообразимые раньше возможности: творение миров! Изначальная и вечная абсолютная истина.

И не беда, что половины сразу не поймешь, ведь он же был в библиотеке магистров! Неужели тут, в самом богатом хранилище знаний, не отыщутся ключи к тайнам прародителей? Нужно лишь немного упорства… попадалось незнакомое слово — он открывал словарь, а не мог понять целое предложение, натыкался на неизвестную теорию или формулу — выискивал на полках первоисточник. Адалан мог часами лазать по стеллажам, рыться в пыльных фолиантах или перебирать свитки. Только о трудовой повинности, назначенной магистром Армином, было давно забыто.

Тем более, что и сам Книжник так ни разу и не проверил, тем ли занимается его узник? Благо, хоть кормить не забывал — заявлялся каждое утро, оставлял корзину с едой и сразу же уходил. Он почти не разговаривал с Адаланом, частенько даже до приветствия не снисходил, будто бы в башне вовсе никого не было! Хотя Адалан и не жаловался. Когда занят чем-то запретным — а он был уверен, что рыться в магистерской библиотеке ученику никто бы не позволил — меньше всего хочется внимания наставников.

В третье утро своего заключения Адалан как раз вычитал очередную неясность о процессах, происходящих в глубине планет, и решил изучить этот вопрос подробнее. Он вспомнил, что только вчера где-то на верхних полках видел потрепанный том Сохраба Мисули «О строении недр», взял переносной подсвечник, подставил лестницу и полез под потолок. Книга отыскалась довольно быстро, и Адалан решил тут же просмотреть, о чем она. Вдруг нужных сведений там нет? Тогда можно будет сразу просмотреть все труды по геомагии, разложенные на той же полке, а не таскаться вниз-вверх с каждой новой находкой. Водрузив подсвечник на балку перекрытия, он отряхнул пыль с переплета и пролистал. Страницы пестрели цветными схемами земной коры, рисунками минералов и формулами элементов; тонко исполненные гравюры магических печатей соседствовали с отметками мест силы на карте. А еще много, много каллиграфической вязи букв рядом — как раз то, что он искал. Да! И не беда, что трактат был на фариси — Аладану приходилось разбирать языки и позаковыристее…

Скоро он так зачитался, что забыл не только о времени и пропущенном завтраке, но даже о том, что сидит на ступенях лестницы высотой в добрых двенадцать локтей. Поэтому, когда входная дверь загудела напряжением перехода, а вслед за этим знакомый голос позвал по имени, он едва не сверзился на мраморные плиты вместе с книгой, лестницей и свечой. И лишь вернув себе равновесие, осознал, что прикидываться прилежным уборщиком все равно поздно: книга на коленях, а метелка — вон она, под стол завалилась. Всякому ясно, что он читал, а не сметал пыль с полок. А раз так, то пусть наказывают — рано или поздно Адалан Орбинский все равно постигнет древние премудрости, не важно, каким способом. Уж точно не будет дожидаться разрешения.

— Так вот где ты прячешься! — на пороге стояла магистр Жадиталь и улыбалась. — Я-то думаю, куда пропал, а ты, значит, увлекся взрослыми книгами? И как, нравится?

— Госпожа Таль!

Адалан так обрадовался, что хотел тут же броситься вниз, обнять, засыпать вопросами… Но сразу опомнился — он уже не ребенок, так что все эти излияния ни к чему. Тем более магистры — что учитель Дайран, что Армин или Датрис, не говоря уже о дуарской ведьме — до сих пор его именно за ребенка и держат. Да и госпожа Таль не лучше… ведь знает же, что торчать в башне под магическим замком белый может, только если наказан, так чего зря спрашивает? Поэтому прыгать с лестницы сломя голову не стал, а спокойно закрыл книгу и только потянулся за свечой, как Жадиталь его остановила:

— Подожди, не спускайся. Я к тебе поднимусь. Расскажешь, что ты там нашел такого интересного.

Лестница была широкая, хватало места для двоих. Адалан подвинулся, пропуская Жадиталь на ступеньку выше.

— Ох и пыльно тут! — она отряхнула рукава и заглянула в отложенную на полку книгу. — Ну, что ты тут такое нашел интересное… о! Лан, ты читаешь на фариси? Сложный язык.

Адалан лишь фыркнул — чего тут сложного?

— Научился.

— Молодец, — она тоже присела на ступеньку. — «Строение недр»… а магистр Армин знает?

— Что я на фариси читаю? — Адалан только плечами пожал. — Ему дела нет.

— С чего ты решил? Армин немного угрюмый, это правда, но сейчас он — твой наставник, заботится о тебе.

— А с чего тогда запер, и не учит?

— Научит, Лан. И Армин, и учитель Дайран обязательно научат тебя всему, что умеют, только не спеши. Раз о чем-то умалчивают, значит, есть причины. Например, — она указала на книгу, — ты знаешь, чем наиболее славен великомудрый визирь Сохраб?

Ну вот, и госпожа Жадиталь туда же… Могла бы про миссию рассказать, про степь… или хотя бы спросить, что случилось в замке, пока ее не было. Но нет! Надо с порога воспитывать. А как же? «Ответственность мага, признак зрелости ума!..» Как будто он дурак, не понимает, что может, а что пока еще нет. И ведь она еще не посмотрела, что внизу на столе разложено — вот шуму-то было бы!

— Конечно, знаю, — Адалан даже усмехнулся, — своей смертью. Практиковал сжатие вещества прямыми потоками и не удержал. Взорвал силовой колодец и себя вместе с ним. Но, госпожа, я-то ничего такого не делаю — только читаю! Разве это преступление? Почему вам всем кажется, что я какой-то злодей или сумасшедший?

Она покачала головой и посмотрела так, что Адалан сразу понял — опять ляпнул что-то не то. Нет, от-то точно был прав, но вот ее эта правота совсем не убеждала.

— Адалан, — теперь это был уже не дружеский, а явно учительский тон, — плодоносящий сад в начале лета, лавина со звездой покаяния, и в довершение всего — портал. Тебе не кажется, что это слишком? У твоих наставников есть серьезный повод беспокоиться.

Вот это было уже совсем несправедливо! Да, раз он вспылил, тут и спорить нечего: пытаться уйти порталом, при том, что еще ни одного надежного ни разу не открыл, было глупо. Но остальное-то зачем вспоминать? Это ведь они сами уехали, все! Бросили его одного разбираться, и даже ничего не объяснили. А теперь вот упрекают, как будто он рад землетрясению или проклятым ранним яблокам! А звезда? Разве в этом он тоже виноват? Если и виноват — так только в том, что опоздал, не спас и селение ласов тоже.

— Со звездой я справился…

Он хотел сказать, что и Датрис, и его ученики, и, может быть, даже работники погибли бы, если бы он не решился, но промолчал. Вдруг госпожа Жадиталь подумает, что он хвалится. А он не хвалился, лишь хотел, чтобы ему чуть больше доверяли.

— Чудом, Лан. А если бы нет? — она казалась всерьез расстроенной. Волновалась за него, конечно. И от этого становилось еще противнее. — Тогда бы вас с Сабааром тоже завалило. Я надеялась, твой хранитель будет разумнее, а вы оба хороши.

— Да никого бы не завалило! Сабаар вообще мимо пролетел! А я точно знал, что удержу звезду, пока он всех не вытащит. И потом тоже — верил, что наши не бросят. Так и вышло.

Он бы мог еще многое высказать, но вдруг заметил, что госпожа Жадиталь смеется:

— Тише, тише! Спалишь библиотеку, где тогда будешь книжки читать? Да и Армин уши оборвет…

Смех, конечно, был обидным: опять его доводы всерьез не принимают. Но обижаться на шутки — значит, выставлять себя неразумным ребенком. И Адалан сдержался. Как будто и сам не прочь повеселиться, ответил:

— С чего бы мне уши рвать? Еще спасибо скажет.

— Это за что? За то, что ты вместо уборки на фариси читать выучился? Вот придет и проверит, чем ты занимаешься…

Госпожа Жадиталь взялась подшучивать, будто сама она не уважаемый магистр, а девчонка из белых, вроде Кайле. Что ж, раз так — у него есть чудеса для девчонок.

— Ха, проверит, как страшно! Да я самый лучший уборщик в мире, — Адалан повернулся и изобразил поклон, подражая фокуснику из уличного балагана. — Смотрите все, и не говорите, что не видели!

И замер, прикрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

На краю слышимости магистр Жадиталь говорила, что не стоит будить силу вершителя ради бравады и баловства, но он уже не слушал и почти не слышал. Маленькое солнышко под грудиной, разгораясь, тянуло мягкие лепестки к ладоням. Вот они тронули кончики пальцев, защекотали теплом. Он открыл глаза и, подхватив воздушные струйки, тихо шепнул: «Пыль…»

Тонкие серые пряди начали подниматься с полок, просачиваться между страницами, плавно завиваясь, вытекать из укромных уголков книгохранилища. Вскоре густое темное облако заклубилось посреди зала под потолком. Удерживая его на месте пальцами левой руки, правой Адалан отыскал водопроводную задвижку. Толкнул раз, другой — не поддается. А ударишь сильнее — хлынет потоком и весь пол зальет. Возись потом! И ведь сам же так туго закрутил, больше некому… Рассердившись, Адалан мысленно сжал рукоять задвижки — пальцы явственно ощутили гладкость и холод меди, запах влажного камня и дерева — и едва сдержался, чтобы не крутануть со всей злости. Из крана так ни капли и не вытекло, зато под носом сделалось тепло и влажно. Пришлось бросить водопровод и обратиться к тонкогорлому кувшину, в котором еще оставалась вода, припасенная для питья. Это вышло куда проще, стоило лишь представить: «Туман…» — и потянуть…

Белая пелена ползла вверх, облизывая пол, стены и полки, чуть коснулась груды библиотечных сокровищ, и наконец поравнялась с серым облаком. Тогда Адалан медленно свел кончики пальцев и скатал пыль с туманом в один клубящийся шар, который недолго думая плюхнул в бадью для умывания прямо над стоком. «И — воздух!» — он хлопком соединил ладони. Щелкнул грозовой разряд, метнулись на фитилях язычки пламени, в лицо ударил резкий порыв ветра. Сила иссякла, солнечный цветок схлопнулся и погас. Адалан уронил руки и шумно выдохнул.

Только теперь он смог разглядеть результат своего труда. Что ж, несмотря на то, что из носа опять капало, уборка удалась на славу. В свете свечей библиотека была наполнена теплыми тенями. Масленно поблескивал полированный камень, Оклады фолиантов мерцали старым золотом тиснения и застежек. Пахло кожей, горячим воском и свежестью. И ни следа пыли — даже метелка из перьев, валявшаяся под столом, вновь засияла белизной.

И только госпожа Жадиталь опять была чем-то недовольна.

— Золотце! Ну что же ты вытворяешь.

Укоризненный тон развеял остатки сосредоточения. Адалан оглянулся — и захлебнулся кровью. Госпожа Жадиталь тут же сунула носовой платок ему в руку:

— На вот. Да не запрокидывай голову, пусть стечет… дыши медленнее, как я: вдох — вы-ыдох… — Холодная ладонь легла на затылок, осторожно поглаживая и разминая.

— Сейчас пройдет… — ответил он сквозь зажатые ноздри.

— Пройдет! — так же гнусаво передразнила она. — Однажды не из носа хлынет, а прямо в мозг, этого ждешь?

Но теперь ее ворчание не злило, только забавляло. Трюк удался, отчего же не покуражиться? А кровь — что, впервой что ли?

— Подумаешь! В горах куда хуже было, — Адалан усмехнулся и добавил: — Особенно магистру Датрису. Его-то вообще расплющило.

Жадиталь опустила руки, чуть отодвинулась и ничего не ответила. От молчания ему стало неловко. Опять он сделал что-то не то… неуважительно отозвался о Датрисе? Так тот заслужил — все пять лет только и делал, что изводил при каждом удобном случае. И вроде бы с госпожой Жадиталь особо дружен не был. Она что, за земляка обиделась? Адалан хотел прямо спросить, в чем дело, извиниться, если виноват. Да хоть просто сказать что-то, чтобы разорвать тишину. Но не решился. Госпожа Жадиталь заговорила первая, тихо, ласково, вовсе не обижено, как он думал:

— Зря ты так. Армин, Датрис, даже магистр Майяла хотят тебе только добра. Да, они могут быть строги, могут казаться тебе несправедливыми, предвзятыми. Тебе с ними сложно, понимаю. Но ведь ты тоже не всегда прав, не всегда добр и справедлив, так и они. Они такие же люди. Попробуй не враждовать с людьми, а подружиться.

— Зачем? — он опять почувствовал, что сердится.

Да что ж такое? Никак у него после возвращения не клеится: то на Доду разозлился, как будто не знал, как он перед Кайле важничает, то вот теперь на госпожу… Только что готов был прощения просить, потому что думал, что обидел, причинил боль, и сразу злится.

Но это неправда — не больно ей. Просто надо как-то в душу влезть! Не так, так этак заставить его слушать и слушаться. А если ему не надо? Не хочет он и не будет.

— Зачем мне понимать их, прощать?.. Говоришь — люди? Так и ты человек, и учитель Дайран, но вас мне почему-то понимать не сложно…

— Потому что я уезжаю, — перебила она.

Адалан осекся на полуслове. Как? Куда?! Она ведь только что приехала! Даже не отдохнула после таких тягот и опасностей! Неужели ее снова куда-то посылают? Не может быть. Это попросту нельзя, нечестно! Он хотел спросить, но не успел собраться с мыслями — Жадиталь ответила сама.

— Домой, Золотце. Я уезжаю в Бергот и пришла попрощаться.

— Уезжаешь совсем?!

— Во всяком случае, надолго. Когда вернусь… если вернусь, ты уже из белых одежек вырастешь. Быть может, сам отправишься в путешествие.

— Но почему?

Новость была столь неожиданной, что невозможно было поверить. Он и не верил, спрашивал и все еще надеялся, что она вот-вот скажет: шутка! И рассмеется.

— Я объясню, — госпожа Жадиталь в самом деле улыбнулась, но не так, как он надеялся, а виновато и грустно, будто заранее прося прощения. — Ты ведь уже дорос до таких историй?

Но заговорила не сразу. Он не торопил, ждал, готовый слушать.

— Степняки — темный народ, — начала она, — не поняли, что мы пришли помочь, злились на нас, винили. Особенно те, у кого умерли близкие. Один из них так горевал и ненавидел, что решился на убийство… он застрелил меня, а хааши Шахул спас.

Последнюю фразу она произнесла так быстро, словно не хотела говорить и думать об этом. Или, может быть, это ради Адалана, чтобы он не успел задуматься и осознать? Но он уже знал… не знал, догадывался. Ведь с ним был Сабаар, который все чувствует и понимает. Был бы он здесь…

От этого Адалану и в самом деле стало больно и одиноко: все его покинули. Вот и госпожа Жадиталь тоже.

— Я обещала хааши Шахулу, что рожу ребенка, — продолжала госпожа Жадиталь. — Выберу достойного и попрошу. Я выбрала Армина и сдержала слово.

— Это из-за него? Он тебя обидел?! Да если он оскорбил тебя!..

Он чуть не подскочил на ноги, Жадиталь успела подхватить его за тунику и вернуть на место.

— Нет, Лан, сядь! Упадешь еще. Не обижал меня никто.

Адалан, и правда, чуть не упал, поэтому послушался. Она с улыбкой потрепала его кудри, приобняла за плечи. Он позволил — очень уж хотелось, чтобы ничего не менялось, чтобы как в детстве магистр Таль оставалась его внимательной и доброй советчицей, кем-то вроде старшей сестры.

— Думаешь, я беспомощная, и меня легко обидеть или оскорбить?

Адалан замотал головой, вовсе он так не думал. Каждый знает — оскорбить магистра себе дороже. И все-таки она не была первородным магом. Что может простой человек против вершителя?

— Армин самый достойный, не зря же я его выбрала, — продолжила Жадиталь. — Но теперь я должна стать мамой, а не магистром, понимаешь? А он… он ничего такого не должен. Ребенок — это ведь навсегда. Нельзя заставить кого-то платить всей жизнью за одну ночь.

Вон в чем дело! Но это не страшно. Это, Адалан был уверен, легко уладить.

— Госпожа, не торопись: Армин придет, и я с ним поговорю. Не волнуйся, грубить и спорить не стану, просто объясню, как это важно, чтобы он был с тобой и с ребенком. Я смогу убедить, я знаю как горько одному, без семьи. Он все поймет, и ты сможешь спокойно остаться.

— Он и так просил меня остаться и растить дитя вместе…

— Тогда почему? — не понял он. — Почему ты хочешь уехать?!

Адалан отстранился, чтобы видеть ее лицо — все еще не верилось, что она серьезно.

— Я прошу остаться, Армин просит остаться, а еще Доду и Ваджра, они знают?!

— Чему могла, я их научила, могут пройти испытания и вернуться домой. Или учиться дальше, как пожелают… И вообще, мальчик, почему я должна тебе что-то доказывать? Просто поверь: я знаю, что делаю. Так будет лучше для всех.

— «Так будет лучше!» — Адалан вскочил на ноги так резко, что лестница пошатнулась, и Жадиталь невольно ухватилась руками за полку. — Все на свете знают, что лучше, а что — хуже! Ты знаешь, что лучше для Армина? Ты его спросила?! Может, ты спросила меня?! Да кто дал тебе такое право — решать, что лучше!..

Он чувствовал, что слишком зол, недопустимо, что ярость белым пламенем уже выжигает нутро, и остановить ее надо сейчас же, пока еще может, но не хотел — хотел наоборот, разозлиться еще больше, чтобы она наконец поняла!..

— Да что случилось, Лан?.. Ты же тут все спалишь… сядь.

— Лан, сядь! Лан, встань! Лан, делай то и не делай этого! Целыми днями только и слышу: маг должен, маг не должен! Обязанности и ответственность, ответственность и обязанности… но кто из вас думает об ответственности?! Магистр Жадиталь взяла и решила, что Армину не нужен его сын, а я могу прожить без лучшего друга!

В носу вдруг нестерпимо защипало. Он плюхнулся на несколько ступеней ниже и уткнулся носом в колени.

— Госпожа, я не знаю, что мне делать… я всех теряю… я теряю всех и все так сложно… Хасмар, дед, мои… настоящие родители… теперь и ты уезжаешь. Не уезжай!

— Золотце, милый мой, — Жадиталь обняла его, не обращая внимания на кровь, пятнавшую рукава платья, — неужели ты думаешь, что мне так легко уехать? Тут все, что мне дорого: и моя работа, и друзья, и ученики; Армин, ты… да я и сама не знаю, как буду жить без вас! А ты ведь не одинок — у тебя есть Сабаар. И Кайле.

Адалан вздрогнул, шмыгнул носом, но не заплакал, как сильно этого ни хотелось.

Она посмотрела в глаза, словно проверяя: не убедила ли?

— Но иначе нельзя — я ведь обещала! Если бы ты дал обещание умирающему другу, если бы Сабаар умер ради тебя?..

Если бы Сабаар умер из-за него? Она в это верит? Она — тоже?..

В первый миг Адалан не понял, что услышал, но что-то большее, чем сознание, его дар, его внутренняя бездна поняла и отозвалась болью и жаром, жутким глубинным гулом.

Он поднялся, прихватив «Строение недр…», медленно спустился с лестницы и, устроив книгу на подставке, уселся спиной к гостье.

— Лан, что с тобой? — услышал он ее растерянный голос и ответил как можно спокойнее:

— Я все понял, госпожа, ты права. Так будет лучше для всех. Прости мою глупость и прощай.

Она спустилась за ним следом, но не подошла и больше ничего не спросила, только остановилась у входа, ожидая чего-то еще. Адалан не оглянулся — он уже не мог ни думать, ни чувствовать, только из последних сил держал бездну. Тут, в тайном книгохранилище, в маленьком мире внутри мира, бездне было немыслимо тесно. Пальцы свело судорогой, рот наполнился кровью; скамья, стол, пол под ногами — все вокруг дрожало, готовое обрушиться и рассыпаться, уничтожив всю библиотечную башню. Но не Жадиталь! Только не ее — этого Адалан не допустит. Пусть он чудовище, убийца, проклятие для тех, кого любит, пусть она не верит… он ее убережет. Лишь бы не стояла там, не ждала чего-то, а просто вышла и захлопнула дверь. Портал закроется, и ни Жадиталь, ни Сабаар, никто другой не пострадает…

Наконец она поняла, что ничего больше не дождется, сказала: «Прощай!» и вышла.

Стоило хлопку двери замкнуть портал, Адалан свалился на пол, свернулся клубком и закрыл глаза.

6

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Армин собрался наведаться в библиотеку только к ужину. Жадиталь покинула замок около полудня. Орбин, Умгария, и дальше на север, к скалам Туманных Берегов… теперь она, наверное, уже располагалась на ночлег в какой-нибудь гостинице на Красном тракте. Работников-то хоть догадалась нанять? Или все еще не желает показывать женских слабостей и за все хватается сама? Армин пытался выбросить из головы эти ненужные уже мысли, но у него мало что получалось. Сейчас он охотно провел бы остаток вечера в компании кувшина хорошего вина и книги, люди ему были в тягость, и более всех — это поднебесное Золотце. Но когда ж это он делал то, что хочется? А узника следовало хотя бы накормить… да и он же обещал проверять, следить за его чтением и обучением.

Армин думал, что уже готов ко всему, но едва переступил порог библиотеки — как замер, пораженный: кругом царила необыкновенная чистота: стены обрели свой первозданный мраморный рисунок, пол блестел, как зеркало, названия книг на корешках можно было прочесть прямо от входа. Пылью в воздухе и не пахло! А ведь только вчера было не продохнуть. Навести такой порядок метелкой и тряпкой было невозможно даже за месяц, что уж говорить о том, чтобы справиться за день — значит, магия… сопливый самородок опять наплевал на его указания и все сделал по-своему.

И без того сердитый Армин разозлился окончательно.

— Адалан! — сурово окликнул он ученика, — если слов ты не понимаешь, то я не посмотрю на то, что белых магов бить нельзя: уложу поперек скамьи и выдеру так, что до самых испытаний зад гореть будет!

Он ожидал оправданий с видом чистейшей невинности или каких-нибудь дерзостей сквозь зубы — и то, и другое было вполне в духе маленького орбинского чудовища, но ответа не последовало — Адалана нигде не было видно.

— Адалан!.. Лан? — магистр поставил у порога корзину с едой и прошел в зал. Библиотека выглядела пустой и темной. Светильники, зажженные, видимо, еще утром, почти все прогорели и затухли. В полумраке Армин заметил развернутую на пюпитре книгу и еще несколько разбросанных по столу и забеспокоился уже всерьез. Мальчишка мог быть сущим наказанием, но с книгами всегда обращался бережно: не было случая, чтобы взятая им книга не вернулась на свое место.

— Лан, где ты? — позвал он еще раз, когда увидел белеющий на полу силуэт и, забыв гнев, кинулся к нему.

Мальчик лежал, уткнувшись носом в колени, и под щекой натекла густая лужица. Армин потрогал пальцами — так и есть, кровь. Эта — еще теплая, а рядом — пятна, уже свернувшиеся корочкой. Однако пальцы уже нащупали на шее хоть и слабенькое, но ровное биение. Армин приподнял голову мальчика и заглянул в лицо: щека была липкой, из-под носа и с губ стекали темные струйки, но веки дрогнули, и на Армина уставились лихорадочно-блестящие глаза.

— Живой? Слава Творящим! Сколько ж раз тебе говорить — не усердствуй по пустякам! Надо бы тебя в постель… и кого-нибудь, более сведущего в целительстве, чем я. Потерпи, сейчас все сделаю.

Армин попытался поднять мальчишку, но тот судорожно вцепился в его рукав:

— Нет… нет! Сабаар услышит…

Особо ценная часть орденской библиотеки была надежно закрыта от внешнего мира — это знали все. На самом деле она находилась не «здесь» и даже не совсем «сейчас». Происходящее внутри оставалось тайной даже для сильнейших магов и хранителей — через защитные барьеры мастера порталов до сих пор еще никому не удавалось проникнуть без его личного ключа. Но стоит только выйти за дверь…

Армину и самому меньше всего хотелось бы сейчас встретиться с сыном Белокрылого, озверевшим от боли своего подопечного. Щенок сначала в горло вцепится, а потом разбираться будет. Но сейчас Лану было худо. Быть может, не так, как после звезды покаяния, но ведь и Армин ничего не смыслит ни в медицине, ни в анатомии. Не спасать же свою шкуру ценой здоровья ребенка!

— Так и пусть услышит — он нужен тебе, и чем скорее твой брат явится, тем лучше…

— Нет! Только не он… магистр, умоляю… — Адалан затравленно забился в угол, замотал головой и снова завалился на пол — кровь потекла и из носа, и изо рта.

Армин понял: дело тут не только в уборке. Упрямец зачем-то разбудил бездну и не совладал… Нет, он совладал! Иначе от этого крошечного закрытого мирка библиотеки и праха бы не осталось. Справился — загнал всю алчущую свободы мощь в себя, внутрь, глубоко… Дурак!

А теперь не желает видеть Сабаара. Не желает настолько, что опустился до мольбы. Это он-то! Уверен, что умирает, не иначе. Вот Бездна! Армин сел перед мальчишкой на пол, жестко ухватил его за голову и заставил смотреть себе в глаза:

— Не смей! Не смей даже думать! Никогда, слышишь? Сейчас я возьму тебя за руки, и ты сбросишь все на меня, понял? Не хочешь Сабаара, придется слушаться меня.

Адалан едва заметно кивнул и потянулся навстречу помощи. Ладони его были ледяными и влажными, скрюченные пальцы дрожали. Армин начал мягко растирать руки мальчика в своих, но судорога не отпускала, а кровь продолжала стекать по щеке на мраморные плиты.

— Нет, так мы не поладим… — проворчал Армин, намертво вцепляясь в ладони мальчишки, — Не можешь по-хорошему, придется по-плохому. Держись.

Мощный и резкий удар пронзил пальцы. Адалан распахнул опустевшие глаза и сдавленно закричал, тело его нелепо дернулось раз, еще, выгнулось дугой и безвольно осело — в ладони Армина потекла сила: сначала лишь тонкий теплый ручеек, но он быстро рос, превращаясь в поток пламени. И вдруг разом обрушился раскаленной солнечной лавиной!..

Сердце колотилось бешено, перед глазами плыло, а сами глаза жгло и выворачивало, голова, казалось, сейчас лопнет с влажным треском, как перезревший плод, и осыплет стеллажи кровавыми ошметками… нет, такая мощь не предназначалась человеку. Армин отстранился от всего, что связывало его с его человеческой сущностью, и постарался забыть — теперь Ари Дон должен быть по-настоящему изгнан из его памяти: ни страха, ни боли, ни тоски, ни зависти. Только магия — невиданная, невероятная сила и власть творить. Творить все, что хочешь, все, о чем мечтал, все, на что достанет воображения!.. И сила эта, пока ещё послушная, требовала свободы, немедленно, сейчас! Она жаждала полыхнуть пламенем по коже и дереву, объять камень, заставить его рыдать и течь, словно воск… Как вихрь, рвалась она вперёд, чтобы лететь по миру, даря радость чистого, вольного огня, лететь, сметая и уничтожая все, чего коснется, покуда не иссякнет.

Ну уж нет, этого не будет. Армин из Мьярны, первородный вершитель, пока еще в состоянии обуздать Огонь. Даже такой.

Он сосредоточился: творить нужно быстро. Защита библиотеки. Она неплоха, но почему бы ей не стать совершенной? Первый пояс защиты, второй, третий, четвертый… Кому нужен четвертый? И третий-то — пустое тщеславие. Арка перехода сжалась, превращаясь в жуткую узкую трубу, способную высосать из любого не только мужество и жажду новизны, но и самую душу. Сунуться в такую может разве что безумец… И, наконец, пятый — временной сдвиг. Только бы не ошибиться и не вынести все это чудо в никуда и никогда… Переход: препона сохраняющая, препона предупреждающая, препона уничтожающая. И личное клеймо на столь дивную работу. Магистр Армин, мастер порталов полюбовался результатом своих трудов, не без основания упрекнув себя в излишествах — башня стала походить на цитадель великого завоевателя, заподозрить за нерушимой стеной магической защиты обычную библиотеку никому бы и в голову не пришло.

Теперь сам Адалан. Если бы только он мог рассчитывать на помощь хранителя! Но хранителя не было, и Армин направил все силы на заживление ран и восстановление плоти — самое простое и надежное решение, если человек ничем не болен. Кажется, о болезнях Лана никто не упоминал.

Поток магии начал убывать, снова превращаясь в тонкий, едва приметный ручеек, как раз на бытовые мелочи: кровь с пола убрать и еще ужин подогреть… вот и все, конец.

Армин позволил безжизненным детским пальцам выскользнуть из своих ладоней и улегся, почти свалился на пол рядом с мальчишкой. Силы иссякли — и магические, и простые человеческие, — их не хватало даже на то, чтобы просто пошевелиться… Некоторое время он бездумно таращился в потолок, потом рывком сел и облизнулся — липкое тепло со вкусом крови его не очень удивляли.

— Ну и силен же мерзавец… — прошептал он, глядя на еще не пришедшего в себя Лана. — Силен и глуп. Да и я не лучше — связался с ребенком. Хотел на острова, и пусть бы его… возись теперь.

Армин устало направился к сундуку, служившему лежанкой, когда, не желая отрываться от чтения или просто ради уединения, он оставался ночевать тут, в своем тайном убежище. Сгреб тюфяки и одеяла, прихватил с порога корзину и вернулся к мальчику, который все еще не пришел в себя. Первым делом он решил устроить своему пленнику теплую постель — ни к чему на голом камне валяться. Потом снял с корзины полотенце, разбросил на полу, достал еду и вдруг понял, что страшно голоден. Усевшись на одеяло, которое оставил для себя, он принялся жевать мясо, заедая свежим хлебом и запивая вином прямо из кувшина. Он почти наелся, когда Адалан наконец открыл глаза.

— Очнулся, кара божья? — Армин беззлобно усмехнулся. — Сесть сможешь?

Мальчик неуверенно кивнул, осторожно приподнялся, потом вдруг скривился, сдернул завязку, стягивающую пучок волос на макушке, и принялся тереть глаза ладонями.

— Больно? — Армин, не дожидаясь ответа, протянул кувшин — Пей. Не ночная невеста, конечно — обычное мьярнское красное, но все полегче будет. И поесть надо. Знаю, что противно, но станешь голодать — долго не восстановишься. Я ведь тебя до капли выцедил.

Решительно схватив кувшин, Лан запрокинул голову и начал пить. Он сделал не меньше десятка больших глотков, прежде чем смех Армина: «Хватит, хватит! Мне-то оставь хоть на донышке!» — заставил его остановиться.

— Мясо тебе сейчас незачем…. Вот: масло и яблочное варенье — Армин достал из корзины керамические горшочки, — хлеб еще не совсем остыл… давай, не стесняйся, — он отломил большой кусок, щедро намазал маслом и вареньем и сунул мальчишке в руки, — а заодно расскажи, как тебе, такому умному и хитрому, удалось выставить себя круглым дураком, да еще и покалечиться?

Адалан, словно звереныш, настороженно зыркнул исподлобья, но хлеб взял и принялся за еду. Армин с улыбкой наблюдал за ним. Густое золото нечесаных кудрей, бледная, перепачканная кровью физиономия с яркими пятнами на скулах — не иначе, от вина; заострившийся нос; рот, жадный и выразительный; упрямый подбородок… Ввалившиеся глаза, обведенные темными кругами, казались огромными, и в их глубине уже разгоралось пламя магической силы — восстанавливался он быстро, очень быстро… Орбинское чудовище … непобедимый маг — щуплый нескладный подросток, сущее дитя.

— Так когда я узнаю, что тут произошло? — повторил магистр. — Про уборку разговор отдельный, но не она же тебя довела?

— Госпожа Жадиталь… уехала? — наконец, отозвался Адалан.

— Да. Еще около полудня.

— Почему ты ее не остановил?! — мальчик осекся, словно понял, что сует нос совсем не в свое дело, и если сейчас по носу получит, это будет только справедливо.

— А я мог? — удивился Армин. — Я пытался. Творящие видят, как я этого хотел, но последним с ней говорил ты — считаешь, я мог заставить ее передумать?

— Мог бы запереть. Как меня.

— Запереть и потребовать? Не смеши, ты давно уже не младенец: есть вещи, которых требовать нельзя. Их дают просто так или не дают вообще. Мне еще повезло — заметили! Когда-нибудь узнаешь… — он еще раз оценивающе глянул на юного собеседника, — Хотя, кажется, этого ты не узнаешь никогда.

— Мы поссорились, — голос Лана упал до хриплого шепота, — я попросту выставил ее отсюда… Но что я мог сделать? Здесь… открыть твой портал, разгадав все секреты — невозможно, взломать — нельзя…

— И ты запер бездну в своем теле… конечно, все сопляки, возомнившие себя магами, так поступают.

Армин наклонился к Лану и строго пригрозил пальцем:

— Запомни раз и навсегда, юноша: ни при каких обстоятельствах нельзя обращать магию на себя. Тем более, тебе. Человеческая плоть слишком слаба перед огнем бездны, в противостоянии тебе не выжить. Поэтому, прежде чем будить силы, трижды подумай, куда ты их направишь и как от них избавишься…

Но на мальчишку увещевания не действовали, это Армин видел так же ясно, как и то, что Адалан восстанавливает силы куда быстрее, чем он сам, значит, следующий срыв он уже не остановит. Хочешь — не хочешь, а надо искать более убедительные доводы.

— В этот раз я тебя послушал, — подолжил он. — Но ни сегодня, ни впредь не поверю, что благоразумие способно победить твое упрямство… Ты любишь брата, да? Так вот, если не будешь слушаться тех, кто старше и умнее, очень скоро его потеряешь.

— Вы все словно сговорились… — Лан, бросил на полотенце недоеденный кусок, отвернулся и уткнулся носом в одеяло. — Я ни за что не позволю Сабаару умереть. Лучше сто раз умру сам.

— Точно! Будет он тебя спрашивать. Знаешь, как говорят: хранителя, идущего убивать, остановят только боги, хранителя, идущего умирать, не остановит никто.

— Но это нечестно! Они не должны умирать вместо кого-то…вместо нас. В степь ушли две сотни наших стражей, вернулись едва ли пятьдесят — я потерял стольких друзей! Какое мне дело до того, кто из этих лошадников выжил, а кто нет? Да плевать я на них хотел!..

Армин пожал плечами:

— Наши стражи — хранители. Когда нужно, они умирают.

— И поэтому ты считаешь себя вправе жить вместо кого-то из них?! — Лан вскинул взгляд, и Армину стало жутко от ненависти, горящей в глазах мальчишки. — Да как… как ты смеешь… Да ни один человек на свете!..

Не закончив, он замолчал, нырнул под одеяло, забился в угол лицом и затих. Казалось, что даже от спины его веет презрением, гневом и яростной жаждой противоречия.

Армин навалился на стену и тяжело вздохнул. Видимо, Таль была права, он никуда не годный воспитатель — этот ученик казался совершенно неуправляемым.

— Адалан, тебе сейчас нельзя волноваться, слышишь меня? — в ответ тот шмыгнул носом и еще глубже залез под одеяло. Армин собрал остатки терпения и продолжил, стараясь быть мягким и аккуратным в словах. — Ты что, в самом деле, не понимаешь?

— Что еще я должен понимать? — не оборачиваясь, огрызнулся Лан.

Магистр тронул его за плечо и протянул кувшин, подождал, пока он глотнет еще пару раз, затем продолжил:

— А теперь ответь-ка, ты же хорошо знаешь наших стражей. Какого они возраста?

— Двадцать-двадцать пять… разного!

— И многих ты знаешь, кому за тридцать?

— Семерых, может восьмерых…

— А за тридцать пять?

— Только Фасхила, а что? — в голосе мальчика появилось сомнение. Он снова начал прислушиваться к словам магистра.

Армин удовлетворенно кивнул и снова спросил:

— У кого из них есть дети?

— Ну… есть у некоторых…

— А жены? — и, заметив, как дерзко вспыхнули влажные глаза мальчишки, упорно не желающего видеть очевидное, закончил. — Ну что, великое чудовище способно самостоятельно сложить два и два?

Ответ был прост: никто из тиронских стражей не имел жен, ни один не мог похвастаться тем, что избран и любим. Неудачники. Смертники. Как только воспитанный в Поднебесье мог этого не знать? Армин недоумевал. Он не смеялся, даже не улыбался, но Лан все равно глядел так, словно он затеял это нарочно, чтобы причинить боль и унизить.

— Неужели ты предпочтешь делать вид, что не понимаешь? Брось, малыш…

— Я тебе не малыш!..

— А если не малыш, — жестко оборвал Армин очередную дерзость, — так имей смелость не прятаться под одеялом! Если ты зажмуришься, правда не исчезнет. Даахи живут во имя продолжения жизни: кто не может продолжить ее любовью и детьми, хранят ту, что есть, своей смертью. Да, степной мор дорого им обошелся, многие погибли. Ты можешь оплакать друзей — это твое право. Но ты должен понять и то, что переживешь всех стражей, служащих в ордене сегодня, и, скорее всего, всех, кто их сменит. Они не мы, они — хранители, их право на жертвенную кровь подтверждено Творящими, и не тебе его оспаривать! Как бы ни было больно, ты не выкажешь им уважения, если станешь сомневаться в этом.

— А Сабаар? Неужели он ничего не стоит? — прошептал Лан. — Не человек… пусть сдохнет? Ему всего шестнадцать — слишком мало, чтобы умирать.

Казалось, что если мальчик сейчас повысит голос, то не выдержит, разревется.

— Он принадлежит тебе, Золотце. Будь благоразумен, не подставляй его — и твой хранитель проживет долгую, счастливую жизнь.

Когда оба немного успокоились, Армин все-таки заставил Лана доесть брошеный кусок и намазал еще один. А потом спросил:

— Хочешь, научу порталы вязать?

— Научишь? — мальчишка уставился удивленно и недоверчиво. — Конечно, хочу. Если не врешь.

Армин усмехнулся: вот угораздило первым же учеником получить соотечественника. От этого точно послушания не дождешься. Надо будет все же проверить, чего он тут от скуки начитался.

— Не вру. Но только завтра — сейчас у тебя глаза слипаются, — сам тоже расправил одеяло. — И не рассчитывай, что теперь я оставлю тебя без присмотра.

Что ж, не каждой ночью нежиться в мягкой постели.

Когда хранители вернулись в замок, ни Рахун, ни Фасхил не могли отыскать Лаан-ши. Т'хаа-сар тут же хотел призвать к ответу Армина, ведь это он обещал следить за порядком, но тот тоже куда-то запропастился. Пришлось спрашивать Волчонка.

— Да все хорошо, — ответил Сабаар, — к вечеру отыщутся.

А молодой магистр с учеником, которого он наконец-то готов был назвать своим, бродили по пустынному пляжу Восточного Гон-Хина и шутя искали в небе драконов. Легендарные дети Закона, конечно, так и не появились, зато пестрая галька так приятно грела пятки, а море было теплым, спокойным и огромным до щемящего чувства в груди.

Карта

Карта местности.

Примитивновата, но пока — какая есть. Я пока учусь, только учусь красиво все это делать.

Content

Влад Ларионов
Цветы и снега Поднебесья
Книга 1. Силой и властью

Часть 1. Знамения и проклятия

1

2

3

4

5

6

Часть 2. Люди-нелюди

1

2

3

4

5

6

Часть 3. Чудовище

1

2

3

4

5

6

Часть 4. Названный братец

1

2

3

4

5

6

Часть 5. Подгорные демоны и степной мор

1

2

3

4

5

6

Часть 6. Взрослые и дети

1

2

3

4

5

6

Карта