Дарья Плещеева

Блудное чадо

Глава первая

— Москва! — радостно воскликнул, привстав на стременах, Ивашка.

— Москва, — подтвердил Богдан.

Ивашку и оставшегося в Царевиче-Дмитриеве, прежнем Кокенгаузене, друга Петруху уже вполне можно было звать уважительно — Иваном Матвеичем и Петром Федоровичем, тем более что Ивашка — женатый человек, да и Петрухе поневоле пришлось задуматься о семейных радостях. Но служба у обоих такова, что дома бывают редко, жиром не обрастают и, хотя обоим чуть за тридцать, сохраняют юношескую поджарость и молодой блеск в ясных глазах. Опять же в чинах они небольших, начальства над ними — великое множество. Ивашка — всего лишь толмач Посольского приказа, отданный в распоряжение воеводы Ордина-Нащокина, а Петруха — знающий всех языков понемногу, зато понимающий в строении всевозможных судов, и морских, и речных, северянин из Архангельска, которого в Москву, потом в Курляндию, а потом и в Царевиче-Дмитриев занес случай. Как же не назвать их Ивашкой и Петрухой?

Отряд конных (десять вооруженных всадников на крепких выносливых бахматах, четыре заводных коня, из которых два аргамака, да шесть вьючных меринов) приближался к Москве по волоколамской дороге. Уже проехали Покровское, уже оставили за спиной деревеньку Щукино, приписанную к Хорошевской конюшенной волости, и до Боровицких ворот Кремля оставалось с десяток верст.

Были в отряде двое очень опытных бойцов — Богдан Желвак и Тимофей Озорной, было трое донских казаков, местный житель — купец Иоганн Вайскопф с подручным, парнем такого мощного сложения, что хоть его зимой на лед Москвы-реки выпускай государя кулачным боем тешить. А еще в Москву ехал единственный сын воеводы Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, Воин Афанасьевич, с пожилым дядькой Пафнутием. Ну и, само собой разумеется, Ивашка.

Желвак и Озорной, конюхи Больших Аргамачьих конюшен, что в Кремле у Боровицких ворот, обычно выполняли задания Приказа тайных дел, возглавляемого дьяком Дементием Миничем Башмаковым, а случалось и выслушивать приказания от самого государя Алексея Михайловича. На сей раз они привезли в Царевиче-Дмитриев деньги для Ордина-Нащокина, отдохнули несколько дней и присоединились к отряду, собранному для путешествия в Москву.

Казаки служили в Царевиче-Дмитриеве, поскольку их привели для завоевания Лифляндии, как и русских рейтар. С войском, временно пребывавшем в безделье, случались неурядицы — оно грабило лифляндских обывателей, хотя те уже присягнули московскому царю. Воевода Ордин-Нащокин сперва ушам своим не поверил, когда ему читали жалобы, потом взялся истреблять заразу. Он писал государю, что охотнее бы сидел в заточении, чем видел, как людям причиняются столь злые беды. Но порядок он навел, и государь, жалуя его в семь тысяч сто шестьдесят шестом году от сотворения мира чином думного дворянина, хвалил его за то, «что он алчных кормит, жаждущих поит, нагих одевает, до ратных людей ласков, а ворам не спускает».

Иоганн Вайскопф был из тех отчаянных купцов, про которых говорят: «кому — война, а кому — мать родна». Он с телегами товара мог возникнуть посреди войска, осаждающего крепость, а на другой день с мешками провианта — в этой же самой крепости. Сейчас он хотел сам встретиться с московскими купцами и посмотреть, не выйдет ли из этого какой прибыли.

Что касается Воина Афанасьевича, единственного и по такому случаю избалованного чада, то ехал он в Москву очень неохотно. В Царевиче-Дмитриеве ему жилось отлично — то туда наезжали знатные курляндские немцы, то сам он сопровождал отца в Митаву или в Гольдинген, доводилось встречаться и с образованными польскими панами, говорившими по-латыни так, как если бы родились и выросли в Древнем Риме, при императоре Августе. Воин Афанасьевич сам отлично знал и латынь, и немецкий, хорошо говорил по-польски и помогал отцу в деловой переписке, заодно учился всяким тонкостям обхождения с ненадежными союзниками. Он понимал, что в Москве и поговорить-то ему, бедненькому, не с кем, да и не о чем, а вот в храм Божий придется ходить чуть ли не ежедневно, чтобы не вызвать государев гнев на отцовскую голову: воспитал-де сынка, палками на исповедь не загонишь…

Но поездка была необходима — пусть государь видит, что Ордин-Нащокин вырастил хорошего сына, почтительного и многознающего. Только то и утешало, что предстояла встреча с государем. Государю Афанасий Лаврентьевич посылал немецкие и прочие книги да еще другие книги — в Посольский приказ. Это были лексиконы, «космографии» да еще здоровенная кипа немецких, датских и шведских газет, которую за день до отъезда отряда прислали из Курляндии.

Путь от Царевиче-Дмитриева был удобен для конных — дороги давно высохли, и, хотя до Москвы более семисот верст, можно было, двигаясь даже без особой спешки, одолеть это расстояние за две седмицы. Гонцы, понятное дело, неслись куда быстрее — ну так гонцов ждут свежие кони на подставах.

По пути отряд дважды столкнулся с ватагами лесных налетчиков и успешно отбился, даже взял добычу — три старые аркебузы, чтобы не оставлять лихим людям огнестрельного оружия. Так что Ивашка чувствовал себя не простым толмачом Посольского приказа, а бойцом, чуть ли не богатырем. И чем ближе родной дом, тем радостнее было на душе: там ждала любимая жена с маленькой дочкой Варюшкой, а во чреве у жены уже копошилось и брыкалось другое дитя, если верить приметам — парнишка, сын! Месяц назад в Царевиче-Дмитриев пришло от нее письмо на французском языке, где она писала о предполагаемом сроке родов. Ивашке втемяшилось: хоть как извернуться, а быть в это время у себя в Замоскворечье, чтобы принять на руки крошечного сына.

Жена у него была необычная. Пожалуй, Ивашка стал первым служителем Посольского приказа, ухитрившимся повенчаться на французской аристократке.

Любовь настигла их в непростой обстановке: Дениза, в первом браке леди Тревельян, и ее подруга Анриэтта, тоже леди Тревельян (обе совсем юными вышли замуж за родных братьев), выполняли при курляндском дворе тайное поручение его преосвященства кардинала Мазарини. Чуть было не отправились на тот свет, да Ивашка спас и привез к боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину. Тот вел русское войско брать крепость Кокенгаузен, стоявшую на двинском берегу, в сущности, на примыкавшем к нему островке. Крепость считалась неприступной, брали ее разом с суши и с воды, а когда взяли, дали другое имя, как велел государь — Царевиче-Дмитриев.

Возвращаться женщинам было некуда, и они, прожив немного в Царевиче-Дмитриеве, взялись исполнить поручение Ордина-Нащокина — завести знакомства в магистрате готовившейся к осаде Риги. Туда как раз стекалось окрестное немецкое дворянство, и легко было замешаться в толпу беженцев, входящих в город через Карловские ворота. Это было в конце августа тысяча шестьсот пятьдесят шестого года — если считать, как принято во всей Европе, от Рождества Христова. Когда стало понятно, что осада не удалась, русское войско в конце сентября отступило от Риги, Дениза и Анриэтта вышли из города, потом опять туда вернулись, наладили несколько важных встреч с рижскими ратсманами.

А потом попал в большую беду человек, которого Афанасий Лаврентьевич очень уважал и хотел сделать подлинным союзником Российского государства. Человек этот был курляндский герцог Якоб Кетлер. С ним велись многие переговоры, одно время он даже склонялся перейти под руку русского царя. Но из этой затеи ничего не вышло. Не вышло оттого, что герцог пытался совершить невозможное. Уж больно неудачно расположилась Курляндия с одной стороны — Речь Посполитая, с другой — Россия, по ту сторону Балтийского моря — Швеция, которой тесно в своих пределах.

Когда малое государство при большой стычке между тремя крупными пытается до последнего ни во что не вмешиваться и лавировать, кончается это очень плохо. Если бы герцог решительно присоединился хоть к кому-то из противников, и то нанес бы меньше вреда своему процветающему герцогству. Но он пытался спасти свои достижения, как хороший хозяин — свои заводы и верфи, в которые душу вложил, и своими руками многое погубил.

Когда шведский Карл захватил Польшу, а русское войско осадило Ригу, герцог пытался усидеть одним задом сразу на всех стульях: снабжал провиантом московитов и поляков, позволял польским отрядам проходить через Курляндию, пропускал и московских послов, ехавших к курфюрсту бранденбургскому.

Курфюрст, будучи его зятем, по-родственному уговаривал Якоба хоть к кому-то примкнуть. Сам он предпочел Швецию, к тому же склонял Якоба, но напрасно. Вассальных отношений с польским королем Якоб не рвал.

И вот до того дошло, что шведский Карл вспомнил о замысле своего предшественника Густава-Адольфа оторвать Курляндию от Польши, лишить ее самостоятельности и поставить над ней кого-то из своих людей. Сильного защитника у Якоба не было — король Ян-Казимир скрылся от шведского нашествия в Силезию, и, хотя поляки уже вовсю поднялись против шведов, выручать из беды еще и курляндца они не могли.

Сперва шведы заняли город Пильтен, а потом, в ночь с 28 на 29 сентября тысяча шестьсот пятьдесят восьмого года, шведский фельдмаршал граф Дуглас взял штурмом Митавский замок. Герцог и его семейство попали в плен. Пришлось отдать Карлу замки Доблен и Бауск, но свободы этим Якоб не добился, в ноябре его с семьей перевели в Ригу.

По указанию Афанасия Лаврентьевича Анриэтта и Дениза стали вить петли вокруг Рижского замка. Им удалось переправить плененному герцогу письмо и получить ответ, потом — другое письмо. Но шведы, засевшие в Рижском замке, тоже были не дураки. Лазутчицам пришлось спешно уходить из города. А герцога с семейством летом следующего года отправили в небольшую крепость под Нарвой.

Возвращение в Царевиче-Дмитриев для Денизы оказалось судьбоносным. В январе она поняла, что беременна. Ивашка пришел в бешеный восторг, но к радости прибавились хлопоты. Пришлось отправлять любимую в Москву, к Ивашкиной матери, и вместе с ней поехала Анриэтта. Жизнь в холодном и сыром замке не шла на пользу ее раненому колену.

Анриэтта стала горестной заботой Ивашкиной матушки.

Когда беспутный сынок привез в Замоскворечье двух француженок, не говорящих по-русски, поселил их у себя дома и объявил, что собрался на одной из них повенчаться, матушку Марфу Андреевну чуть удар не хватил.

— Дурак ты, прости Господи, дурень несуразный! — кричала она. — Выбирал, выбирал — выбрал пугало огородное! Чем тебе Агашка Свешникова была нехороша? Дородная, румяная, кровь с молоком! А эта ж чернее сатаны!

Чертей и сатанаилов матушка видела в церкви на образах, где Христос сходит в ад, чтобы вывести оттуда праведников. Там богомазы не скупились на черную краску. Каковы они на самом деле, Марфа Андреевна и помыслить боялась.

Но Ивашка был упрям. Он пошел совещаться к отцу Кондрату, которого в приходе уважали за здравый смысл и не одобряли за склонность к безобидным приключениям вроде поисков клада по древней и неразборчивой записи. Досовещались они до того, что Ивашка, утратив способность переставлять ноги, остался у попа ночевать и радовал соседей непотребными песнями на немецком языке.

Наутро отец Кондрат прислал сынишку за Марфой Андреевной.

— Препятствий не чини, — строго сказал он. — Эти две бабы, каких он из ливонских украин вывез, нашему государю там служили. Так что должна понимать!

— Бабы — и государю служили? Это как же?

— Не твоего ума дело, дура. Ты знай свои горшки и ухваты. А они — служили.

— Так черна же и тоща! Да и стара для Иванушки!

— Молчи и не перечь, дура! Твоему Ивану беречь этих баб самим государем велено! Про Приказ тайных дел слыхала? Вот то-то! Покрестим эту бабу во благовременье — будет тебе невестка! И нишкни! На то государева воля!

— Так и приданого ведь нет!

— Будет!

Дениза, которой Ивашка не просто объяснил положение дел, а даже сводил ее к отцу Кондрату и сам служил им толмачом, креститься согласилась сразу. Ее венчанный муж, которого она не видела более десяти лет, по слухам, был жив, жил с другой женщиной, и та рожала ему детей. Ездить за разводом к папе римскому было сложной и дорогостоящей затеей. Перейдя в другую веру, Дениза обретала свободу.

Так она и сделалась Дарьей, а приданое себе собрала, продав при посредстве Ивашкиных сослуживцев из Посольского приказа свои драгоценности.

Анриэтта же креститься в православие не торопилась.

Она понимала подругу и названую сестру: Дениза полюбила Ивашку, хотела жить с ним, хотела покоя и наконец-то детей. Анриэтта не любила никого — да и мудрено было полюбить после всех ее похождений.

Когда Дениза родила Варюшку, когда научила соседских девок вышиванию и плетению кружев на фламандский лад, когда заговорила по-русски, Марфа Андреевна понемногу полюбила ее. И тут Ивашкиной матушке пришло на ум выдать замуж Анриэтту. Та была, на ее взгляд, баба в самом соку, да еще красавица. Но Анриэтта откровенно скучала в Замоскворечье.

Найти утешение в рукоделиях и заботах о ребенке она не могла — ей недоставало привычных и волнующих кровь приключений. Анриэтта ошиблась, полагая, будто ей нужен покой. Два месяца тихой жизни, как в лирском бегинаже, ее бы вполне устроили, но Ивашка привез их с Денизой в Москву навсегда. По крайней мере до той поры, как помрет кардинал Мазарини.

Марфа Андреевна призвала двух опытных свах и держала перед ними такую речь:

— Сестрицы-голубушки, сыщите мне вдовца в годах, который уже старших своих поженил и замуж повыдавал, а хочет на старости лет жениться, а не блудом распаляться. Невеста-то у нас не больно молоденька, да и вдова. Собой хороша, приданого рублей с тысячу наберется…

Это Марфа Андреевна, зная, сколько было получено за бриллиантовый перстень и прочее добро Денизы, примерно посчитала, во что обойдутся украшения Анриэтты.

Свахи нашли двух почтенных старцев, но Дениза с Анриэттой догадались про эти затеи. Был неприятный разговор, женщины чуть не рассорились навеки, но очень вовремя были доставлены деньги от Ивашки с наказом: строить новый дом, чтобы там всем хватило места. Потом он и сам приехал, пробыл в Москве две недели, еще приезжал и уезжал. Очень хотел, чтобы у них с Денизой-Дарьей был сынок, но сразу сынок не получился.

Анриэтта сама не знала, чего хочет. Замужества? Так на Москве нет женихов, чтобы ее устроили. Домой, во Францию? Там и показываться нельзя. В конце концов ей стало казаться, что горница, в которой она жила, по московским понятиям отменно убранная горница, с перинами на постели толщиной чуть не в аршин, с пестрой изразцовой печкой, с новенькими образами в красном углу, с огромным сундуком для мягкой рухляди, не выдерживает сравнения с камерой в Бастилии: там в окошко Париж виден!

В таком смутном состоянии духа она ждала приезда Ивашки. И даже радость Денизы, которой все соседки пророчили рождение сына, она не могла разделить. Если бы Анриэтта знала русское слово «хандра», то сразу бы применила его к себе. Но среди слов, ею освоенных, именно этого не было.

Ивашка же торопил коня, сгорал от нетерпения, душой уже был в своих замоскворецких владениях. Но сперва следовало явиться в Кремль, доложить о себе Башмакову, отдать ему бумаги и книги, ответить на его вопросы.

У Боровицких ворот отряд остановился: стали думать, куда девать Вайскопфа с подручным. Их следовало доставить в Немецкую слободу, что за Яузой, там бы они сговорились о жилье и пропитании, но сами они, не зная языка, ввек туда сквозь Москву не доберутся. Наконец Богдан Желвак решил взять их в Аргамачьи конюшни — там найдется, где прилечь, чтобы отдохнуть с дороги, и там же им найдется провожатый до слободы.

Башмаков не слишком задержал Ивашку, ему важнее было услышать донесения Желвака с Озорным, да и неудивительно: их ведь не только с золотом в Царевиче-Дмитриев посылали, но и поглядеть, в каком состоянии крепость, каковы пушки на стенах да и сами стены, послушать, что говорит гарнизон о лифляндской жизни и о своем воеводе. Ивашке было велено прийти наутро, а Ордину-Нащокину-младшему — подождать до вечера, когда вернется с охоты государь. С тем Башмаков этого гостя и выпроводил.

Воин Афанасьевич с верным, хотя и малость бестолковым, Пафнутием должен был остановиться у давнего приятеля своего батюшки, а приятель был псковский купец Кольцов, перебравшийся в Москву и заведший дом на Варварке. Если бы искать приют сообразно положению батюшки, воеводы и думного дворянина, то можно было бы хоть к боярину Морозову в ворота стучаться. Но в том-то и беда, что на Москве Ордина-Нащокина не любили. Вечно он на все роптал, всем был недоволен и, чуть что, жаловался государю. Приказные обычаи и ставшее совсем обязательным мздоимство, устройство царского войска, дикие нравы — все его огорчало, обо всем он имел свое мнение. И получилось, что больше общего он имел с иноземцами, которые признавали за ним острый ум и образованность, даже уважали за знание своих обычаев, чем с москвичами, — эти, смеясь над ним, называли его самого иноземцем.

До того даже доходило, что в письмах к государю Ордин-Нащокин называл себя облихованным и ненавидимым человеченком, не имеющим где преклонить грешную голову. Но от таких риторических фигур он мог напрямую перейти к суровым обвинениям: государево дело ненавидят-де ради меня, холопа твоего. А ненавидеть государево дело чревато неприятными последствиями, потому что Алексей Михайлович горяч, может и чем попало по дурной голове треснуть. За такие ядовитые намеки и не любили Ордина-Нащокина, доля этой нелюбви причиталась и его единственному сыну.

Москва, где Воин Афанасьевич бывал редко, ему не нравилась. Вырос он в небольшом Пскове — и сама величина Москвы, раскинувшейся привольно, с огромными дворами, широкими улицами, большими садами, его раздражала. К тому же Москва была пестра — иной купчина гордо выходил со двора в красной рубахе, поверх нее — в полосатом желто-лазоревом зипуне, поверх зипуна — в рудо-желтом распахнутом дорогом кафтане, имея на ногах синие порты и зеленые сапоги. Это великолепие просто резало Ордину-Нащокину-младшему глаз — он невольно вспоминал курляндских купцов и дворян в их темных, на голландский лад, штанах и накидках, единственной роскошью которых были белые воротники, гладкие кружевные или плоеные на давний испанский лад. Краснокирпичные храмы тоже не выдерживали сравнения с белыми псковскими.

Когда Воин уже ехал по Варварке, а за ним — Пафнутий, ведя в поводу вьючного мерина, случилась неожиданная встреча, имевшая сложные и неудобоваримые последствия.

— Господи Иисусе, неужто ты? — услышал Воин и тут же увидел выезжавшего из переулка всадника.

— Вася?

— Я!

— Ты сюда как попал?

— Да мы всей семьей перебрались!

Вася Чертков был молод, смешлив, румян и, как говорили люди опытные, без царя в голове. Именно поэтому Воин и обрадовался встрече — умных разговоров ему и в Царевиче-Дмитриеве хватало.

— Ты где стоишь?

— Мы пока домишко на Ильинке купили, а дальше — как батюшка решит. Слушай, Войнушко, надолго ты сюда? Ведь будешь возвращаться в Лифляндию?

— Куда ж я денусь!

— Войнушко, батюшка, заставь век за тебя Бога молить! Забери меня с собой!

— Да что ты там у нас делать будешь?

Воин знал, что приятель не то чтобы немецкой или польской грамоте — русской скверно обучен. Да и вообще нет ничего такого, что бы он знал хотя бы сносно; счесть деньги в собственном кошеле — и то мог не сразу, с мучениями.

— Да уж найду, что делать, только забери меня отсюда!

— А что стряслось? — осторожно спросил Воин.

— Женить меня вздумали. Батюшка сказал, у меня от того в голове ума прибавится.

— И ты не хочешь жениться?

— Да на что? Мне наших дворовых девок хватает. Все только и думают, как меня в чулан или на сеновал заманить. Войнушко, не погуби, возьми меня с собой!

— Ну, возьму тебя, а дальше что?

— Дальше я уж осмотрюсь и догадаюсь, как быть! К курляндскому герцогу поеду.

— На что он тебе?

— Я пока не знаю. Но там же нравы другие, вольные! Там девки ходят с голыми грудями!

— Сколько бывал в Митаве и Гольдингене — ни разу такого не видал.

— А я видал!

— Где?

— На немецких печатных листах! Там они и подол задравши ходят! Войнушко, свет мой, тут же не скука, а скучища! А там польское платье носят, с бабами пляшут, не то что у нас, там — рай, право слово, рай!

Васе удалось насмешить Воина. И они уговорились всякий день, пока не настанет пора возвращаться в Царевиче-Дмитриев, встречаться.

Потом, переодеваясь, не идти же к государю в дорожном, Воин Афанасьевич все посмеивался: надо же, какое у Васи в голове представление о немецких нравах. Казалось бы, кто мешает доехать до Кукуй-слободы и хоть из кустов поглядеть, во что одеваются тамошние девки. Так нет же — печатные листы, неведомо где добытые, ему белый свет застили. Чудак, ей-богу, чудак…

Глава вторая

Ивашка пребывал в райском блаженстве.

А как не блаженствовать, когда рядом сидит любимая жена с огромным животом, в котором наследник, на коленях — доченька Варюшка, родимая матушка не знает, чем еще угостить, чем еще порадовать, стряпуха с ног сбилась, две девки-служанки так вокруг и мельтешат, дед Авдей топит баньку и вот-вот позовет париться, дорожную грязь смывать.

Хорошо сидеть в саду за простым, врытым ногами в землю, столом, да ощущать все свежие садовые запахи, да есть вкуснейшую ботвинью, да чувствовать босыми ногами шелковистую травку, ах, хорошо!

Потом, после бани, Ивашка затеял разговор с матушкой.

— Есть у меня на Москве одно дельце, — сказал он, — надобно Петруху моего женить. Афанасий Лаврентьевич приказал сыскать ему невесту да хоть за ухо вести раба Божия под венец.

— А что такое?

— Избаловался! Так что зови свах.

— Петруха-то знает, что его женить хотят?

— Знает! Его при мне Афанасий Лаврентьевич так стыдил, так срамил! Ты, говорит, возьми себе жену, с ней и тешься, а не то чтобы блудом распаляться!

Красивый чернобровый Петруха, поселившись при Ордине-Нащокине в Царевиче-Дмитриеве, заскучал. С одной стороны, и скучать вроде некогда, потому что для хождения по Двине строится речная флотилия и его знания очень даже требуются. С другой стороны, всякий Адамов сын нуждается в Евиной дочке, и Петруха пошел по рукам. Молодые горожанки охотно открывали перед ним окошки своих спален — во избежание лишних бед Петруха имел дело лишь с замужними. Когда Ордину-Нащокину донесли об этом, он за голову схватился. Некоторое время Петруха тщательно заметал следы, но однажды обманутый супруг подкараулил его; ночная уличная драка оказалась для супруга очень неудачной; Афанасий Лаврентьевич уже хотел отослать проказника с глаз долой в Архангельск, но Петруха поклялся, что женится на русской девице и заберет ее в Царевиче-Дмитриев.

По летнему времени ему хватало судостроительных забот, и потому он уговорился с Ивашкой, что тот поищет ему невесту на Москве. Знакомство с суженой перед алтарем было в порядке вещей, и Петруха только просил друга выбрать красивую и не слишком дородную, да разглядеть ее повнимательнее, потому что нигде в мире нет такого обмана по части девок, как в Москве: могут к свахе и младшую сестру невесты вывести, и вообще чужую пригожую девицу.

Все это Ивашка растолковал матушке, она повздыхала, поохала и согласилась помочь. Потом он пошел к Денизе и застал ее с Анриэттой занятых новой книжкой.

В подарок жене Ивашка привез диковинку — роман госпожи де Скюдери «Клелия», недавно завершенный и напечатанный в Париже весь целиком. Роман неисповедимыми путями попал в Курляндию — как Ивашка полагал, был прислан в подарок кому-то из фрейлин-француженок польской королевы Марии-Луизы (поляки звали ее Людовикой), а вот его дорога от Варшавы до Митавы уже была совершенно загадочной.

— Ну что? Скоро ли? — спросил Ивашка, имея в виду наследника.

Дениза-Дарья второй раз была брюхата и знала приметы близких родов.

— Сама удивляюсь, уже пора, а он и не думает.

Потом Дениза позвала девку — помочь стелить постель, а Ивашка с Анриэттой вышли в сад.

Сама мысль о дружбе между мужчиной и женщиной была для московита странной. С родной сестрой — и то не всякий ладит. Было еще кумовство — кум с кумой состоят обычно в веселом приятельстве, и недаром в народе говорится: какая кума под кумом не была… Ивашка решил, что Анриэтта ему вроде кумы, соответственно с ней и обходился.

— Покрестилась бы ты, сестрица, — сказал он. — Была бы моему сынку восприемницей, так бы с тобой наконец и породнились.

— Не хочу, — ответила она. — У меня и без того запутанные дела с Господом.

— Вот и распутаешь. У нас при крещении все прошлые грехи смываются.

— Нет, не хочу.

— А чего же ты хочешь?

О том, что Анриэтта скучает, Ивашка догадывался. Не получив ответа, он сделал заманчивое предложение:

— Может, поедешь со мной в Царевиче-Дмитриев? Побываешь в Риге, купишь себе, чего душа желает.

— А что потом?

Этого Ивашка не знал.

Он расспросил Анриэтту, как им с Денизой жилось в его отсутствие, и пошел к жене.

О супружеских радостях и речи быть не могло, они просто легли рядышком, укрывшись вместо одеяла большой простыней — ночи были очень теплыми.

— Я тебя люблю, — сказала Дениза. — И очень хочу, чтобы ты увидел сыночка.

— Да и я тебя люблю, и я того же хочу. Но поди знай, когда прикажут возвращаться… Завтра пойду к Башмакову, поклонюсь в ножки, может, позволит подольше побыть дома.

Так Ивашка и сделал.

Он был догадлив: не стал падать перед дьяком на коленки и биться лбом об пол, а сперва деловито и толково ответил на все вопросы о лифляндском житье-бытье, возникшие у Дементия Минича при чтении писем. Потом лишь, когда Башмаков сдержанно похвалил его, с самым смущенным видом сказал:

— Батюшка Дементий Минич, не вели казнить… дельце такое, что без твоей воли и приступать боюсь…

— Говори уж.

— Я про Петруху Васильева. Афанасий Лаврентьевич тебе о его шалостях писать не стал, чтобы молодца не позорить, а дельце такое… Приказал мне Афанасий Лаврентьевич его женить!

Много любопытного услышал Башмаков за все годы, что возглавлял Приказ тайных дел, но такого не доводилось.

— Да кто ты таков, чтобы его женить? Отец ты Васильеву, мать, тетка?

— Не вели казнить, вели слово молвить!

И, получив позволение, Ивашка объяснил, как вышло, что ему приказано искать для Васильева невесту.

— Забавно. И что же ты намерен делать? — спросил Башмаков.

— Перво-наперво — в храм Божий, заказать молебен Богородице, чтобы способствовала, и другой — Николаю-угоднику, чтобы хорошее приданое послал, потом — святому Спиридону Тримифунтскому в Даниловом монастыре, и еще, сказывали, принесли с Афона образ «Неувядаемый цвет»…

— Будет, будет! Помолился — далее?

— Далее матушка свах позовет. Все чин по чину… Да только, если свахи обманут и лежалый товар подсунут, с кого спрос? Да с меня же! Вот в чем беда: не хочу Петрухе, дураку, плохую невесту сосватать, а хорошую — тут самому во все вникать надобно! Не только свах слушать — они такого напоют! Самому девок глядеть, о приданом у знающих людей выведывать! Ведь Петруха мне — как брат родной! — пылко восклицал Ивашка.

— Так к чему же ты клонишь?

И тут Ивашка действительно повалился в ноги дьяку.

— Батюшка Дементий Минич, дозволь на месячишко в Москве остаться!

Башмаков рассмеялся:

— Воевода твой знает, что ты в Москве застрянешь?

— Да как же не знать? Понимает, чай, каково, когда свадьбу слаживаешь… Да он без меня не пропадет, есть кому бумаги переводить. Вон Воин Афанасьевич скоро к нему вернется.

— А какого ты мнения о Воине Афанасьевиче?

— Переводит изрядно, почерк у него отменный, из головы ничего не придумывает, непонятное слово хоть час по лексиконам ищет, но найдет…

— Я не про то. Как он с людьми ладит?

Вопрос Ивашку озадачил. Непростой был вопросец, а с подковыркой. Видимо, пока Ивашка хлебал ботвинью, младший Ордын-Нащокин что-то в Кремле натворил.

— А ему и ладить не приходилось. Кто скажет слово поперек воеводскому сыну?

— Ты прав. Но если бывал чем-то недоволен — что делал? Шумел, батюшке жаловался, оплеухой награждал? Или выжидал случая, чтобы поквитаться?

— Нет, оплеух за ним не водилось. Он, Воин Афанасьевич, кроток, да только…

— Что?

— Уж и не знаю, как сказать, чтобы понапрасну не опорочить.

— Да говори уж, как есть.

— Мне все время казалось — он потому на нас не сердится, что за людей не считает. Если оса укусила, чего на нее, дуру, сердиться? Батюшку своего он уважает, да только…

— Из тебя каждое слово клещами тянуть?!

— Только тогда и рад, когда к батюшке наезжают иноземцы или когда батюшка его в Митаву с собой берет или даже одного посылает. Вот если иноземец над ним посмеется, тогда будет большая обида. А то еще было — герцогинины девки над ним смеялись, очень огорчился. А им что — лишь бы зубы скалить! Был бы он ростом на два вершка повыше, да в плечах пошире, да личико не с кулак… Они бы сами на нем висли, я этих девок знаю, они все порченые!

Башмаков задумался.

— Ладно, дам я тебе месячишко на поиски невесты для Васильева, — сказал он. — Но, чтобы не разленился, будешь ходить на службу в Посольский приказ, поучишь там молодых толмачей. И сегодня же сбегай на Варварку, спроси, где дом купца Кольцова, навести Воина Афанасьевича. Узнай, как он там устроился, не надобно ли чего, да приглядись — доволен ли или сердит. Ты его лучше знаешь, ты догадаешься. И тут же донесешь. Ну, ступай!

Сперва Ивашка поспешил к себе в Замоскворечье — обрадовать жену. Потом, поскольку еще не вернул бахмата в государевы конюшни, поехал верхом на Варварку. Там узнал, что Ордин-Нащокин-младший отправился в конную прогулку с приятелем, Василием Чертковым, которого знал еще с псковских времен. Раз привел с собой хорошего аргамака — грех не покататься, людей посмотреть, себя показать. Ивашка согласился, что воистину грех, и отправился доносить Башмакову: Воин-де Афанасьевич жизнью доволен, развлекается.

На следующий день он опять побывал на Варварке и узнал, что воеводский сын с приятелем собрались в Донской монастырь — Богу помолиться. Оба, отъезжая, были веселы, Чертков даже хохотал. Ивашка Черткова не знал, иначе бы возразил, что это беспокойное чадушко всегда хохочет.

Третья попытка увидеть Воина Афанасьевича тоже кончилась ничем, но кольцовский сторож сказал: гость уже поговаривал об отъезде в Царевиче-Дмитриев. Это Ивашку удивило: он знал, что Воин Афанасьевич полагал провести в Москве седмицу, а то и две. Но спорить со сторожем он не стал.

Все это было исправно донесено Башмакову, и тот подтвердил: собирается отряд, чтобы ехать в Царевиче-Дмитриев, пойдут казаки взамен тех, которых прислал Ордин-Нащокин, и еще другие — сменить тех, что замарали себя всякими пакостями. Также, благо есть хорошая охрана, повезут дорогие меха на подарки знатным людям и всякие поделки из рыбьей кости.

Ивашка испугался: как бы Башмаков, забыв про обещание, и его с тем отрядом не отправил. Но Башмаков на память не жаловался.

Придя домой, Ивашка даже не был впущен в покои, а велела ему матушка сидеть в саду, коли так уж захочется спать, — пусть кинет тулуп на лавку в подклете, потому что не до него — невестка рожает. И там, в горницах, повивальная бабка устроила такую суету с повелениями и причитаниями — хоть святых выноси да и сам выходи.

— Спать? — переспросил удивленный Ивашка. — Господи Иисусе!

Он понесся к отцу Кондрату, потребовал, чтобы тот отворил церковь и приступил к молебну во здравие. Посулил полтину да десять копеек сразу на свечи пожертвовал. Отец Кондрат еще просил помощи по хозяйству — нужно было новый сундук по узкой, с высоченными ступенями лестнице в светелку втащить. И, пока он Богу молился за рабу Дарью, Ивашка с работником Кузьмой маялись с сундуком, предназначенным не столько для хранения девичьего приданого, сколько для внушения трепета свахам: обе поповны, Соломия и Степанида, были девки на выданье, и отец Кондрат, зная, что одну следует отдать за лицо духовного звания, которому потом передать свой приход, вторую хотел видеть за дворянином, пусть даже обнищавшим и голоштанным.

Потом Ивашка поспешил домой — чтобы хоть быть поблизости от жены. Он бродил по саду, рука сама сдернула с ветки незрелое яблоко, насилу отплевался. Из открытого окошка горницы доносились то стоны, то крики. Длилось это дотемна, потом шум стих. Ивашка, испугавшись, побежал к дому, взлетел на высокое крыльцо и столкнулся с матушкой.

— Сын, сыночек! — крикнула она. — Такой ладный парнишечка, богатырь!

Ивашка, без всякого почтения отодвинув мать, ворвался в горницу. Там уже обмывали младенца в лохани. Увидев мужчину, женщины закричали, повитуха накинула на роженицу грязную простыню, ее помощница хотела вытолкать Ивашку, он отмахнулся и упал на колени перед постелью. Дениза, совсем слабенькая, повернула к нему голову.

— Я обещала… — прошептала она.

Ивашка взял жену за руку и, неожиданно для себя, эту руку поцеловал.

Потом его все же выставили.

Спал он в подклете, поднялся ни свет ни заря. Зная, что Дениза должна спать, и спать много, он бросил камушком в окошко Анриэтты. Нужно было хоть с кем-то поговорить о сыне. Анриэтта не отозвалась, Ивашка опять пошел в сад. Он был счастлив безмерно. Там, в саду, его и нашла матушка.

И началась вся та радостная суета, которая сопутствует крестинам и крестинному угощению. Хорошо, в Посольском приказе знали, что Ивашке предстоит такой замечательный праздник, и никого за ним не посылали. Кончилось тем, что Ивашка счет дням потерял. То он с женой сидел, то свахе Марковне приметы и качества будущей невесты втолковывал, то со свахой Петровной ругался: она, Петровна, хотела девку-перестарка подсунуть, а коли перестарок — значит, страшнее чумы и холеры. В приказ он тоже ходил — нельзя не ходить, тут же Башмакову донесут. Словом, ни минуты спокойной у Ивашки не было.

И вот настала ночь, которая поставила крест на его приятном и веселом житье.

Все уже легли, когда прискакал конюшонок с Больших Аргамачьих конюшен, ведя в поводу другого коня — для Ивашки.

— Дементий Минич к себе звать изволят, — сказал конюшонок, парнишка лет четырнадцати. — Спешно!

Он был очень горд тем, что выполняет приказание самого Башмакова.

Ивашка быстро оделся, поцеловал встревоженную Денизу и перекрестил колыбельку со спящим Митенькой.

Ночью, когда кремлевские ворота все на запоре, для гостей есть калитка у Боровицких ворот — принимать и посылать гонцов, до рассвета впускать тех служителей, что не в самом Кремле живут, а поблизости. Конюшонок спешился, вошел сам и втянул за повод коня, Ивашка — также. Сторож не сказал ему ни слова. Отдав бахмата конюшонку, Ивашка пошел, куда велено, — к Приказу тайных дел, располагавшемуся не в каменном приказном здании, а чуть ли не в самом Верху, поблизости от государевых покоев. Там его по пути дважды остановили сторожевые стрельцы, но он благополучно добрался до Башмакова.

В невеликом помещении приказа были двое — Дементий Минич и сам государь, оба — в комнатной одежде, в простых зипунах, накинутых поверх рубах.

Ивашка, испугавшись, рухнул на колени.

— Встань, — велел государь. — Что тебе известно о намерениях Войнушки Ордина-Нащокина?

— В Царевиче-Дмитриев хотел ехать, государь-батюшка!

— Не доехал!

— Гонца Афанасий Лаврентьевич прислал, беспокоится, не было ли дурна, — добавил Башмаков. — Где-то между Крейцбургом и Царевиче-Дмитриевым пропал. Что тебе о том ведомо?

— Ничего не ведомо, батюшка Дементий Минич… и государь-батюшка!..

— Я тебя посылал вызнавать, чем занят и в каком расположении духа этот Войнушка, — напомнил Башмаков. — А ты мне что донес?

— Что конными прогулками развлекается! С приятелем! С псковского дворянина сыном Васькой Чертковым!

— Вот вместе с Чертковым-то он и сгинул. Сказал за Крейцбургом, что до Царевиче-Дмитриева всего верст тридцать осталось, охота к вечеру там быть и в постели ночевать, не у костра, пересел с бахмата на аргамака, другого аргамака дал Черткову — и нет их обоих! Казаки без него на другой день потихоньку пришли, а его-то и нет. Давай, Иванушка, вспоминай все, что тебе на кольцовском дворе про этого гостенька сказывали, — велел Башмаков.

Память у Ивашки была отменная. Вот сообразительности иногда недоставало. Он не знал, что с самого начала нужно доносить Башмакову, как Воин Афанасьевич ездил к Спасскому мосту, покупал немецкие печатные листы непотребного вида и дарил их Ваське Черткову. Вот сейчас и доложил…

— Как будто в тех краях на дорогах уже не шалят… — пробормотал государь. — Не в Двине же они утонули!

Вдруг Ивашку осенило:

— Государь-батюшка, дозволь слово молвить!

— Говори.

— Казаки кроме мягкой рухляди в Царевиче-Дмитриев и деньги везли! У кого те деньги были?

— Да у Войнушки, поди… С деньгами, значит, пропал, с аргамаками и с Чертковым! Но коли он в чужие края побежал, моя вина, моя, — неожиданно сказал государь. — Надо было мне тех ловчих и стольников плетью разогнать! Да слаб, слаб духом! Моя вина!

— Ступай, ступай, чтоб духу твоего здесь не было! — напустился на Ивашку Башмаков и в тычки выставил его из комнаты.

Низкая, с округлым верхом дверь захлопнулась.

Ивашка, чудом успев перескочить через высокий порог, устоял на ногах и крепко поскреб в затылке.

Поскольку русский человек задним умом крепок, он подумал: следовало бы спросить, не вез ли Ордин-Нащокин-младший важных писем, в том числе и таких, что рисуют хитрой тайнописью. А потом понял, что за такой вопрос мог бы не только тычков, но и оплеуху огрести. Если ночью государь и Башмаков разбираются с пропажей — дело не только в кошеле золота и резвых аргамаках.

Уходить он не мог — Башмаков всего лишь выгнал его в темный коридор, но не сказал возвращаться домой. Ивашка пошарил по стене в поисках лавки, нашел лавку, сел и приготовился ждать.

Ждал он недолго. Дверь отворилась, Башмаков пальцем поманил в комнату. Государя там уже не было.

— Ты, Ванюшка, на левом берегу Двины часто бывал? Знаешь тамошние места? — спросил дьяк.

— Доводилось, батюшка Дементий Минич. Герцог Якоб, еще пока его шведы не увезли, дважды Афанасия Лаврентьевича на охоту звал, ну и мы при нем.

— Ступай домой, соберись в дорогу, я за тобой пришлю.

Ивашка понял, что спокойная жизнь окончена.

Разумеется, о том, чтобы дать ему лошадь, никто не подумал, и Ивашка шел от Кремля домой пешком. А это добрых две версты. Днем, может, и немного, а ночью для безоружного человека, имеющего при себе лишь маленький нож-засапожник, многовато.

Дома была суета — Митенька плакал и не хотел засыпать. Это перескочило и на Вареньку — тоже принялась реветь. Женщины прямо с ног сбились, укачивая детишек и успокаивая Денизу. Анриэтта сбежала от суматохи в сад и сидела там угрюмая — Ивашке даже пришло на ум сравнение с голодной и злой волчицей.

— Что случилось? — спросила она Ивашку.

Московиты редко испытывали почтение к своим женщинам, потому что бабья дорога — от печи до порога. Даже верховые боярыни, толковые и деловитые, знающие счет деньгам и ведущие царицыно немалое хозяйство почти без мужской помощи, не внушали особого уважения: их никто и не видел, разве что знали про их существование. Даже властные купеческие вдовы, после смерти мужей возглавившие дело и сумевшие удвоить и утроить доходы, могли вызвать страх и зависть, но не уважение. Вот разве что пожилые и опытные игуменьи больших девичьих монастырей — и то почитали не столько каждую известную матушку, сколько ее чин в церковной иерархии.

Но Анриэтта и Дениза были из другого мира — из того, где женщины порой справлялись с мужскими обязанностями лучше мужчин. Они в Царевиче-Дмитриеве рассказывали Ивашке, Петрухе, Ордину-Нащокину и оставшемуся при нем подьячему Посольского приказа Арсению Петровичу Шумилову, как во время французского бунта аристократов против короля, получившего название Фронды, знатные дамы командовали отрядами солдат и стравливали между собой герцогов и прочих вельмож. Это было странно и даже страшновато. Узнав про похождения герцогини де Лонгвиль, очаровательной блондинки, которую прозвали черным ангелом Фронды, Афанасий Лаврентьевич даже перекрестился, пробормотав:

— С нами крестная сила, последние дни настали…

Так что Ивашка, зная, какой жизненный опыт приобрели его супруга и Анриэтта, рассказал о побеге Ордина-Нащокина-младшего. Анриэтта задала несколько вопросов и задумалась:

— Знаешь что, братец? Это ведь очень опасная интрига. Я сейчас скажу, о чем совещаются ваш царь и господин Башмаков.

Башмакова она знала — когда Ивашка привез в Москву француженок, дьяк Приказа тайных дел нарочно приезжал ночью в Замоскворечье, чтобы побеседовать с ними. Не вызывать же этих баб в Кремль среди бела дня!

— Рассуждают, куда этот дурень Войнушка с бумагами и с деньгами подевался и для чего потащил с собой Ваську Черткова! — брякнул Ивашка.

— Не так все просто. Ты ведь в шахматы играешь?

— Играю немного.

Действительно, Ивашка с Денизой иногда шахматами забавлялись.

— Этот молодой господин — такая пешка, что может доставить много хлопот королю и ферзю. Он на что-то смертельно обижен. Недаром же господин Башмаков пытался разведать, в каком он настроении. Если ты правильно передал слова его величества, то обида случилась, когда господин Ордин-Нащокин вечером ждал в Кремле, пока его величество вернется с охоты. Вместе с его величеством было много придворной молодежи; вот я и думаю, что эти бездельники наговорили господину Ордину-Нащокину глупостей. Скорее всего, они его жестоко оскорбили. Это тот случай, когда стрелу вроде бы пускают в сына, а метят в отца. Нужно узнать подробности.

— Я постараюсь.

— Я встречалась с этим молодым господином в Кокенгаузене, — сказала Анриэтта, которая никак не приспособилась выговаривать «Царевиче-Дмитриев». — Мое мнение — он слаб. Он живет за спиной отца, который силен, и он не научился сам быть сильным. Поэтому он не принимает вызова, не идет в бой, а убегает. Как дитя, которое прячется от няньки в кустах. Его оскорбили — он мог, как у вас принято, броситься в ноги вашему царю, принести жалобу, дать обидчику пощечину, раз уж у вас не бывает дуэлей…

Про дуэли Ивашка слыхивал, но ни одной не видал даже в Курляндии, а не то что на Москве; разве что в Немецкой слободе иноземцы могли схватиться на шпагах, так не станешь же нарочно там сидеть и ждать, пока они поругаются.

— Да что пощечина — плетью бы их!

— Тоже хорошее средство. Так вот — его величество и господин Башмаков сейчас, если только не пошли спать, рассуждают: что будет, если беглецы сумеют добраться до Польши.

— А что будет?

— Они попадут в когти к иезуитам. И это уже — настоящая опасность.

Глава третья

Ивашке было стыдно.

Он не понял, что требуется Башмакову, и отнесся к поручению спустя рукава. Решил: раз Воин Афанасьевич развлекается конными прогулками с давним приятелем, то все замечательно. А надо было расспросить людей, в каком настроении вернулся Ордин-Нащокин-младший из Кремля, не пил ли с горя, не сказал ли чего важного.

Поспав в подклете, Ивашка с утра поспешил на Варварку.

Ему показалось странным, что ночью не было сказано ни слова о дядьке Пафнутии. Насколько Ивашка знал Войнушку Ордина-Нащокина, тот просто был обязан взять с собой дядьку. Кто же ему, горемычному, постельку стелить будет, за бельишком смотреть, утром и вечером головушку чесать? Сказано было: ушли на двух аргамаках. Не посадил же Ордин-Нащокин-младший дядьку сзади на конский круп.

Купец Кольцов, приютивший Воина Афанасьевича с дядькой, как раз выходил из калитки с двумя приказчиками — спешил на торг, к своим лавкам. Ивашка наобум лазаря спросил про Пафнутия: он-де уговаривался со стариком, что навестит и поклоны от родни передаст.

— Спиной скорбен дядя Пафнутий, — ответил купец. — Как его скрючило, стал, как буква глаголь, не разогнется. Мы знахаря позвали, третий раз уж его в баню водит, правит спину — все без толку.

Ивашка чуть было не воскликнул «Слава богу!».

Его отвели в чулан к дядьке Пафнутию. Тот, увидев знакомца, обрадовался, пожаловался, что хвороба не позволила сопровождать питомца, и, будучи стариком разговорчивым, рассказал все, что знал про Войнушенькино житье в Москве.

Оказалось, придворная молодежь честила его оборванцем и иноземцем, издевалась над его невеликим ростом, над плохо растущей бородой. Даже государя не постыдились — он эту ругань застал. И питомец, хоть и был принят государем, хоть и был обласкан Алексеем Михайловичем, хоть и получил с царской руки дорогой перстень, вернулся домой злым, раздраженным и близким к отчаянию. Он толковал, что даже при дворе курляндского герцога не бывает такого поношения и бесчестья, а уж при французском, испанском и английском дворах — тем более. Он называл молодых языкастых стольников дикарями и дармоедами, не знающими грамоты даже настолько, чтобы по молитвослову акафист без запинки прочитать. Даже перстень не радовал — Воин Афанасьевич понимал, что подарок даден за отцовские, а не за его собственные заслуги.

Про Ваську Черткова дядька Пафнутий сказал кратко:

— Скоморох, прости Господи!

Ивашка пошел домой, размышляя: возможна ли такая обида, чтобы из-за нее предать своего государя? Разве что, может, государь на жену или на дочь покусился. И то, зная Алексея Михайловича, трудно вообразить, что он пойдет на такой грех. Хотя в европейских странах всякое случалось. В Посольском приказе не брезговали и слухами — надо же знать, с кем имеешь дело. Так про английского короля Карла, почти вернувшего себе престол, было известно, что ни одной красивой девки не пропустит. Дед нынешнего французского короля тоже был сластолюбец изрядный, но во всем прочем — человек почтенный. Да что далеко ходить — курляндский герцог Якоб, хотя в молодые годы много постранствовал и вряд ли хранил целомудрие, женившись, стал примерным супругом, а если позволял себе шалости, то тайные.

Дома он вызвал в сад Анриэтту. Она была рада сбежать от детских криков и бабьей суеты.

— Я думаю, замысел сбежать зрел у него давно, — сказала Анриэтта. — Но зрел так, как у слабых людей. Я вот тоже могу мечтать, как на луну полечу, и даже читать книжку господина де Бержерака «Иной свет».

Ивашка перекрестился.

— Это не про загробную жизнь. В книжке два романа, так, в одном автор рассказывает, как он на луну летал, какие там государства видел. Так я могу, когда мне все надоест, мечтать о луне, но на самом деле, даже если мне предложат верное средство, как в книжке…

— Там есть верное средство добраться до луны? — Ивашка был совершенно ошарашен. Оказалось, во Франции и на луну летать выучились, а московиты только таращатся на нее без толку!

Анриэтта с немалым трудом объяснила возмущенному московиту, что такое писательское воображение.

— Можно проделать опыт, — предложила она. — Разденьтесь ночью догола и ложитесь в саду. К рассвету ваше тело покроется росой. Потом роса начнет испаряться, и вместе с этими испарениями вы подниметесь в небо. Так советует господин де Бержерак. Ночи теперь теплые — попробуй!

— Спаси и сохрани, — Ивашка опять перекрестился.

— Вот слабый духом человек будет читать такую книгу и представлять, как он летит на луну. А на луне хорошо — все благовоспитанные, галантные, всюду звучит приятная музыка, никого за проступки не наказывают. Вот так господин Ордин-Нащокин думал про Францию, Италию и Голландию. Он ведь встречался с иноземцами, которые хвалили свое отечество, им так по долгу службы полагалось. А тут ваша Москва и приласкала его на свой лад. И он решил лететь на луну…

Теперь Ивашка понял иносказание.

— Но, если его там примут плохо, он ведь сразу домой прибежит? — предположил он.

— Побоится, — твердо сказала Анриэтта. — Будет там в свином хлеву у свиней помои воровать, а вернуться — страшно и стыдно. Много должен будет пережить этот господин, чтобы вернуться. Но и когда приедет, верить ему опасно.

— Отчего?

Тут в окошко стали звать Анриэтту к Денизе, и она ушла.

А Ивашка хотел было поразмыслить над этим странным делом, но прибежала сваха Марковна. Ему было не до Петрухиных невест, но выслушать бабу пришлось. Тем более невеста оказалась подходящая, дочка подьячего Земского приказа, а там у подьячих много серебра к пальцам прилипает.

— В какой храм она ходит? — спросил Ивашка.

— Во Всехсвятский на Кулишках. Они там в Зарядье живут.

— Завтра пойду взгляну, какова собой.

Это было вранье — не завтра, а сегодня же, и не сам, а пусть матушка Марфа Андреевна сходит. Ей, матушке, сподручнее к подьяческой дочке приглядеться, она, может, что важное разведает. Тем более, как все пожилые бабы, она страсть как любит все сватовские и свадебные затеи.

До вечера Ивашка успел сходить в Посольский приказ, поузнавать насчет будущего Петрухиного тестя, застрял дотемна, а когда вернулся — оказалось, во дворе сидит сердитый Башмаков.

— Где тебя нелегкая носит? — напустился он на Ивашку. — Поди приведи ту бабу, что ты вместе со своей женой из Курляндии вывез. Я за ней вашу дворовую девку посылал, так она у вас бестолковая — ушла и пропала.

Ивашка привел Анриэтту.

Она уже привыкла одеваться на русский лад, в летник поверх красной рубахи, отвыкла от корсетов, но очень не любила прятать волосы — а ее светлые волосы, если их распустить, были превеликим соблазном. Однако, узнав, что ждет дьяк Приказа тайных дел, она убрала косы в волосник, а сверху — простой белый повойник, но не удержалась — выпустила на лоб короткие кудряшки. Так на Москве не было принято, но она раз в два-три месяца просила Денизу подкоротить кудряшки и, глядя в тусклое зеркальце, видела себя прежнюю.

Башмаков встал и поклонился — не в пояс, мазнув пальцами по земле, а кивком и легким наклоном стана. Примерно так же поклонилась ему и Анриэтта.

— Толмачить будешь, — сказал Башмаков Ивашке. — Как тогда.

«Тогда» Ивашка переводил их разговор с русского на французский и обратно.

Анриэтта подтвердила, что слышала о побеге Воина Ордина-Нащокина. А на вопрос о подстерегающих беглеца опасностях ответила так:

— Он знает о польских, голландских и французских нравах только из книг и по встречам с теми иноземцами, которые бывали при курляндском дворе. Но там все стараются быть кроткими, как голуби. Он не знает, как ярится польский пан, над которым неудачно пошутили. Он не знает, как французский дворянин вызывает на дуэль за кашель или чихание в своем присутствии. И его никто не обучал ни рубке на саблях, ни фехтованию на рапирах и шпагах. Так что первая опасность — смерть в поединке. Но, господин Башмаков, это еще не самое страшное.

— Что вы имеете в виду?

— То, что в лучшем случае он умрет, не успев причинить вреда своему государю.

Башмаков, услышав перевод, посмотрел на Анриэтту озадаченно — не ждал, что женщина способна так рассуждать.

— Какого вреда нам от него ждать?

— Иезуиты, господин Башмаков… Вот кто вцепится в него мертвой хваткой. Потом он вернется, он на коленях приползет к своему батюшке, он получит прощение, ваш государь его помилует… Но он уже будет тайным католиком! И он уже будет служить иезуитам! Все, что он будет делать в Москве, он сделает во благо общества Иисуса.

— Вы католичка?

— Да. Но я просто католичка, я верю в Бога так, как меня в детстве научили. Я верю… я верю, когда мне нужна Божья помощь, когда я в опасности… тогда я очень горячо верю! Но я не желаю власти. Я видела, как борются за власть, и поняла: люди, которым нужна власть, далеки от веры. А братству Иисуса нужна только власть. Они, как муравьи, способны пролезть в любую щель. Знаете ли, как они сейчас взяли в свои цепкие лапы польское королевство?

— Я слыхал.

Ивашка покосился на Башмакова: ему казалось, что дьяк Приказа тайных дел знает все на свете; во всяком случае, чем живет Речь Посполита, он знать обязан. Та простая мысль, что Башмаков — не змей-горыныч, имеет всего одну голову и эта голова не в состоянии вместить сведения, которыми располагают все государевы приказы, Ивашке пришла уже потом.

— Они там уже лет сто, не меньше. Все школы в их руках, они отличные учителя, да только их наука — им одним на пользу, а полякам — во вред. Я слыхала, будучи в Курляндии, что «кровавый потоп» по их вине возник. Что паны после их выучки не смогли поладить с казаками. Хотя точно я не знаю… Но от них всего можно ожидать.

— Они и к нам приходили, чтобы посадить на русский трон королевича Владислава, — сказал Башмаков. — Это давно было, больше чем полвека назад. Нашелся человек, объявился в Польше, выдал себя за покойного царевича Дмитрия. Здесь бы не посмел, здесь бы его сразу вывели на чистую воду… Переведи, Ванюша, повразумительнее. А там — сошло! Иезуиты поняли, какой клад им в руки дался. Этот Лжедмитрий обещал им, если приведут его к власти в Московии, вся Московия подчинится папе римскому. Ввели самозванца в дома вельмож, посватали ему дочь сандомирского воеводы Мнишека — Маринку, добились того, что король Сигизмунд стал собирать войско для похода на Россию. А самозванец от православной веры торжественно отрекся — хотя черт его разберет, какой он веры до того был. В Москву-то он попал — на коне въехал, а из Москвы по воздуху улетел…

Ивашка воззрился на Дементия Минича: неужто на луну? Да и Анриэтта явно удивилась.

— Убили, тело сожгли, пеплом пушку зарядили да в сторону Польши выстрелили, — объяснил Башмаков. — Что ты так глядишь, Ванюша? Такие вещи знать надобно. С той поры, со времени великой Смуты, мы здесь иезуитов не любим. И к себе не пускаем.

— Правильно делаете. А сейчас ваш перебежчик может им узкую щелочку открыть, и они протиснутся. Они ведь не носят сутан…

Ивашка перевел слово «сутаны» как «монашеские рясы».

— Они знают ремесла, они обучены такому обхождению, что любого на что угодно уговорят. А господина Ордина-Нащокина и уговаривать не придется — особенно когда у него деньги кончатся.

— Вы все очень хорошо объяснили.

— Я еще не все объяснила! Знаете ли вы про государство Парагвай?

Башмаков посмотрел на Ивашку, Ивашка — на Башмакова. Оба услышали это слово впервые в жизни.

— Я сама плохо себе представляю, где это, надо посмотреть в какой-нибудь космографии. Иезуиты начали там проповедовать. Они увлекли бедных индейцев, они построили города, они говорили, что хотят защитить индейцев от жестоких португальцев и кровожадных испанцев. Им поверили! Они ведь отличные проповедники и охотно учат чужие языки. И они создали свое государство в государстве. Поверьте, если сюда придут иезуиты, вы по речи не сможете отличить их от природных московитов. А проповедовать они будут так, что толпа зальется слезами восторга. Судьба индейцев была такова: у них отняли всю собственность и загнали их в мастерские и на огромные поля. За работу и послушание им выдают только еду и одежду. Они выделывают кожи, прядут шерсть, выращивают табак и много иного, все это иезуиты продают за большие деньги, а деньги идут в казну ордена. Для них главное — братство Иисуса, сами себя они не называют иезуитами… Теперь понимаете, что будет, если они проберутся в Московию?

— Вас настолько беспокоит судьба Московии? — удивился Башмаков.

— Вы простодушны, как те парагвайские индейцы, — ответила Анриэтта. — Я не желаю вам такой судьбы, вот и все. Я не желаю, чтобы духовником вашего царя был иезуит. Я не желаю, чтобы ваших царей убивали потому, что они не угодили иезуитам. Так было много лет назад, когда они наняли убийцу для доброго короля Генриха. Но что я могу? Только сказать вам о своих опасениях.

— Про Парагвай мы не знали.

— Теперь будете знать. Индейцы тоже не подозревали, что их могут обмануть.

— Благодарю вас, сударыня, — церемонно сказал Башмаков и встал. — Ванюша, никуда не отлучайся, жди моих приказаний.

После чего дьяк в государевом имени, как велено было писать его в бумагах, Дементий Минич Башмаков, заложил два пальца в рот и громко свистнул. Из переулка ответили таким же свистом, и чуть погодя у садовой калитки появился уже знакомый Ивашке конюшонок — сам на бахмате, другого бахмата вел в поводу.

Башмаков, как почти все московиты, прекрасно ездил верхом. В седло он взлетел, казалось, едва коснувшись рукой конской холки. Дьяку было чуть за тридцать, и он не нуждался в услугах конюшего, подававшего стремя.

— Вот так-то, сестрица, — сказал по-русски Анриэтте Ивашка. — Натворил бед наш Войнушка…

— Еще только собирается натворить, — по-французски ответила она. — На месте господина Башмакова я бы отправила за господином Ординым-Нащокиным надежных людей.

Ивашка чуть было не спросил: зачем? Но догадался сам.

Пропали два дурня где-то в польских чащобах — ну и царствие им небесное.

Жалко было Воина Афанасьевича — все, кто состоял при Афанасии Лаврентьевиче в Царевиче-Дмитриеве, поневоле сдружились, а воеводский сын был хорошо образован, знал ответы на многие вопросы, не наушничал батюшке, если кто-то из писцов или толмачей начудит или явится на службу лишь к обеду. Под батюшкиным руководством цены бы ему не было, а каково сам собой руководить будет? При всем хорошем отношении к Воину Афанасьевичу Ивашка бы ему покупку коня на торгу не доверил — обманут, всучат старую беззубую клячу.

Наутро Ивашка услышал матушкин донос о Петрухиной невесте.

— Я рядом с ней встала, — сказала Марфа Андреевна. — Девка в соку, лет ей не девятнадцать, как Марковна врет, а все двадцать два, нос длинноват, да это все не беда, а вот сущая беда — изо рта воняет.

— Будь она неладна! — воскликнул Ивашка. — Такой нам не надобно! Что ж это такое? На всей Москве для Петрухи подходящей девки нет!

— Марковна сперва норовит лежалый товар сбыть. Погоди, она нам еще двух-трех негодных предложит, а потом, коли хочет с нас денег за услугу взять, и хорошую невесту посватает.

Но не судьба была Ивашке наскоро женить лучшего товарища. В обеденную пору прибежал посыльный — истопник Приказа тайных дел, также Ивашка, передал грамотку. В грамотке сказано: собираться в дорогу, а спозаранку, еще до того, как начнут отворять кремлевские ворота, быть у Боровицких, у калитки.

Ивашка поспешил к Денизе. У нее сидела Анриэтта, и он объяснил женщинам, что, сдается, будет послан в погоню за Войнушкой Ординым-Нащокиным и беспутным Васькой Чертковым.

— Вряд ли они застряли в Курляндии, — сказал Ивашка. — По моему разумению, оба уже в Литве, у литовских панов меды пьют. В Курляндии-то до них легко дотянуться. А Литва не на краю света. Может, месяца через полтора и вернусь. Может, даже к Успенью.

Прибежала Варенька — в одной рубашонке, как все московские дети в летнюю пору, босая, — полезла к батьке на колени; батька, расчувствовавшись, поцеловал тугую розовую щечку.

Анриэтта была занята важным делом — расчесывала длинные темные волосы Денизы. Когда Дениза рожала, косы ей, по обычаю, расплели и все узелки на одежде развязали. Повивальные бабки божились, что оставленный узел завязывает путь выходящему из утробы дитяти. К концу родов волосы так спутались и сбились, что Анриэтта лишь теперь, прядь за прядью, разобрала их.

Ивашка любовался женой. В замужестве она немного пополнела, лицо округлилось, а что кожа осталась смуглой, только чуть посветлела, так ведь и это поправимо: идя на люди, можно набелиться и нарумяниться. Особенно он любил эти длинные пышные волосы — когда Дениза распускала их, то могла, опускаясь на стул или скамью, сесть на кончики. Поймав взгляд мужа, она улыбнулась. Улыбнулся и он. Так они молча подтвердили друг другу свою любовь.

— Значит, завтра у ворот, — сказала Анриэтта. — Нужно собрать вещи…

— Матушка соберет. Она уж знает, что надобно. Что вам, красавицы, привезти? Еще книжек? — спросил Ивашка. — Если добежим до Шавлей или Поневежа, могу заглянуть в лавки. Вы только бумажку дайте — чего купить.

— Хорошего мыла! Румян! Белил! — наперебой заговорили женщины. — Здешними румянами только заборы красить! Бальзамы для губ! Пудру, самую дорогую пудру!

— Напишите, не то забуду!

Со смехом и шутками подруги составили для него список, Ивашка в это время, встав на лавку, высунулся в высокое окошко и громогласно призывал деда Авдея: дед наверняка сбежал к соседу, деду Илье, и засел в соседском саду, в тени, клянет нынешнее развратное время да потягивает холодный квас, а ему нужно баньку топить.

Криками Ивашка невольно разбудил сына. Дитя захныкало. Дениза выхватила Митеньку из колыбельки, отвернулась, села на стул, Анриэтта помогла ей высвободить грудь из длинного разреза рубахи. Кормление младенца казалось Ивашке таким делом, что нехорошо на голую грудь таращиться, непристойно. Он вышел из горницы и отправился к матушке, присмотреть за укладкой дорожного мешка.

Его догнала Анриэтта.

— Я не могу здесь больше оставаться! — воскликнула она. — Я люблю Денизу, она мне как сестра! Больше, чем сестра! Но если я здесь останусь — я сойду с ума, я разобью себе голову об стену!

Что-то такое Ивашка уже подозревал. И даже сообразил, чего хочет эта женщина.

— Но мы ведь не в большие города поедем, — сказал он. — Мы, может быть, найдем этого дурня где-нибудь в Ковно, пьяным и довольным. На что тебе Ковно, сестрица?

— Мне все равно, куда уехать. Для меня главное — уехать отсюда. Меня эта жизнь убивает! Скажи господину Башмакову: я знаю языки, я умею вести себя в обществе, я знатная дама, наконец! Я могу найти знакомых в любой европейской столице, кроме Парижа, — туда мне сейчас ехать нельзя. От меня возможна польза! Что угодно скажи ему — только увези меня отсюда!

— Он меня выставит в тычки… — пробормотал Ивашка.

И вдруг его осенило.

Живя в Царевиче-Дмитриеве, Дениза и Анриэтта несколько раз беседовали с Воином Афанасьевичем. Почему воеводский сын искал этих бесед, Ивашка понимал: с московскими девками и бабами говорить ему, образованному и многознающему, не о чем, с лифляндскими мещанками также — они от московиток только тем отличаются, что в любом возрасте волос под убрусами и киками не прячут да стан поясами перехватывают, являя взору все его округлости. А Дениза с Анриэттой знают даже тонкое придворное обхождение, они много книг прочитали, французские стихи наизусть и нараспев произносят, в шахматы играют. Может, Анриэтта найдет те разумные слова, которые нужны, чтобы воротить беглого Войнушку? Одно дело — если европейские нравы будет клясть он, Ивашка, а другое — если особа, побывавшая и в Париже, и в Антверпене, и в Лондоне, и в Брюсселе. Ей-то он скорее поверит.

И про иезуитов она лучше расскажет.

— Я попробую, — пообещал Ивашка и поспешил в Кремль. Приказы и вообще трудятся допоздна, а Башмаков так просто живет там, где служит, потому что в любую минуту может понадобиться государю.

О том, чем занимался Приказ тайных дел, разные слухи ходили. Сперва он заведовал государевыми забавами — главным образом охотой. Было и такое — Алексей Михайлович задумался о предсказаниях погоды и ее тайных закономерностях. Для начала он велел Приказу тайных дел каждый день записывать состояние погоды за окном: ветрено ли, дождливо ли, светит ли солнце. Таких записей набралось немало столбцов, но в конце концов государь к изучению погоды охладел.

Но потом стало понятно, какую пользу может принести Приказ тайных дел, и туда стали стекаться самые разнообразные сведения. Ивашка, служа в Посольском приказе и допоздна торча над переводами, немало любопытного узнал, даже не особо прислушиваясь к тому, что творилось за окнами.

Башмаков был занят, пришлось ждать. Ивашка вышел на Соборную площадь и задумался, в котором храме поставить бы свечну Николаю-угоднику об успехе погони. Он выбирал между Архангельским и Успенским соборами.

Соборная площадь, как всегда, была пестра и шумна. Дворы в Кремле имели многие — и боярин Мстиславский, чьи владения от поперечного строения приказного здания, выстроенного «покоем», отделял лишь переулок, и безымянный нищий, чья черная избенка площадью в квадратную сажень, приткнувшаяся за Успенским собором, едва не сползала по склону к самой стене. Кроме кремлевского населения, кому сам Бог велел молиться в здешних храмах, прибегал на службы посадский люд, приходили сменившиеся с караула стрельцы, царские богомольцы и богомолицы, странствующие монахи и монахини, собирающие в особые ящички деньги на свои обители. Тут же, у самых дверей, ссорились нищие, выкликали невнятные пророчества юродивые и громко предлагали свои услуги безместные подьячие, готовые за пятак, отведя безграмотного просителя в сторонку, навалять прямо на колене любую кляузу в любой приказ.

Именно эта суматоха и пестрота нравились Ивашке — он тосковал по просторной Москве, глядя из окошек кокенгаузенского замка на узкие улочки крошечного Царевиче-Дмитриева, тосковал по нарядным и бойким москвичам, беседуя с чинными и благопристойно одетыми немцами, чьи черные, коричневые или темно-синие одежды наводили на мысли о монастыре, постриге и схиме.

Ивашка поставил свечу в две копейки в Успенском соборе и помчался караулить Башмакова. Наконец ему удалось пробиться к дьяку и рассказать ему про Анриэттину затею.

— Не так уж и глупо, — сказал Башмаков. — И впрямь — может к знатным людям в доверие войти, а для того должна быть хорошо одета. Денег для нее я дам. Только как же ты ее повезешь? Это ж придется седло с креслом немедленно искать, а времени у нас нет.

— Она по-мужски ездить умеет, — ответил Ивашка. Седло с креслом хорошо для приезжей боярыни, когда в апрельскую распутицу ей непременно нужно попасть в Кремль, в Верх, поздравлять с именинами царицу Марью. На Москве по весне и по осени такое грязево, что в колымаге или в каптане лучше со двора не выезжать. Анриэтта и Дениза, выполняя поручения кардинала Мазарини, случалось, надевали мужскую одежду и садились в мужское седло, Ивашка знал об этом от жены.

— Отчаянная баба, — хмуро сказал на это Башмаков. — Но вы ведь быстро поедете, не выдержит.

— Она так хочет из Москвы убраться, что выдержит.

— Чем ей Москва не угодила?

— Скучно ей тут.

— Ин ладно. Бери ее с собой. Только нужно ее в кафтан нарядить, мужскую шапку ей дать, порты, сапоги, все, что полагается. Не поедет же она, задрав подол.

Ивашка чуть не хлопнул себя по лбу. Времени — в обрез, а нужно мчаться в Замоскворечье, везти Анриэтту на торг, в ветошный ряд, где можно выбрать и порты, и кафтаны любой величины, правда ношеные.

— Возьми бахмата на конюшне, — велел Башмаков. — Утром приведешь, получишь другого.

Глава четвертая

Велено было Ивашке, Анриэтте, сопровождавшему их конюху Семейке Амосову, а также двум конным стрельцам нестись во весь дух в город Крейцбург. За вчерашний день были приготовлены подставы в Истре и Волоколамске, а вот в следующий раз менять коней пришлось бы уже во Ржеве, и для того Ивашку снабдили грамоткой к ржевскому воеводе.

Анриэтта очень давно не ездила верхом, и ей казалось, будто тело легко вспомнит прежние навыки. Но сытая и мирная московская жизнь на пользу телу не пошла. Пока отряд добрался до Волоколамска, где велено было ночевать, она совсем измучилась.

Права была Дениза, упрашивавшая, умолявшая остаться.

— Мы ведь больше не увидимся! Ты понимаешь это? — твердила Дениза.

— Клянусь тебе, я вернусь! Ты же слышала, что сказал твой муж. Через полтора месяца мы снова увидимся. Я должна уехать отсюда хоть ненадолго, иначе я не выдержу…

Все это Дениза понимала. И все же не хотела отпускать подругу. В конце концов обе расплакались.

И вот, укладываясь на лавку в горнице воеводского дома, Анриэтта начала разговор со своей совестью. С одной стороны, она оставила Денизу с детьми там, где есть помощницы. С другой стороны, и Дениза ведь скучает в Москве, и очень далек тот день, когда в этом богоспасаемом граде появится первый театр и образуется светское общество.

Ивашка с Семейкой и стрельцами преотлично устроился на сеновале над конюшней. Но на душе у него было беспокойство, и он ночью прокрался к Анриэтте. Она, полежав и насладившись расслабленностью тела, стала растирать ноги.

— Может, тебе, сестрица, вернуться? — осторожно предложил Ивашка.

— Нет. Я справлюсь.

Вспомнив, что с седла Анриэтту снимали, как мешок с репой, и примерно так же затаскивали в горницу, Ивашка только хмыкнул. Первое, что пришло на ум, было из церковного лексикона: умерщвление плоти.

В ночь из Волоколамска увели лошадей для следующей подставы.

К счастью, Афанасий Лаврентьевич, заботясь о том, чтобы посылаемые им к государю и государем к нему гонцы мчались как можно скорее, занимался и устройством ямов, где меняли лошадей ямщики. Но ямская гоньба по колдобинам могла и на тот свет отправить, недаром же веселые ямщики, устраивая седоков в своих повозках, говаривали: «Тело довезу, а за душу не ручаюсь!» Зимой, по гладким накатанным дорогам, ездить на санях было сподручнее, но летом быстрее было добираться до нужного места верхом.

Упрямая Анриэтта держалась в седле только невероятным усилием воли.

Так и добрались до Крейцбурга.

Велено было отыскать на берегу Двины Островную корчму — место, где отдыхали плотогоны и струговщики по дороге в Ригу. Плотов действительно шло столько, что по ним, наверно, можно было бы перебежать с берега на берег, не замочив ног. После завершения военных действий торговля оживилась, и купцы старались наверстать упущенное.

Остров возле городка действительно имелся — шириной не более полуверсты. Он был необжитой: летом плотогоны, вздумав пожить пару дней на суше, ставили шалаши, а зимой он никому не был нужен, разве что заглядывали в корчму те путешественники, что предпочитали ехать в санях по речному льду.

Оставив лошадей на берегу, под навесом у местного кузнеца, державшего еще и такой промысел, московиты нашли лодку и переправились на островок.

В Островной корчме, к счастью, звучала и русская речь, и та, которая в ходу у жителей Белой Руси. Опытный Семейка живо завел знакомства, и вскоре корчмарь отдал ему грамотку для московитов.

Грамотку писал Арсений Петрович Шумилов, и в ней было велено, перейдя на левый берег Двины, спешить в городок Селбург.

В Селбурге найти московитов было несложно — о том, что они сидят в полуразрушенном замке и туда им привозят донесения егеря курляндского герцога, знали все местные жители.

Едва живой городишко сто лет назад успел побывать столицей Курляндии, но после того, как герцог Готард перенес столицу в Митаву, Селбург стал приходить в упадок. В придачу его много лет назад разорили поляки и сожгли замок, восстановили его уже шведы. Но оживить город не удалось — хотя бы потому, что многие жители перебежали в Митаву. Так он и стоял на отшибе, не слишком нужный герцогу Якобу, пока у Ордина-Нащокина не возникло подозрения, что именно через Селбург поехал его сын на поиски неведомо чего.

Герцог Якоб отнесся к беде с сочувствием. Увлекаясь охотой, он до войны держал немалый штат егерей, и вот тем, что остались, было поручено, пройдя лесными тропами и безлюдными дорогами, опрашивая крестьян и местных помещиков, напасть на след воеводского сына. А у него ведь и кроме поисков беглых московитов своих забот хватало.

Якоб совсем недавно вернулся из шведского плена.

Он с семьей прожил почти год в небольшой крепости, понятия не имея, что творится в мире. Но тут-то Якоб и показал характер — недаром в роду у него были несгибаемые рыцари Ливонского ордена. Он твердо отказывался признать верховную власть Швеции, хотя шведы уже заняли всю Курляндию и разграбили его любимый Гольдинген.

В это время курфюрст бранденбургский сообразил, что шведам Польшу никак не удержать, уж больно зол на них народ, и перешел на сторону Яна-Казимира. Курляндское население, опомнившись, стало собираться в отряды и готовилось к народной войне. К Курляндии шли с литовской стороны и польские, и бранденбургские полки. Шведам приходилось отступать, так что остался у них только замок Бауск.

В ход истории вмешалась смерть. Сперва был заключен Оливский мир, по которому восстанавливалась прежняя граница между Польшей и Швецией, но Швеция получала Лифляндию и Эстляндию, а потом, в самом начале тысяча шестьсот шестидесятого года, Карл заболел воспалением легких и в ночь с 12 на 13 февраля скончался.

Чтобы обрести свободу, Якобу пришлось подписать акт о том, что он признает условия мира и не будет мстить Швеции. И он не торопясь отправился с семьей в Курляндию. 25 июня тысяча шестьсот шестидесятого года он под гром пушек въехал в Ригу. Граф Дуглас, ставший военным губернатором Лифляндии и Эстляндии, с большим почетом принимал своего бывшего пленника в Рижском замке. После чего Якоб поспешил домой.

Дома он нашел сплошное разорение, даже жить на первых порах ему было негде. Но к нему стекались и дворяне, и крестьяне, он был полон решимости восстановить разрушенные заводы, мануфактуры и верфи, строить новые корабли. Поселившись в Гробине, в десяти верстах от Либавы, он стал оттуда руководить возрождением своей Курляндии.

Ниже Крейцбурга по течению река сужалась, делалась порожистой, течение ускорялось, пороги перегораживали русло от берега к берегу, и провести плоты было мудрено. Чтобы переправиться, следовало подняться малость выше по течению. Там наняли большую лодку, чтобы перевезти лошадей.

Семейка Амосов, доставив путников к переправе, сказал Ивашке:

— От Крейцбурга до Селбурга хорошо коли верст двадцать, и без меня доберетесь. А я — в Царевиче-Дмитриев, доложу, что сбыл вас с рук. И стрельцов забираю. В корчме сидит герцогский лесник, третьи сутки пьет, но память еще не пропил. Возьмешь его с собой, укажет дорогу. Потом сдашь его герцогским людям, пусть отвезут к хозяину. Теперь там каждый человек дорог.

— А налетчики? — боясь, что лесная дорога может привести в могилу, осведомился Ивашка.

— Чего они там забыли? Местность пустынная. Может, кто-то один в седмицу и проедет — при кошеле с деньгами. Там еще не скоро жизнь наладится. Крейцбург этот — на отшибе, он только плотогонам и струговщикам нужен. Наш лес герцогу ни к чему — у него свой имеется. А что до иного товара — дай ему опомниться…

Старый Селбургский замок оказался на берегу Двины и имел жалкий вид. Он стоял на невысоком холме, имел две большие круглые башни, а с севера к нему пристроили форбург, где можно было жить в обычных теплых домах, а не в каменных холодных сараях, которые хоть бревнами зимой топи — не протопишь. Но жилые здания, как и стены замка, были разрушены, причем рушили их поочередно то поляки, то шведы, а башни уцелели.

В башне Ивашку ждали Арсений Петрович Шумилов и друг Петруха, а с ними — двое казаков и шумиловский старый дядька Клим Ильич. Ждали они только Ивашку, и Петруха, высмотревший в башенное окно подъезжающих всадников, был очень удивлен, когда одним из них оказалась Анриэтта.

Дорога ей далась тяжело, но она не жаловалась.

Петруха, выбежавший во двор, который и двором-то было трудно назвать, поскольку почти не огорожен, уставился на Анриэтту, даже рот у него сам приоткрылся.

Он видывал эту женщину во всяких нарядах, и в темной, с белым покрывалом, одежде бегинки, и в бархатном платье, и в мужском кафтане. И время от времени приходила ему в голову мысль: а неплохо бы… Баба пышная, почти дородная, на личико пригожая, вдова, должна же она хоть иногда тешиться запретной сластью. Но Анриэтта уже ничего такого не хотела, и по весомой причине. С ней произошло то самое, что с крестьянской избой, в которой завелись тараканы.

Хотя тараканы, сказывают, заводятся к добру и приносят удачу, могут они надоесть хуже горькой редьки. Тогда мужик зимой со всей семьей на пару деньков перебирается к соседям, а свой дом оставляет с дверями нараспашку. И чем морознее зима, тем лучше — тараканы не выносят холода. Отсутствие мужского внимания, отсутствие необходимости добиваться этого внимания, а также отсутствие дурных мыслей, связанных с ремеслом лазутчицы, несколько очистили Анриэттину душу.

Она не думала, что так обрадуется, увидев Петруху. Это была неожиданно для нее совершенно чистая радость — как если бы приехала к брату.

— Батюшки-светы! — воскликнул Петруха. — Это для чего же?

— Башмаков велел, — вместо Анриэтты ответил Ивашка. — Для пользы дела. Петруха, у вас тут бабы есть? Воды надо нагреть, постель приготовить… Вот же басурмане эти немцы — бань не строят…

— Баб нет, да мы найдем.

Петруха понимал, что к Анриэтте хорошо бы приставить женщину для услуг, да и поселить ее не в развалине, а в чьем-то чистом доме, если только такой найдется поблизости.

— Где господин Шумилов? — спросила Анриэтта, не соскочив, а скорее сползя с коня.

— Вон в той башне. Мы там поселились, там хоть крыша цела… Ильич, Ильич! — закричал Петруха. — Сейчас Ильич примет, все устроит…

Семейка так приторочил к седлу дорожный мешок Анриэтты, что она не могла сама распутать узлы.

— Это мы разом! — и Петруха, выдернув засапожник, перерезал веревки. Мешок рухнул наземь. Анриэтта, зная, что московиты неспособны к галантности, сама за ним нагнулась, но нагнулся и Петруха. Так вышло, что он схватил ее за руку, — и сам растерялся, хотя хватать женские руки, и не только, ему доводилось часто.

— Невесту тебе я не сыскал, — доложил Ивашка. — Что-то свахи все каких-то образин предлагали, я их пересмотрел с дюжину. Спаси и сохрани! Ты бы за такую невесту пришиб меня до смерти.

— Я и без невесты найду, за что тебя пришибить! — с тем Петруха, оставив мешок лежать, выпрямился и, что было дури, хлопнул Ивашку по плечу. Ивашка ответил тем же, и они с радостным хохотом стали мутузить друг дружку, соблюдая при этом меру.

Анриэтта сама потащила мешок к дверям башни. Там ее встретил Клим Ильич, сразу не признал, а признав, обрадовался. Забрав мешок, он сразу повел Анриэтту по крутой и узкой лестнице во второе жилье башни, где расположились московиты.

Арсений Петрович Шумилов тоже не ждал от Башмакова такого подарка. Он как раз сочинял благодарственное письмо герцогу в Гробин, хотя благодарить пока было не за что — егеря на след Ордина-Нащокина-младшего и Васьки Черткова не напали. Оставалось только удивляться тому, что человек, исполненный исключительно книжной премудрости, которого и на охоту было не выманить, так ловко скрылся от возможной погони.

Если он и удивился появлению Анриэтты, то внешне этого не показал.

— Как вы сюда попали? — спросил он неприветливо.

— Меня прислал господин Башмаков. Если ваш беглец принят в замке какого-то знатного человека, мне удобнее туда попасть, чем вам. А если он в Кракове или в Варшаве — тем лучше.

— Странное у вас понятие о благе.

— Польских знатных господ я не знаю — разве что тех, с кем случайно встречалась в Париже до замужества. А польскую королеву я знаю, да и она меня вспомнит. Возможно, меня вспомнит и господин Радзивилл — когда-то я ему очень понравилась.

— Который из Радзивиллов?

— Тот, что служил французскому королю и жил в Париже. Имя у него такое странное… Я знаю, что он воевал за Францию и что кардинал Мазарини назначил его генерал-полковником иностранных французских полков.

— Богуслав Радзивилл?

Шумилов знал польских вельмож и их подвиги, потому что сам и переводил, и читал переведенные другими толмачами донесения о польских делах.

— Да, именно это имя.

— Я бы не стал хвалиться ухаживаниями такого кавалера.

Анриэтта не знала, что Богуслав Радзивилл с двоюродным братом Янушем немало способствовали началу войны между Россией и Швецией. В пору знакомства с Радзивиллом она была очень молода, политика ее волновала куда меньше, чем плохо отутюженный воротничок и шалости таких же юных соперниц. Потом, живя в Англии, она даже не вспоминала красивого кавалера — все тогда переплелось страшным образом, война с любовью, любовь со смертью…

А вот Шумилов знал, что оба Радзивилла стакнулись со шведами, чтобы предотвратить захват русским войском земель Речи Посполитой. Они затеяли и навязали своей стране Кейданскую унию, по которой Польша и Швеция становились единым государством. После этого поляки называли их не иначе как предателями. Хорошо или плохо, что московиты не взяли эти земли, хорошо или плохо, что русский царь объявил войну шведскому королю, тогда и впрямь трудно было понять.

Януш Радзивилл вскоре после заключения Кейданской унии умер, и это стало чуть ли не праздником для поляков, а Богуслав вскоре помог наладить союз между Речью Посполитой и курфюрстом бранденбургским, направленный против шведов. Может статься, не столько он играл первую скрипку, сколько ловкий курфюрст Фридрих-Вильгельм сумел его грамотно использовать. В конце концов король Ян-Казимир простил Богуслава и послал его воевать со шведами. По странному стечению обстоятельств именно Богуслав Радзивилл, ведя солдат курфюрста, отбил у шведов Либаву и тот самый Гробин, где теперь устроился и явно собирался зимовать герцог Якоб.

— Я не хвалюсь, — возразила Анриэтта. — Я просто считаю, что, ежели ваш беглец оказался в Польше и прибился к королевскому двору, Радзивилл может быть вам полезен. И я могу быть полезна, потому что в свите королевы Марии-Луизы много французов — и дам, и кавалеров. Там наверняка найдутся старые знакомые. А если не найдутся, я заведу новые знакомства, это я умею.

— Я же считаю, что до Польши он не доберется, — возразил Шумилов. — Их двое, у герцогских егерей есть их приметы. Им предстоит проехать по меньшей мере двести верст, чтобы попасть из Крейцбурга хотя бы в Шавли или Поневеж. Путешествовать они не умеют — до сих пор Воин Афанасьевич ездил только под охраной. Заводных лошадей они взять не догадались. Местность, которую им предстоит преодолеть, после войны разорена, за кусок хлеба с них спросят столько, сколько в мирное время — за пирог с осетриной. Я дал егерям денег, они вскоре привезут к нам этих перебежчиков. Остается только молить Бога, чтобы егеря нашли их не слишком поздно. В здешних лесах водятся волки и кабаны, а Воин Афанасьевич плохой охотник. Сейчас у свиней подрастают поросята, и Боже упаси тронуть поросенка. Кабан может клыками распороть человеку живот снизу доверху.

Похоже, он сказал это, чтобы вызвать у женщины отвращение и страх.

— Да, я видела такое однажды на охоте, — безмятежно ответила Анриэтта. — Но вашим перебежчикам может просто повезти — они доберутся до усадьбы, которая не слишком пострадала в войну, заплатят, и им дадут провожатого. Вы не пытались понять, что было на уме у господина Ордина-Нащокина-младшего? Как он отзывался о Польше? Может быть, он хвалил какую-то другую страну?

— Нет, об этом я ничего не знаю, — хмуро ответил Шумилов.

Он по натуре был замкнутым и нелюдимым, а когда пришлось поселиться в Царевиче-Дмитриеве, совсем одичал. Не то чтобы он не ладил с Афанасием Лаврентьевичем… Ладил, как же иначе — с начальством ссориться негоже. Но дружбы не получилось. Так уж неудачно совпало: Ордин-Нащокин был деятелен, всюду совал нос, все ему было любопытно, и он слал письма напрямую в Приказ тайных дел, а что в тех письмах — бог весть; Шумилов же хорошо исполнял свою работу, от поручений не отказывался, но и не просил их, был человеком старой выучки, хотя на двадцать лет моложе Афанасия Лаврентьевича, и к тому же подозревал, что в тайных письмах начальника имеются жалобы на Посольский приказ и на него самого, поскольку он в этом приказе числился.

С Воином Афанасьевичем он тоже не дружил. И теперь лишь понял, что напрасно, — воеводский сынок изнывал от тоски в Царевиче-Дмитриеве, он нуждался в русских приятелях и собеседниках, а если бы такие у него были, может, и не восторгался бы всем заморским, не заводил разговоров со всяким иноземцем, которого нелегкая приносила в кокенгаузенский замок…

— Где вы прикажете мне поместиться? — спросила Анриэтта. — И велите кому-нибудь нанять мне женщину для услуг.

— Вы зря приехали, — ответил Шумилов. — Мы этих двух и без вашей помощи скоро изловим. Они, статочно, сами скоро выйдут из лесов, голодные и грязные. А как вас отправить обратно, я даже не представляю.

— Не надо меня никуда отправлять. Если я вам совершенно не нужна, я поеду в Варшаву или в Краков к королеве Марии-Луизе, — отрубила Анриэтта. — У меня с собой довольно денег. Только благоволите приказать, чтобы мне нашли провожатых. Доехав до первого же города, хоть до Бауска, я куплю экипаж.

— В Бауске шведы, — злорадно сообщил Шумилов и хотел добавить еще что-то язвительное, но мудрая мысль его осенила: ведь Башмаков мог отправить Анриэтту с каким-то поручением, о котором она молчит и будет молчать, а помощь в поимке беглецов постольку, поскольку она вообще оказалась в тех краях, где они пропали.

Он исподлобья посмотрел на женщину.

До того он старался не встречаться с ней взглядом и вообще держался на расстоянии чуть ли не в пять шагов. То, что приходится разговаривать с женщиной почти на равных, угнетало московита. Даже с покойной женой он не мог говорить на равных: во-первых, муж — глава семьи, во-вторых, она была намного, на десять лет, моложе. То, что он любил свою Алену безмерно, ничего не меняло; впрочем, он бы немного удивился, если бы ему кто сказал, что это любовь. Просто они сразу, с первой ночи, приросли друг к другу, и родилось такое доверие, какого он в жизни не чаял найти, даже не знал, что такое существует.

После смерти Алены он даже не понимал: сам-то жив ли?

И вот, хмуро глянув на Анриэтту, он поймал ее внимательный взгляд. И ему показалось, будто она его разглядывает, словно заморскую диковину: надо же, сколь причудливы эти московиты…

— Какие усадьбы уцелели поблизости? — спросила Анриэтта. — Может, ваши перебежчики прячутся у кого-то из здешних баронов, а вам о том никто не докладывает.

— Для чего им там прятаться?

— Без всякой цели, просто с испуга. А бароны и рады устроить пакость хозяину Кокенгаузена.

— Да, — неожиданно для себя согласился Шумилов.

— Так вы прикажете устроить меня в замке?

— Прикажу.

Сказав это, Шумилов понял, что сию минуту состоялся поединок и он в этом поединке проиграл.

Потом было само устройство — Петруха сходил на соседний хутор, привел женщину лет сорока, знающую три десятка слов по-немецки, с трудом растолковал ей необходимость постелить постель и постирать одежду гостьи. Ивашка сбегал на колодец, сам принес несколько ведер воды. Клим Ильич расстарался — добыл в полуразрушенном форбурге лохань. Осталось главное — где поселить Анриэтту.

Московиты приспособили для жилья круглое помещение внутри башни, с узкими амбразурами вместо окон; одно благо — что август на дворе и не нужно придумывать для этих амбразур деревянные ставни. Там они все и спали. Взятые с собой войлоки постелили на пол, укрывались долгополыми кафтанами. И нужно ли особое спальное хозяйство заводить, когда прибыли самое большее на седмицу? Когда в любую минуту может отыскаться пропажа — и вези ее, горемычную, в Царевиче-Дмитриев?

Шумилов, которого Афанасий Лаврентьевич отправил на поиски сына, взял с собой и конюха Якушку. Ему-то и было велено нагрести сена столько, чтобы спать на нем, как на перине. Где и как — это уж его, Якушкина, забота. Сенокос давно миновал, стога сметаны, так пусть бы отъехал версты на две и разорил стожок…

С самим помещением было хуже — Шумилов решительно не желал спать вместе с чужой женщиной. Но если во второе жилье башни вела какая-никакая узкая лестница, витая и с веревочными перилами, все ступени которой были целы, то забраться в третье мог только ловкий Петруха, с детства живмя живший на судах и умевший бесстрашно карабкаться по вантам. Ее завалило летевшими сверху камнями и обломками какой-то древней мебели.

Анриэтта и сама не хотела спать вместе с мужчинами. Она с грехом пополам устроилась в форбурге, женщина-хуторянка принесла ей туда мешок-сенник, чтобы набить свежим сеном, и полосатые одеяла, тканные из толсто спряденной шерсти. Но удалось вымыться — и на том слава Господу.

Утром Анриэтта уже чувствовала себя отлично. Ивашка на правах почти родственника принес ей состряпанный Климом Ильичом завтрак — миску казацкого пшенного кулеша с салом.

— А хлеба у нас тут нет, — пожаловался Ивашка. — Испекли бы, да где печку взять?

— Я уже не понимаю, куда мы заехали. Какой город ближайший? — спросила Анриэтта. — Мне нужно одеться, как полагается приличной женщине.

И, видя в Ивашкиных глазах недоумение, пояснила:

— Не могла же я брать с собой из Москвы сарафаны, летники, однорядки и душегреи! Я сделала лучше — взяла кольца и дорогие вещицы. Их нужно продать и купить одежду. Заодно мы в городе достанем хлеб и что-нибудь еще.

— Город… Проклятые шведы все разорили… Здешние крестьяне уж так их клянут… — проворчал Ивашка.

Но Анриэтта страстно желала одеться, как подобает даме, и причесаться на самый модный лад.

Ей бы это удалось, если бы не прискакавший с утра крестьянский парень с запиской для московитов.

Записка была на таком исковерканном немецком языке и так коряво изготовленная, что Шумилов с Ивашкой, ее разгадывая, поневоле вспомнили затейное письмо, изобретенное покойным государем Михаилом Федоровичем.

Наконец им удалось понять смысл: человек, коего они ищут, был замечен в Либавском порту и, скорее всего, отплыл в неведомом направлении.

— Батюшки-светы! — воскликнул Ивашка. — Ну теперь — ищи ветра в поле!

— Но как он столь быстро оказался в Либаве? — удивился Шумилов. — Не зная дороги, не имея даже заводных коней?

— Темное дело, — сказал Петруха. — Но напасть на след только там и можно. В порту нам скажут, на каком судне он отплыл и куда оно побежало.

— Отлично! — обрадовалась, узнав эту новость, Анриэтта. — Там я наконец сменю гардероб и оденусь красиво! Ради этого можно хоть сутки не слезать с седла!

Глава пятая

Как Шумилов и предполагал, Ордин-Нащокин-младший и Васька Чертков заблудились.

Они собирались добраться до Митавы, оттуда в имение к курляндскому помещику, знакомцу Воина Афанасьевича, а помещик уже указал бы, как пробираться в Польшу. Если бы от Крейцбурга, где они переправились через реку, до Митавы была прямая дорога, так бы и получилось. Но лесные дороги редко бывают прямыми.

Определять стороны света по солнцу, по звездам, по мху на древесных стволах они не умели, и даже если бы умели — Воин Афанасьевич, заехав непонятно куда, очень смутно представлял, к северу или же к западу будет эта самая Митава.

Можно было расспрашивать крестьян, но крестьяне, порядком напуганные войнами, при виде всадников в русских кафтанах и шапках, побросав сенные вилы и даже лошадей с телегами, убегали прочь, в овраги и в лес. Попытка въехать на хутор могла кончиться плачевно — в незваных гостей кидали камнями, а потом спустили псов. Словом, знакомство с европейским государством Курляндией чуть было в тот день и не завершилось навеки.

И получалось, что Митава вроде совсем близко, а поди до нее доберись. Получалось, что и здешних денег полон кошель, а купить ничего невозможно. А дорогу к имению своего знакомца Ордин-Нащокин-младший знал только от Митавы.

Однако беглецам в конце концов повезло — они встретили бродячего торговца.

Это был мужчина лет тридцати пяти, загорелый, белозубый, в шведских драгунских тупоносых ботфортах, в коротеньком льняном кафтанишке, в льняных же серых портках, что по случаю августовской жары очень удобно, туго перепоясанный и с целым ларем за плечами. Он, ведя за собой кобылку, тоже немало нагруженную, шагал по дороге, распевая немецкую солдатскую песенку с лихим, хотя и загадочным, припевом «Шингдерасса, бумдерасса, бумдерасса-са!»

Услышав немецкую речь, Воин Афанасьевич пустил усталого коня, что плелся шагом, рысцой, и устремился к торговцу.

— Митава? — удивился торговец. — Но вы, господа, совсем в другую сторону ехали, вы направляетесь от Бауска к Бальдону. Уверены ли вы, что вам нужна Митава?

— Да, уверены, — отвечал Воин Афанасьевич, а Васька, разбиравший по-немецки через девять слов десятое, кивнул.

— Коли угодно, я провожу вас до того места, откуда дорога на Митаву, — предложил торговец. — Если вы те гости, что ехали в Митавский замок из Кокенгаузена, то вам там будут рады.

— Нет-нет, нас там не ждут, — торопливо ответил Воин Афанасьевич.

— Так, может, вам и в Митаву ехать незачем? — предположил торговец. — Я слыхал, там должны появиться два московита, а ведь вы московиты, если судить по виду? Вы ведь не поляки, платье на вас не польское.

— Батюшка предупредил герцога, — по-русски сказал Черткову Ордин-Нащокин-младший. — Сдается, нас теперь по всем дорогам ищут.

— В Польшу нужно убираться! — воскликнул Васька.

— В Польшу-то в Польшу… Кабы мы сразу до Митавы доехали, то оттуда бы в Гольдинген, в порт, и поминай как звали. А все ты! Влево забирай да влево забирай! — передразнил Ваську Воин Афанасьевич. — Вот и потеряли время!

Торговец глядел на странных путешественников с откровенным любопытством.

— Если вам нужен проводник, так я к вашим услугам, — сказал он. — Иначе вы до Судного дня будете блуждать по здешним лесам и пугать поселян.

— Что он толкует? — забеспокоился Чертков.

— Толкует, что можем нанять его в проводники. Вот только куда ехать?

— В Польшу!

— В литовские земли, они, как я понимаю, близко, — тут Воин Афанасьевич перешел на немецкую речь. — Ты можешь проводить нас до ближайшего литовского города?

— Проводить несложно. Только мне кажется, что вам литовский городишко ни к чему. Вы ведь на самом деле в Варшаву пробираетесь, — спокойно ответил торговец. — Вы можете меня не опасаться, я в чужие дела нос не сую. Я только знаю, что вас ищут. А если заплатите, помогу выпутаться из передряги. Мне ведь все равно, что вы натворили. Человека убили, девицу опозорили — не мое дело, понимаете? А мое дело — взять с вас горсточку полновесных талеров. За ваши деньги я выведу вас сперва к Добельну, минуя Митаву, потом к Фраузебургу, оттуда к Дурбену и от Дурбена — к Либаве. На этих дорогах вас искать не станут — никому и в голову не придет, что вы едете в Либаву. Искать вас будут на дорогах, ведущих в Шавли и в Поневеж. Я буду добывать вам пропитание, так что вас в пути никто не увидит, а потом в Либавском порту посажу на судно и отправлю в польский Данциг. Ну так как же? Готовы ли вы платить?

Воин Афанасьевич от такого стремительного делового предложения просто ошалел. Он перевел речь торговца Черткову, но тот увидел лишь одну опасность:

— Это как же? Мы морем поплывем? Да ни за что на свете! Сбесился ты, Войнушка, что ли, морем плыть?!

Ордин-Нащокин-младший хоть на речных судах немного поплавал — на тех, что строили возле Царевиче-Дмитриева. Его батюшка мечтал закладывать на Двине и морские суда — устроил же герцог Якоб свои верфи на реке Виндаве, и эти верфи оказались верстах в трех от устья, и ничего — суда прекрасно входили и выходили, Двина же и шире, и глубже Виндавы. Воин Афанасьевич волей-неволей побывал и на легких быстроходных стругах, чья малая, менее сажени, осадка позволяла входить в любые реки и озера, и на галерах, которые были чуть поболее хорошего струга, имели осадку почти в сажень, но при этом в носовой части у них была надстройка, а под надстройкой — куршейная палуба, на которой можно было устанавливать орудия.

А Васька Чертков разве что на лодке через Москву-реку переправлялся, и то ему плавание казалось страх каким опасным, ну как лодка перевернется и пойдешь на корм рыбам.

Воин Афанасьевич задумался. Если не считать Васькиного ужаса, мысль была подходящая — и тот товар, что он вез за пазухой, лучше доставить покупателю поскорее, а не ждать, пока вконец протухнет, и не мыкаться по лесам, пока посланные курляндским герцогом люди не изловят перебежчиков и не доставят их в Царевиче-Дмитриев.

Товар же был — государевы письма с наставлениями царевиче-дмитриевскому воеводе. Обстоятельства складывались так, что война, похоже, близилась к концу, умение Ордина-Нащокина вести переговоры государь оценил в полной мере, и эти наставления одному лишь Афанасию Лаврентьевичу предназначались, а никак не полякам, не шведам и не Якобу. Были они писаны затейным письмом, разгадать которое невозможно, — там каждая буква имела два, а то и три причудливых начертания, прорех же между словами не было вовсе. Ключ от тайнописи был в голове Воина Афанасьевича.

Кроме государевых писем за пазухой лежали и другие, не такие значительные.

— Но у нас других коней, кроме этих, нет, добрый человек, — сказал он. — Где взять других — не знаем, а до Либавы, я полагаю, не менее трехсот…

Тут он задумался, пытаясь перевести в голове русские версты в немецкие мили, и вспомнил, что миль этих существует несколько, о чем рассказывали иноземцы; поди знай, к которым привык торговец.

— Я берусь поменять ваших коней на других. Не бойтесь, я не конокрад, когда пойду к владельцу лошадей, оставлю в залог свой товар.

Торговец сдержал слово. Прежде всего он велел звать себя Герхардом. Затем часа через четыре привел к деревушке, посреди которой стояла церковь, велел ждать за околицей, а сам, как видели Васька и Воин Афанасьевич, привстав на стременах, к той самой церкви и направился. В ограде стоял домик — надо полагать, жилище священника. Туда Герхард и вошел.

— Как ты полагаешь, католическая это церковь или лютеранская? — спросил Чертков.

— Да уж никак не православная…

Католиков в Курляндии жило немало. Для них строились герцогом церкви, а бывало, что население переходило в католицизм целыми приходами — сказывалась близость Речи Посполитой.

Герхард пробыл в домике не более получаса и вернулся довольный.

— У меня письмо к гравендальскому барону, — сообщил он. — Там мы оставим наших лошадей и мой товар, а возьмем других и оставим их в корчме на добельнской дороге, оттуда их заберут парни барона.

— А мы как дальше будем двигаться? — удивился Воин Афанасьевич.

— А у нас, с Божьей помощью, к тому времени уже будут другие лошади, — сказав это, Герхард перекрестился на католический лад.

— Откуда они возьмутся?

— Я бедный торговец, и все мое богатство — связи. Меня тут, в Курляндии, многие знают и доверят мне свое имущество, потому что я честный человек, — с неожиданной высокопарностью заявил Герхард.

Так оно и вышло.

Странным было, правда, что и брамбергский помещик тоже дал лошадей по просьбе местного священника. Но выбирать не приходилось — Герхард выполнил обещание и вез Воина Афанасьевича с Васькой в Либаву довольно быстро.

Гробин объезжали большим крюком — чтобы не напороться на людей герцога.

— А теперь молитесь, чтобы ветер хоть ненадолго стих, — сказал он, когда уже подъезжали к порту. — Тут все лето дует. Не всегда суда могут так встать, чтобы к ним с берега лодки подошли. Трудно было найти менее удачное место для порта — без речного устья и хорошей гавани. Кто только выбрал эту длинную косу между морем и озером? Тут разве что рыбакам хорошо жить, у них лодки чуть не к самому берегу могут подойти. А торговым судам это мелководье шириной в две сотни шагов — хуже адской муки. Прости Господи…

Он перекрестился.

На рейде стояли три флейта и пинасс. Лодки, как и говорил Герхард, сновали между судами и молом. На молу и на берегу шла бойкая торговля — рыбаки предлагали свежевыловленную рыбу, пекари привозили еще горячий хлеб, матросы покупали свежие припасы и продавали свои морские диковины, здесь можно было приобрести и говорящего попугая, и мартышку, и бочонок английского пива, и сапоги из испанской кожи. Тут же стояли телеги с мешками — на голландский пинасс грузили курляндское зерно нового урожая.

— Узнаю, куда он собрался заходить, — сказал Герхард, указывая на стройный, непохожий на пузатый флейт трехмачтовый пинасс. — Было бы хорошо, если бы в Данциг.

Спешившись, он отдал поводья Ваське и побежал по молу.

— Да это целый дом! — воскликнул удивленный Васька.

Пинасс был более двадцати саженей в длину — таких домищ и на Москве нашлось бы мало.

— А ты думал…

— Ничего я не думал!

Воин Афанасьевич усмехнулся: Васька сказал чистую правду.

Занятный ему попался спутник в этом опасном путешествии. Васька был малограмотен, нескольким немецким словам научился от Воина Афанасьевича и считал, что всю немецкую грамоту превзошел, жизни за пределами Москвы не знал вовсе, и, если бы оказалось, что Васька считает, будто пироги растут на деревьях, Воин Афанасьевич нисколько бы не удивился. Да и Москва для Васьки была довольно тесным пространством, ограниченным стенами Китай-города и Земляного города. То, что за стенами, уже было чуть ли не Сибирью. При этом Васька был всегда весел, дорожные неурядицы его не злили, он не ныл, не хныкал, ни в чем спутника не упрекал.

Оказалось, капитан пинасса действительно хочет зайти сперва в Мемель, потом в Данциг и оттуда идти к Копенгагену. Узнав об этом, Воин Афанасьевич задумался: не предпочесть ли Речи Посполитой Данию? Дания не разорена войной, датский двор в Европе не из последних, там можно прижиться, поступить на службу и уже оттуда путешествовать по всей Европе, побывать и в Лондоне, и в Париже. Он сказал об этом Герхарду.

— Мысль отличная, — согласился Герхард. — Я так и условлюсь с капитаном.

Васька, узнав про Данию, сперва не понял, о чем речь. Потом даже обрадовался. Про Речь Посполиту он знал, что страна разорена войной, а про Данию не знал вовсе ничего, только предполагал, что это мирное европейское государство, имеющее, как водится, короля.

Ордин-Нащокин-младший, понятное дело, знал куда больше. Поскольку батюшка растил его себе на замену, то и требовал, чтобы сын изучал отношения между странами. А отношения между Данией и Россией складывались прелюбопытные. Отчего-то именно с этим государством хотелось заключать династические браки. Сперва Борис Годунов, в бытность свою уже царем, вздумал отдать дочь Аксинью за брата датского короля Христиана — Иоганна Шлезвиг-Гольштейнского, посулив в приданое не более не менее как Тверское княжество. Помолвка состоялась, но жених внезапно скончался. Потом, при царе Михаиле Федоровиче, было задумано отдать замуж царевну Ирину Михайловну за датского королевича Вальдемара Кристиана, сына короля Кристиана. Королевич прибыл, начались переговоры об условиях, и вскоре оказалось, что жених не желает принимать православие. Союз же с Данией был необходим: поскольку других православных стран кроме России Михаил Федорович в Европе не знал, то решил подружиться со страной лютеранской, противопоставив этот союз католическим державам, в особенности Польше. Дания также охотно брала российскую пшеницу, а также в ходе брачных переговоров можно было уладить давний спор о лапландских землях. Государь и решил, что балованный и совсем молодой царевич, как боярышня, поплачет и пойдет под венец. Вальдемара задержали в Москве силой и, в сущности, посадили под замок. Он попробовал вырваться с оружием в руках — не вышло. Усилия датских послов тоже плодов не принесли, и Вальдемар обрел свободу только после смерти Михаила Федоровича.

Сейчас в Дании правил король Фредерик, и Господь благословил его кроме старшего сына-наследника шестью дочками. Старшая, Анна-София, была уже почти что девицей на выданье. У государя Алексея Михайловича что-то тоже все больше царевны рождаются, но есть и царевич Алексей, шести лет от роду, и государыня царица рожать еще не отказывается, может, и другие сыновья будут. В голове у Воина Афанасьевича, много слыхавшего и читавшего о подготовке браков между знатными родами, образовалась мысль о союзе, в подготовке коего он бы мог принять участие. Он знал довольно о жизни русского двора и о российских порядках, датчанам это могло бы пригодиться. Но вот государевы письма… Нужны ли они датскому двору? Насколько Воин Афанасьевич знал, датские дела там не поминались — забот с Польшей, Швецией, Курляндией и Бранденбургом хватало.

Поскольку ему уже доводилось кататься по Двине на лодках, то он и не боялся путешествия от мола до борта пинасса «Минерва». Васька — другое дело. Его чуть ли не пинками пришлось в лодку сталкивать, и всю дорогу, все эти несчастные сто сажен, он под плеск весел громко молился.

Потом, с палубы, они втроем смотрели на Либаву. Палуба чуть гуляла под ногами, но Васька уже с ней освоился.

— Видите, ничего страшного. Пойду поищу капитана, — с тем Герхард скрылся где-то в недрах «Минервы».

Московиты, впервые увидевшие море и вдохнувшие морской ветер, молчали. Ощущение, что жизнь круто меняется, лишило обоих дара речи.

— Боязно… — вдруг сказал Васька.

Воину Афанасьевичу тоже было крепко не по себе. Только сейчас он уразумел, какую кашу заварил. Пока он блуждал в Курляндии, еще можно было в случае, если отцовские посланцы и люди герцога поймают, что-то наврать. Но выйти в море значило окончательно порвать связь с Московией.

— Ничего, Вася, — сказал он, скорее успокаивая себя, чем Черткова. — Мы же не к злодеям едем и не душегубствовать собрались. Мы собрались жить достойно! Не в грязи, не в простоте этой, не в грубости, а на иной лад — благородно, как благородным людям пристало. И батюшка сам говаривал: доброму не стыдно навыкать со стороны, у чужих, даже у своих врагов.

— Так-то оно так…

Удобств для мореплавателей на пинассе было маловато — отдельного помещения московитам не дали, поместили в дальнем углу матросского кубрика. У них было два дня, чтобы обвыкнуться в таком новом и малоприятном месте. Герхард сперва попрощался, нажелав множество успехов и удач, а взамен получив обещанные ему пятьдесят талеров. Потом, на следующий день, он приплыл в гости, привез большую корзину продовольствия.

— Это моя оплошность, — сказал он. — Я должен был позаботиться о том, чтобы вы не грызли матросские сухари.

Московитам это и не угрожало — сухари с червяками появлялись на матросском столе только в долгом плавании, а сейчас на «Минерве» все было свежее, только что доставленное с берега, и даже стояли на палубе клетки с курами — для капитанского стола.

В корзине оказались и бутылки с вином — причем вином странным. Это был голландский «брандвин», довольно крепкий; Герхард сказал, что хитроумные голландцы выучились перегонять обычное виноградное вино в этот головокружительный напиток, чтобы перевозка обходилась дешевле, а уж по прибытии бочек разбавлять содержимое водой, и оказалось, что разбавлять незачем — и так хорошо!

После пиршества на палубе московиты еле дотащились до кубрика, вместе с ними туда забрел и Герхард. А в ночь капитан по случаю попутного ветра распорядился ставить паруса, так что наутро «Минерва» была уже довольно далеко от Либавы.

Утром и Воину Афанасьевичу, и Ваське было сильно не по себе. Проснулись они до рассвета, и, к счастью, матросы догадались, что требуется двум позеленевшим московитам. Их дотащили до фальшборта и там с хохотом оставили.

Потом Васька с трудом растолкал Герхарда. Тот, осознав, что нечаянно уплыл в Мемель, смеялся чуть ли не до слез. При этом он чувствовал себя великолепно — как если бы морские плавания были ему не в диковинку.

— В Мемеле у меня есть знакомцы, найдется чем заняться, — сказал он. — А с моим товаром в Либаве ничего не сделается, я его у надежного человека оставил.

Поскольку ремесло бродячего торговца было московитам неизвестно, они и не задавали слишком тонких и глубоких вопросов.

Герхард, опекавший их всю дорогу, как опытная и ласковая нянька, бравший на себя все хлопоты, и в плавании был заботлив беспредельно. Он даже учил Ваську немецкому языку.

Васька Чертков вновь был беззаботен, как пташка небесная. При Ордине-Нащокине-младшем он чувствовал себя почти как за каменной стеной: воеводский сын, денег у него много, языками он владеет, в беде не бросит. И мысль о сказочных городах, где вольные нравы, веселье и приятное общество, книги не божественные, а светские и затейливые, грела его совсем еще детскую душу.

А вот Воин Афанасьевич сделался задумчив. Он вспоминал, как придворная молодежь с хохотом налетела на него, когда он ждал у крыльца государя. Молодежь вернулась с охоты, была весела, не знала, куда бы еще выплеснуть свой восторг и свое возбуждение. А тут, извольте радоваться, торчит убогий, низкого рода, откуда-то из псковского захолустья, даже вотчины своей не имеющий, ему на царском пиру — место в самом конце длиннейшего стола, а их-то роды в Бархатной книге записаны! Когда он закричал на них от обиды, ему предложили сбегать на торг, купить там на три полушки поросячьего визгу. Все это произошло так быстро, что государь, как раз тогда сходивший с коня и отдававший приказания о добыче, не успел вмешаться. Да, потом государь прикрикнул на свою молодежь, да, он добр, и про то всем известно. Государь велел ему идти за собой, принял его, взял письма, расспросил о житье-бытье в Царевиче-Дмитриеве, похвалил, но невдомек было государю, что творится в обиженной душе.

Воин Афанасьевич тогда явственно понял: что бы ни совершить, хоть Варшаву в конном строю взять, хоть Париж, в Бархатную книгу не попадешь, и всякий стольник, кого за знатный род в четырнадцать годков ко двору взяли и стольником сделали, будет вправе язвить и издеваться над худородным воеводой.

Имел ли он право предпочесть государство, где такие нравы царят, иному — более справедливому? Имел, имел!

И женщин там не запирают в теремах — над чем смеялись все иноземцы, с кем только не доводилось беседовать, и курить табак не запрещают, и книги печатают любого содержания!

Все горестные пакости московской жизни он вспоминал — и утверждался в мысли, что бегство было его единственным спасением.

К Мемелю подошли ночью. Там ждали пинасс купцы, желавшие отправить в Польшу груз здешних сельдей в бочках. Герхард спустился на сушу, пробыл в гавани часа три, вернулся и сообщил московитам, что нанялся сопровождать бочки с сельдями. Им предстояло плыть через Гданьск и Копенгаген в Гетеборг. Также в трюм грузили зерно в мешках, тюки кож и ящики с копченой рыбой. Герхард из баловства стянул большую копченую треску и уговорил московитов отведать добычи.

— Нежна, как лучшее коровье масло! На языке тает! Жевать даже не надо! — обещал он. Так, в сущности, и было.

— А верно ли, что в Европе постов не держат? — спросил Васька Воина Афанасьевича.

— У католиков какие-то есть, насчет лютеран точно не знаю. Вряд ли… — неуверенно ответил Ордин-Нащокин-младший.

— Так это что же? Круглый год можно будет такую рыбу есть?! Хоть каждый день?!.

Воин Афанасьевич невольно улыбнулся.

Он, понятное дело, соблюдал все церковные посты, но, задумывая побег, совершенно не учел и этой европейской радости: есть скоромное, когда душе угодно.

Следующим портом, где ошвартовалась «Минерва», был Данциг, который поляки называли Гданьск.

Там Герхард сразу потащил московитов на берег. Стоянка намечалась долгая, и нужно было изведать все радости портового города. А город того стоил — яркий, нарядный, богатый и своенравный. В сущности, это и был первый европейский город, куда попали Ордин-Нащокин-младший и Васька Чертков. В свое время через него шла вся торговля польским зерном, доставляемым к гавани по Висле, и местные купцы, имея деньги на роскошную жизнь, охотно их тратили. Город входил в ганзейский союз, чья пора расцвета была позади, но торговые связи еще сохранялись. Этот город не отталкивал иноземцев, как Рига и Ревель, — в Ревеле местные власти как-то приняли забавный закон, по которому чужестранные купцы могли приезжать, жить сколько угодно, строить хоть дворцы, но с одним условием: чтобы в их домах не было печей. В Гданьск сбежались купцы и ремесленники из германских княжеств, Голландии, Англии, Швеции, даже из Италии приехали. Получился вавилон — на улицах звучала речь на многих языках.

Тут Васька впервые увидел, как на самом деле одеваются европейские женщины. С голыми грудями они не расхаживали и подолов прилюдно не задирали — так что немецкие печатные листы оказались лживыми. Но вот что его несколько примирило с длинными подолами — так это туго затянутый стан у большинства красавиц. В Москве такого и в заводе не было: считалось, что показывать перехват женского стана мужчинам — великий соблазн, и женщины подпоясывали только нижнюю рубаху, и то по древнему убеждению, что пояс бережет от нечистой силы. Поверх рубахи носили одежду длинную и немного расширенную к низу, так что иная боярышня на выданье, шествуя к храму Божию в многослойных нарядах, сильно смахивала на копну сена, о дородных боярынях и говорить нечего. Да что женские наряды — жупаны польской шляхты тоже были призваны подчеркнуть узкий перехват, если он у кого имелся. И даже на жупане из самого дешевого сукна были большие нашивки на груди из золотого галуна. Молодые шляхтичи щеголяли в узких портках и таких коротких доломанах, что, если поглядеть со спины, задница видна.

Герхард, который и тут успел побывать, повел московитов смотреть знаменитый костел Девы Марии, что на Мариацкой улице. Они, идя, ошалело таращились на высокие, в три и четыре жилья, дома с большими окнами, шепча друг дружке:

— Видал? А у нас-то…

На Москве такого и в заводе не было.

— Говорят, тут могут одновременно слушать мессу двадцать пять тысяч человек, — сказал Герхард, — мы можем зайти, если угодно.

Возник спор: может ли православный человек зайти в католический костел. Было страх как любопытно — и Герхард помог московитам решиться:

— Вы же там молиться не станете, посмотрите и уйдете.

И дальше он повел Воина Афанасьевича с Васькой улицами и закоулками, восклицая:

— А вот ратуша! А вот Двор Артуса — там, говорят, печь такой величины, что в ней плясать можно! А вот, глядите, фонтан Нептуна! А вот — нет, не дворец это, всего лишь ворота, Зеленые ворота…

Нагулялись московиты до того состояния, что ног под собой не чуяли, и это было прекрасно — они вели себя, как иноземцы, какие-нибудь парижане, осматривающие европейский город, открытый и гостеприимный, где нет заборов длиной во всю улицу и ворот, из которых выскакивают псы, натравленные на прохожего одуревшей от скуки боярской дворней.

— Переночевать можно в гостинице, — предложил Герхард. — Есть такие дома, где можно снять отличную комнату, кровати застелены чистым бельем. Поужинаем, выспимся, а завтра опять на прогулку, я же еще не все показал.

Московиты не знали, что такое гостиница. Москва обходилась без них — приезжающие или у знакомцев селились, или, поспрашивав расходящихся после вечерней службы людей, находили комнату или домишко, чтобы снять. На дорогах бывают постоялые дворы — это московиты понимали. Есть ямы, где ямщики меняют лошадей и ночуют, туда тоже можно попроситься, авось пустят на сеновал. В Курляндии обычное дело — корчма, даже с просторной конюшней, хотя спать придется на жесткой лавке, а то и на полу. Но чтобы посреди города стоял хороший дом и в нем люди жили на всем готовом — это им было чудно.

Кончились их гулянья предсказуемым образом — «Минерва» ушла, московиты остались в Гданьске.

— Как же быть? — растерялся Воин Афанасьевич.

— Я попробую догнать пинасс. В порту наверняка стоят другие суда, которым нужно в Копенгаген. Ничего с селедкой не случится… — горестно сказал Герхард. И по его лицу московиты поняли, что догнать «Минерву» уже невозможно.

— Видимо, судьба вам ехать в Варшаву. Я хоть коней купить помогу, — обещал приунывший Герхард. И слово сдержал — через два дня Воин Афанасьевич и Васька на крепеньких бахматах тронулись в путь. Герхарду они дали на прощание пять талеров, чтобы хоть малость его утешить.

— Ничего, Речь Посполита — тоже Европа, — сказал Ордин-Нащокин-младший. — И я говорю по-польски, а по-датски нет. Что Господь ни посылает — все к лучшему.

Ехали они неторопливо, полагая прибыть в Варшаву в начале сентября.

Там их уже ждали.

И ожидание это началось дня за два до их приезда. Причем не в Варшаве, а в Кракове.

В дом ксендза Циховского, старого опытного священника, мастера религиозных споров, способного обратить в свою веру любого еретика, ночью явился гость.

— Простите, отец мой, что я в такое время, — сказал этот гость, войдя в крошечный кабинет, где ксендз засиделся дотемна, готовя новую проповедь.

— Ты пришел доложить, как выполнил поручение?

— Нет, отец мой, поручения я не выполнил.

— Как так?

— Сейчас расскажу.

— Садись, брат, и рассказывай.

— Я шел по Курляндии, навещая указанных вами священников, всюду встречал хороший прием, но случайно я узнал новость. Из Московии бежал сын воеводы кокенгаузенского. Это молодой человек, для московита довольно образованный — он знает немецкий и польский, а также латынь, учил французский, заведовал перепиской своего отца. Воевода просил помощи у герцога Якоба, тот разослал на поиски своих людей. Ясно было, что молодого человека ищут не ради его прекрасных глаз, а он увез какие-то важные бумаги. Господь был ко мне милостив — я повстречал двух заблудившихся московитов и в одном узнал сына воеводы.

— Это не было ошибкой?

— Нет, отец мой. Они бежали, потому что больше не хотели жить в своей Московии. Когда они оба спали, выпив опиумной настойки, я обыскал их. Бумаги существуют, но они написаны шифром. Что в них — я не понял.

— Продолжай, брат.

— Отец Миколай, я подумал: русский, сын воеводы, который так враждебен своему государю и своему отечеству, может быть хорошим приобретением для ордена.

— Это верно.

— Я сделал все возможное, чтобы они попали под вашу опеку. Я вызвался быть их провожатым, плыл с ними из Либавы в Гданьск, и сейчас я опередил их, чтобы обо всем вам доложить. Этот сын воеводы попытается продать свои бумаги и будет искать себе покровителей при королевском дворе. Есть время подготовиться к встрече. Я научил их поселиться в гостинице на улице Длугой. Вот почему я не выполнил поручения и развез только четыре письма из десяти.

— Помолился ли ты, брат, перед тем как принять это решение?

— Да, отец мой, я долго молился. И смею думать, что Господь благословил мое решение — московиты так ни о чем не догадались.

— Это хорошо, что они не догадались… Завтра я исповедаю тебя и отпущу тебе грех непослушания. А сейчас ступай — ты устал, брат, тебе нужно хоть немного поспать.

— Благодарю, святой отец, — и молодой иезуит поцеловал дряблую руку старого иезуита.

Глава шестая

В Либаве Шумилову довольно быстро удалось узнать, на каком судне отплыли Ордин-Нащокин-младший и Васька Чертков. Он отправил в порт Петруху — а Петруха нашел бы общий язык даже с моряками острова Мадагаскар.

В порту запомнили Черткова — он так орал, когда спустился в лодку, а лодка под ним заколыхалась, что мудрено было не запомнить, насмешил он портовый люд на славу.

— А та «Минерва» побежит сперва в Мемель, потом в Гданьск, потом в Копенгаген, потом на север, в Гетеборг, — докладывал Петруха Шумилову.

Они сидели во дворе, завернувшись в домотканые одеяла, довольно грязные, а рядом рыбачка, в чьем доме они остановились, стирала в лохани их исподнее. День был солнечный, портки и рубахи вскоре бы высохли на ветру и приняли тот замечательный запах чистого белья, который после баньки слаще медового. Рыбак, хозяин двора, был по здешним понятиям зажиточный, имел и хлев, и свинарник, и баньку. На нее была вся надежда — с самого Царевиче-Дмитриева, а Ивашка с Анриэттой с Москвы толком не мылись, а спали, не раздеваясь. Для людей, привыкших париться раз в седмицу, это было страх как неприятно.

Анриэтта — та сразу как-то договорилась с рыбачкой и получила ведро теплой воды и драную льняную простыню вместо полотенца. Потом она одолжила у рыбачки какие-то клетчатые юбки и пошла по лавкам.

— Ее дело бабье, — одобрил этот поход Петруха. — И не положено бабе в мужском ходить. В дороге, может, и ничего, Бог простит, а лучше бы в бабьем…

Ему хотелось увидеть эту женщину не в мужском кафтане, с волосами, кое-как убранными под шапку, и не в широких штанах, делавших ее неуклюжей.

— Гетеборг… — задумчиво повторил Шумилов. — Там ему, кажется, делать нечего.

— Если вздумал убежать как можно дальше, то и Гетеборг хорош, — возразил Ивашка, которому Петруха уже рассказал про этот город.

— Или Мемель, или Гданьск, или Копенгаген… — пробормотал Шумилов.

Ему очень не хотелось просить совета у Анриэтты.

Шумилов, имевший хорошую память на чертежи и карты, нарисовал прутиком на земле примерный план местности. От Мемеля шла довольно прямая дорога на Ковно. И далее можно было, сделав порядочный крюк, пробираться к Варшаве, если только целью беглецов была Варшава.

От Гданьска до Варшавы было куда ближе.

Но если Ордин-Нащокин-младший вздумал бежать в Копенгаген, то вряд ли этот город — конечная цель его путешествия. Там никому не нужны письма Алексея Михайловича к царевиче-дмитриевскому воеводе.

— Из Копенгагена он может отправиться в какой-то из шведских городов, объявить себя и снестись со шведским двором, — сказал Шумилов. — Но письма безнадежно устареют. Задумывался ли он об этом?

— Кабы знать, что в письмах! — воскликнул Ивашка.

— Сам бы выпорол дурака плетью! — сердито брякнул Петруха. — А рука у меня тяжелая!

В разгар спора вернулась Анриэтта с немалым узлом и, ни слова не говоря, направилась к баньке.

— Эй, эй! — крикнул ей вслед Петруха. — Первый пар для мужиков, бабы — потом!

Она даже не обернулась.

— Да ну ее… — скучным голосом сказал Шумилов. — Довезем до какого-нибудь города и избавимся, сама сбежит.

Это была некая ревность — нестерпимо знать, что женщина в каких-то мужских делах разбирается лучше мужчины. Шумилов, подьячий Посольского приказа, знал про европейские события немало — из писем, газет, донесений, присылаемых в приказ книг. Анриэтта же изъездила пол-Европы, выполняя поручения кардинала Мазарини, и знала то, о чем в книжках не пишут. Одна беседа о парагвайских иезуитах чего стоила…

Перебрав в пятый раз причины, по которым беглецы могли оказаться в Мемеле, Гданьске, Копенгагене и Гетеборге, московиты спохватились: что-то слишком долго француженка сидит в баньке, не угорела ли. За ней, объяснив на пальцах, в чем дело, послали рыбачку. Та вернулась, разводя руками: Анриэтты в баньке не было.

Оказалось — она незаметно выбралась оттуда и через калитку вышла прямо на морской берег. Там она отыскала заветренное местечко, чтобы высушить длинные волосы. И там же, в дюнах, переоделась.

Она решила, что скромное платье в голландском вкусе пригодится в любой стране. Поэтому выбрала синюю юбку с полосатой каймой внизу, белые чулки (взяла полдюжины пар!), сандалии на деревянной подошве, три белые сорочки, синюю кофту со шнурованием и с рукавами чуть ниже локтя, черную накидку до талии, две кружевные косынки — прикрывать вырез на груди. Косы она уложила и спрятала под маленький чепчик.

Юбка не прикрывала щиколоток, и Анриэтта с удовольствием смотрела на свои ноги — после растоптанных мужских сапог они казались ей совсем крошечными.

В таком виде она и явилась перед московитами.

Ивашка уже знал от Денизы, что носить пестрое в городах на побережье Балтийского моря не очень принято. Узнал он это после попытки купить ей дорогой летник с галунными нашивками, вышитыми вошвами и прочими украшениями, которые она сочла варварскими, хотя вслух этого не сказала. Денизе нравилась простота — лучше всего она себя чувствовала в наряде бегинки.

Петруха тоже знал, что немки и голландки одеваются скромно. А вот Шумилов, который после смерти Алены на женщин не смотрел вовсе, несколько удивился — ему казалось, что француженка должна разрядиться в пух и прах.

Чтобы не видеть ноги в белых чулках и голые почти по локоть руки, он мрачно отвернулся.

Анриэтта подошла и кротко сказала, что баня — к услугам господ московитов.

Господа московиты поднялись с чурбаков, на которых сидели, и Петруха осведомился, как обстоит дело с полотенцами. Оказалось — Анриэтта купила и полотенца. Небольшие, ну да выбирать не приходится.

Потом был скромный обед — жареная салака с хлебом, политый сметаной творог и на большой тарелке какое-то подозрительное темное мясо.

— Что это за птица? — спросил озадаченный Ивашка.

Позвали рыбачку — и, к счастью, оказалось, что «ворона» по-латышски звучит очень похоже — «варна».

— Тут что, ворон едят? — изумился Петруха. Выяснилось — едят, да еще как, целыми бочками заготавливают.

Блюдо отдали доброй рыбачке нетронутым.

И, поев, стали решать, как быть дальше.

— Плыть в Гданьск, — сказала Анриэтта.

— Но мы можем потратить в Гданьске время зря, — возразил Шумилов.

— Их надо искать там.

— Отчего вы так решили?

Анриэтта, прищурившись, поглядела на несговорчивого подьячего.

— Господин Шумилов, не показалось ли вам странным, что ваши перебежчики так скоро добрались до Либавы?

— Нет, не показалось, — упрямо возразил он.

— Господин Шумилов, вы очень образованный человек, но вы совершенно не знакомы с деятельностью лазутчиков. Два человека исчезли возле Крейцбурга и ненадолго показались в Либаве, где сразу же отплыли на пинассе. Между Крейцбургом и Либавой их никто не видел. Чтобы проехать незамеченными, нужно знать окольные дороги, а ваши перебежчики их знать не могли. И на дорогах не висят вывески «Либава — в той стороне». Скорость и незаметность — вам не приходит на ум решение этой загадки?

— Мне приходит, — сказал Петруха. — Только о таких делах и думать противно…

— Да, мой друг. Предательство всегда отвратительно, — согласилась Анриэтта. — Возле Крейцбурга ваших беглецов ждали со сменными лошадьми. Ваш конюх, господин Шумилов, может знать приметы их лошадей, на которых они ушли из Крейцбурга. Хотелось бы знать, на чьей конюшне сейчас стоят эти лошади. Может быть, это ключ к тайне побега.

— Они могли с кем-то из курляндцев сговориться, — предположил Ивашка.

— Могли, — согласилась Анриэтта. — И дай Бог, чтобы это оказался всего лишь курляндский помещик, вздумавший им помочь, чтобы устроить пакость господину Ордину-Нащокину. Но я боюсь, что все гораздо хуже. Я уже объясняла вам положение дел, господин Шумилов. В Курляндии немало иезуитов, главным образом тайных. Их цель не сама Курляндия, а Рига. Они проникают в Ригу всеми путями. Рижский магистрат знает это, кое-кого обезвредили, когда мы с Денизой там были. Не удивляйтесь, если окажется, что сапожник в Кокенгаузене, прибивавший подметки к вашим сапогам, — тайный иезуит. Скорее всего, господин Ордин-Нащокин-младший сам не знает, с кем связался. Я знаю, о чем вы подумали! Вы хотите скакать в Гробин, чтобы герцог отправил в Кокенгаузен ваше письмо.

Так оно и было.

— Это необходимо, — сказал Шумилов.

— Да, ваш начальник должен знать, что вы первым же судном отплываете в Гданьск. Только не просите его арестовывать всех кокенгаузенских сапожников! Это ведь может оказаться и аптекарь!

— Нужно все объяснить Афанасию Лаврентьевичу, — подал голос Ивашка. — Что сын сбежал по уговору…

— На кой? Чем позже узнает, тем лучше, — возразил Петруха.

— А если до государя дойдет правда раньше, чем до Афанасия Лаврентьевича? Пусть бы он упредил тех, кто пришлет донесения из Варшавы! Что-де пропажа нашлась, сынок сбежал по тайному уговору! А так бы он сам, первый, повинился, что за сынком не углядел! Государь в ярости скор, да отходчив, оплошку простит, вранье может не простить.

Слушая подчиненных, Шумилов молчал.

Если речь о предательстве, то при Ордине-Нащокине-младшем могут оказаться не только те письма, что он вез из Москвы, но и списки многих тайных бумаг. Если так, этот батюшкин сынок хитрее, чем все о нем думали. Так ловко рассчитать, где оторваться от своего отряда, так стремительно исчезнуть, — для этого, поди, нужно быть либо прирожденным лазутчиком, либо иметь советника-лазутчика.

— Добудь, Ванюша, перо с чернильницей и бумагу, — наконец сказал Шумилов. — Напишу письмо Афанасию Лаврентьевичу, Якушка отвезет. А ты, Петруша, беги в порт, узнай, какие суда уходят к Мемелю и Данцигу.

— На что нам Мемель?

По удивлению подчиненного Шумилов понял, что тот уже безоговорочно поверил Анриэтте.

— На то — все нужно проверить. Все!

— Трата времени, господин Шумилов, — тихо сказала Анриэтта.

Однако Петруха, который не мог ослушаться начальства, сговорился в порту с капитаном флейта «Голубь», построенного не так давно на виндавской верфи и еще не попорченного всякой морской нечистью.

Как и следовало ожидать, в Мемеле никаких московитов не видели или же не смогли отличить их долгополых кафтанов от польских жупанов. Потратив три дня на поиск следов, Шумилов велел искать судно до Гданьска. И там, в порту, вспомнили двух бородатых мужчин в странном платье и сопровождавшего их прислужника в шведских ботфортах. Удалось найти и человека, который знал, где они приобрели лошадей, и кузнеца, который этих лошадей перековал, и корчмаря, подметившего, что сперва уехали двое в русских кафтанах, а потом только их спутник, причем спутник где-то раздобыл очень хорошую лошадь.

— Ни черта не понять, — сказал, узнав эти новости, Ивашка. — Он их отправил в Варшаву, это ясно, а сам куда подевался?

Это даже Анриэтту несколько озадачило.

— Значит, едем в Варшаву, — решил Шумилов. — Только нужно купить польское платье.

— Наконец-то! — усмехнулась Анриэтта. — И не просто купить там, где продают подержанное платье, а нанять портного, чтобы подогнал. Иначе будете выглядеть, как будто в краденом. Хорошо бы еще бороды сбрить, а усы оставить.

— Опять?! — возмутился Ивашка. Им с Петрухой уже доводилось избавляться от бород в Курляндии, и воспоминания были отвратительные: так она себе растет и растет, только иногда подравнивай, а без нее — раз в два дня изволь скрести рожу бритвой!

— Придется, — поневоле согласился Шумилов. Чтобы выследить беглецов, нужно изменить внешность, притвориться панами, и он даже знал, каких именно панов следует изобразить, — из православной русской шляхты, из-под Орши. Это объяснило бы и своеобразный выговор, по которому варшавские поляки сразу бы опознали иноземцев.

Менять потребовалось решительно все — кроме разве что холщовых подштанников.

Казалось бы, не так уж отличается жупан от русского кафтана или однорядки, а поди ж ты — люди сразу видят разницу. А польские кушаки без слов говорят, кто ты таков и богат ли. Узнав цены на эти особым образом сотканные кушаки с золотыми нитями и филигранными пряжками, Шумилов возмутился и отказался брать. Ивашке с Петрухой-то что, а ему за каждую копейку ответ держать.

Временно отложив попечение об одежде, московиты задумались об оружии.

— Нужно обзавестись саблями, — сказал Шумилов. — Иначе нас польские паны и за людей не сочтут, а так — за подлое сословие.

— Может, и лучше, чтобы за подлое сословие, — возразил Петруха. — Я слыхал, паны горды, чуть что — за рукоять хватаются. Я вот саблей махать не обучен, как раз на тот свет отправлюсь.

— Я тоже, — признался Ивашка.

— Я умею обращаться с рапирой и со шпагой, но не очень хорошо, — призналась Анриэтта. — Мне больше приходилось стрелять.

О том, что Анриэтта и Дениза побывали во всяких переделках, следуя за мужьями, сторонниками покойного английского короля, Шумилов знал от Ордина-Нащокина, который, вербуя женщин в лазутчицы, обо всем их расспросил, Ивашке же немало рассказала Дениза.

— Сабельной рубке меня учили, — сообщил Шумилов с таким видом, будто у него вдруг зубы заболели. — Вот только выбирать клинки не умею. Будь мы на Москве, я бы нашел в Саадачном ряду знатока. А тут нам вместо хорошего клинка поганый подсунут, мы и не поморщимся.

— А не все ли равно? — спросил Петруха. — Коли они нам лишь для вида?

— Не дам тратить казенные деньги на всякую дрянь, — отрубил Шумилов.

С деньгами была сущая беда — московиты напрочь запутались в польских медных шелягах, серебряных грошах, двугрошах, трояках, шостаках, ортах, талерах, полуталерах, дукатах и двудукатах. А у них еще были и курляндские деньги, и даже, на всякий случай, шведские.

— Вот, возьми, — Анриэтта, сняв с пальца перстень, дала Петрухе. — Нужно найти ювелира и продать. Вот и деньги на доброе оружие.

При этом она строго посмотрела на Шумилова.

— Что, Арсений Петрович, брать? — в Петрухином голосе было немалое лукавство, он наслаждался забавным положением; он уже давно подметил, что Шумилов и Анриэтта повадились силой меряться, но не той, что в руках и плечах, а незримой, внутренней.

— Коли охота деньгами швыряться… — проворчал Шумилов, и трудно было понять, позволение это или запрет.

Петруха решил, что скорее позволение.

Наутро они с Ивашкой пошли по всему Гданьску искать оружейные лавки.

После «кровавого потопа» оружия в этих краях осталось великое множество — и татарского, и турецкого, и шведского. Всякая оружейная лавка была целым арсеналом, да только оба московита понятия не имели, какая сабля должна прийтись по руке. Самые короткие были в семнадцать вершков, самые длинные — вершков чуть ли не в двадцать. Вот и поди пойми, которая лучше, когда не обучен рубке!

Ивашка был по натуре человеком миролюбивым, а пора, когда он по молодой дури ввязывался в драки, миновала. И то — главным образом кулаками махал, за нож не хватался. Трудясь под началом Ордина-Нащокина и Шумилова, он не имел дела ни с каким оружием, кроме обязательного засапожника с красной шелковой кисточкой, свисающей на голенище.

А Петруха, приставленный к корабельному строению, встречался с разными людьми и очень любил мужские разговоры об оружии. В Царевиче-Дмитриеве служили донские казаки, было некоторое количество стрельцов, приезжали курляндцы, которые после разорения герцогских верфей и пленения герцога Якоба осиротели. Было с кем потолковать о ножах, саблях и прочих клинках, поспорить о творениях золингенских оружейников в самом Золингене и в Англии, куда удачно сбежали два опытных мастера и открыли свои мастерские.

Вот и сейчас Петруха хватался то за ятаган, который ему совершенно не был нужен, то за персидскую саблю-шемшир. А польские сабли-карабели, которых в лавке было большинство, его внимания пока не удостаивались. Возможно, потому, что он видывал их редко и все больше издали. А Ивашка — тот с карабелями был знаком, потому что ими щеголяли в Москве молодые княжичи и боярские сынки.

Видя, что хозяин лавки, пожилой купец с неимоверной длины седыми усами, уже смотрит на покупателей косо, Ивашка стал примериваться к сабле-карабеле, любимице всех панов, особенно в мирное время — она была более приспособлена для пешего боя. И, пробуя, как ложится в ладонь рукоять в виде орлиной головы, вовремя вспомнил поговорку и порадовал ею купца:

— Без Бога — ни до порога, без карабели — ни с постели!

Из лавки они унесли три хорошие карабели и три кинжала — подвешивать к поясу.

Шумилова они застали в удивительно бодром настроении.

— Баба с возу — кобыле легче, — сказал Арсений Петрович. — Она ухитрилась наняться комнатной девкой к какой-то польской пани и уезжает с ней в Варшаву.

— Эх… — вздохнул Петруха. Он все это время пытался как-то подладиться к Анриэтте, но француженка решительно не желала замечать его поползновений.

— Она сказала, как ее найти в Варшаве? — спросил Ивашка.

— Сказала, сама нас сыщет. А как — одному Богу ведомо, и будет ли искать — не уверен. По-моему, она только и хотела, что от нас отвязаться. Довезли мы ее до Гданьска, и более мы ей не нужны. Вот и славно, — подытожил Шумилов. — Сами справимся.

Два дня ушло на возню с одеждой, потом еще нужно было купить лошадей. Наконец тронулись в дорогу — и через седмицу были в Варшаве.

По дороге московиты придумали себе новые прозвища. Шумилов стал паном Арсением Залесским, Ивашка — паном Яном Ковальским, благо в Речи Посполитой Ковальских сто тысяч, не менее, а Петруху, почти не говорящего по-польски, сделали паном Петром Немовлянским.

Но добраться до Варшавы было просто, отыскать в большом городе беглецов — куда труднее. Московиты прочесали все гостиницы, ходили во все церкви — и в костелы, и в лютеранские храмы, выбирая время, когда народ расходится после службы. Наконец Шумилов вынужден был признать: Анриэтта права, беглецов где-то прячут иезуиты. А об иезуитах он уже знал довольно много.

Они появились в здешних краях около ста лет назад — и не сами пришли, а их пригласил кардинал Станислав Гозий. В то время на землях Польши и Литвы сильно укрепился кальвинизм — до того даже доходило, что католических ксендзов принуждали менять веру. Католики оказались в незавидном положении. Куда уж дальше-то: епископ Пац сложил сан, стал протестантом и, страшно сказать, женился. Кальвинизм больше соответствовал нравам вольнолюбивой и своенравной польской шляхты. Но, когда в стране имеется несколько вер, добра не жди. Короли — сперва Стефан Баторий, потом Сигизмунд Третий — решили, что вера должна быть одна, и пусть это будет католицизм.

Иезуиты, которых к тому времени уже прозвали «черной гвардией папы», прибыли в Вильно весьма смиренно. Большинство их было польского происхождения. Но вскоре они завладели лучшим в Вильно Свято-Янским костелом. А потом взялись за дело тихо, но упорно. Они стали создавать коллегии — школы для детей шляхты, где нравы были почти монастырские, а знания давались не хуже, чем в ином университете. Обучение было бесплатным. А поскольку шляхта и сама хотела видеть наследников образованными на европейский лад, то общество Иисуса создало немалую сеть коллегий, куда брали всех — и детишек русской шляхты тоже. Никто открыто не принуждал их к перемене веры — это происходило само собой. Европейская культура оказалась очень хорошей приманкой.

Вскоре польская аристократия почти вся перешла в католицизм и предалась этой вере со всей страстью души. Доходило до странных затей — внучка знаменитого защитника православия, князя Острожского, на свою беду, пославшего детей учиться в католические коллегии и университеты, так яростно веровала, что распорядилась выкопать останки деда и окрестить их по католическому обряду.

— Уж не прячут ли раба Божия в коллегии? — предположил Шумилов. — Обучают его там латинской вере?

— И Черткова тоже обучают? — удивился Ивашка. Он, живя в Москве, кое-что слыхал о Ваське и сильно сомневался, что этот детинушка в состоянии разобрать хоть строку в молитвослове. — Куда-то же Чертков подевался?

— Нужно будет объехать несколько этих басурманских коллегий, — решил Шумилов. — Притворимся, будто мы из самой глуши, лаптем щи хлебаем, а сынов хотим вышколить на польский лад. Может, там кто хоть словом обмолвится, что есть-де у нас такие ученики.

— Тогда это твои сыны должны быть, Арсений Петрович, ты среди нас самый старший. Рано женили, удержу не знал, вот и наплодил с ходу троих, старшему — шестнадцать, — сразу сочинил Петруха. Шумилов поморщился: о том, что у него есть два сына-близнеца, растущие у деда с бабкой, он даже лишний раз вспоминать не хотел, рождение этих детей погубило Алену.

— А сколько в Варшаве этих коллегий? — спросил Ивашка.

— А с чего ты взял, будто наши голубчики именно в Варшаве? Может, они уже в Кракове! — ответил Петруха.

— Придется поладить с каким-нибудь ксендзом, — решил Шумилов. — И просить у него совета, куда лучше отдать сынов.

— Ну, ксендзов тут — как комаров на болоте!

Теперь нужно было приготовить вразумительное вранье.

Ивашка врать умел — всякий, над кем множество начальников, обучается этому искусству легко и даже радостно, а у Ивашки в придачу жизнь складывалась причудливо, врать приходилось много. Ему и четырнадцати не было, когда, не выдержав отцовских строгостей, он сбежал из дома и оказался у бабкиной сестры. Она жила на Неглинке, а там было царство зазорных девок, которые пригрели смышленого и услужливого парнишку. Его способность к языкам обнаружилась случайно — когда он, с четверть часа потолковав с немцем, тайно приехавшим выбрать себе зазнобу, сперва махал руками и чуть ли не блеял по-овечьи, но потом, повторяя наугад немецкие слова, достиг понимания. Потом, лет в шестнадцать, он пошел в услужение к немцу-живописцу. Всякий, кто в услужении, врет не задумываясь. В Посольском приказе тоже по-всякому приходилось выкручиваться. Так что Ивашка был готов нести любую чушь — лишь бы на пользу розыску.

Беда была в том, что говорить с ксендзами следовало самому старшему — Шумилову, а он врать не любил. Да это у него и на лбу было написано — прям и не склонен юлить.

Решили начать с костела Святого Креста, что в Краковском предместье. Костел принадлежал братьям-лазаристам. Они как будто не иезуиты, и у ксендза можно выяснить немало любопытного о католических коллегиях — не только похвалы услышать, но и про всякие неурядицы узнать.

Проводив Шумилова и убедившись, что ксендз пригласил его в свое жилище, Ивашка с Петрухой встали у костела, чтобы потаращиться на проезжающие кареты и проходящих мимо женщин.

Женщины тоже на них поглядывали — да и немудрено, оба были недурны собой, в особенности Петруха. Он уже привык к тому, что его считают красавцем, и стоял гордо, развернув широкие плечи и опираясь на рукоять карабели; еще не всякий пан, из которого польский гонор так и прет, мог бы с ним сравниться.

Варшава, которую шведы в войну разорили основательно, оживала; шляхетство, прятавшее семьи в глуши, возвращалось; купцы везли новые товары. Жизнь налаживалась!

Ивашка с Петрухой перешептывались, обсуждая красивых полячек, входивших в костел и выходивших из костела. Им понравились оживленные личики, белизна и румянец которых были удивительны — как если бы красавицы не пользовались румянами и белилами. Московские понятия о красоте включали в себя румянец свекольного оттенка, порою и наводимый именно свеклой, неестественную белизну и угольно-черные брови, причем уголь для них брали прямо из печки. Такая отчаянная раскраска, да еще многослойная одежда, совершенно скрывающая стан, уравнивали двадцатилетнюю юную купчиху с пятидесятилетней боярыней, тем более что шею было принято тщательно закрывать. Варшавская красота была иной — женщины считали долгом казаться юными и бойкими, а нежные белые шейки и неглубокие вырезы на груди просто притягивали взгляд.

Вдруг подскочила к Петрухе прехорошенькая паненка, в забавной бархатной шапочке на белокурых волосах, синеглазая, в короткой черной пелеринке, которую она придерживала на груди белейшей ручкой, украшенной тремя знатными перстнями, и в зеленой юбке. Ростом она была — как дитя лет двенадцати, но вся повадка — словно у молодой и уверенной в себе женщины, большой насмешницы и проказницы.

— Поздравляю пана! — сказала она Петрухе и, без всякого стыда взяв его за руку, втиснула в ладонь бумажный лоскуток. Потом, подмигнув, убежала, замешалась в толпу горожан.

Ивашка с Петрухой от такой скорости ошалели.

— Глянь, что там! — опомнился Ивашка. И Петруха с изумлением уставился на записку.

— Читай ты, — сказал он. — Я по-письменному еще не разбираю.

— «Если пан и впрямь такой благородный рыцарь, каким выглядит, он не побоится прийти после заката солнца, как будет темнеть, на берег Вислы, туда, где ворота королевского замка», — прочитал Ивашка. — Это что за чертовщина?

— Это меня полакомиться зовут, — сообразил Петруха.

— И что, пойдешь?

— Хм… Ну… сколько ж можно поститься?! — воскликнул Петруха.

— Тихо ты! А если старая кляча?

— Знаешь, братец, я столько дней бабьего мяса не видел, что мне теперь и старая кляча сойдет, — честно признался Петруха.

Глава седьмая

Королевский замок, великолепное здание, гордость Варшавы, лежал в развалинах. Не весь, кое-что уцелело, но восстанавливать такое огромное строение — дорогое удовольствие, и у Яна-Казимира просто не было пока на это денег. Как оно обычно бывает, в развалинах дворца поселились всякие подозрительные людишки. Ивашка и Петруха знали об этом, сильно подозревали, что «благородного рыцаря» заманивают с какими-то дурными намерениями, но обоим страх как хотелось узнать, что собой представляют полячки при более близком знакомстве.

Но рассказывать Шумилову при записку было опасно — посмотрит тусклыми глазами, сморщится, и ощутишь себя последним дурнем, которых ложку мимо рта проносит.

Сообразительный Петруха догадался, как сбежать от начальства.

Когда Шумилов вышел от ксендза и махнул подчиненным рукой, чтобы шли за ним, Петруха, пройдя два десятка шагов, удержал Шумилова и прошептал:

— Ты, Арсений Петрович, ступай, а мы с Ванюшей здесь побудем.

— Какого черта? — шепотом же отвечал Шумилов.

— Ксендзы хитры, если этот тебя в чем-то заподозрил, может человека с запиской к иезуитам послать. А мы — следом. Может, так и докопаемся, куда они наше чадушко спрятали.

— Так… Ладно. Пройдем еще до вон того костела, потом сделайте крюк и возвращайтесь.

Уловка удалась.

— Одним камнем двух зайцев убьем, — сказал Петруха Ивашке. — Ну как и впрямь ксендз парнишку пошлет?

Они бродили по дивной улице, Королевскому тракту, не упуская из виду ни дверей костела Святого Креста, ни дверей дома по соседству, где жил ксендз, ни переулка, куда выходили другие двери этого дома. Вскоре они ощутили голод и заспорили, караулить ли еще или пойти на поиски хоть какой харчевни. О том, что сказать Шумилову, объясняя Петрухино ночное возвращение, тоже следовало посовещаться.

Съев по большой миске отличного, три дня выстаивавшегося бигоса, куда повара не пожалели ни перца, ни кориандра, ни чеснока, они сочинили правдоподобное вранье: как Петруха пошел за мальчиком-посланцем и зашел бог весть куда, как оказалось, что мальчик не посланец, а просто послан ксендзом с корзинкой творить милосердие — покормить болящих стариков в верстах трех от костела Святого Креста, как Ивашка, оставшийся на всякий случай еще покараулить, видел входящих к ксендзу монахов, и далее — в том же духе, со множеством всякой суеты, ни к чему путному не приведшей.

Пока доели роскошный бигос, запивая зубровкой, настал долгожданный закат.

— Не по душе мне эта затея, — сказал Ивашка, когда они уже подходили к Замковой площади. — Хоть бы пистоли у нас были… Одни карабели, будь они неладны, и теми махать не умеем!

— Если там просто старуха, я деру дам, — пообещал Петруха. — Но ты поразмысли — баба не простая, раз у нее такая девка на посылках. И баба по Королевскому тракту в карете ехала, оттуда меня и высмотрела. Что, ежели знатная пани?

— На кой ты ей сдался?

— А на кой я сдался Машке Шварцевой? Охота от старого мужа погулять, если путаться с немцами, весь Кокенгаузен сразу прознает, а с русским можно тайно, он болтать языком не будет.

История с Матильдой Шварц, женой булочника, и была той каплей, что переполнила бочку воеводского терпения.

— Среди своих молодца искать — опасно, а по моей роже, видать, ясно было, что я в Варшаве чужой, — совсем понятно растолковал Петруха.

— Не в развалинах же…

— А это уж ее забота! Так вот, коли баба из знатного рода, да еще не такая молодая, она непременно с ксендзами дружбу водит. Понял? Вот мы ее и приспособим искать пропажу.

— Чушь ты несешь… Только что придумал! Ох, была бы тут моя сестрица…

— Да… — погрустнев, согласился Петруха. — Она бы сообразила, как след взять.

Огромный замковый двор был пустынен. Пахло всякой дрянью — не иначе, под рухнувшей стеной лежал покойник, а то и не один. Петруха подошел к тому месту, где, статочно, раньше были кованые ворота, а Ивашка затаился за углом. Было не настолько темно, чтобы не видеть, как вышагивает взад-вперед Петруха. Ивашка подумал: «Вот любопытно, товарища в карете увезут или тут же, в развалинах, уцелел какой-то чуланчик?» И тут он услышал хруст — кто-то крался по обломкам и осколкам.

Стараясь ступать как можно бесшумнее, Ивашка заскользил, обтирая стенку новеньким жупаном.

Он вовремя увидел троих верзил, изготовившихся нападать на Петруху и только ждущих, чтобы московит подошел поближе.

— Петруха, берегись! — заорал Ивашка и выхватил из ножен карабелю.

Петруха едва успел изготовиться к обороне. Саблю у него из руки выбил куда более опытный рубака, но Ивашка, наскочив сзади, ударил рубаку по шее, словно собирался снести ему голову с плеч.

Тут выяснилось, что в темноте скрывался и четвертый разбойник.

Пришлось удирать без оглядки.

Видно, сильные у них были ангелы-хранители — московиты выскочили на берег Вислы и чуть не кубарем полетели с крутого склона.

Неведомо, что было бы, если бы ночные налетчики, лучше знавшие окрестности замка, спустились за ними следом в подходящем месте. Но Ивашка чуть не влетел в разведенный под самой кручей и почти что у воды костерок. Сидевший у костерка человек вскочил.

— Вы кто такие? — испуганно спросил он.

— А ты кто такой?

— Никто я! Убирайтесь отсюда оба!

Но Петруха сообразил, что уходить от этого костерка и этого человека опасно — в темноте как раз напорешься на сабельный удар.

— Мы люди мирные, — сказал он. — Если пан пустит погреться, заплатим. Дадим целый орт.

— На что мне ваш орт…

— А что пану потребно? — со всей шляхетской любезностью осведомился Ивашка.

Человек, на вид бывший их ровесником, задумался:

— А что, панове? Может, вас сюда сама Матерь божья послала. Тадек, эй, Тадек!

— Чего тебе?

Голос шел прямо из реки.

— Тадек, цепляй чего побольше. Нашлось кому тянуть! Вот веревка, панове. Тадек, готово?

Ответа пришлось ждать несколько минут. В реке плескались и бултыхались по меньшей мере двое. Наконец человек, сидевший у костра, получил приказ тащить, и все трое ухватились за веревку.

Из воды на берег выползла белая голова.

— Свят-свят-свят… — забормотал, бросив веревку и крестясь, Ивашка. Петрухе тоже стало не по себе.

— Это не утопленник, — успокоил их приятель Тадека. — Это бог Феб.

И тут только выяснилось, чем занимаются молодцы ночью, тайно, на берегу Вислы.

Захватившие Варшаву шведы вывозили все, что считали ценным, на баржах. В королевском замке они даже выломали мраморную напольную плитку. Две или три баржи, которым полагалось спуститься по Висле к морю и потом через море достичь шведских берегов, затонули, даже не отойдя от дворца. И вот нашлись умные люди, сообразившие, что до груза можно добраться и взять за него хорошие деньги. Богатые паны вновь строят дома — и в городе, и загородные, они охотно покупают мраморных богов, богинь и сатиров, не задавая лишних вопросов. Главное было — в лунную ночь выудить побольше этого добра, пока вода не стала совсем холодной.

Как бы то ни было, мраморные болваны спасли Ивашку с Петрушкой, а ныряльщики, согревшись, вывели их к более пологому склону.

— Карабеля, будь она неладна… — сказал Петруха. — Надо отыскать, а то Шумилов меня съест.

— Думаешь, эти изверги уже ушли? Не ждут ли они нас там?

— Бес их знает. Подойдем потихоньку. Может, что услышим.

— Может, и услышим. Палку, что ли, подбери…

Ивашка не хотел возвращаться — вдруг испугался правды. Что, как он порешил того подлеца, что первым напал на Петруху? Рубил-то со всей дури, и тот повалился, не вскрикнув.

Но во дворе было тихо.

Карабелю нашли не сразу, она отлетела к полуразрушенной стене, а вот кое-что неожиданное отыскали. Это была меховая шапка-«рогатывка», у которой спереди имелся султанчик из белых перьев, прикрепленный дорогой жемчужной пряжкой.

— Это ты с того налетчика, поди, сбил, — догадался Петруха. — Забирай добычу. Пряжку продадим, шапку выкинем.

— Нет, продавать ее нельзя. Может, мы по пряжке хозяина сыщем. Раз уж у нас враги тут завелись, неплохо бы понять, кто таковы, — рассудил Ивашка. — Только что мы Шумилову скажем? Извозились, как две свиньи…

— Скажем правду. Он должен знать, что нас тут кто-то выследил.

— Ох, и достанется нам!

— А как быть?

Шумилов не спал — ждал донесения. И дождался — правда, не такого, на какое рассчитывал.

— Дураки, — сказал он, услышав о странном приключении. — Выпороть бы обоих. Ну, показывайте шапку.

У Ивашки с Петрухой недостало ума прощупать «рогатывку», а Шумилов нашарил под ее подкладкой что-то твердое. Взяв засапожник, он подпорол подкладку и извлек вчетверо сложенный листок плотной бумаги.

Это был список прозваний — сплошь польские.

— Панов каких-то переписали, — удивился Ивашка.

— Для кого-то список приготовили. А кто все эти люди — бог весть. Вот что, соколики вы мои, нужно бежать из Варшавы. Статочно, ты, Ивашка, того человека порешил.

— Я его порешил? — Ивашка задумался. Все свидетельствовало о правоте Шумилова. В удар была вложена вся силища, и жертва не на своих ногах ушла — ее унесли, а позабытая шапка не то что говорила, а прямо кричала: я своему хозяину больше не пригожусь! Конечно, попавший под удар человек мог и остаться в живых, но вряд ли что он здоров и бодр.

— Надо бы сходить поглядеть, есть ли там, где он повалился, кровь. Но это опасно. Кто-то хорошо знает в лицо тебя, Петрушка, да и тебя, Ивашка, тоже — вы вместе по Варшаве носились. Сдается, что и меня. Но кто? Хотел бы я знать, во что мы впутались.

— Иезуиты? — предположил Петруха.

— Может, и они. Отгоняют от нашего беспутного чадушка. Значит, оно для них представляет немалую ценность. Так, выходит, этот подлец в Варшаве… выходит, мы уже близко к нему подобрались…

— Доброе дело сделает для государя тот, кто сунет подлецу нож меж ребер, — вдруг сказал Петруха.

— Да, — согласился Шумилов. — Иезуиты думают, что нас именно с этой целью и прислали. Потому и берегут чадушко поганое… В этот раз не удалось — в другой до нас доберутся.

— А куда бежать? — спросил сильно огорченный Ивашка. — Домой? Мне чем к Башмакову приползти с повинной головой, лучше сразу камень на шею да и в реку.

— Нет, домой мы не побежим. Мы поедем туда, где нас искать не станут. В Краков.

Лицо Шумилова, принявшего такое странное решение, было спокойным — как если бы распорядился подать себе ковшик кваса.

Ивашка знал это выражение шумиловского лица — несколько отрешенное, словно бы подьячий был беспредельно равнодушен ко всему земному и мирскому. Точно так он глядел на огромную змею, которую везли в зверинец герцога Якоба, когда с холодным любопытством ощупывал ее голову в поисках ушей.

— А что? В Кракове сейчас королевский двор, — согласился Петруха, — там народу — тьма-тьмущая, затеряемся. Только какой с того прок? Те государевы письма, может, уже и смысла никакого не имеют…

— Этого мы знать не можем, — оборвал его Шумилов. — Наше дело — выследить перебежчиков. А коли от них и точно возможен большой вред государю, ну, тогда… тогда — как Бог даст. Быстро собираем все пожитки и уходим. К рассвету нас тут быть не должно. Шапку не выбрасывайте. Сдается, эта шапка нам еще пригодится.

От Варшавы московиты на всякий случай двинулись в сторону Бреста: если кто за ними следит, пусть думает, будто собрались в Москву. Потом при удобной возможности они проселочными дорогами направились к Люблину. По пути приобрели у еврея-корчмаря трех невысоких лошадок, чтобы поберечь своих бахматов.

Шумилов рассудил здраво: там, где двор, там и люди, которым Ордин-Нащокин-младший привез государевы письма. Иезуиты, конечно, извлекут из них пользу, но, чтобы польза была побольше, могут поделиться сведениями с королевскими вельможами. Да и не только с вельможами.

Вся Речь Посполита знала, что Ян-Казимир — король, поскольку носит корону, а правит государством его супруга, королева Мария-Людвика. Это был тот редкий случай, когда поляки не восхищались женщиной за красоту и целовали ручки, отлично сознавая, что место красавицы в гостиной и спальне, потом в детских комнатах, а воистину уважали свою королеву.

Она была умна и честолюбива, не боялась сплетен и смолоду заводила бурные романы — возможно, потому, что ее замужество не входило в планы сперва кардинала Ришелье, потом кардинала Мазарини. Если бы эта принцесса заполучила такого мужа, какого хотела, она бы всю Францию вверх дном перевернула.

Мария-Луиза Гонзага де Невер, дочь мантуанского князя, для того и поселилась в Париже, чтобы выйти замуж за персону королевской крови. Наметила она себе не более не менее как родного брата короля Людовика Тринадцатого — герцога Гастона Орлеанского. Разумеется, ей этого не позволили. Тогда она, отдохнув после неудачи в объятиях нескольких графов и маркизов, обратила внимание на молодого королевского фаворита Анри де Сен-Мара. Фаворит был хорош собой, пользовался доверием и короля, и Ришелье. Из него можно было вырастить мужа, но при условии, что он получит титул герцога. Раз уж она сама — герцогиня Неверская, то и муж должен иметь соответствующий титул.

Десятилетняя разница в возрасте Сен-Мара не смутила. Высокое происхождение невесты затмило бы и двадцатилетнюю разницу. Он обратился за поддержкой к Ришелье, но мудрый кардинал запретил ему и думать об этом браке, назвав жениха и невесту безумцами. Мария-Луиза, кажется, на такой ответ и рассчитывала: теперь, стоя за спиной Сен-Мара, она принялась плести заговор против Ришелье, в который были втянуты и Гастон Орлеанский, и многие аристократы. Кончилось все это плохо — Сен-Мару отрубили голову, принцесса осталась незамужней.

Ее следующий избранник оказался опасен уже не кардиналу Ришелье, а его преемнику, кардиналу Мазарини. Это был лучший европейский полководец, принц Луи Конде. Мазарини был не простак и тоже умел плести интриги. Он задумал отправить принцессу подальше, в польские края, и вскоре к ней посватался король Владислав. Мария-Луиза решила, что в тридцать четыре года лучше быть королевой в Польше, чем незамужней в Париже.

Но не настолько уж далеко Варшава от Парижа, сплетни летают с неимоверной скоростью, и жених, набожный и ревнивый, вскоре узнал о похождениях невесты. Ему даже донесли, что у будущей польской королевы имеется незаконнорожденная дочь. Мазарини послал в Варшаву опытных агентов, и Владислава кое-как уговорили. Поддержка Франции в противостоянии с Османской империей и немалая сумма, обещанные кардиналом, перевесили и моральные соображения, и ревность. 8 апреля 1646 года в Варшаве состоялось венчание.

Теперь Марии-Луизе пришлось от многого отказаться, в том числе и от имени. Богобоязненный супруг не хотел, чтобы она носила имя Богородицы, а из Луизы сделал жену на польский лад, Людовикой.

Супружеская жизнь оказалась довольно унылой, и Мария-Луиза начала вербовать сторонников — впрок, в надежде на будущее. И оно наступило через два года — она овдовела. Королем стал младший брат покойного — Ян-Казимир. Он был на два года старше Марии-Луизы и мог бы считаться привлекательным, если бы не следы оспы на лице.

Возвращаться во Францию, где при короле-ребенке правил Мазарини, вдова не хотела. Идти в монастырь — тоже. Выход из положения Мария-Луиза нашла блестящий. Ее сторонники в сейме и сенате провели постановление о браке вдовы с новым королем. Необходимость такого брака объяснили так просто, что самый безграмотный шляхтич из медвежьего угла понял бы: новый король обязательно должен на ком-нибудь жениться; свадьба, начиная с посольства к тем дворам, где имеются особы королевской крови на выданье, и кончая застольем, — дорогое удовольствие, а казна пуста; брать девицу, о которой ничего не известно, — опасная затея, может оказаться мотовкой или просто дурой, а королеву Людовику все знают, все уважают, никуда за ней ехать не надо, так пусть она с Яном-Казимиром и венчается.

По церковным законам такой брак приравнивался к кровосмешению. Но Ян-Казимир имел хорошую поддержку среди прелатов — он был воспитан иезуитами и сам в 1643 году вступил в братство Иисуса, а уже через три года получил кардинальскую шапку. Но, когда впереди засиял бриллиантовым блеском польский трон, он сложил с себя сан, и это обошлось без лишнего шума.

Марию-Луизу он знал, потому что провел почти три года в Париже — и как раз в то время, когда она уже обратила внимание на Анри де Сен-Мара. Принцессе не было дела до польского аристократа, хотя он и одевался не хуже самых изысканных господ при французском дворе. Уж в чем-чем, а в нарядах Ян-Казимир знал толк. Но не только в них — он привез в Париж репутацию храброго офицера, успел повоевать и с московитами, и с турками.

1 марта 1649 года Мария-Луиза и Ян-Казимир обвенчались.

А несколько лет спустя начался «кровавый потоп»…

Ян-Казимир ничего не мог поделать — шляхта переходила на сторону шведов, город за городом распахивал перед ними ворота, оставалось только бегство в Силезию. И тут оказалось, что Мария-Луиза готова воевать до последнего. Во время битвы за Варшаву в конце июля 1656 года она, сидя на походном барабане, командовала артиллеристами. Наготове стояла ее карета — на случай, если придется бежать. Она, завидев на другом берегу Вислы шведский отряд, велела выпрячь лошадей, чтобы перетащить в более подходящее место пушку, и сама ее направила в сторону неприятеля. Все время войны она поддерживала растерявшегося мужа, а когда шведов удалось выставить из пределов Речи Посполитой, опять занялась политикой. На сей раз она стала привлекать на свою сторону казацких полковников. Казаки ей понадобились, чтобы справиться со шляхтой, способной после смерти бездетного второго супруга выбрать в короли кого попало. Мария-Луиза хотела поставить крест на этой вольнице и заставить сейм принять закон, по которому монарх имеет право при своей жизни избирать себе преемника. Для этого ей требовалась поддержка и внутри страны, и за пределами, потому что убедить шляхту отказаться от привычных прав было мудрено.

Все это Шумилов знал и понимал, что возвращение в Москву человека, имеющего тайные поручения польской королевы и парочку переодетых иезуитов в свите, чревато всякими неприятными событиями. А в том, что иезуиты убедят Ордина-Нащокина-младшего поменять веру, он не сомневался. Коли уж убедили бежать из России…

— Как же его теперь искать? — спросил Ивашка, когда удалось поселиться в Кракове на окраине, в усадьбе вдовы, потерявшей в «кровавом потопе» мужа и двоих сыновей. — Приказывай, Арсений Петрович, куда бежать…

Московиты знали, что Воин Афанасьевич с Чертковым по крайней мере побывали в Варшаве. А куда подевались потом — могли только предполагать. Краков был местом вероятным, но кто их, иезуитов, разберет. Тем более они знают, что по следам перебежчиков уже пущены лазутчики.

Уже было ясно, что обещание вернуться через полтора месяца — вздор. Времени на то, чтобы выследить беглецов, уйдет немало, и следует готовиться к тому, чтобы зимовать в Кракове. Уже похолодало настолько, что пора покупать кожаные контуши на теплой подкладке, еще немного — и потребуются сапоги на меху.

Иезуитских храмов в Кракове обнаружилось немало, и в каждом — причт, и кто-то из священников наверняка еще преподает в коллегиях. Московиты решили попытать счастья в костеле Святой Барбары на Рыночной площади — он первый им на глаза попался. Два дня они изучали местность; наконец Шумилов отправился знакомиться с самым почтенным из ксендзов, собираясь поведать ему историю оршанского семейства, где растут два малограмотных паренька, латыни не знающих, а куда же теперь без латыни?..

Ивашка с Петрухой встали на страже — мало ли что устроит этот ксендз?

Они с любопытством поглядывали на шляхтянок, входивших в костел, особенно на хорошеньких. И даже не поняли, откуда вдруг появилась очаровательная паненка, белолицая и чернобровая, в куньей шапочке и теплой коричневой накидке, в красной юбке, позволявшей видеть узкие сапожки, и с ослепительной улыбкой.

— Поздравляю пана, — сказала красавица Петрухе. — Да что же пан стоит как пень? Берите скорее…

В Петрухину руку был втиснут бумажный квадратик, паненка показала язык, засмеялась и убежала.

Московиты растерялись и не сообразили кинуться в погоню.

— Что там? — спросил Ивашка.

— По-польски. Никак не разберу, читай сам.

Ивашка взял записку и вполголоса прочел:

— «Если пан и впрямь такой благородный рыцарь, каким выглядит, он не побоится прийти после заката солнца, как будет темнеть…»

— Опять?! — зарычал Петруха.

— «…на улице Гродской у апостола Варфоломея», — дочитал Ивашка. — Это что же, у них корчмы теперь по апостолам называют?

— Сукины дети! Нет, ты как хочешь, а я пойду! Возьму с собой две пистоли, кинжал, засапожник! Кистень изготовлю! — буянил Петруха.

— Нишкни ты! По-русски же орешь…

Петруха опомнился.

— Отойдем в сторонку, — сказал он. — Иначе я тут кого-нибудь до смерти зашибу.

Шумилов, узнав, куда лучше отдавать учиться придуманных парнишек, вышел и не сразу отыскал подчиненных.

— Вот, — он показал листок. — Тут список школ, которые надобно навестить…

— А вот тебе послание, — сердито буркнул Петруха. — Ванюша, покажи.

Прочитав записку, Шумилов задумался:

— Дураком нужно быть, чтобы дважды ловить на одну тухлую наживку. Пойти надо, но с оружием. Но никого не убивать, а взять пленного и допросить его так, как в Разбойном приказе не допрашивают.

— Где ж мы тут возьмем дыбу и кнуты?

— Смастерим.

Когда стемнело, московиты вышли на Гродскую. Впереди шел Петруха, за ним в двадцати шагах — Шумилов и Ивашка. Ивашка вел под уздцы двух бахматов, Шумилов ехал верхом, пустив своего бахмата шагом.

Шумилов был спокоен, Ивашка волновался — брать пленника в корчме можно, да трудновато.

Петруха горел желанием отомстить за свой позор. Карабелю из рук выбили, убегать заставили! Но близок час расплаты.

Он спросил у встречного, как попасть к Варфоломею.

— Обернись, пан, — сказал встречный. — И вот тебе Варфоломей — стоит, ожидает.

Не поняв шутки, Петруха резко обернулся и увидел двенадцать каменных фигур, выстроенных в ряд перед костелом.

Понять, где который апостол, было совершенно невозможно.

Все три московита в церковь, понятное дело, ходили, но не всякого святого могли опознать на образах. Святого Пантелеймона — по ларчику с зельями, святого Георгия — по коню и змею, с остальными было хуже. И, опять же, одно дело — православные образа, другое — каменные фигуры, которые до того похожи на людей — только что не шевелятся.

Петруха стал прохаживаться вдоль ряда каменных апостолов, держа руку на рукояти кинжала, готовый бить сразу и без предупреждения. Но улица возле костела была пустынна, никакие злодеи не выскакивали из-за углов. Только в слабом свете из окон видна была женская фигура. Женщина, одетая, как мещанка из приличного семейства, в шапочке поверх окутывавшего голову белого покрывала-«рантуха», похожего на русский убрус, в топорщащейся накидке, имевшей непонятно зачем короткие рукавчики, в которые никто и никогда не продевал рук, в длинной темной юбке, приближалась к костелу.

Поравнявшись с Петрухой, она шепнула:

— Идите за мной. Только не сразу…

Петруха ушам и глазам не поверил — это была Анриэтта.

Глава восьмая

Для ночного разговора Анриэтта выбрала дровяной сарай, куда еще не привезли зимний запас дров. Она не рассчитывала, что московиты возьмут с собой лошадей. Оставлять бахматов на улице было опасно — мало ли какой сукин сын польстится на бесхозную скотину. Их тоже взяли в сарай, хотя провели в узкую дверь с большим трудом.

Тайное совещание проходило в пространстве размером с нужный чулан в небогатом доме, сидеть пришлось на земле, а над головами покачивались конские морды, и время от времени кто-то из бахматов пытался пожевать хозяйскую шапку, за что получал не слишком сильную, но чувствительную пощечину.

Шумилов неохотно беседовал с Анриэттой, ему не нравилась ее стремительная сообразительность. Ивашка с Петрухой это подметили и потому сами рассказали о варшавском ночном приключении.

— Вы полагаете, иезуиты вас выследили и решили убрать? — спросила Анриэтта. — Это я могу понять — люди, которых прислали за господином Ординым-Нащокиным, им тут не нужны. Тем более они предположили, что вы взяли верный след. Но зачем такой странный способ? Это возможность уничтожить одного из вас, а остальных запугать? Будь я на их месте, воспользовалась бы ядом.

Ивашку от такой возможности даже передернуло. Шумилов покосился на Анриэтту.

— Может, они решили, что я побоюсь один прийти? — предположил Петруха. — Может, думали, что мы все втроем явимся?

— Может, и так. А вы ничего странного не заметили во время этой ночной стычки?

Ивашка с Петрухой стали перебирать подробности и вспомнили про шапку со списком под ее подкладкой.

— Хотела бы я видеть этот список, — сказала Анриэтта. — Может, в нем разгадка этого странного случая?

— Ничего странного нет, нас хотели убрать, чтобы мы не помешали перебежчикам поменять веру. Ясно же было, что мы будем их искать в иезуитских коллегиях, — наконец заговорил Шумилов.

Анриэтта усмехнулась.

— Как, по-вашему, иезуиты будут перетаскивать господина Ордина-Нащокина из православия в католицизм? — спросила она.

Ивашка по ее лицу, по этой хитрой усмешке понял: будет какой-то подвох.

— Ксендзов умных к нему приставят. Дадут богословские книги читать. По костелам водить будут. Еще, я знаю, они любят богословские споры, он такого спора не выдержит, — ответил Шумилов. — Я его знаю, он может заведовать перепиской у своего батюшки, но сам не столь остер умом и остроты уже не наживет, а насчет веры… Как с детства научили — так и верует. Нам спорить с попами не положено. Иной монах даже Священного писания не читает, а только молитвослов, акафисты да что для богослужения надобно.

Анриэтта не выдержала — рассмеялась:

— Оно и видно, что вы с иезуитами дела не имели! Они хитрее, чем вы думаете, господин Шумилов! Если сейчас засадить господина Ордина-Нащокина за книги, да еще вместе с юношами из польских семейств, он потерпит малость и убежит. Он не за тем из дома убежал, чтобы опять сидеть, уткнувшись носом в книги!

— А как же? — растерянно спросил Ивашка. — Как же иначе-то?

— Убежал он от скуки и еще оттого, что сравнивал российскую жизнь, какая она есть, с жизнью в европейских государствах, о которой знает по рассказам иноземцев. Думаете, ему говорили, что в европейских городах утром открываются окна и на улицу выплескиваются ночные сосуды? Думаете, ему рассказали про дураков-докторов, придумавших, будто мыться водой вредно и потому следует обливаться ароматическими смесями? Да-да, вы в дороге мылись кое-как и грезили о бане. Он — тоже, а бани-то и нет! В польских городах еще можно найти, а дальше — хорошо, если дадут лохань с горячей водой. Знаете, с чего начнут господа иезуиты?

Шумилов не ответил, а Петруха с Ивашкой уставились на Анриэтту, приоткрыв рты.

— Они сперва дадут ему то, чего он в своем отечестве и даже в Кокенгаузене был лишен. Они ему дадут веселое общество, где слушают музыку и пение, где показывают комедии и балеты, где любуются картинами отличных живописцев… Господин Шумилов, для человека, который в жизни видел только образа, эти картины — как гром среди ясного неба. Сперва господину Ордину-Нащокину устроят праздник. А где это возможно?

— В Вавельском замке! — воскликнул Петруха.

— Да, его примут при дворе короля, его представят королеве, как диковину из тех краев, где ездят верхом на медведях. Его будут развлекать, вкусно кормить, познакомят с легкомысленными фрейлинами ее величества. Дадут ему то, чего дома он не видел. Ему каждый день будут твердить, как он разумно поступил, приехав служить польской короне…

— Чтоб он сдох… — пробормотал Ивашка.

— А потом уж, увидев, что все его новые друзья и любовницы ходят к мессе и очень довольны своей верой, он сам проявит желание приобщиться. У него в голове прекрасная жизнь и католическая месса свяжутся воедино. И тогда за дело возьмутся те умные и опытные ксендзы, о которых вы говорили, господин Шумилов. Я думаю, русских детей в хороших семьях тоже примерно так вере обучают: выучи молитву, за это получишь медовый пряник. Только иезуиты начнут с пряника.

Ивашка подтолкнул локтем Петруху и указал взглядом на Шумилова. Тот сидел, насупившись и пряча взгляд.

Петруха чуть заметно кивнул, что означало: вот так-то и бывает, когда считаешь себя самым умным…

Они уважали Арсения Петровича, но его конфуз их чуточку порадовал.

— Но письма? — вместо надувшегося Шумилова спросил Петруха. — Если наше беглое чадушко при дворе, то, может, оно уже отблагодарило за прием письмами?

— Похоже, что так. Это скверно, но тут уже ничем помочь нельзя, — спокойно ответила Анриэтта. — Тут мы потерпели поражение. Если представить господина Ордина-Нащокина в виде большого пирога, ну хотя бы праздничного, с курятиной, как его готовит твоя матушка, братец, то немалый кусок этого пирога иезуиты съели. Но остались другие куски, которые нужно попытаться спасти. Нужно вытащить господина Ордина-Нащокина из Кракова, пока его действительно не заставили поменять веру. Нужно хотя бы переправить его в протестантское государство, где иезуитов не любят, раз уж ему так хочется жить в Европе.

— Да выкрасть его — и в Москву! — предложил Петруха.

— И везти в мешке через всю Речь Посполиту? — Анриэтта рассмеялась. — Даже если бы у вас через каждые пять верст стояли подставы — и то, если скакать день и ночь, если дорога будет пряма, как стрела, если никакие злодеи не выскочат из леса с вилами и мушкетами…

Она замолчала, всем видом показывая: это затея безнадежная.

— Так что же — ему слоняться по Европе без дела и без толка, пока не помрет от старости? — спросил Ивашка.

— И такое возможно. Я считаю: вы должны быть уверены, что господин Ордин-Нащокин, вернувшись в Россию, не станет там выполнять тайные задания своих иноземных хозяев. А если не уверены, пусть ночует в Париже под Новым мостом. Или пусть пробирается в Италию — там теплее.

— Так, может, нам просто вернуться домой, а этого подлеца, если вдруг появится в России, гнать в три шеи? — предположил Ивашка, который сильно скучал по Денизе и деткам.

— Если бы подлец не был сыном господина Ордина-Нащокина-старшего, которого мы все очень уважаем и который нужен вашему государю, не просто нужен, а необходим… — Анриэтта вздохнула. — Даже страшно подумать, какой будет его судьба, если сын не вернется. У него же в Москве множество врагов. Государь его любит, но государя могут переубедить…

Шумилов, не участвуя в разговоре, все же внимательно слушал.

Он не был чересчур обидчив — служа в московских приказах, на всех обидчивости не напасешься. Ему было разве что неприятно, что он совершил ошибку, а на эту ошибку указала женщина, вопреки народной мудрости «у бабы волос долог, да ум короток». И у него хватило силы духа задать Анриэтте вопрос:

— Так что же тут можно сделать?

— Можно отправить меня к польскому двору. Я ведь не зря приехала сюда тайно, при хозяйке, которая только и знает, что сплетничать о придворных. Я услышала то, на что рассчитывала, — знакомые имена…

Кроме имен Анриэтта узнала новость, которая вовремя не дошла до Москвы: сын казненного английского короля Карла, также Карл, вернул себе отцовский трон еще в июне, со всей возможной торжественностью. Для нее это много значило — она хорошо знала молодого короля, который был добрым приятелем ее покойного мужа; теперь, когда Карл на троне, он позаботится о том, чтобы его давние сподвижники и сподвижники его покойного отца вернули свое имущество, утраченное во время войны. Лорд Тревельян имел несколько поместий, владеть которыми должна его вдова; правда, имеются и дальние родственники, но их Анриэтта не боялась — при необходимости она умела постоять за себя. В Англию ей не хотелось — как в место, с которым связаны отвратительные воспоминания. Но рано или поздно пришлось бы. Тем более что не мешало бы встретиться и с мужем Денизы, если только он жив, чтобы оговорить ее имущественные права.

— В свите королевы много француженок и французов, которые могут меня узнать и засвидетельствовать, что я — младшая дочь графа де Верне, крестница английской королевы и по мужу — леди Тревельян. Кроме того, я знакома с Марией-Луизой, — продолжала Анриэтта. — Я была в Париже на ее формальной помолвке с покойным королем Владиславом. Нужно было быть очень жадным человеком, чтобы к ней посвататься. Короля Владислава Мазарини просто купил — приобрел польскую корону за семьсот тысяч экю, во столько оценил покойник место в своей постели. Там был довольно сложный договор, подробностей я не знаю, но только Владислав согласился жениться ради денег, а Мазарини уговорил его получать эти деньги по частям. Я тогда была слишком молода, чтобы в этом разобраться, и мне было любопытно совсем другое. Мария-Луиза меня полюбила, всегда звала в свои покои и при мне рассказывала дамам о своем любовнике Конде так, что мы все отлично могли представить. Но сейчас ей на помощь пришел возраст — она, говорят, стала образцом целомудрия. Хотелось бы мне остаться с ней наедине и убедиться, что это не так.

Ивашка с Петрухой переглянулись — и славные же знакомства у этой бабы!

— Что нужно сделать, чтобы вы попали ко двору? Деньги на ваши наряды найдутся. Карета, слуги? — спросил Шумилов.

Анриэтта задумалась.

— Нужно сочинить мне историю — где я пропадала столько лет. Королева, скорее всего, знает, что я была замужем за лордом Тревельяном и овдовела. А вот что со мной было потом? И откуда я прибыла в Краков? Не могу же я рассказать ей правду… Точнее, могу, она вряд ли обожает кардинала Мазарини. Но польский двор такой правды не поймет.

— Могли вы быть замужем за каким-нибудь курляндским бароном?

— Могла… И могла после смерти мужа несколько лет провести в монастыре… — Анриэтта задумалась. — Нужно будет еще придумать, куда пропала вторая леди Тревельян. Если рассказать, что она поселилась в Москве, приняла православие и обвенчалась с переводчиком Посольского приказа, мне просто не поверят.

— Ее можно поместить в монастырь, — предложил Ивашка. — Арсений Петрович, давай вспоминать наших курляндских знакомцев. Нужно найти барона, который недавно скончался.

— Верно! — воскликнул Петруха. И они общими усилиями отыскали подходящего покойника, пытавшегося противостоять шведскому нашествию, а впоследствии скончавшегося от ран.

— Значит, я буду баронессой фон Шекман? Постараюсь запомнить. И, господа, вы все же отдайте мне тот список. На шапку с пряжкой я бы тоже хотела взглянуть.

— Пряжку мы можем вам отдать, — сказал Шумилов. — Она с жемчугом, вам пригодится. А сама шапка обыкновенная, из выдры. Таких мы тут много видели.

На том и порешили.

Анриэтта, нанявшись горничной к некоей пани Тускевичевой, не завела себе богатых нарядов — горничной они ни к чему. Драгоценности она всегда носила при себе, в потайном кармане, подвешенном под юбкой к поясу, потому что пани вполне могла устроить обыск в ее вещах. Ради нескольких сорочек и легкой накидки возвращаться не стоило. Тем более предстояло купить новые и дорогие наряды.

Поэтому московиты решили: Ивашка с Петрухой повезут будущую баронессу в Люблин, чтобы там она преобразилась и вернулась в Краков уже в своей карете и со слугами, Шумилов останется в Кракове и постарается свести знакомство с ксендзами, но будет бдителен и по вечерам не станет нигде бродить.

Он даже обрадовался возможности провести несколько вечеров в гостинице, за книгами. Книги богословского содержания он рассчитывал раздобыть при помощи ксендзов. Нужно было подготовиться к словесному сражению с Воином Афанасьевичем, если вдруг придется вправлять беглецу мозги.

Анриэтта прибыла как раз к Рождеству, и не в карете, а в хороших санях и в сопровождении двух горничных. Она сразу направилась в Вавель, а Ивашка с Петрухой, в новеньких шубах и сапогах, в «рогатывках» с султанами из перьев цапли, — к Шумилову.

— Сейчас в замке будут праздновать, так что мы вовремя поспели, — сказал Петруха. — Она очень радовалась, что попадет на все балы.

— Что с нее возьмешь… — буркнул Шумилов. Он понимал, что женщина стосковалась по той жизни, к которой была приучена с детства, но сильно не одобрял того мира, в котором бабы с мужиками прилюдно в обнимку скачут, да еще и волосами трясут. По его разумению, вдова должна, как и замужняя, прятать волосы хоть под платом, если не под повойником. Французской бабьей моды он не одобрял: вся шея на виду, плечи — и те на виду, груди наполовину открыты, руки по локоть открыты, волосы кудерьками и завитками спускаются вдоль шеи на грудь. А все это богатство можно показывать только своему венчанному мужу, ведь сплошной соблазн!

Анриэтта же радовалась тому, что наконец будет выглядеть соблазнительно. Об этих платьях с разрезными рукавами, об этих кружевных воротниках, об этих туфельках она столько месяцев мечтала!

Первым делом она стала добиваться встречи с личным секретарем королевы, Пьером де Нуайе. Этого дворянина Анриэтта не знала, но полагала, что сумеет с ним хорошо поговорить. Главное было — попасть в королевские покои.

Ей это удалось.

Там, в покоях, звучала лишь французская речь. Мария-Луиза привезла фрейлин и камеристок из Парижа, а польские пани и паненки должны были приноравливаться к ее нраву.

В тот день дамы готовились к балу, и мужчинам вход был воспрещен. Пьер де Нуайе через камеристку вызвал любимицу королевы — молоденькую пани Замойскую, супругу воеводы сандомирского и киевского.

О ней ходили слухи, будто она — тайно рожденная дочь Марии-Луизы, только непонятно от кого. Основания для слухов имелись — когда Мария-Луиза приехала в Варшаву, чтобы обвенчаться с Владиславом, в ее свите была девочка лет четырех, черноволосая и кудрявая. Зачем тащить с собой через всю Европу ребенка, если только это не твое дитя, — так рассуждали варшавяне. Королева на осторожные вопросы отвечала, что девочка, Мария-Казимира-Луиза Гранж д’Аркьен, — дочь гувернантки от некоего знатного вельможи, столь знатного, что ее во избежание беды следовало увезти из Франции. Также королева говорила, что обещала позаботиться о судьбе ребенка. И в конце концов у варшавян появились другие темы для разговоров. А королева почти три года назад отдала семнадцатилетнюю воспитанницу за весьма богатого пана, Яна Замойского. Это было своего рода наградой пану, который во время «кровавого потопа» отказался признать своим королем шведского Карла и сохранил верность Яну-Казимиру.

Муж был отважен и умел водить в битву драгун и гусар, но грубоват, любитель выпить, и в конце концов он впал в немилость у Марии-Луизы и Яна-Казимира. Юная жена с ним как-то ладила и даже забеременела, но дитя родилось слабеньким и вскоре скончалось.

— В чем дело, господин де Нуайе? — спросила красавица, выйдя на зов. — Что-то спешное?

— Вас одна особа желает видеть, — ответил секретарь. — Вот она, перед вами.

Анриэтта сделала глубокий реверанс.

Готовясь к важной встрече, она оделась так роскошно, как только могла, учитывая, что лавки в Люблине — отнюдь не парижские и даже не варшавские. На ней было алое платье, такое, что выделяется в любой толпе, спереди в драпированном разрезе виднелась золотистая юбка. На шею Анриэтта надела вечно модный крупный жемчуг, воротник приделала из лучшего фламандского кружева, какое только могла найти, волосы по бокам горничная ей завила, как и челку, а сзади, заплетя косу, уложила короной.

Но было и неудобство — Анриэтта отвыкла от туго зашнурованных корсажей.

— Что вам угодно, сударыня? — спросила пани Замойская.

— Я боюсь, что вам будет трудно вспомнить меня, сударыня, так много лет прошло со времени нашего знакомства. Но, может быть, вы вспомните маленькое круглое зеркальце в золотой оправе? Оно так вам полюбилось, что вы изволили плакать, сударыня, чтобы получить его.

— Маленькое зеркальце с ручкой — как ангелочек?

— Да, сударыня.

— Оно и теперь у меня! Так это вы?..

— Я, и если вы действительно вспомнили меня, то скажите ее величеству, что младшая дочь графа де Верне, ее давнего поклонника и сторонника, почтительнейше просит принять…

— Мой Бог, конечно!

Пани Замойская исчезла и минуту спустя вернулась радостная:

— Ее величество ждет вас!

Мария-Луиза сперва решила, что девушка, которой она покровительствовала, прибыла из Франции, и забеспокоилась — нет ли дурных вестей. Кардинал Мазарини сильно болел, а этот прелат был ей нужен, чтобы содействовать в передаче польского трона не бог весть кому, а нужному человеку. Этого человека она уже присмотрела — принца Анри Жюльена, сына своего бывшего любовника, Великого Конде. Теперь следовало женить его на своей племяннице, чтобы в случае смерти Яна-Казимира не остаться никому не нужной старухой, а продолжать править Речью Посполитой.

Но Анриэтта сразу сказала, что приехала из Курляндии, и королева приказала ей наутро быть при ее пробуждении. Курляндские дела тоже были Марии-Луизе любопытны. Анриэтта умело подольстилась к Марии-Луизе и получила приглашение пожить в Вавельском замке.

В Кракове умели веселиться! Балы, пиры, катания на санях, охоты, концерты — двор едва опомнился к концу января. Анриэтта первым делом завела себе поклонников, готовых целовать ручки и развлекать, а поскольку она была уже вдовой, да и немолоденькой, поклонники были осанистые седоусые паны, одетые с невероятной роскошью на польский лад. Французское платье сразу признали и охотно надевали только дамы, кавалеры к нему еще только приглядывались. Главным же щеголем в Вавельском замке был сам король Ян-Казимир. Он тоже целовал Анриэтте ручки. Она знала, что его величество не промах по части чужих спален, и была настороже — хотя королева давно махнула рукой на эти мужнины забавы, но лучше поберечься.

У Яна-Казимира было целое войско покоевых — во Франции их бы назвали пажами. Молодые шляхтичи, попавшие ко двору благодаря родительским связям, ничем путным не занимались — бегали с поручениями да ухаживали за дамами. Анриэтта обратила внимание на одного юношу — лет ему было около двадцати, и он недавно, прошло немногим более года, побывал в Париже.

Она не видела Парижа очень давно — то есть дважды побывала там проездом, но не в Лувре, не в Пале-Рояль; по приказанию Мазарини они с Денизой останавливались на окраине, в трех шагах от Булонского леса. А ей очень хотелось знать, что делается в столице, до сих пор ли славятся салоны Нинон де Ланкло и мадам де Рамбуйе, вышла ли наконец замуж прекрасная Жюли, дочка мадам де Рамбуйе, какие пьесы ставятся в Бургундском отеле.

Юноша — удивительно изящного сложения, с такими тонкими белыми руками, что принц крови бы позавидовал, — был в Париже по случаю празднования Пиренейского мира вместе с посланными Яном-Казимиром польскими аристократами. Он действительно участвовал во всех увеселениях, был на большом приеме в Лувре и называл имена, которые Анриэтта хотела услышать.

— А как выглядел молодой король? — расспрашивала она. — Что говорят о нем в городе? Каких невест ему ищут? Кто его любовница?

— Не все сразу, госпожа фон Шекман! Говорят, его любовницей была племянница кардинала, Олимпия Манчини, но ее величество королева Анна испугалась последствий, и девицу срочно выдали замуж за графа де Суассона. Но весь Париж знает, что старший сын этой пары родился всего через шесть месяцев после свадьбы, так что…

— Не продолжайте, господин Мазепа! — Анриэтта хлопнула юношу по руке веером, очень удачно купленным веером, в который было вставлено маленькое зеркальце. — Это чересчур фривольно!

Он засмеялся и поцеловал Анриэтте руку. Поцелуй был чуть более долгий, чем требовала любезность, и Анриэтта подумала: «Вот, пожалуй, дитя, из которого можно вырастить отличного любовника; наверняка какая-нибудь из придворных дам этим уже занялась…»

— Вы поедете кататься? — спросил пан Мазепа. — Будет целая кавалькада саней. Что, если поедем вместе?

Она согласилась. Как оказалось, правильно сделала. Потому что увидела на голове у своего кавалера шапку из меха выдры с жемчужной пряжкой — точно такой же, как та, что подарили ей московиты.

Сперва Анриэтта подумала, что пряжки просто вошли в моду. Но, как она ни вертелась в санях, как ни разглядывала кавалеров, ни у кого не увидела такого украшения.

А следующий день преподнес ей подарок — в галерее, в три яруса опоясывавшей внутренний двор замка, она нос к носу столкнулась с Ординым-Нащокиным-младшим.

Он быстро прошел мимо, не узнал в даме, прячущей лицо в пышных мехах, той сомнительной особы, что время от времени появлялась в Царевиче-Дмитриеве. А вот дама его узнала и даже пошла следом.

Беглец спешил, поскольку выскочил на мороз без шубы, и скрылся в личных покоях Яна-Казимира. Но Анриэтте повезло: как раз выходил оттуда Пьер де Нуайе, посланный к королю за какой-то надобностью. Она спросила, кто тот молодой пан, что чуть не сбил ее с ног, спеша к его величеству.

— Это Войцех Сайковский, сударыня. Его величество еще осенью взял этого господина в покоевые. Однако Сайковский заболел и только теперь окреп настолько, чтобы служить его величеству. Но он малоспособен к такой службе.

— Это я заметила. Неужели он надеется сделать карьеру при дворе?

— Сайковскому покровительствует лично его величество, — тут секретарь перешел на шепот. — Хотя я не представляю, из какого захолустья вывезли Сайковского с его родственником.

— Как, и родственник тоже тут?

— Я подозреваю, что этого родственника в детстве кормилица неудачно на пол уронила.

Анриэтта знала, что спутник Воина Афанасьевича — не семи пядей во лбу. Поэтому спорить с секретарем не стала.

— Мои комнатки в замке невелики, но я буду рада видеть вас у себя, — сказала она. — Хотела бы угостить вас чашечкой этого модного напитка, которое моряки называют «кофе». Мой покойный супруг имел приятеля-капитана, который ходил на судах курляндского герцога в Африку и привозил диковинки. Я взяла с собой мешочек кофейных зерен.

На самом деле кофе Анриэтта купила в Гданьске — там еще не распробовали напитка, и купцы, взявшие несколько фунтов на пробу, отдавали зерна недорого. Секретарь королевы был ей нужен, а также следовало бы подружиться с пани Катаржиной Радзивилл, день назад приехавшей с мужем, князем Михалом, в Краков. Это можно было сделать с помощью пани Замойской — Замойский и Радзивилл были добрыми приятелями, их жены также отлично поладили. А дружба с родом Радзивиллов может пригодиться.

Московиты ждали известий от Анриэтты и дождались — выехав в город с новыми подругами и обойдя самые лучшие лавки, она оставила записку у сапожника Домонтовича, которого Ивашка прикормил.

Записка получилась длинная; читая ее вслух Ивашке с Петрухой, Шумилов, по обыкновению, хмурился. Ему не нравилось, что француженка оказалась права и воеводского сынка для начала приучают к придворным соблазнам.

— Ну как вернется и у нас вздумает такие же порядки заводить? — спросил Петруха, но в голосе чувствовалась надежда; поколобродив в Царевиче-Дмитриеве, он хотел, чтобы и на Москве женщины были чуточку более доступны.

— Пусть попробует.

— Что же нам теперь делать?

Этот Ивашкин вопрос Шумилов обдумывал довольно долго.

— Ждать, — наконец сказал он.

И впрямь — проникнуть в Вавельский замок московиты не могли, оставалось только надеяться, что француженка во всем разберется. А разбираться ей следовало сразу с двумя делами — с Ординым-Нащокиным-младшим и с двумя одинаковыми шапками. Казалось бы, носят два пана схожие пряжки, ну и шут с ними! Но один из панов пытался погубить Петруху, а другой казался Анриэтте все более подозрительным, о чем она и написала.

Пан Ян Мазепа, общий любимчик, попал в окружение Яна-Казимира благодаря иезуитам. Он учился у них в Полоцке за счет князя Дмитрия Вишневецкого, а потом киевский епископ Лещинский то ли по просьбе отца юноши, то ли из иных соображений представил его королю. Сам Мазепа объяснял это так: отец послал его учиться обращению с людьми близ королевского лица, а не где-нибудь в корчмах. Но в таком учении большой нужды не было — обращаться с людьми пан Ян умел, кажется, с пеленок, а когда вошел в нужный возраст, умел склонить ко греху любую молодую пани, какая ему бы понравилась.

Разумеется, про шалости покоевого немало говорили в комнатах Марии-Луизы. Дамы гадали, кто теперь его избранница. Галантен он был со всеми, но в последние месяцы, кажется, завел себе тайную возлюбленную. Это наводило на мысли о необычайно ревнивом муже.

Анриэтта знала мужчин не по рассказам. Насколько она поняла, наблюдая за Мазепой, верность подруге в списке его достоинств не значилась. Похоже, с той загадочной женщиной его связывала не только нежная страсть. Было что-то еще — а что? Ученик иезуитов мог затеять какую-то интригу — и, возможно, даже с ведома короля, который, сложив с себя епископский сан, иезуитом от этого быть не перестал. Оставалось лишь надеяться, что в интригу не впутают Ордина-Нащокина-младшего, пока Анриэтте не удастся разобраться в тайнах польского двора.

Глава девятая

Воин Афанасьевич сперва думал, что попал в рай, потом усомнился.

После долгого и скучного путешествия, которое даже веселого Ваську утомило, он поселился в варшавской гостинице на улице Длугой, и тут жизнь дивным образом переменилась.

Сперва, узнав, что короля в Варшаве нет, Воин Афанасьевич с Чертковым загрустили — это ж еще куда-то тащиться! Решили сперва отдохнуть, посмотреть город. И несколько дней спустя к ним у дверей гостиницы подошел пожилой, богато одетый, с поясом ценой в целую деревню пан. Он полюбопытствовал, не продадут ли ему паны их лошадей, больно ему те лошади полюбились. Слово за слово — к пану подбежала молоденькая и очень красивая паненка, судя по обхождению, дочка, стала просить денег на какие-то девичьи забавы. Состоялось то, о чем в Москве и помыслить было невозможно: отец познакомил незамужнюю дочку с кавалерами и позволил ей шутить с ними и даже перемигиваться.

Потом этот пан, по прозванию Даниэль Лапицкий, предложил вместе ехать в Краков. Хотя дороги и стали спокойнее, чем года три назад, а чем больше народу соберется вместе для путешествия — тем надежнее.

Васька прямо ума лишился — готов был ехать в обществе паненки Зоси не то что в Краков, а хоть в Турцию.

Эта милая панночка умела петь песенки тонким и очень приятным голоском, подыгрывая себе на лютне. Такого московиты раньше не видали и не слыхали. А что за слова! Московская девка такое и выговорить бы постыдилась. «Сквозь очи чисты зори лучисты радостью сияют. Сии пыланья в наши желанья силы вливают…» И дураку ясно, какие такие желания!

Так вот, переглядываясь и пересмеиваясь, доехали до Кракова. А там пан Лапицкий сказал:

— Далее мы с Зосенькой поедем в свое имение. А вас определю на постой к давнему знакомцу. Он молодых людей всегда привечает. Он же и присоветует, как пристать к королевскому двору. Вы, паны, люди молодые, вам королю надобно служить, а не прохлаждаться. Вы моего знакомца слушайте! Он к его величеству дорогу знает и сам часто в Вавельском замке бывает!

Давний знакомец был старый ксендз, когда-то, видимо, полный и круглолицый, но с годами утративший плоть и наживший дряблость лица и рук. Но взгляд у него был острый, голос тихий и властный.

— Благодарю тебя, пан Даниэль, — сказал он Лапицкому. — Ты слово держишь, и я слово сдержу, найду для Зосеньки хорошего жениха, такого, чтобы при дворе был принят и будущее славное имел.

Услышав это, Васька понурился: наверняка ведь посватают девушку за богатого пана, который в недавней войне отличился. А в чем отличился он, Васька Чертков? В возне с дворовыми девками летом на сеновале?

Странствуя с Воином Афанасьевичем, Васька увидел молодых людей, которые занимались разнообразными делами, и вдруг понял: только у них будут богатство и честь, только им отдадут невест с хорошим приданым. Живя на Москве, он об этом не задумывался, знал, что батюшка с матушкой пропасть не дадут, а честь — лишь родовая. Но тут все иначе, и мало быть Василием Чертковым, нужно еще и что-то из себя представлять.

— Премного благодарен буду, отец Миколай, — сказал Лапицкий. — И коли хорошо выдашь замуж мою Зоську, пожертвую в любой храм, куда велишь, большое резное распятие.

Потом отец Миколай предложил московитам поужинать. За столом Ордин-Нащокин-младший неожиданно для себя рассказал о своем бегстве и желании служить польскому королю, раз уж так получилось…

— Похвальное желание, — согласился ксендз. — Полагаю, денег вы с собой взяли не так уж много, так что служить не просто желательно, а придется.

И, перейдя на латынь, произнес небольшую, но проникновенную проповедь о долге шляхты, откуда бы эта шляхта ни взялась, хоть из Московии, хоть из Лапландии. Воин Афанасьевич отвечал не так бойко, путался в глаголах, но со своей ответной речью справился, чем и заслужил похвалу.

Потом московиты стали осторожно выпытывать насчет Зосеньки. Оказалось — незаконное дитя, пан Лапицкий пригулял ее с некоей вдовушкой, а теперь вот боится, что хорошие женихи не посватаются. Васька даже обрадовался: если богатые не посватаются, так, может, ему девушку отдадут? Ксендз был умен — поскольку Васька не сумел скрыть радости, сказал: паненка еще молода, года два может соблюдать девичество, а за два года умный человек найдет способ стать еще и чиновным, и богатым. Васька понял, что отец Миколай на его стороне, а была у него, Васька, такая особенность — он хорошо помнил, кто ему сделал добро.

Поселившись в доме пожилой шляхтянки, духовной дочери ксендза Циховского, Воин Афанасьевич и Васька стали гулять по Кракову и улучшать свой польский язык. Городу во время «кровавого потопа» не повезло: перед войной по нему прогулялась чума, в войну он побывал в руках у шведов, многие костелы и монастыри были разрушены. Вавельский замок уцелел, но город обезлюдел и лишь теперь понемногу стал оживать. Поняв, что в замке поселились важные господа, прибежали купцы с товарами, открыли свои заведения ремесленники. Товар был, и хороший товар, но уже приходилось беречь деньги.

Ксендз их не беспокоил, но недели через две прислал за ними мальчика.

— Я говорил о вас с его величеством, — начал он, — и его величество готов взять вас в покоевые. Но только пана Ордина, пану Черткову придется состоять пока при нем. Это будет не сразу. И еще я говорил о вас с неким богатым паном. Он просил передать вам этот кошель с золотыми дукатами.

Воин Афанасьевич и Васька переглянулись.

— Вот так, не зная нас, взял да и отдал кошель? — спросил удивленный Васька.

— Отчего же не пожертвовать на благое дело? Вы пока эти деньги не тратьте. Когда попадете в Вавельский замок, приглядитесь, как одеваются покоевые его величества.

Но служебные дела пришлось отложить — Воин Афанасьевич простудился не на шутку и две недели провалялся в жару, а потом еще столько же не выходил из дома. Отец Миколай навещал его, расспрашивал о московских делах и предложил принести книг. Без книг Воин Афанасьевич скучал.

Готовя его себе на смену, батюшка с детства заставлял много читать и писать. Будь сынок иного нрава, хитрил бы, чтобы вырваться на двор к другим парнишкам. Этот же охотно сидел в горнице за столом или стоял перед аналоем, на котором лежала здоровенная книжища. Очевидно, поэтому жизнь, которая не укладывалась в книжные правила, раздражала его безмерно.

Книг Воину Афанасьевичу было принесено немало, и таких, каких он ни во Пскове, ни в Москве, ни в странствиях, ни в Царевиче-Дмитриеве не видывал. Они лежали двумя стопками на столе — «Метафизика» и «Логика» Монасия, «Красноречие» Каузина, еще Липсий — «Политика», «О республике», «Вступление в стоическую философию», еще комментарии к речам Цицерона, еще сборник проповедей Галятовского «Ключ разумения», еще творение Никколо Макиавелли «Государь». Все это были незнакомые имена, и Воин Афанасьевич очень хотел бы запереться с книгами и читать их в полное свое удовольствие, делать выписки, сравнивать и рассуждать. Но он выздоравливал, и следовало поскорее предстать пред королевские очи.

Государя Алексея Михайловича Ордин-Нащокин-младший так не боялся, как боялся польского короля. Государь был свой, а этот…

Этот еще только мог стать своим. Иногда Воин Афанасьевич говорил себе: этот должен стать своим.

Как-то у него в голове увязались понятие «свой» применительно к монарху и письма, написанные затейным письмом, с которыми он не расставался. Передача писем в руки Яна-Казимира означала, что отныне у Ордина-Нащокина-младшего иного государя нет. Это было исполнено тайного и высокого смысла, хотя, если рассудить трезво, смысл был простой и даже низменный — купить благосклонность короля.

В какой-то мере передача писем смахивала на «шествие на осляти» в Вербное воскресенье, когда патриарх едет на коньке, переряженном в осла, а царь ведет животное под уздцы. Тоже ведь — можно чистосердечно веровать в этот миг, что под патриархом ослик, как под Господом Иисусом, а можно усмехаться, зная, что это конек в попоне и особой ушастой шапке.

Ваську же заботило иное. Родители приучили его соблюдать посты. Шел Рождественский пост, а Васька, видя на столе скоромное, забывал о правильном воспитании. Если бы, как дома, ставили на стол миску с постными щами, да другую — с солеными рыжиками, да третью — с гороховыми комьями, ел бы, что дают, без размышлений. А тут потянешься рукой и замрешь — вспомнишь, что не положено; потом задумаешься, а рука сама и цапнет гусиную ногу…

Наконец настал день, а точнее, поздний вечер, и отец Миколай повел московитов в Вавельский замок.

Замок стоял на круче, под кручей была пещера, в которой неведомо когда жил страшный змей. Змея давно истребили, а все равно глядеть на черную дыру было страшновато. Да и на замок — тоже… Эк он чернеет на темном небе, и окошки нехорошо светятся…

— Не бойтесь, вы понравитесь его величеству, — ободрял отец Миколай. — Его величество охотно берет на службу православных. Недавно принял в покоевые пана Яна Мазепу, совсем молоденький панок и православный…

О том, что Ян-Казимир, воспитанный немцами и иезуитами, недолюбливал поляков, старый ксендз умолчал.

Король принял будущего покоевого в спальне, где занимался важным делом — стоял, растопырив руки, а двое портных закалывали на нем булавками французский брасьер — коротенький, не достигавший пояса, и с короткими разрезными рукавами. Ян-Казимир был щеголем во французском вкусе, польское же платье надевал изредка и главным образом из политических соображений, но иногда приходилось из соображений климатических: парижские моды не рассчитаны на польские зимы.

— Вот господа, которые желают служить вашему величеству, — почтительно сказал отец Миколай.

Он заранее предупредил московитов, чтобы в ноги не валились, а поклонились в пояс.

Иван Афанасьевич после поклона осмелился взглянуть на лицо своего будущего повелителя. И точно — оно было побито оспой, но не настолько, чтобы сделалось страшно. Хуже было другое — большие черные глаза короля смотрели недовольно, а между бровями сразу обозначились две морщины, как говорили, — признак неуемной гордости.

— Я рад, — ответил король. — Пока портные трудятся, расскажите мне о Москве.

— Москва — ужасный город, ваше величество. Там самые грубые нравы, какие только могут быть, — честно сказал Воин Афанасьевич.

— Вы настолько ее не любите?

— Я ее ненавижу, ваше величество.

И это было сказано вполне искренне — Воин Афанасьевич вспомнил молодых стольников и их едкие издевки.

— За что же?

— За то, что там только знатный род в чести, а разум, а верная служба, а способности ничего не значат! Я же хочу служить государю, который умеет это ценить! — пылко воскликнул воеводский сын. — И я желаю… желаю оказать услуги… я привез важные бумаги…

Тут он замолчал, не желая рассказывать о государевых посланиях при посторонних.

— Услуги в возможной войне с вашим государем?

Воин Афанасьевич был человек невоенный, и вопрос короля его озадачил. Но следовало понравиться, и он, совсем малость подумав, ответил:

— Да, ваше величество. Мой отец — один из главных советников русского царя, он человек очень образованный и многому меня учил…

Вдруг Ян-Казимир расхохотался:

— Так вы, молодой человек, может быть, своего отца к нам сюда привезете? Вот было бы прекрасно! Он бы нам тут очень пригодился! Возьметесь его привезти?

— Да, ваше величество!

— И он будет мне служить?

— Да, ваше величество! — потеряв всякое соображение, выпалил Воин Афанасьевич.

— Вот славно! Видно, и ему московские нравы не по душе?

Вспомнив всех кремлевских недоброжелателей Афанасия Лаврентьевича, воеводский сынок ответил:

— Как же они могут быть по душе умному человеку? И наш род — не московский, батюшка — из Пскова.

— Хорошо, молодой человек, — ответил король. — Вы будете мне служить. Ваше жалованье — пятьсот талеров в месяц. Эй, запишите кто-нибудь! Но вам потребуется польское имя — до поры, а пока не всем нужно знать, что вы здесь. Отец Миколай, подберите ему подходящее. Янек, отведи этих господ к себе, вызови Корецкого, пусть отведет им комнату возле твоей. Там, кажется, был какой-то чулан.

Тут только Воин Афанасьевич заметил в комнате молодого человека, который уже был покоевым. Он носил французское платье, которое не казалось смешным на его тонком стройном стане. При мысли, что теперь придется одеваться таким странным образом, Воин Афанасьевич содрогнулся.

Светлые волосы юноши были довольно длинными и завитыми. Под брасьером из вишневого бархата на нем была рубаха из тончайшего батиста с рукавами неимоверной ширины и с напуском над поясом. Складки собранных вокруг изящной кисти рукавов рубахи и роскошные кружевные манжеты выглядывали из рукавчиков брасьера. Кроме того, юноша носил одежду, которую так и хотелось назвать юбкой: поверх пышных широких серых штанов, завязанных над коленями, были надеты другие, лиловые, тоже очень широкие, но короткие и отделанные лентами и бахромой. Кружевами были украшены и его тонкие ноги в белых чулках: эти присборенные кружева падали от подвязок чуть ли не до туфель.

— Благодарите… — прошептал отец Миколай.

Он сам помог Ордину-Нащокину-младшему приготовить краткую благодарственную речь на самой блистательной латыни. Заодно он заметил, что, кабы Воин Афанасьевич получил образование во Львовской или иной коллегии, сейчас не пришлось бы с мучениями ставить глагол в нужную форму времени.

После благодарственной речи они вышли втроем — отец Миколай, Янек и Воин Афанасьевич.

— Рад тебя видеть, — сказал отец Миколай юноше. — Нет ли новостей?

— Косинский поехал за новостями, — ответил тот. — И поручение, мной данное, тоже обещал выполнить, как только позволят обстоятельства.

— Будь сейчас очень осторожен, а лучше — держись подальше.

— Я так и делаю.

Отец Миколай улыбнулся:

— Ты далеко пойдешь, Янек. Пан… погодите… Вспомнил! Вот чьим сыном мы вас сделаем — сыном Феликса Сайковского! Сайковский — вот человек, знакомством с которым вы когда-нибудь будете гордиться. Пан Ян Мазепа…

— … к вашим услугам, — завершил юноша. — Пойдемте, я помогу вам устроиться в замке.

Неделю спустя московиты преобразились. Правда, им выдали не французское, а пока что немецкое платье, но волосы завивать велели.

Васька перенес это без лишних страданий, но Воин Афанасьевич маялся невыносимо — сам не понимал, кто он теперь, лицо мужеска пола или девка.

Обычные обязанности пажа включали в себя дежурства в сенях перед личными покоями его величества, беготню с поручениями, участие в торжественных выходах, поездках и пирах. Чтобы исполнять поручения, необходимо было знать в лицо всех обитателей Вавельского замка. Воин Афанасьевич недоумевал: стоило ли браться за такую должность человеку образованному, умеющему составлять важные письма? Он даже спрашивал отца Миколая, но тот ответил:

— Во-первых, вам тут идет немалое жалованье. Это плата за будущие услуги. Во-вторых, вы знакомитесь с правильно устроенной придворной жизнью. Когда-нибудь эти знания потребуются и при дворе русского царя. В-третьих, вы учитесь вести себя, как подобает кавалеру, а не олуху неотесанному из захолустья. Это все необходимо. Как только вы освоитесь, будете выполнять задания не только его величества, но и мои. Вы ведь не откажетесь выполнить одну-две скромные просьбы?

— Не откажусь.

А что еще мог ответить Воин Афанасьевич?

— Хорошо, что вы умеете повиноваться, — заметил ксендз. — Это качество вам не раз пригодится. Я знаю, вы сейчас скучаете по комнате в Кокенгаузенском замке, где бумаги, книги и лексиконы. Но человек, желающий многого добиться, не должен запирать себя в четырех стенах. Однажды вы вспомните мои слова…

Не то чтобы Ордин-Нащокин-младший так уж скучал. Просто он был приучен к определенной умственной работе, ее-то и недоставало.

Что касается Васьки Черткова, он легко освоился в Вавельском замке. Живя в комнатке вместе с Воином Афанасьевичем, он должности пока не имел, но имел много свободного времени и вовсю знакомился с хорошенькими паненками, бывшими при дамах для услуг. Они и подсмеивались над красивым молодцом, и учили его светскому обхождению, так что из Васьки понемногу получался настоящий придворный кавалер — с пустой головой, красивыми волосами, умеющий грациозно кланяться, целовать ручки и поднимать оброненные платочки.

При этом Васька полюбил смотреть на картины. В замке их было немало — и портреты, и батальные сцены, и голые люди, мужчины и женщины, занятые не тем, чем обычно занимаются голышом, а что-то изображающие. Он спросил пана Янека, и тот с большим трудом втолковал ему, что такое греческие и римские боги.

— Что ж они без кафтанов? И без штанов? — спросил Васька.

— Отчего же они должны быть в кафтанах?!

— В Кремле же были.

Васька вспомнил давнюю историю, слышанную от стариков: как на кремлевских стенах расставили мраморных болванов, купленных в дальних землях за большие деньги, как народ возмутился, и покойный государь велел пошить болванам особые суконные кафтаны. Пан Янек объяснил как можно проще: в тех краях, где эти боги водились, жарко, как в бане, а кто же в баню ходит в штанах?

Потом Ваське стало любопытно, кто их таких малюет. Пан Янек сказал, что есть живописцы, которых нарочно учат рисовать голых людей. Тогда Васька попробовал сам рисовать угольком на бумаге, которую взял у Воина Афанасьевича. Получилось занятно — огромные головы, малые телеса и руки-ноги разной длины.

Читать он не любил, но, глядя на картины, сочинял, кто и зачем там появился, отчего мечом машет, женится ли на голой девке или найдет себе одетую. Получалось складно, и, поскольку других важных занятий у него в замке не было, он хоть так утешался.

Пока Васька дурью маялся, а Ян-Казимир все никак не призывал воеводского сына для решения государственных дел, Ян Мазепа придумал для Воина Афанасьевича дело.

— Если идти от замка по Гродской улице и свернуть вправо, будет Доминиканская. Там есть корчма небольшая. Так пусть пан, как часы покажут полдень, сходит туда и подождет, не сядет ли рядом человек — лет сорока с малым, носатый, бровастый. Тот человек с паном заговорит о чем-нибудь, ну хоть о ставленных медах. И обратится с просьбой. Какова бы загадочна просьба ни была, ее надо исполнить.

— Исполню, — обещал Воин Афанасьевич.

— И вот что — пусть пан пойдет туда в моей шапке. По шапке тот человек его признает.

Мазепа отдал Воину Афанасьевичу шапку из выдры с султаном из перьев цапли и жемчужной пряжкой. Она пришлась впору, только нужно было сдвинуть чуть набекрень. Пан Янек сам проделал это, усмехнулся и сказал:

— Отменно!

Идя по Гродской и Доминиканской, Воин Афанасьевич чувствовал себя в городе своим — вот ведь и шапки у панов точно так надеты. Он очень хотел стать своим, но в Вавельском замке пока не получалось: то и дело оказывалось, что он не знает чего-то, имеющего для придворных огромное значение. Объяснять, что в Москве и в Царевиче-Дмитриеве на лютнях не играют, а сабли носят скорее для красоты, было нелепо. Да и книги, там прочитанные, были придворным не знакомы.

Поневоле Воин Афанасьевич сердился на отца: раз уж готовил сына стать посланником при европейских дворах, отчего не нанял хоть завалящего пана для обучения сабельной рубке?

Ощущение сопричастности к городской жизни кончилось, когда Воин Афанасьевич больше часа просидел в корчме. Никто к нему не подошел, никто ни о чем не спросил. А ведь там было весело — каждого входящего хоть кто-то да приветствовал, мужчины сидели за столами, пили и смеялись, говорили о том, чего Воин Афанасьевич не знал. Город, выходит, был сам по себе, а он — сам по себе.

Он вернулся в замок, отдал пану Янеку шапку и сказал, что ни носатых, ни безносых не встретил.

— Могу ли просить пана об услуге? Сходить завтра в то же место и в той же шапке?

— Да, я пойду.

— Куда вы, пан Войцех? Стойте! Дамы сегодня устраивают балет с чтением виршей. Пойдем вместе! У вас ведь уже готово французское платье? Это будет прелестное зрелище, они изобразят греческих богинь и Париса с яблоком. Знаете, что такое Парисов суд?

— Нет…

Мазепа не пожалел времени, все рассказал и убежал — он вечером должен был сидеть в королевских сенях. А Воин Афанасьевич остался огорченный — как много еще нужно узнать, как много нужно понять! А без этого образованному человеку в Европе нельзя — иначе примут за олуха и дубину неотесанную. Другое горе — нужно учиться танцевать с дамами. Даже отец Миколай сказал, что следует нанять учителя, чтобы не позориться. И разговаривать с дамами тоже нужно уметь — они любят, чтобы красиво похвалили. Отродясь Воин Афанасьевич не знал, что баб нужно как-то хвалить. Разве что отец при нем говорил иногда матери, что правильно она сделала, купив на зиму круп по хорошей цене.

Московские правила и московские знания тут не имели ни малейшей цены. А то, что он понимал в отношениях между державами, тоже пока никому не было любопытно.

И еще — письма!

Воин Афанасьевич боялся продешевить. Он не знал подлинной цены государевых посланий, написанных затейным письмом, да и никто в мире ее не знал, потому что не мешок овса и не жбан кваса. К тому же письма имели цену только в том случае, если их удастся прочитать, то есть вместе с самим Ординым-Нащокиным-младшим. Во что ценить свои услуги, он не знал.

К своему удивлению, он увидел в зале, где дамы показывали свой балет, отца Миколая, и тот вместе с кавалерами одобрительно хлопал в ладоши. Потом ксендз сам подошел к нему.

— Прелестно танцует пани Замойская, — сказал отец Миколай. — Знаете ли, по танцу можно понять, влюблена дама или ей просто нравится скакать под музыку.

— Эта пани влюблена?

— Да, в очень достойного кавалера. Что вы так глядите?

— Она ведь замужняя.

— Эх, пан Войцех… Чтобы быть при дворах европейских владык своим человеком, нужно стать очень снисходительным к таким вещам. И что плохого, если молодая красивая пани нашла себе друга по сердцу?

— У нее муж есть, с которым она обвенчана.

— Я не сказал, что пани Замойская изменяет мужу. Это грех. А любит она другого. Вам бы подружиться с кем-то из наших дам. Любовница научит вас, как быть светским человеком.

— Любовница?..

Менее всего ждал Воин Афанасьевич от ксендза такого совета.

— Я же не прошу вас соблазнять замужнюю. Боже упаси! При дворе есть хорошенькие вдовушки, которые хотят замуж. Если подружитесь — можно и под венец повести. Вот недавно приехала овдовевшая баронесса из Курляндии, и наша королева очень хорошо ее приняла. Говорят, они раньше, еще в Париже, были знакомы. Обратите внимание на баронессу фон Шекман. Она многому вас научит. Да чего вы боитесь?

Воину Афанасьевичу было чего бояться — под присмотром строгого батюшки, да вечно занятый умственной работой, он до сих пор не удосужился лечь в постель хоть с какой бабой. Полагалось лишиться мужского девства после венчания, и московиты старались пораньше женить сыновей, но Афанасий Лаврентьевич, чья голова была занята иными соображениями, все еще не собрался поискать сыну невесту.

Он исподлобья посмотрел на ксендза. Тот усмехался.

— Вижу, вам нужно помочь. Я попрошу Янека. Очень любопытно — действительно ли у баронессы хорошее приданое. Видите ли, я к вам приглядываюсь, мой друг. Я скажу правду: вы мало способны сделать карьеру. Знаете почему? Вам кажется, будто вы совершили подвиг, сбежав из Кокенгаузена. И что теперь остается только почивать на лаврах. А это не подвиг. Это — как птичка вылетает из клетки. Там, в клетке, был корм, и кот ее не мог достать когтями. А на свободе нужно летать, промышлять червячков, и коты не дремлют. А крылышки-то у птички слабенькие. Вот к чему я клоню. Вы ведь подружились с паном Мазепой?

— Да, отец Миколай.

— Это хорошо. Он очень толковый молодой человек. Такие друзья необходимы. Он поможет вам поладить с баронессой, а вы тоже ему помогайте, как сможете. Пан Войцех, вы мне что-то хотите сказать, я вижу. Может, вам понравилась другая красавица, не баронесса? Может, вы чем-то недовольны? Вы сами видите — я вам друг, я эту дружбу доказал. Мне нравится помогать молодым людям, это даже мой долг — когда я был молод, мне тоже помогали. Ну так говорите: что вас беспокоит?

— Отец Миколай…

— Вы же видите — со мной при дворе считаются, даже его величество прислушивается к моим советам. И я предан королю, предан церкви, предан Речи Посполитой. Я в том возрасте, когда пылкие страсти угасают, а остаются постоянные чувства — вера в Бога, верность отечеству. Когда-нибудь вы это поймете. Я много сил потратил на то, чтобы извести в польских и литовских землях арианскую ересь, король послушал меня и издал эдикт, по которому ариане либо принимают истинную веру, или изгоняются. И лучше бы они ушли — они себя запятнали дружбой со шведами. Когда был «кровавый потоп», у многих в головах помутилось, но большинство опомнилось и пришло служить королю. Но ариане… Гордыня — грех, но я горд тем, что избавил от них Речь Посполиту! Вы, молодые, можете постоять за короля с саблей в руке, а мы, старые, — словом, хорошим советом. Вы нуждаетесь сейчас в совете, мой друг. Что бы вы ни сказали, я не лишусь чувств, как слишком туго зашнурованная дама.

— Отец Миколай…

— Говорите, говорите…

— Я привез с собой бумаги и письма…

— Было бы удивительно, если бы вы их не привезли. Вы ведь умный молодой человек, вы только еще не выучились блистать при дворе.

Тут ксендз наконец сказал нужные слова, означавшие: приятно знать, что некий пан Ковальчик в мазурском танце высоко подскакивает и лихо отбивает ногами «голубцы», но его голова не может вместить тех знаний, что скопились в твоей голове.

— Я привез письма царя…

— Я догадывался. Смешно было бы ехать в Европу с пустыми руками.

— Они написаны так, что я один могу прочесть… то есть тут, в Кракове, больше никто тайнописи не поймет…

— Это очень любопытно. Хотите ли вы, чтобы я был посредником между вами и его величеством? — прямо спросил отец Миколай.

— Да, хочу, — ответил Воин Афанасьевич и с облегчением вздохнул.

Глава десятая

Московиты поселились на тихой Кармелитской улице и изнывали там от безделья. Они не знали, чем занимается Ордин-Нащокин-младший в Вавельском замке, продал ли государевы письма, а если продал, что из этой сделки вышло. Анриэтта давно не оставляла записок у сапожника Домонтовича.

К тому же деньги были на исходе.

Начался Великий пост.

Для людей, приученных постничать не потому, что душа просит воздержания, а потому, что так принято, странными казались послабления, которые делали себе поляки. Даже богословский спор возник: считать ли людей, вынужденных жить в чужом городе, путешествующими? Успенский пост Шумилов, Петруха и Ивашка не соблюдали — тогда они и впрямь путешествовали. Рождественский соблюдать пытались — не получилось. Но Великий — другое дело. В Великий пост непременно нужно исповедаться и причащаться, а где? Даже если удастся найти православного священника, можно ли ему рассказывать про грехи, связанные с поручением дьяка Башмакова?

Когда делать нечего, а сидишь, не получаешь известий из отечества и ждешь каких-то событий, еще и не такие богословские споры заведешь…

Но в одну снежную ночь к ним прибежала гостья — Анриэтта в шубке своей горничной.

— Еле выскочила, и то еще не уверена, что за мной не следили, — сказала она. — Ко мне иезуиты подбираются. И наш олух, кажется, ввязался в политическую интригу.

Говорила она по-французски, но слово «олух» использовала русское — видно, не было во французской речи ничего более подходящего.

— Этого следовало ожидать, — буркнул Шумилов.

— Он чуть ли не каждый день около полудня ходит в одну корчму неподалеку, сидит там, как статуя Зевса Олимпийского, и час спустя уходит. И на голове у него при этом шапка, которую дает ему поносить некий королевский покоевый, пан Мазепа. Шапка — из меха выдры, и пряжка на ней точно такая, как та, что вы мне подарили. Я сличала — совсем одинаковые.

— Шапка, видимо, тайный знак, — сказал Шумилов. — Его этот Мазепа за чем-то посылает, но за чем?

— Может быть, я ошибаюсь, но две одинаковые шапки с одинаковыми пряжками были придуманы, чтобы заменить одну на другую. Наш олух садится на скамью, кладет рядом шапку, туда же садится человек в такой же шапке…

— Понял, понял! — закричал Ивашка.

— Нишкни! — одернул его Шумилов. — Значит, пану Мазепе нужен тот список, что мы достали из другой шапки?

— Если так, мне надо его переписать и посмотреть, не найдется ли в нем знакомой фамилии. И тогда уже думать, что это за список и для чего он нужен.

— Я-то как во все это впутался? — спросил Петруха. — Меня-то для чего нужно было убивать?!

— Не знаю, друг мой… Так где список? Перепишите мне его, а потом спрячьте, да так, чтобы никто не нашел. Может быть, того, кто записал эти фамилии, выдаст почерк…

— В какой корчме сидит этот подлец? — Шумилов так спросил, что Ивашка понял: будет смертоубийство.

Он знал начальника как облупленного. У Шумилова была одна особенность, очень неприятная для врагов и чреватая хлопотами для друзей. Он очень быстро принимал решения и действовал сразу, не ведая страха. Глядя на него, трудно было такое предположить.

— Что вы хотите сделать? — спросила Анриэтта.

— Спугнуть его. Увидев меня, он растеряется, а потом опять ударится в бегство. Это для его же пользы — пока он в Кракове не наделал бед.

— А узнать судьбу царских писем?

— Чего уж узнавать — и так все понятно. Если его взяли в покоевые, то неспроста.

Ивашка с Петрухой были того же мнения.

— Я бы не торопилась с выводами. Если бы у него было одно письмо, то да, продал за счастье служить королю. Но их же несколько. Что, если у него хватило ума торговаться и уступать письма не все сразу?

— Не хватило у него на это ума, — уверенно сказал Шумилов. — Его выманили из-за писем, значит, и забрали у него все, что было.

— Бедный олух… А тут еще это глупейшее предложение…

— Какое?

— Он обещал королю, что привезет к нему господина Ордина-Нащокина, и тот добровольно согласится ему служить!

Московиты расхохотались.

— Король тоже посмеялся. Весь двор развлекался: вот как московские сынки родителей продают. Вот я и говорю — бедный олух…

Анриэтте действительно было жаль Воина Афанасьевича. Она несколько раз видела его в Царевиче-Дмитриеве, даже как-то говорила с ним и пришла к мнению: таких людей нужно держать в четырех стенах, где они будут хорошо трудиться, и как можно реже выпускать на волю.

— Он не дитя. У него уже борода выросла.

Сказав это, Шумилов провел рукой по своему подбородку. Не то чтобы он так уж тосковал по бороде, а просто бриться надоело. Цирюльник, сукин сын, за бритье трех рож брал — как за жареное порося!

Ивашка достал список и разложил на столе. Шумилов приготовил чернильницу и перо. Васька достал стопку дешевой рыхловатой бумаги.

— У вас не было сведений, что делается в Царевиче-Дмитриеве? — спросила Анриэтта, пока Ивашка переписывал две дюжины фамилий.

Шумилов только рукой махнул. Нетрудно было предположить, как достанется отцу за побег сыночка. Вряд ли государь отзовет Афанасия Лаврентьевича из Царевиче-Дмитриева — ему там нужен толковый и деятельный воевода. Но прежних милостей уже не жди. А хуже всего — враги Ордина-Нащокина-старшего наверняка уже злорадствуют и строят козни. До сих пор государь умел его защитить, что будет теперь — неведомо.

Они еще немного поговорили, и Анриэтта собралась уходить.

Вместе с ней на улицу выскочил Петруха.

— Провожу, мало ли что, — сказал он.

— Я не одна, — Анриэтта показала спрятанный в рукаве нож.

— Мало ли что, — повторил он, идя рядом.

— Нельзя, чтобы нас вместе увидели.

— Не увидят.

И тут, как на грех, из дверей соседнего дома вывалилось полдюжины шляхтичей, пьяных, невзирая на пост, до такой степени, что ноги, руки и голова теряют всякую меж собой связь.

Петруха сделал то единственное, до чего додумался бы всякой мужчина, — закрыл собой Анриэтту, но не просто закрыл, а прижал к стене. Они стояли, грудь к груди, и слушали пьяные голоса. Вроде бы в пост не положено петь о том, как Ясь забрался в постель к Марысе, но пьяницы пели, и с большим удовольствием.

Как вышло, что Петруха поцеловал Анриэтту? Как вышло, что она ответила на поцелуй?

Должно быть, он давно собирался совершить этот подвиг. Должно быть, она слишком долго была одна.

Пока эти двое целовались, Шумилов сидел на постели и думал. Ивашка следил за ним, и следил с тревогой. Он догадывался, что у начальника на уме.

То, что совершил сын воеводы, в русском языке определялось двумя словами: измена либо предательство. Была бы возможность, Шумилов изловил бы изменника и доставил в Москву. Такой возможности до сих пор не было.

— Мы знаем время, — вдруг сказал Шумилов. — Мы знаем, что корчма неподалеку. Краков не Москва, тут все близко. Понял?

— Понял.

— Пока он еще туда ходит, пока не дождался другого приказания…

— Понял. Но, Арсений Петрович, это добром не кончится.

— Отвечать мне.

— А если она права? Если он пока заплатил лишь одним письмом или хоть двумя? А остальные лежат у него под тюфяком?

— Они все равно считай что пропали. Во-первых, времени прошло немало. Во-вторых, затейное письмо. Кроме него, тут никто не прочитает или полжизни убьет на то, чтобы все эти закорючки разгадать. А если это проклятое чадушко впутали в интригу, то вряд ли что доброжелатели нашего государя. Тут полно иезуитов, и они на Москву давно облизываются. Так что…

Ивашка покивал: Ордин-Нащокин-младший мог стать очень опасен, если им будут руководить умные и хитрые люди. Родного батюшку с толку не собьет, но немало бед понаделает.

— Может и так случиться, что его, как агнца, на заклание обрекли. Вот-де русский царь воду мутит, вот-де его лазутчик, а вот и дыба — лазутчика допрашивать, а вот и плаха — голову ему рубить.

— Спаси и сохрани!

— Кабы еще простого звания человек! А то — воеводский сын!

— Арсений Петрович! А во что могли нашего олуха втянуть?

— Одному Богу ведомо. Хотя… хотя хорошо, что ты спросил, тут есть над чем голову поломать…

Это ломание головы продолжалось недолго.

— Слушай, Ванюша. Коли несообразность заметишь, говори.

— Да уж скажу!

— У поляков государя выбирают. Дурь, конечно, страшная, всякий пьяный шляхтич может заорать: «Не дозволям!» И разумный человек на трон не попадет, а попадет тот, кто больше бочек с медами и с горилкой шляхте выкатил. И в таком деле, чай, неплохо иметь человека — вроде того козла отпущения, что в Святом писании… Что-то в выборах пошло не так — так то ж рука русского царя, он воду мутит, хочет нужного ему человека на трон усадить. Вот, боюсь, к чему клонится…

— Так есть же у них король, Ян-Казимир.

— Сегодня есть, а завтра нет. Коли кому захочется, чтобы на трон другой взгромоздился. Ежели, скажем, завтра Ян-Казимир помрет…

— Так у королевы другой наготове есть! И она за того замуж пойдет! — развеселился Ивашка, знавший, как Мария-Луиза венчалась с двумя братьями подряд.

— Вот и мне сдается, что у нее другой наготове… Будь она неладна, эта Европа! У нас вокруг трона таких козней не плетут. Дал Господь государя — и замечательно. Так что собирайтесь вы с Петрухой в дорогу.

— А ты?.. — уже предвидя ответ, спросил Ивашка.

— А я останусь. Молчи. Ты мне не указ. Уберетесь отсюда как можно скорее. Писем с вами передавать не стану — вдруг попадетесь, так чтобы их не нашли. Башмакову и воеводе — все на словах.

— Башмаков-то похвалит, а Афанасий Лаврентьевич? Сынок-то у него один…

— И того воспитать не сумел… Ладно, будет. Я так решил.

— Арсений Петрович…

Ивашка знал, что у Шумилова два сынка-близнеца, их родители жены растят. Нужно было напомнить о деточках! Но ответ был предсказуем: государь, узнав все обстоятельства, детей не бросит, а сам заменит им отца. Велит Федору Ртищеву присмотреть за шумиловскими отпрысками, а тому только дай повод сотворить милосердное дело.

— Убираться вам надобно поскорее, до весенней распутицы. Она тут раньше настает, чем у нас.

В комнатенку вошел Петруха, но как вошел? Словно бы в дверную щель просочился и сразу забился в угол. Глаза опущены, вздохи — словно у помирающей коровы. Ивашка посмотрел на него с любопытством: это что еще за хворь прицепилась?

О том, что Петруха не отказался бы оскоромиться, Ивашка знал: во время путешествия товарищ пытался подластиться к Анриэтте, но она не желала замечать его намеков.

Шумилов не обратил внимания на вздохи, а хмуро повторил то, что уже сказал Ивашке: пора собрать пожитки.

— Как это — уезжать?! — возмутился Петруха. — Никуда я не поеду, хоть убей!

— Поедешь, коли так велю.

— Не поеду.

Ивашка даже испугался.

Самого его служба в Посольском приказе приучила к повиновению. Но Петруху жизнь воспитала иначе. Он вырос на севере, среди корабелов и моряков. До поры он смирял свой упрямый, не хуже шумиловского, норов. Но в Петрухиной способности устроить бунт Ивашка не сомневался. Была у них пора, когда редкий день обходился без стычки, она миновала, но не потому, что Петруха так уж присмирел. Просто они в конце концов сдружились.

— Не поедешь — пеняй на себя, — тихо сказал Шумилов. — И будет об этом.

Петруха с тревогой взглянул на Ивашку, тот незаметно приложил палец к губам. И потом, когда Шумилов лег спать, оба тихонько вышли во двор — вроде как по нужде. Там Петруха узнал, что придумал начальник.

— Вон оно что. Ишь, проклятое чадушко…

— Так ведь если по законам — его казнить надобно за измену.

— А как ты его в Москву к кату доставишь, чтобы казнил? Шумилов прав: придется, пока еще каких бед не натворил.

— Да и пусть бы натворил! Шумилова схватят, будут пытать, об этом ты подумал?!

— Ты его спроси — он сам об этом подумал?

— Ты ж его знаешь… Ваня, нужно предупредить Анюту.

— Кого?

Ивашка еще не знал, что в перерывах между поцелуями Петруха называл Анриэтту этим ласковым именем.

— Оставим ей письмо у Домонтовича.

— И что она тут может поделать?

— Удержать олуха в замке! Они же знакомы, они в Царевиче-Дмитриеве видались. Чтобы наш Арсений Петрович да из-за такого дерьма погибал?..

— Ну так олух первым делом на нее донесет!

Ивашка с Петрухой замерзли — выскочили ведь в одном исподнем, — но ничего путного не придумали.

Анриэтта же в это время, тайно вернувшись в замок, изучала список. Имена были, с одной стороны, знакомые, а с другой — мало ли в том же Кракове Ковальских, Шиманских и Новаков? Даже если рядом с Тадеушем Ковальским — Иероним Ковальский, в Речи Посполитой наверняка с полсотни таких Тадеушей и таких Иеронимов наберется.

Но одно имя заставило ее задуматься. Человека по имени Ян Пасек она знала — он служил при дворе, но не покоевым, а в ином чине (в польских труднопроизносимых чинах она пока что путалась).

Если Янеку Мазепе нужен список, в котором имеется Ян Пасек, то что это значит?

Эти люди — его сторонники или его противники? Скорее всего, противники, но в каком деле? И что такое вообще этот юный Янек Мазепа? Для себя ли ему нужен список, или же кто-то стоит за его спиной? Использует он Ордина-Нащокина-младшего только как средство переноски шапки с места на место, или в интриге нашлось место для перебежчика? То-то обрадуется тогда пан Мазепа, если Шумилов этого перебежчика заколет…

И Анриэтта вспомнила, с каким лицом говорил Шумилов о Воине Афанасьевиче.

Он не спугнуть перебежчика решил, нет… Он уже в тот миг знал, что убьет бедного олуха. Убьет, зная, что скрыться не удастся. Предатель, конечно, заслуживает смерти, но не такой ценой!

Анриэтта порадовалась, что не сказала, в которой именно корчме заседает Ордин-Нащокин-младший. Конечно, московитам может повезти, и они сразу наткнутся на жертву. Но они могут обойти пять или шесть заведений, прежде чем встретят воеводского сына.

Если бы грянул гром среди ясного неба и поразил его, Анриэтта бы не стала плакать. Случайная смерть Ордина-Нащокина-младшего сразу бы освободила всех. Но на гром было мало надежды. Следовало что-то предпринять.

И Анриэтта пожалела, что рядом нет Денизы. Обычно они вместе придумывали всякие сложные ходы и ловушки.

Спасти Шумилова можно было только одним способом — прекратить хождения воеводского сына в корчму на Доминиканской улице.

Если послать ему записку, он может показать эту записку тому, кто его посылает, — Мазепе. Мазепа расскажет человеку, который стоит за его спиной. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Если самой потихоньку сказать воеводскому сыну несколько слов, он до смерти перепугается, обнаружив, что женщина, выполнявшая поручения его батюшки, вдруг оказалась в Вавельском замке. О последствиях лучше не думать.

Воспользоваться тем простаком, которого Ордин-Нащокин-младший потащил с собой? Итог будет такой же — простофиля сразу же выдаст Анриэтту…

Оставить все как есть нельзя — погибнет Шумилов.

Она не любила этого человека, он был не таков, чтобы его любить. Но он успел стать своим — без всякой амурной подоплеки. Он был по-своему добр с Анриэттой и Денизой, он был строг и неуступчив — это раздражало, но в нем чувствовалась настоящая сила духа. Ивашка — тот ради любви к Денизе мог совершить подвиг, да и совершил, когда спас обоих лазутчиц и доставил их в Кокенгаузен. Но той внутренней силы, что у Шумилова, в нем не было. Петруха — тот горяч и упрям (тут Анриэтта усмехнулась, вспомнив его поцелуи), но и он уступает Шумилову. Они не смогут удержать своего начальника. Попытаются, но не смогут.

Анриэтта распустила шнуровку, вышла из юбки, разделась до сорочки и села перед маленьким настольным зеркалом. Нужно было причесаться на ночь. О волосах она всегда очень заботилась. Достав гребень из слоновой кости, она расплела светлые косы и стала медленно расчесывать сперва правую половину перекинутых на грудь волос, потом левую. И тут сильно недоставало Денизы. Горничные не умели так плавно, так умиротворяюще проводить гребнем по волосам. Если бы тут была Дениза! Анриэтте удалось бы впасть в полудрему, забыться, уплыть. Но Дениза осталась в Москве — и все приходилось теперь делать самой.

Что бы присоветовала Дениза, чтобы спасти Шумилова?

Анриэтта вспомнила его лицо — сухое, невыразительное, вспомнила тусклый ровный голос. Иногда ей хотелось дать этому человеку хорошую оплеуху — чтобы хоть так оживить его.

Гребень легко шел по расчесанным волосам, и Анриэтта подумала, что нужно приказать горничным приготовить раствор ромашки — после мытья головы им хорошо полоскать светлые волосы… чтобы оживить цвет…

Сообразив, отчего мысль сделала такой причудливый скачок, Анриэтта опять усмехнулась. И поняла, что бы могла посоветовать Дениза.

Подруга могла служить образцом безупречной верности первому мужу, который вовсе того не заслуживал. Подруга была строга — но только к себе самой. Когда нужно было выполнять задание Мазарини, связанное с соблазнением, она преспокойно обсуждала с Анриэттой подробности — так, как если бы выбирала вместе с ней нитки для вышивания.

— Да… — сказала себе Анриэтта.

То, что пришло на ум, было рискованной затеей. Но другого способа спасти Шумилова она не видела. Да и не его одного — Ивашке с Петрухой тоже бы несладко пришлось, если бы они не успели вовремя убраться из Кракова.

Ивашку она чуть ли не родственником считала. А Петруха… Петруха сумел в ней разбудить по крайней мере желание целоваться, и это уже было хорошо.

— Пьер… — сказала она и подумала, что будет очень забавно услышать его неправильную французскую речь в постели. И тут же прилетела совсем неожиданная мысль: Шумилов, должно быть, в постели молчит, как каменный истукан, просто совершает все необходимые движения с мрачным лицом, будто переводит с латинского языка речь Цицерона.

Утром Анриэтта проснулась, уже имея в голове план действий.

Она изругала горничных за то, что вовремя не приготовили кувшины с горячей и прохладной водой, не припасли кусочков льда. Лед был средством для сохранения молодости — им после умывания лицо протирали. Анриэтте уже приходилось заботиться об этом — она не имела права выглядеть на свои годы. И сейчас — в особенности.

Пока одна горничная причесывала Анриэтту, другая бегала на поварню, чтобы сварить ей кофе. Оттуда же девушка принесла хлеб и холодное мясо — больше Анриэтта ничего на завтрак не желала. Быстро поев и освежив дыхание ароматными пастилками, Анриэтта поспешила в покои ее величества Марии-Луизы.

Королева ей нравилась тем, что после бурной молодости сумела стать умной и деловитой женщиной. Похоже, и Анриэтта нравилась королеве. Тогда, в Париже, одна была совсем юной красавицей, другая — красавицей зрелой, и в покоях герцогини Неверской шла речь только о модных нарядах и интригах, главным образом любовных. Сейчас легкомысленная и пылкая герцогиня стала смелой в решениях и поступках королевой, и расспрашивала она Анриэтту отнюдь не о том, что носят дамы в Курляндии. Больше всего ей были любопытны события в Англии — бунт и война, гибель короля и действия лорда-протектора Кромвеля. Анриэтта, потерявшая в этой войне мужа, тогда плохо разбиралась в политической подоплеке войны, у нее, семнадцатилетней, была одна цель — всюду следовать за любимым, и лишь потом, выполняя поручения кардинала Мазарини, она понемногу поняла, отчего погиб король и оказалась в изгнании его супруга, крестная мать Анриэтты. Об этом они с королевой и говорили, причем обе наслаждались беседой.

Мария-Луиза, как многие считали, за годы супружеств стала более полячкой, чем оба ее мужа, вместе взятые. Трудно уже было определить, где кончается ее забота о себе и начинается забота о Речи Посполитой. Рассказы о разладе, бунте и войне в Англии еще более укрепляли ее в мысли, что Речь Посполита должна стать обычной монархией, где возможности шляхты своевольничать должны быть полностью уничтожены, ибо ничего хорошего от сборища пьяных мужчин, собравшихся принимать решения государственной важности, ждать не приходится.

Когда покоевая паненка доложила о приходе баронессы фон Шекман, королеву причесывали. У ее ног на скамеечке сидела любимица, пани Замойская, и жаловалась на мужа. На другой скамеечке умостились две девочки, одна лет десяти, другая лет восьми, и рука Марии-Луизы лежала на детском плечике. Рядом сидела на табурете богато одетая женщина и держала зеркало, в которое смотрелась королева.

Анриэтта поцеловала протянутую ей королевскую руку, а Марию-Казимиру чмокнула в щечку, в тугую розовую без румян щечку девятнадцатилетней женщины — двадцать пани Замойской должно было исполниться лишь летом. Так же она поздоровалась с державшей зеркало пани Радзивилл, любимой подружкой Марии-Казимиры.

Если пани Замойская изменяла мужу лишь в мечтах, а мечтала она о великолепном кавалере, пане Яне Собеском, как и он о ней, то пани Катаржина Радзивилл, сестра пана Яна, смолоду натворила таких дел — родители еле расхлебали заваренную ею кашу.

Сперва родители готовили ее в монахини и на этом основании почти ничему не учили. Потом решено было все же выдать ее замуж, причем найти богатого жениха. Но сколько же можно искать? И в четырнадцать лет паненка решила сама о себе позаботиться. Вылилось это в тайную связь со шляхтичем Дмитрием Вишневецким, от которого в пятнадцать лет Катаржина родила ребенка. Родители этого ребенка где-то спрятали и срочно выдали грешницу замуж за князя Заславского-Острожского. Муж как-то проведал о ребенке, сперва пришел в ярость, потом согласился признать мальчика своим сыном. А пани Катаржина принялась рожать, но с сыновьями ей больше не везло, получались девочки — Теофилия, Людовика и Эфрозина. Пять лет назад князь умер, не дождавшись кровного наследника, а вдова, два года поносив траур, познакомилась на свадьбе Марии-Казимиры с другим князем, Михалом Радзивиллом, и вскоре с ним обвенчалась.

Пани Катаржина взяла с собой в Краков старших дочерей, полагая, что они будут развлекать королеву и понемногу станут ее любимицами. Но Марии-Луизе хватало одной привязанности, да и той в меру. Своих детей у Марии-Луизы не было, и воспитанница, когда было подходящее настроение, заменяла ей дочку. К тому же девочки не были хороши собой, а пани Замойская — само очарование.

Мария-Казимира опять была беременна, а ее первый ребенок сильно хворал, было из-за чего огорчаться. Королева утешала ее совершенно по-матерински.

Анриэтта знала, отчего красавица недовольна мужем. Она полюбила другого, вела с ним тайную переписку, и эти отношения, пока еще возвышенные и красивые, занимали ее душу. А муж — да что муж? Мужу только одно подавай…

— Будь я замужем за паном Замойским, уж сделала бы так, чтобы от него не беременеть, — сказала Анриэтта.

— Я уже и травы пила, которые мне привезли из деревни, не помогают, — пожаловалась Мария-Казимира, а бывшие при королеве для услуг женщины навострили ушки.

— Травы могут быть опасны. А я окружила бы себя молодыми красивыми вдовушками, которым терять нечего. И пусть бы пан муж выбрал себе из них зазнобу…

Королева расхохоталась.

— Да, это отменное средство, — сказала она. — Говорят, что во время беременности муж не должен прикасаться к жене. Тут хорошо бы посоветоваться с умным человеком, который может найти подходящие поучения в писаниях отцов церкви. Можно даже спросить пана Миколая. Он всегда хорошие советы дает.

— Я бы очень хотела подружиться с отцом Миколаем, — подхватила умную мысль Анриэтта. — У нас в Курляндии католики есть, но иезуитов, мне кажется, очень мало…

— Они не любят, когда их называют иезуитами, — напомнила королева.

— Больше не буду, ваше величество. Общество Иисуса — и только так. Я слыхала об отце Миколае, что он снисходителен к молодым людям и их маленьким грехам…

Это Анриэтта сказала наугад.

— Не знаю насчет снисходительности, но встречаться с молодыми людьми и говорить с ними он любит, — ответила Мария-Луиза. — И они охотно его навещают. Вряд ли наша молодежь бы так ластилась к нему, если бы он был суров и строг.

— Я не раз видела, как он беседует с Янеком Мазепой, — вставила пани Радзивилл.

— Тот милый молодой человек с хорошим вкусом? — спросила Анриэтта. — Хотела бы я знать, кто его любовница.

Она спросила это прямо, словно бы из обычного женского любопытства.

— Я тоже, — сказала королева. — Раньше он перебрал половину моего двора, а теперь что-то притих. Должно быть, влюбился не на шутку.

— Или она имеет ревнивого мужа.

— Может, и так, — заметила пани Радзивилл. И при этом едва заметно усмехнулась.

— Ваше величество, справа локон торчит, позвольте, я поправлю, — вызвалась Анриэтта и слегка взбила прическу королевы.

— К вашему величеству пани Шиманская, угодно принять? — спросила, входя, пожилая фрейлина.

Королева встала.

— Я приму эту пани, — холодно сказала она, — но потом должна буду хотя бы два часа поработать с господином де Нуайе. Попрошу мне не мешать.

Анриэтта поняла, что это относится ко всем присутствующим.

— Не получили ли ваше величество писем из Франции? — спросила она, отступая к дверям.

— Сама их жду, моя милая, — ответила королева.

— Здесь дует, пани, — сказала Анриэтта Катаржине Радзивилл уже в сенях. — Как бы деток не просквозило. У них шейки открыты…

— Я их сейчас отведу в свои покои, — ответила пани Катаржина. — Нужно нанять им учителя, и я попрошу отца Миколая посоветовать подходящего человека. Иезуиты — прекрасные учителя. Мне матушка учителей не нанимала, ничему меня учить не желала, но мои девочки получат хорошее воспитание.

Анриэтта вынула из ушей дорогие серьги.

— Я здесь долго не пробуду, так вот вам маленькие подарки, чтобы вы меня вспоминали добрым словом, паненки. Вот тебе сережка, Теофилия, и вот тебе, Людовика. Попросите матушку, пусть отдаст их ювелиру, чтобы переделал в перстеньки.

— Благодарите госпожу баронессу, — велела пани Радзивилл, и девочки молча поцеловали Анриэтте руки.

Катаржина не первый год бывала при дворе и много чему научилась. Писала она с ужасающими ошибками, читать вовсе не любила, но знала, что такие подарки делаются неспроста. Понять, что баронессе фон Шекман нужно узнать про пана Мазепу, ей было несложно.

— Присмотритесь к пани Фальбовской, когда она приедет в Краков, — посоветовала Катаржина. — Она будет делать вид, будто знать не знает никого из покоевых. Пан Станислав Фальбовский уже обещал ей, что, если узнает про ее любовника, убьет кавалера и тело в Вислу сбросит. Она сейчас уехала к родне в Варшаву, а где он — того не знаю. Но пан Мазепа ее ждет, иначе бы вел себя с нами, дамами, немного галантнее.

— Он похож на херувима, — ответила Анриэтта.

Дамы обменялись взглядами.

И Катаржина подумала, что курляндская баронесса напрасно облизывается на это лакомство, она для приключений с двадцатилетними юношами, кажется, старовата; хотя всем ведь известно, что ее величество, будучи еще герцогиней Неверской, собиралась замуж за кавалера на десять лет себя моложе, и он страстно желал на ней жениться.

Анриэтта же подумала, что все события последнего времени совершенно между собой не увязываются, и если пани Фальбовская отсутствует в Кракове, то серьги отданы напрасно. Впрочем, она знала таких дам, как пани Катаржина: сообразив, что курляндская баронесса щедро платит за сведения, пани Радзивилл будет прислушиваться всякий раз, как услышит фамилию Фальбовских. И пусть себе думает, что расточительная баронесса мечтает заполучить в постель тоненького изящного мальчика.

На лестнице Анриэтта увидела того чудака, которого Ордин-Нащокин-младший привез с собой. Чудак, никому не кланяясь, спешил наверх, на третий этаж замка, где ему решительно нечего было делать. Если бы это был свой, хорошего шляхетского рода, то непременно напросился бы на поединок. Но придворные только посмеивались вслед заполошному московиту.

Возможно, его послал с поручением воеводский сын. Тогда неплохо бы узнать, что за поручение. И близится полдень — время, когда этот блудный сын нахлобучит шапку с жемчужной пряжкой, чтобы идти в корчму на Доминиканской улице. Где его, возможно, уже ждет Шумилов…

Как удержать воеводского сына, Анриэтта не знала. Мог ли чудаковатый московит сделать это?

На третьем этаже был зал «Под головами», он же — Посольский зал, он же — Тронный. Головы там действительно имелись — деревянные, ими был утыкан весь потолок. На стенах висели драгоценные старинные шпалеры, в два человеческих роста высотой. Их соткали во французском Аррасе, почему они и назывались «аррасами». На шпалерах ткачи изобразили библейские сцены. Анриэтта подумала: «Странно было бы побывать в Вавеле и не увидеть этих сокровищ. Предлог для преследования московита вроде есть…»

Она подхватила юбки и заспешила вверх.

Глава одиннадцатая

Воин Афанасьевич очень не хотел пускаться в шашни с придворными дамами. Понимал, что надо, — Европа все-таки, тут так принято, если кавалер не говорит даме всяких приятностей и не склоняет ее ко греху, то грош цена такому кавалеру.

Не так он себе представлял свою жизнь за рубежом отечества. Ему казалось, что привезенные и переведенные с тайнописи на польский письма государя откроют перед ним какие-то важные двери, знатные господа одобрят его, дадут ему чин, найдут способ пустить в ход его знания. Пока что лишь отец Миколай похвалил за перевод и указал на грамматические ошибки. А должность покоевого — это ведь вроде подачки, хотя жалованье положено отличное.

Да еще придворные, как он заметил, за спиной у него переглядываются и пересмеиваются. Он уже догадался, почему мысль выкрасть и привезти к Яну-Казимиру Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, которую он высказал, пылая рвением, показалась им нелепой.

«Пожалуй, не следовало связываться с поляками, — подумал Воин Афанасьевич, — просто они были ближе всех прочих. Пожалуй, лучше поискать себе другого места. Письма-то ксендз вернул. Отчего бы не предложить их кому иному?»

Они не устарели, не прокисли! Они бы и шведскому королю пригодились! Мало ли что Россия воевала со Швецией… Сегодня воюет, завтра мирится, в последние годы столько союзов возникло и развалилось, что запутаться можно. В Швеции, правда, на троне после недавно скончавшегося Карла король-дитя, ему лет шесть, не более, но есть же при нем какие-то бояре и особа, которую следует именовать «регент». Воин Афанасьевич даже вспомнил — поминался этот регент в бумагах, имя ему — Магнус Делагарди.

Кроме великолепных залов и разнообразных покоев была в Вавельском замке и библиотека. Туда-то он и забился, потому что никто из придворных туда добровольно не полезет. А книги — на многих языках, и на французском тоже. Французский же надо настолько выучить, чтобы понимать, о чем судачат дамы и кавалеры, состоящие при королеве.

В библиотеке его и нашел пан Янек Мазепа.

— Пойдем, пойдем! — торопил он. — Баронесса сейчас одна, разглядывает «аррасы». То есть не совсем одна, с ней ваш, не знаю, как назвать… служитель?… Или он ваш родственник?

— Родственник, — чтобы не объяснять, как случайная встреча сподвигла обоих на побег, ответил Воин Афанасьевич.

Ему очень не хотелось тащиться непонятно зачем наверх, в зал «Под головами», разговаривать с женщиной, чего-то от нее добиваться. Он, как многие московиты, жил в мужском обществе, а поскольку не имел жены, то и при всем желании не мог бы вспомнить, когда в последний раз говорил с существом, носящим летник, душегрею и длинные волосы.

Но ослушаться пана Янека он не смел — пан Янек выполнял поручения отца Миколая, а от этого отца Миколая во многом зависела придворная карьера Ордина-Нащокина-младшего.

Но наверху, в зале, он покраснел от стыда.

Баронесса с большим любопытством наблюдала, как расхаживает перед «аррасами» Васька Чертков.

Он то подходил поближе, то отступал и водил правой рукой перед собой, описывая дуги и волнистые линии. При этом губы его шевелились, как если был он произносил то «О-о-о!», то «А-а-а…»

— Что это с ним? — шепотом спросил пан Мазепа.

Воин Афанасьевич, понимая, что Васька ведет себя как юродивый, устремился к нему и хлопнул по плечу. Тот обернулся. Но, видно, Васька витал в каких-то совсем уж неземных эмпиреях, потому что в глазах и на роже не было признаков узнавания, он смотрел на Воина Афанасьевича ошалело, словно бы спросонья.

— Отчего у них все так ловко получается? — спросил Васька. — Отчего у нас в Оружейной палате мастера сидят — и у них не так ловко? А у этих — ну словно вот-вот к тебе сойдут и заговорят?

Очевидно, Ваську изумили фигуры на «аррасах» в человеческий рост.

— Иди отсюда, чтоб духу твоего тут не было, — тихо приказал Воин Афанасьевич. — Позоришь меня, негодник…

Васька даже растерялся. Как-то так вышло, что он никогда не видел Ордина-Нащокина-младшего сердитым. Испугавшись, что сейчас его будут ругать на все корки, Васька выбежал из зала.

Анриэтта еле сдержала смех.

Увидев Воина Афанасьевича, которого Мазепа к ней подталкивал, она немного испугалась — не узнал бы в баронессе ту женщину, которую встречал в Царевиче-Дмитриеве. Но Воин Афанасьевич старательно опускал глаза.

— Пани изволит любоваться «аррасами»? — спросил пан Янек и как-то очень ловко подвел свои тонкие белые пальцы под ладонь Анриэтты.

— Да, прекрасные шпалеры, — согласилась она.

— Я рад, что наши скромные шпалеры понравились столь высокородной и очаровательной пани.

Как и следовало ожидать, Мазепа припал губами к ручке.

— А я рада, что наконец смогла их увидеть.

— Пан Сайковский тоже до сих пор сюда не поднимался. Служба при его величестве на первых порах очень утомительна, столько всего нужно запомнить. Но теперь пан Сайковский уже может перевести дух и заняться тем единственным, ради чего стоит быть придворным, — продолжал пан Мазепа.

— Что же это такое? — подыгрывая ему, спросила Анриэтта.

— Ухаживать за дамами. Чем же еще должна быть занята голова молодого, холостого и попавшего в столь замечательное общество пана?

— Но, может быть, сердце пана Сайковского уже занято?

— Да, сердце пана Сайковского уже занято, — подтвердил пан Янек. — Тем больше оснований ухаживать за той прекрасной пани, которая его покорила, и целовать ее белые ручки.

Воин Афанасьевич уже научился слушать вольные разговоры между кавалерами и дамами, не слишком возмущаясь. Он удивился, услышав, что его сердце занято, но возражать побоялся — чтобы не показаться неотесанным деревенским остолопом.

Анриэтта уже поняла, к чему клонит пан Мазепа, — осталось лишь понять, для чего ему это надобно.

Такие интриги она и сама устраивала: прячась за спину влюбленной девицы или добропорядочной дамы, исполняла роль общей наперсницы и добывала порой очень полезные сведения. Но тогда речь шла о настоящей влюбленности, а воеводский сынок, кажется, даже не знает, что это такое. Тем занятнее будет понаблюдать за ловкими ходами пана Мазепы.

— Кто же эта счастливая пани? — спросила Анриэтта. И тут выяснилось, что из пана Янека получился бы незаурядный поэт. Впрочем, иезуиты в коллегиях и стихосложению обучали, придумывая всякие необычные задания для учеников, так что, будь у Мазепы под рукой бумага и перо с чернильницей, а также пять минут на размышления, он мог бы сочинить прелестный мадригал. Но он заговорил прозой:

— Эта пани могла бы позировать живописцу, который рисует Еву в райском саду, но Еву, которая уже задумывается о заветном яблочке. Она не дитя и знает, к чему приводит женское любопытство, но, прежде чем протянуть руку, она должна осознать силу своей красоты. Я прямо вижу эту картину: змей с лицом ангела шепчет ей на ухо, какие у нее изумительные белокурые кудри, как роскошно ее статное тело, как сияют ее синие глаза! Если распустить ее косу, волны золотистого шелка окутают ее стройный и округлый стан…

Тут их взгляды встретились, и Анриэтта поняла, что юноша не на шутку увлекся сочинительством. Глаза у него оказались выразительны, взгляд — настойчив, между женщиной и мужчиной уже затрепетали незримые струны, которые образуются от таких взглядов.

Анриэтта, чтобы прогнать морок, тихо рассмеялась. Она знала, что такой смех отлично завлекает мужчин, ей же самой позволяет вернуть хладнокровие.

Воин Афанасьевич плохо понимал, что происходит: при чем тут праматерь Ева в райском саду, при чем тут змей-искуситель? Но пану Янеку удалось совершить чудо — перед умственным взором Воина Афанасьевича возникла обнаженная женщина.

Он видел картины и немецкой, и голландской работы, изображающие прародителей в раю, кроме того, он бывал в банях на Москве-реке и Яузе, где мужчины и женщины мылись вместе, даже не особо заботясь прикрывать веником причинные места. Но при виде обнаженного тела, хоть в бане, хоть на холсте, он не испытывал такого внезапного возбуждения, как от вкрадчивого голоса Янека Мазепы.

Позабыв о правилах приличия, он не то что вышел — выбежал из зала. Европа повернулась к нему совсем неожиданной стороной — а он-то думал, что всем этим словесным шалостям можно обучиться и пускать их в ход запросто, без всякого волнения.

Анриэтта же оценила мастерство юного шляхтича и поняла, что он действительно может соблазнить любую даму и девицу в Вавельском замке. Доводилось ей слышать такие голоса — одним даже успешно пользовался ее антверпенский знакомец, семидесятилетний старец. Очевидно, и пан Янек до смертного часа будет привлекать женщин таким тихим взволнованным воркованием.

— Пани видит, до чего дошел бедный пан Войцех? — уже совсем иным голосом, малость насмешливым, спросил пан Янек. — А ведь в вашей власти вернуть ему рассудок, который вы так неосмотрительно похитили.

— Пан видит, что молодой человек совершенно неопытен, — возразила Анриэтта. — Он три года будет собираться взять свою избранницу за руку.

— Все зависит от избранницы, пани баронесса. Будь я на его месте… то есть, будь я влюблен столь страстно…

— Вам бы не пришлось приглашать помощников.

— А ведь у пана Сайковского прекрасное будущее, — заметил пан Янек. — Хотя он сейчас делает ошибки, но скоро исправится. О нем будут заботиться весьма влиятельные особы.

Анриэтту так и подмывало сказать: обо мне тоже, если попаду в Лондон, уж кто может быть влиятельнее английского короля? Но она, естественно, удержалась.

— Вам бы следовало, коли вы пану Сайковскому друг, подыскать ему невесту хорошего рода, из уважаемой семьи, — сказала она.

— Ему нужна не хорошенькая паненка, а умная и красивая женщина, пусть даже на несколько месяцев постарше. Такая, что могла бы руководить им, — пани понимает, что я имею в виду…

— Да, кто-то им непременно должен руководить…

Анриэтта поняла: ее сейчас вербуют в любовницы московиту, с которым связаны какие-то мудреные планы. И невольно вспомнила Шумилова. Шумилов был прав: от воеводского сыночка возможен такой вред, что лучше бы его поскорее покарать за предательство.

Но смерти Шумилова, позорной смерти под пытками или на плахе, Анриэтта вовсе не желала!

Как предотвратить убийство, она не знала. Разве что столкнуть треклятого воеводского сынка с лестницы, чтобы ноги себе переломал!

— Вы подумали о своем враге, — вдруг сказал пан Янек. — У вас лицо изменилось. Кто ваш враг, пани Анриэтта? Не бойтесь, скажите прямо. Есть люди, которые могут оказать вам покровительство… Красивая женщина не должна быть одна, покровители ей необходимы… Вам трудно сразу дать ответ? Подумайте, я сейчас вернусь! Дождитесь меня!

Анриэтта поняла: он уходит, чтобы отправить воеводского сына в корчму. Оставалось лишь молить Бога, чтобы московиты в поисках нужной корчмы не побежали сразу на Доминиканскую улицу!

— Постойте, — сказала она. — Скажите мне сперва, о каких покровителях речь…

И тут ее осенило.

— Пусть пан не думает, будто я глупа, как курица. Пусть пан не объясняет мне более простых вещей! — гордо объявила она. — Я ведь затем сюда и приехала, чтобы найти людей, которые смогут меня защитить. И я готова заплатить тому, кто сведет меня с такими людьми!

Придумать себе врагов, от которых приходится спасаться бегством, несложно. Главное — задержать пана Янека по крайней мере на десять минут.

— Помилуйте, не могу же я брать деньги от дамы! — пан Мазепа даже рассмеялся.

— Разве я предлагаю вам деньги? Я хочу сделать вам подарок. Достойный подарок — такой, который вы сможете носить с гордостью! Дорогой перстень, золотую цепь… Идем, я открою перед вами свой ларчик, и вы сами выберете, что вам по вкусу!

Анриэтта занимала в Вавельском замке две тесные комнатушки, в одной спала сама, в другой — горничные. Она чуть ли не за руку протащила смеющегося пана Янека по коридорам, отворила дверь, вынула из-под кровати дорожную укладку, оттуда — ларец, запиравшийся на хитрый замок, и высыпала на постель все содержимое.

Она ничем не рисковала — она знала, за что ухватится юный интриган.

— Какая красивая пряжка, почти как моя, — сказал он, удивленный безмерно. — Как она попала к пани? Подарок кавалера? Или куплена за презренное золото?

— Отличный жемчуг, не так ли? По-моему, с розоватым оттенком. Нет, эта пряжка не куплена — зачем бы мне, бедной вдове, покупать пряжку, которой прикрепляют к мужской «рогатывке» султан из перьев?

— Значит, подарок?

— Пан ревнует?

Анриэтта рассмеялась.

Воин Афанасьевич, опять забившийся в библиотеку, не знал, что в эту минуту его спасли от смерти.

Арсений Петрович Шумилов, шагавший к корчме на Доминиканской улице, с которой московиты решили начать, потому как она ближе всех к замку, тоже не знал, что в эту минуту его спасли от смерти.

Объяснять, как к ней попала пряжка, Анриэтта отказалась наотрез, но с таким отчаянным кокетством, что пан Янек понял: его завлекают.

— Может же пани иметь свои маленькие тайны? Есть вопросы, на которые дама отвечать не обязана! — смеялась она.

Пан Мазепа все же ушел ненадолго — Анриэтта поняла, что он отменяет очередной поход воеводского сына в корчму. Чтобы подольше интриговать затейника, она укрылась у королевы и там узнала новость, которой ждала уже много лет. Королеву Марию-Луизу эта новость огорчила, но Анриэтта готова была прыгать от счастья и очень жалела, что рядом нет Денизы. Она хотела поделиться хоть с Ивашкой, который понял бы значение новости, хотя вряд ли она бы его обрадовала.

Но именно теперь, после того как пан Янек увидел у Анриэтты жемчужную пряжку, следовало быть очень осторожной: иезуиты могли просто-напросто подкупить горничных, чтобы те докладывали о всех подробностях, и о ночных вылазках — само собой. В том, что иезуиты уже держат Ордина-Нащокина-младшего на коротком поводке, Анриэтта не сомневалась. Оставалось догадаться, зачем им нужно, чтобы курляндская баронесса и российский беглец составили пару.

Она не знала, какое отношение имеют иезуиты к ночной драке в варшавском дворце, драка совершенно не соответствовала приметам дворцового заговора, а в том, что заговор имеется, она не сомневалась. Ладно бы еще выманили на свидание и попытались убить кого-то из местных шляхтичей, чтобы не болтал лишнего. Но при чем тут Петр Васильев, случайно оказавшийся в Варшаве московит? Лицом он, что ли, похож на человека, способного погубить заговор? Ничего более умного Анриэтте в голову не приходило.

Одно радовало: по крайней мере она теперь была спокойна за московитов. Все-таки один из них был венчанным мужем ее подруги, почти что сестры, стало быть, почти что брат. Ивашка ей нравился, к тому же именно он помчался спасать Анриэтту с Денизой от смерти, когда они в Курляндии попали в большую беду, а Петруха понесся следом, беспокоясь за обезумевшего товарища. Правда, Анриэтта все еще считала, что Дениза могла бы найти более подходящего супруга. Но Ивашке удалось пробиться к ее сердцу, словно закаменевшему после расставания с мужем, и то уже благо.

Недаром Анриэтта и Дениза играли на досуге в шахматы. Отношения с паном Янеком стали похожи на шахматную партию. Он перестал допытываться, как к Анриэтте попала жемчужная пряжка, но вился вокруг баронессы фон Шекман, то открыто ухаживая, то показывая сварливый нрав. Делал он это прилюдно, и такую игру Анриэтта скоро разгадала: пан Мазепа хотел показать всему двору, что между ними — тайная и бурная страсть. То есть отвлекал внимание от своей истинной любовницы…

Но дело было не только в пани Фальбовской с ее ревнивым мужем. Похоже, хитрый пан Мазепа связал в один узел две интриги: он все пытался свести Анриэтту с воеводским сыном, вводя того в немалое смущение. И впервые за всю бурную жизнь Анриэтты мужчина не осмеливался поднять на нее глаза и заглянуть в глубокий вырез ее платья.

А Воин Афанасьевич, понемногу привыкнув исполнять обязанности покоевого, имел одну отдушину в жизни — встречи с ксендзом Циховским. Старый опытный иезуит сумел найти путь к его сердцу — понемногу, очень осторожно, однако и очень успешно. Воин Афанасьевич все боялся, что его начнут склонять к перемене веры. Но отец Миколай как-то заметил:

— О нас, членах братства Иисуса, рассказывают всякие глупости. Будто мы чуть ли не малых детей из колыбели крадем и в свою веру обращаем. Но взгляните на пана Мазепу, которого я считаю своим другом, да и он меня другом считает, несмотря на разницу в годах. Пан Мазепа — православный. Да, да! Это не мешает нам вести богословские споры. Мне нравится учить Янека, он все схватывает на лету. Вы приводите своего приятеля, как бишь его? Пана Василия! Я знаю, он не подружился с нашими молодыми шляхтичами, но это для меня ничего не значит. Возможно, у него более утонченная натура.

Воин Афанасьевич чуть было не спросил: «У Васьки?!»

— Очень часто натуры, склонные к изящным искусствам, ведут себя на первый взгляд странно. Это оттого лишь, что в обществе, где они были воспитаны, нет понятия об изящных искусствах, а в другом обществе, где сочинителей и живописцев любят и хвалят, они расцветают, как роза. Ведь во Пскове, откуда вы родом, и в Москве, сколько я знаю, виршей не сочиняют. А при дворе его величества виршеплетом может стать каждый. И при дворе французского короля их уважают, и в Голландии также немало сочинителей.

Воин Афанасьевич вздохнул: европейские нравы сильно отличались от московских! Значит, следовало привыкать.

Отец Миколай предложил ему упражнение, которым занимали подростков в коллегиях: давали им вирши, переписанные с иным порядком слов, и просили вернуть первоначальный. Тут оказалось — Воин Афанасьевич не знает, что такое рифма. Отец Миколай, написав скоренько несколько строк, дал воеводскому сыну такую невнятицу:

— Адамант, никоим не дробим млатом, тверд; железо, кое наречено булатом, твердо; и дуб вековечный, сравнимый лишь с камнем, тверд; камень, без успеха точимый волнами, тверд. Ты же дева, когда неуступна, твердее, чем купно адамант, дуб, камень и железо.

Задачку удалось решить только с помощью ксендза, и действительно получились вирши:

Тверд адамант, никоим не дробимый млатом,

Твердо железо, кое наречено булатом,

Тверд и дуб вековечный, с камнем лишь сравнимый,

Тверд камень, без успеха волнами точимый.

Ты же, дева, твердее, когда неуступна,

Чем адамант, железо, дуб и камень купно.

— Вот как все просто, — со смехом сказал отец Миколай. — Это из необходимых кавалеру умений, чтобы в гостиных у знатных дам блистать и иметь успех. Я понимаю, что в Посольском приказе таким глупостям не учат. Но ведь в Москве и многим важным наукам значения не придают. Вы умеете счесть, сколько будет сорок восемь и пятьдесят семь, а знаете ли, что есть квадратный корень?

— Корень? Квадратный?

— Есть ли у вас в Московии хоть одна книга Рене Декарта с рассуждениями о всеобщей математике и философии? В библиотеке вашего батюшки есть ли вообще математические книги? Или хоть трактат об игре в шахматы?

— А на что? В шахматы просто садятся и играют.

Тут Воину Афанасьевичу было чем похвалиться — шахматная игра далась ему легко, у него с детства наладилось взаимопонимание с фигурами, и шахматы привлекали его тем, что раз и навсегда заданы условия: пешка не станет скакать конем, ладья не побежит наискосок.

— Если вы хотите чего-то достичь хоть при польском, хоть при ином дворе, нужно учить геометрию, нужно учить фортификацию. Шляхтич, умеющий лишь скакать впереди войска, размахивая саблей, до двадцати пяти лет — и то не доживет. Мне жаль царя Алексея Михайловича — он окружен людьми малообразованными, ваш батюшка не в счет. Недостаточно знать польский, немецкий и латынь. Достаточно нанять за небольшие деньги толмача — и необходимости в этих знаниях уже не будет.

Воин Афанасьевич еще раз сказал себе: правильно, что сбежал из царства повальной глупости в земли, где правит разум!

— А как было бы славно, если бы и Россия наконец стала государством, где знают цену наукам и изящным искусствам… — задумчиво сказал отец Миколай. — Если бы открыла двери купцам и ученым людям всех стран! Как бы она преобразилась… Хотите ли еще попробовать силы в виршеплетстве?

На следующую встречу Воин Афанасьевич привел с собой Ваську Черткова. Оказалось, что виршеплетских дарований у него нет, но он нашел среди книг отца Миколая одну с хорошими гравюрами и стал их разглядывать, восхищаясь, как дитя. Ксендз обещал раздобыть грифельную доску, чтобы Васька поучился копировать фигуры с гравюр.

— Видите? В Москве его склонность к рисованию никому не потребна, а тут дарование может развиваться, — сказал он Воину Афанасьевичу. — Но и в Москве когда-нибудь явится нужда в живописцах.

Воин Афанасьевич только вздохнул.

В то время как Васька Чертков сражался с грифельной доской, а Воин Афанасьевич в свободное от службы время читал французский шахматный трактат и сам с собой разыгрывал нарисованные партии, московиты изнывали от вынужденного безделья. Они все корчмы обошли — воеводское чадушко не появлялось. Шумилов написал послание Анриэтте — весьма сухое, но с некоторым ехидством послание. Оно пролежало у сапожника Домонтовича около двух недель. Ивашка с Петрухой не знали, что и думать. Они предположили, что Анриэтта опасается слежки, а комнатным девкам не доверяет. Петруха хотел уже, перерядившись хоть монахом, хоть бабой, хоть чертом лысым, пробираться в Вавельский замок.

Как-то так до сих пор получалось, что ему не приходилось добиваться женской благосклонности — все само собой образовывалось. И он не знал, сколько беспокойства рождается в душе, когда желанная особа не дается в руки, то вдруг появляется, то исчезает. Ивашка понял, что творится с товарищем, но Шумилов не понял или же напрочь не желал понимать. Если допустить, что у каждого человека есть свой мир, то следующим шагом было бы признать, что в мире Шумилова нет женщин, а необходимость считаться с присутствием и мнением Анриэтты — досадное недоразумение.

Но вот она прислала краткую записочку, в которой просила поузнавать в корчмах, не остановился ли где пан Станислав Фальбовский, волынский шляхтич герба Годземба. На кой ей понадобился этот шляхтич, не поняли, но искать стали.

Кончились эти поиски довольно странно.

Ивашка с Петрухой забрели в корчму «Маринино подворье», где им сказали: нечего искать пана Фальбовского по таким злачным местам, он, когда наезжает в Краков, останавливается у своей тетки по отцу, Малгожаты Фальбовской, что живет на Сапожной улице, там всякий покажет. Ивашка купил тут же, в «Маринином подворье», два «веретена» копченого и солоноватого овечьего сыра, к которому пристрастился в Кракове. Этот сыр, «осципек», был очень хорош к пиву, а веретенообразный вид позволял нарезать его круглыми ломтями, удобными для закусывания.

И до того было вкусно пиво с «осципеком», что Ивашка в один печальный день понял: если так дальше пойдет, то не удастся застегнуть на брюхе жупан. Но отказаться от удовольствия он никак не мог.

— Ну, пойдем поглядим, что там на Сапожной, — сказал Петруха. — Что за пан такой…

Им действительно показали дом пани Фальбовской, оставалось узнать, гостит ли у нее племянник или она его сто лет не видала.

Возле дома стояли две румяные белозубые паненки в хорошеньких меховых шапочках, шептались и тихо смеялись, прикрывая рты рукавичками.

— Это по твоей части, — сказал Петрухе Ивашка. — Ты с ними умеешь толковать.

Сам он до сих пор не понимал, как ему удалось уговорить Денизу сперва стать его подругой, а потом и венчанной женой.

— Гляди и учись, орясина деревенская стоеросовая.

Петруха направился к паненкам с самым что ни на есть гордым шляхетским видом, еще и «рогатывку» сдвинул набекрень, всем видом показывая: отступать неспособен, отказа у дам и девиц отроду не знавал. За время краковского житья он отрастил довольно длинные усы — было что подкручивать во время беседы.

Но, когда он остановился, смело глядя на паненок, одна из них ахнула и попятилась.

Ивашка, издали учившийся обращению со смешливыми паненками, немало удивился, увидев, как отступает товарищ, — сперва отступает, а потом и вовсе пускается наутек.

Догнал Ивашка Петруху уже у Марцианского костела.

— Ты чего это?..

— Я ее узнал! Это она меня в Варшаве ко дворцу заманила!

Глава двенадцатая

Дни шли, а в жизни Воина Афанасьевича ничего не менялось. Он отбывал часы службы, ходил с поручениями, присутствовал в Тронном зале, когда Ян-Казимир принимал послов курфюрста бранденбургского и датского короля, но ни для каких иных дел никому не был нужен. Отец Миколай забрал переводы государевых писем на польский язык, исправил ошибки (говорить по-польски оказалось куда легче, чем писать), похвалил за скорость — более о тех письмах не вспоминал.

А ведь Воин Афанасьевич с нетерпением ждал, что вот придет он в гости к старому ксендзу и тот скажет:

— Его величество премного благодарен, в письмах оказались сведения государственной важности, и пан Сайковский более не покоевый, а отправляется в составе посольства в Италию ради участия в многотрудных переговорах, где он, несомненно, хорошо себя покажет!

Вот такая была у воеводского сына мечта — и рассыпалась в прах. Но разве он не участвовал во встречах Афанасия Лаврентьевича то со шведами, то с теми же поляками, то с курляндцами? Разве не видел, как ловко ведет игру родимый батюшка? Разве не сумел бы вести игру точно так же, если не лучше?

Пытался он объяснить это отцу Миколаю, но тот лишь усмехался и сообщал, что все в воле Божьей.

Кроме того, он как-то спросил:

— Угодно ли пану посетить православный храм и причаститься по случаю светлой Пасхи Христовой?

Воину Афанасьевичу стало стыдно.

Был у него при себе серебряный образок, материнское благословение, Богородица с Младенцем. Этому образку он и молился, иногда вычитывая все, что помнил из утреннего и вечернего правила, иногда впопыхах забывая.

— Спросите у Янека, куда он ездит помолиться, — строго сказал старый ксендз. — Нехорошо ведь быть без всякой веры.

— Вы, отец Миколай, католик, как же вы мне советуете?..

— Католик, но не дурак, — отрубил отец Миколай. — Я могу произнести двадцать проповедей о превосходстве католической веры над православной, но вы, пан Войцех, взросли в православной вере, она — ваша, даже если вы не знаете богословских тонкостей. А вы их не знаете. И если я возьму верх в споре, вы мне этого не простите. Для чего вас разубеждать? Вам и так нелегко при дворе, я же вижу. А если в голове начнется сумятица… Нет-нет! К тому же я слишком люблю свою церковь и не желаю, чтобы по моей милости кто-то думал о ней плохо.

Это было Воину Афанасьевичу странно. Он знал, что любой православный батюшка, окажись он в таком положении, что должен давать советы молодому католику, так бы католическую веру изругал — камня на камне бы не оставил.

— Я не думаю о ней плохо…

Ксендз усмехнулся.

— Но должны — вас так научили. А было бы пану ведомо, что именно католическая церковь спасла Речь Посполиту от полного краха, — сказал отец Миколай. — Но не только молитвами, как пан сейчас подумал. Когда его величество Ян-Казимир уехал, спасаясь от шведов, в свои наследственные силезские владения, к нему стала приезжать шляхта и умолять: спаси, король, свое разоренное отечество, веди нас, мы готовы воевать! А война — это такое животное, что, сколько ни корми, все мало. Королю для ведения войны нужно было очень много денег, а где их взять? Все монетные дворы с запасами золота и серебра захватили шведы, а казна пуста. И тут пришли на помощь мы — общество Иисуса…

Впервые Воин Афанасьевич услышал, как отец Миколай говорит о своей принадлежности к обществу Иисуса, которое часто называли орденом иезуитов, имея в виду, что оно устроено как монашеский орден. Он насторожился, потому что ни одного хорошего слова в адрес иезуитов никогда ранее не слышал.

— Нас называют «черной гвардией папы», и мы действительно подчиняемся только его святейшеству, но его святейшество слушает наши советы. Мы предложили его святейшеству выход из положения, и католическая церковь Речи Посполитой получила дозволение дать королю взаймы церковное серебро и золото. Кресты, чаши для причастия, статуи святых, лампады — все пошло в дело. Из городов, где были монетные дворы, шведы не захватили только Львов, и вот священники и причт тайно, лесными тропами, повезли туда дорогие распятия и чаши. Везли и плакали… плакали… и я рыдал, провожая телеги со святыми предметами… кто знал, будет ли победа?.. Вспоминаю — и слезы к глазам подступают… Я старый человек, пан Воин, я много пережил, но своими руками заворачивать святое распятие в мешковину…

Циховский отвернулся. Воин Афанасьевич понял: старый ксендз не желает, чтобы кто-то видел его слезы. И у самого в глазах защипало.

Очень уж этот человек был непохож на тех батюшек, с кем имел раньше дело Воин Афанасьевич. И снова он утвердился в мысли, что правильно сделал, покинув Московию. Там бы никто из священников, никто из иноков с ним не говорил так мягко и рассудительно, показав, что не одними знаниями владеет, но имеет пылкую и возвышенную душу. Разве что окольничий Ртищев — да только с ним, «мужем милостивым», как прозвали его добрые люди, Ордин-Нащокин-младший никогда не говорил по душам; где Ртищев, любимец государев, глава Приказа лифляндских дел, а также Дворцового судного приказа, коему велено «сидеть во дворце», а где воеводский сынок, обреченный всюду таскаться следом за батюшкой?

— Теперь видите, сколько пользы от нашей церкви для государства? — спросил Циховский. — Речь Посполита победила в войне, спасла отечество от истребления. И скажите — позволил бы ваш патриарх забрать в ваших храмах серебро и начеканить денег, если бы Московия попала в ту же беду, что и Речь Посполита?

Воин Афанасьевич опустил голову и вздохнул. Кто его, патриарха Никона, знает — он горяч и в решениях поспешен. Опять же — в последнее время не ладит с государем. Нет, пожалуй, не дал бы перечеканить чаши на деньги…

Было о чем подумать, было… Это лишь Васька Чертков ни о чем не размышляет, живет, как живется, есть дневное пропитание — и ладно. Если бы вдруг его забыли покормить, он бы и не догадался, поди, как на кусок хлеба заработать.

Ордин-Нащокин-младший, наоборот, стал задумываться — где бы денег взять? За перевод государевых писем не заплатили… жалованье покоевого вроде и велико, но и траты велики, а нужно же еще и о Ваське позаботиться…

И пан Мазепа пристает: купи да купи баронессе фон Шекман хоть какой подарок, иначе на тебя и не взглянет. Воин Афанасьевич как-то прямо спросил: на что пану Мазепе потребовалось, чтобы у них с баронессой вышло блудное дело? Тот расхохотался:

— Что ты все к блуду сводишь?!. Ничего иного и вообразить не можешь?

— Но не жениться же мне на ней!

— Совершенно ни к чему! А пройти школу галантного обхождения нужно. Кроме того, я хочу понять, есть ли у нее любовники, а если есть, делают ли они ей дорогие подарки. Ее горничные — дуры, где она только таких нашла? У нее щедрая натура, она сама будет делать тебе подарки, если ты ей угодишь. И даже неприлично служить при дворе и не иметь любовницы.

Пан Янек говорил об этом совершенно спокойно, как если бы неприлично было, служа при дворе, не иметь сабли на боку и султана на шапке.

— Я хочу служить его величеству своими знаниями, своими способностями, при чем тут галантное обхождение? — спросил Воин Афанасьевич.

— А если у его величества на тебя особые виды? Если ты нужен не для того, чтобы сидеть, по уши зарывшись в бумаги?

После этого разговора в душе у Воина Афанасьевича поселилось и прочно обосновалось смятение. Он вдруг почувствовал себя ручной обезьяной на поводке: хотят — тащат куда-то за поводок и смеются, глядя, как корчишь рожи, хотят — сажают в клетку и забывают покормить.

Отец Миколай почуял это смятение и сам завел разговор о том, сколь неуютно при польском дворе человеку с неподходящим воспитанием.

— Не приходила ли пану Войцеху мысль вернуться домой?

— Нет. Не приходила.

— Неужели там, в Москве, нет людей вашего образа мыслей? С которыми можно говорить так, как говорят при дворе его величества: о музыке, о картинах, о прочитанных книгах, о красивых женщинах наконец?

Воин Афанасьевич вспомнил отвратительное зрелище — в Кремле, у самого Красного крыльца, насмерть разругались двое бояр, дошло до визга, махания посохами и плевания друг дружке в бороды. Но рассказывать про такое безобразие было стыдно.

— Нет у нас таких людей, — хмуро буркнул он.

— А я думаю, есть. Есть молодые люди, всей душой готовые принять европейские нравы. Только каждый — сам по себе. И не хватает у них смелости, чтобы хоть составить свой кружок. А вашему государству такие люди необходимы. Это даже нелепо — богатейшее государство живет, как дикое племя где-то на острове Мадагаскар. Великое и святое дело сделает тот человек, который принесет в Москву новые знания, иные нравы… Там появятся театры, как во Франции, расцветут изящные искусства… купцы повезут туда самые лучшие товары, ткани, украшения, книги, картины, гравюры… Ведь чем сейчас торгует Россия? Лесом, дегтем, холстами, зерном, а ничего более на продажу нет. Потому что нет людей, которые помогли бы своему отечеству стать равным среди европейских держав.

Воин Афанасьевич слушал и не понимал, для чего все это говорится. Он никак не мог взять в толк, чего от него хотят, а посоветоваться было не с кем.

— Кто-то должен стать первым, — задумчиво сказал отец Миколай. — Давайте, мой друг, я объясню на примере. Возьмем историю общества Иисуса. Был человек, который не побоялся стать первым. Ему пришлось нелегко, но он сумел собрать верных и преданных. Теперь мы чтим его память. Его зовут Игнатий Лойола. Да вот, почитайте сами…

Ксендз снял с полки толстую книжку. С ней Воин Афанасьевич и был выставлен за дверь — отец Николай собирался поработать над завтрашней проповедью.

Когда книжка была дочитана, сумятица в голове еще более возросла. Воин Афанасьевич поймал себя на желании вступить в общество Иисуса.

Он позавидовал людям, которые все вместе, бодро и деятельно трудятся на пользу своего ордена, друг за дружку держатся, и все у них получается. Он понял свою беду: все годы недолгой жизни он был совершенно один. Родитель, наняв ему учителей, очень мало им занимался; матушка могла разве что побаловать особо вкусными пирогами единственное чадушко; родня осталась во Пскове; друзей не завел, хотя мог бы сдружиться с тем же толмачом Ивашкой — человеком неглупым и миролюбивым, хотя звезд с неба не хватавшим. А вот как-то не получилось. И даже если бы батюшка не держал при себе, а с юных лет пристроил ко двору, с теми же наглыми стольниками получилось бы приятельство. Он, батюшка, не дав чаду завести знакомств, а усадив за бумаги, лишь о себе думал…

Человек, вступающий в общество Иисуса, сразу обретает смысл и цель жизни. Конечно, был смысл и в трудах Воина Афанасьевича — возился с бумагами для пользы государевой. Но все не то, все не то… В обществе Иисуса, поди, нет бояр и князей, там всякий, имеющий способности, может высоко взлететь…

В таком смутном состоянии души Воин Афанасьевич вдруг осознал, что он уже целую вечность в Кракове, а толку с того — чуть. И страшная мысль осенила его: он обманут! Двор польского короля — не европейский двор, хотя королева — француженка. Не так Воин Афанасьевич представлял себе королевское окружение, не так!

Но мысль о побеге еще только зародилась, да и куда бежать? Домой — невозможно, упекут в дальнюю обитель под начало к суровым старцам — грехи замаливать. Родимый батюшка выручать не станет — даже неведомо, где он теперь, не погнали ли из воевод, не отправили ли обратно во Псков, не лишили ли всех чинов и царского благоволения навеки, не сослали ли воеводой в какой-нибудь Пустозерск, не к ночи будь помянут?

Сильно удивился бы Воин Афанасьевич, если бы каким-то чудным образом мог прочитать письмо, полученное Афанасием Лаврентьевичем сразу после бегства единственного чада, в ответ на его прошение — уволить нерадивого отца от всех государственных дел.

Письмо было тем более удивительно, что в нем не поминались украденные послания.

«Верному, избранному, радетельному о Божиих и государственных делах, судящему людей Божьих и Наших Государевых по правде, воистину хорошее и спасительное дело — людей Божьих по правде судить, христолюбцу и нищелюбцу, миролюбцу и трудолюбцу, и особенно богоприимцу и странноприимцу, государственных дел исправному исполнителю и ревнителю, думному дворянину и воеводе Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину от Нас, Великого Государя, милостивое слово.

Стало Нам известно, что сын Твой попущением Божиим и своим безумством объявился в Гданьске, тебе, отцу своему, сильное огорчение причинив. Про огорчение такое думаю, что оно от самого сатаны приключилось и от всех сил бесовских, напустивших такой злой вихрь, смутивших атмосферу, разлучивших и отторгнувших невинного агнца яростным и смрадным дуновением от Тебя, отца и пастыря своего.

Мы, великий Государь, и сами о Тебе, верном Нашем слуге, попечалились, о приключившейся с Тобой такой горькой болезни и о жестоком оружии, пронзившем душу и тело Твое. Воистину велика скорбь Твоя! Еще скорбим о супруге Твоей, о пустынножительнице в доме Твоем, вырастившей в утробе своей горькую полынь, и сочувствуем двойному и неутешному ее плачу: первый ее плач от того, что не видит Тебя, Богом данного и законного своего супруга, перед очами своими каждый день; второй ее плач — об отторжении и разлуке — происходит от лютого и яростного зверя, единоутробного птенца ее, от нее беспричинно отторгнутого.

О, беспощадное насилие от темного зверя попущением Божиим и за наши грехи! Воистину, кроме упования на Бога, великий и неутешный плач остается для вас, супруга с супругою, лишившихся наследника единокровного от недр своих, утешителя и попечителя в старости, успокоителя почтенной вашей седины и примерного поминателя по отшествии вашем в вечные и благие обители.

Ты просишь нас Тебя сменить. По какому обычаю Ты решил подать такое прошение? Думаю, что от безмерной печали. Обесчещенным почитаешь себя? Но о славе, на небесах за терпение даруемой, помни. Лишенным всего видишь себя? Помни о богатстве небесном и о сокровищах, полагающихся за добрые дела. Потерял отечество? Но осталось отечество на небесах — Небесный Иерусалим. Сына потерял? Но Ангелы остались, с ними Ты возликуешь у Престола Божия и возвеселишься вечным весельем.

Не страшно упасть, страшно упавшему не встать. Так и Тебе надо от падения своего пред Богом — что ты в такое отчаяние впал — оправиться, встать и стоять крепко, и уповать на Бога, и дерзать, и во всем случившемся, в своей безмерной печали укрепляться безо всякого отчаяния, Бог с тобою есть и пребудет во веки и навек. Печаль вашу обратит вам в радость и утешит вас вскоре!

А то, что Твой сын измену совершил, то Мы, Великий Государь, его измену поставили ни во что. Мы понимаем, что это он не по своей воле содеял; Тебе он тяжелое горе, а себе вечное осуждение принес. И не ставь себе в вину, верный слуга Христов и Наш, дурость своего сына; Ты об этом не знал и с ним в единомыслие не входил, он, глупый, и у Нас, Великого Государя, тайно был — и не один раз, и Мы Тебе через него многие поручения передавали, а о яде таком под его языком и не знали, и Мы, Великий Государь, не удивляемся, что сын твой так плохо поступил: видно, что от малодушия это.

Он человек молодой, хочет все создания и творения Всевышнего на белом свете повидать. Как птица летает туда-сюда и, налетавшись вдоволь, вновь к своему гнезду летит, так и сын ваш вспомнит о гнезде своем родном, а сильнее всего — о душевной привязанности от Святого Духа во Святой купели, и к вам вскоре возвратится. И Ты, верный раб Божий и Наш Государев слуга, видя к себе Божию милость и Нашу Государеву отеческую милость, отложи свою печаль и верши Божии и Наши Государевы дела, как того обстоятельства требуют.

А Мы не только не выражаем недовольства Тебе за известный поступок твоего сына — даже мысли такой нет. А вихрей, исходящих от злых людей, и напастей мира сего тленного человеку не избежать, потому что по всему свету они рассеяны. Только бы человеку душой перед Богом не согрешить, а вихри свирепые, от людей исходящие, что они могут причинить без воли Божией?! Упование нам — Бог, прибежище наше — Христос, покровитель нам — Дух Святой».

Но прочитать это послание Ордин-Нащокин-младший никак не мог, а если бы и мог, не сразу бы его понял. Ибо причины своего бегства видел в ином — в невозможности ужиться с людьми глупыми и малограмотными, с преисполненными гордыни обидчиками и ругателями.

Поскольку весна уже была в разгаре, Анриэтте потребовались услуги сапожника — не для вида, а на самом деле. Она взяла с собой горничных, которых тоже следовало обуть соответственно погоде, и отправилась к Домонтовичу. Там ее уже больше недели дожидалось шумиловское письмо.

Потом, прочитав его ночью, Анриэтта едва себя по лбу не хлопнула. Мысль, что пришла ей в голову, была малость безумна, однако чем дольше Анриэтта поворачивала ее то так, то сяк, тем разумнее она казалась.

Пану Фальбовскому незачем было подсылать к Петрухе жившую в его доме то ли воспитанницу, то ли родственницу. Разве что он совсем умом повредился и стал находить удовольствие в убийствах незнакомых людей. Но вызвать на свидание совершенно постороннего человека, к тому же статного красавца (тут Анриэтта усмехнулась, вспомнив поцелуи), могла пани Фальбовская. Не для того, чтобы с ним миловаться, а чтобы муж удостоверился, что у нее нет любовной связи с паном Мазепой, что зарождается связь с кем-то иным, и порешил мужчину, вся вина которого в его привлекательности, и наконец угомонился.

Поскольку женщине нужно иметь особый нрав, чтобы придумать такое злодеяние, то пани Фальбовская, надо полагать, действовала по указке пана Янека. Вот этот ангелочек вполне мог сплести кровавую интригу. То, что пани согласилась на убийство, показывало: она считала этот грех менее важным, чем невозможность продолжать свои нежности с паном Мазепой. И только ли нежности? Если дама от живого мужа заводит любовников, то поменять одного на другого ей довольно просто… А пан Янек не тот человек, чтобы любовь вдруг составила смысл его жизни…

Анриэтта стала выстраивать последовательность событий.

Пан Мазепа несколько месяцев не радует своим вниманием придворных дам. Он тайно встречается, как полагает пани Радзивилл, с Фальбовской. Чтобы сбить с толку мужа, ему подсовывают мнимого любовника. Убить Петруху муж поручает человеку, который несет зашитое в шапку послание Мазепе. То есть этот человек близок семейству Фальбовских. Он дружен с паном Станиславом, который поручил ему убить любовника жены. Но он же дружен и с неверной супругой, которая затеяла всю эту кровавую интригу…

А супруга эта вынуждена обретаться вдали от Кракова и королевского двора со всеми его соблазнами…

Не она ли послала пану Мазепе список из двух дюжин фамилий?

И то, что список следовало передать таким сложным способом, о двух вещах свидетельствует. Первое — одинаковыми шапками Мазепа и неведомый шляхтич, которого Ивашка, сдается, на тот свет отправил, не в первый раз пользуются. Второе — дело очень важное, соблюдение тайны — вопрос жизни и смерти. Недаром же бедненький Янек так старался выяснить, откуда у баронессы фон Шекман жемчужная пряжка. Анриэтта как-то при нем сказала, что однажды ей повезло — незадолго до Рождества купила в Варшаве дорогую вещицу за гроши прямо на улице, возле лавки ювелира, у человека, который был неимоверно пьян. Если пан Мазепа не понял, что речь о пряжке, — это уж его беда.

Снова на ум Анриэтте пришло слово «заговор».

Против короля? Против королевы? В пользу кого-то из магнатов, кому страх как хочется надеть на упрямую голову королевскую корону?

Одного из мужчин, упомянутых в списке, она знала — это был Ян Пасек. Обычный молодой придворный, какими полон Вавельский замок, успел повоевать, остроумный собеседник, сочиняет вирши — грубоватые, но дамам нравятся, что еще? На заговорщика он не похож — и это веский аргумент в пользу мысли, что он и есть заговорщик.

Если бы речь шла лишь о тайнах королевского двора с его мятежниками, заговорщиками и авантюристами, Анриэтта бы не стала тратить время на размышления. Но пан Янек неспроста кружил вокруг нее и вокруг воеводского сына. Ради собственной безопасности Анриэтта должна была разобраться в его замыслах.

Поставив себе целью сойтись поближе с Пасеком, Анриэтта взяла пример с пана Янека. Тот прятался за спиной воеводского сына и оттуда совершал вылазки, словно бы помогая приятелю в амурных шашнях, а на деле добиваясь своих загадочных целей. А она подружилась с пани Радзивилл и баловала ее дочек. Так она показала всему двору, что ее общество — благопристойные замужние дамы и вести себя, как резвая паненка, она не собирается; возраст и повадка почтенной вдовы как будто позволяют вести разговоры с молодыми людьми без всякого кокетства, и никто в этом дурного не усмотрит.

Именно благодаря Катаржине Радзивилл Анриэтта заполучила в угаданный ею заговор главного героя. Супруг Катаржины, князь несвижский Михал-Казимир Радзивилл, приехав к жене, был познакомлен с ее новой подругой, и в беседе с ним прозвучало имя опасного для Яна-Казимира и королевы Марии-Луизы: Ежи Любомирский, польный гетман коронный. И всего-то пан Радзивилл сказал, что не удивится, если этот поборник золотой шляхетской вольности, противящийся королевским нововведениям и приходящий в ярость от планов Марии-Луизы ввести наследование престола вместо буйных выборов нового монарха, устроит настоящий бунт, да еще при поддержке курфюрста бранденбургского.

Радзивилл сказал это — и о других делах заговорил, Анриэтта же вспомнила, что и королева очень сердито говорила о Любомирском: его-де заслуги в военную пору велики, но нынешних выступлений против Яна-Казимира уже не перевесят.

Теперь оставалось понять, кому предложить список, найденный в «рогатывке», да так, чтобы самой пошло на пользу и не вышло вреда московитам.

Глава тринадцатая

— Гляди, пан Войцех, упустишь красавицу, — сказал пан Янек, показывая Воину Афанасьевичу на Анриэтту, ведущую милый разговор с Пасеком.

— Да Бог с ней…

— Может, именно эта тебе не по душе? Другая полюбилась? Жаль. Эта видала свет и людей, много чему может научить, что бы тебе пригодилось. Не то что ваши московские боярыни. Эта в тереме сидеть не станет. Хотел бы я знать, правду ли она рассказала о себе ее величеству. Королева ее узнала и была ей рада, но королева помнит ее еще юной девой.

Правда о баронессе Воину Афанасьевичу совершенно не была нужна. В последнее время его беспокоила настойчивость отца Миколая и пана Янека. Оба к одному клонили: что Московия нуждается в людях, образованных на европейский лад, и что много пользы своему государству принесет такой человек, вдобавок привыкший к европейским придворным обычаям.

— Если бы вы вернулись домой, ваш государь сперва назначил бы вам наказание, потом бы простил вас, — сказал ксендз. — Он человек любознательный, он призвал бы вас к себе, расспрашивал бы, и вы могли бы сделать ему очень выгодные предложения. Назвать людей, которые охотно бы приехали в Москву и поступили на царскую службу хотя бы. Это были бы люди, сведущие в науках, умеющие воспитывать юношество. Вы большую пользу принесли бы своему государю, если бы содействовали их приезду в Россию. Да и вам было бы с такими людьми веселее. Бояться государя вам не надо — по нашим сведениям, он не стал карать вашего батюшку и защитил его от всех нападок.

Возвращаться Воин Афанасьевич решительно не желал. И даже страшная мысль посетила его: то место, где он сейчас обретается, — не Европа! Нечто иное, о чем позабыли рассказать иноземцы, с которыми он приятельствовал в Царевиче-Дмитриеве, но не Европа.

А тут еще Васька вконец обнаглел — требует, чтобы ему бумагу покупали и куски графита у разносчиков. Он выстругал особые дощечки, между которыми зажимался графит, и вовсю портил дорогую бумагу, копируя лица и фигурки с гравюр. Толку от этого Васьки никакого, одна трата денег, да еще постоянное недовольство: кто, как не этот дармоед, Воина Афанасьевича в Польшу сманил? Начали наглые молодые стольники в Кремле, они кричали: поезжай-де к своим иноземцам, они худородных любят! А тут еще и Васька, которому без срамных картинок жизнь немила!

Хотя христианам велено прощать недругов, но простить тех стольников Воин Афанасьевич никак не мог. Всякий раз, как приходило сожаление о побеге, память их сразу подсовывала. А потом — батюшку, который не должен был держать его при себе…

— Гляди, гляди, он ее за руку держит, — шепнул пан Янек.

Воин Афанасьевич стоял с ним в галерее, со всех сторон охватившей замковый двор, а баронесса фон Шекман с Пасеком — тоже в галерее, как раз напротив.

— И Бог с ней…

— А она хитра! Она и мне позволяет себя за ручку брать! Вот как Господь сотворил этих баб? И с тем она, и с другим, и с третьим, и от нее не убудет!

Тут Воина Афанасьевича и осенило.

Он понял, в чем его спасение.

Ведь государевы послания, написанные затейным письмом, отец Миколай ему вернул. Так не попытаться ли продать их еще раз, кому-то иному? Тем более что плата за первую продажу выражалась лишь в месте покоевого и жалованье. Пораскинув умишком, Воин Афанасьевич догадался наконец, отчего не получил за послания настоящей цены. Кому-то выгодно было держать его в покоевых, не давая ходу вверх, к государственным делам, чтобы он охотно согласился на любое предложение, пусть хоть в Россию вернуться! А если совсем станет плохо, то и веру поменять. Недаром же хитрый отец Миколай католичество свое столь красиво нахваливал. Не звал, не принуждал, а потихоньку к мысли подводил…

Нужно было всю осень, зиму и весну потратить неведомо на что для того, чтобы наконец разозлиться, а от злости поумнеть!

— Ну и я, стало быть, буду ее за ручку держать, — пообещал пану Янеку Воин Афанасьевич. — Невелика наука…

— Ты же видел, как я к ней подходил, как кланялся? Вот и ты так же подойдешь. И скажешь приятное — что-де сияет весеннее солнышко, но ярче блещут ее милые глазки, это же совсем просто! — наставлял пан Мазепа. — Я сам сколько раз про милые глазки говорил! Всем нравится! А теперь скажи, друг любезный, прямо: хочешь ли с ней спать? Или для начала тебе бы со знатной пани просто поговорить научиться?

— Хочу.

— Что ж молчал?

— Стыдно было…

— В твоем отечестве странные понятия о том, что стыдно. Не беспокойся, ты от этих понятий теперь быстро отвыкнешь. Долго ты за них держался, но вот пришла пора прощаться. Ступай, ступай, обойди галерею, пока она не ушла. И все мне потом расскажешь.

Воин Афанасьевич не знал, что кроткого, слабого и миролюбивого человека опасно доводить до состояния, когда он уже не отличает добро от зла. Один побег сгоряча он уже совершил. А теперь следовало подготовиться разумно и основательно, выбрать такой двор и такого монарха, чтобы оценил по достоинству…

Пока шел по галерее — размышлял, как быть с Васькой Чертковым. Васька — приятель, Васька — свой. Но он же, Васька, словно камень на шее, потому что сам себя прокормить не в состоянии.

Странным образом отцовские рассуждения о том, как вести себя с ненадежными союзниками, лежали в голове чуть ли не год наподобие зерна, а теперь взяли да и проросли, дали всходы.

Воин Афанасьевич отнюдь не был дураком. Игра в шахматы, где ставятся противнику хитрые ловушки, тоже его многому научила. Просто он оказался не в меру доверчив — ждал, ждал, пока его вознаградят, и не сразу понял, что вместо награды его хотят отправить обратно в Россию, да еще и вынуждают принять такое решение добровольно.

— А шиш вам… — пробормотал он, уже приближаясь к Пасеку и Анриэтте.

Он честно произнес то, чему научил пан Янек, и даже прикоснулся холодными пальцами к ее руке. Взгляда Анриэтты он пока что избегал. А она, сильно удивленная такой отвагой, быстро оглядела окрестности и заметила на той стороне двора наблюдающего пана Янека. Вывод был прост: сама она этому чудаковатому воеводскому сыну не нужна, просто пан Янек таким образом посылает некое сообщение пану Пасеку, то ли предупреждает, то ли назначает встречу, бес их разберет.

Ясно было, что пан Мазепа и те, кто стоял за ним, впутали в свои плутни и шашни Ордина-Нащокина-младшего. А в его кратком жизнеописании только заговора против польского короля недоставало! При мысли, что будет с Афанасием Лаврентьевичем, если это дело откроется, Анриэтта даже вздрогнула. И вдруг поняла, что прав был Шумилов, решивший избавить мир от воеводского сына, пока тот не натворил большой беды.

Что бы на самом деле ни затевал пан Янек, пора было в его затеях ставить точку.

Поздно вечером Анриэтта пришла в покои Марии-Луизы, которую уже раздели и причесали на ночь, и попросила краткой аудиенции. Она знала, что аудиенция краткой не получится, но нужно же было как-то пробиться в спальню ее величества.

Там Анриэтта рассказала часть правды — как к ней случайно попала в руки «рогатывка» с пряжкой, как был обнаружен список, как она, опять же случайно, случайно узнала, что шапку подобрали во дворе разрушенного варшавского дворца, как пан Мазепа гоняется за этой самой шапкой, холера бы ее побрала!

— И вот я вижу, что он готовится к неким событиям. Возможно, он, не дождавшись гонца в шапке, иным способом получил такой же список, я не знаю, — завершила Анриэтта. — Но он, сам близко не подходя к пану Пасеку, чье имя в списке на восьмом месте, подсылает к нему с тайными указаниями пана Сайковского. Что все это значит, я не ведаю, но и молчать не могу.

— Любомирский.

Только одно это слово сказала королева, и Анриэтта порадовалась своей догадливости.

— Из всех, кто в списке, при дворе лишь пан Пасек, — сказала она.

— Да. Я благодарна вам, баронесса. Может статься, вы мне жизнь спасли. Если заговор против короля…

— Заговор против той особы, которая принимает наиважнейшие для государства решения, ваше величество.

— Вы ведь знаете, о чем речь?

— Да, ваше величество. Власть толпы еще никогда до добра не доводила. Всякое государство, желающее после бурь спокойствия, выбирает монархию. Поглядите на Англию. И во Франции после Фронды народ тоже предпочел молодого короля.

— Да, власть толпы опаснее, чем ураган или морская буря. Толпа глупа, глупее, чем самый бестолковый крикун, вставший в ее ряды, — согласилась королева. — И очень легко заставить толпу принять самое дурацкое из всех возможных решений. Достаточно выкатить ей несколько бочек старого крепкого меда. Это и происходит, когда наша шляхта…

Анриэтта поняла: речь о давнем обычае выбирать монарха.

— Да, ваше величество. Что я могу сделать для вас?

Этими словами она дала королеве понять, что знает, кто на самом деле правит Речью Посполитой.

— Пока — ждать, когда я вас позову, баронесса. До того времени примите подарок.

Подарок оказался крупным перстнем с сапфиром, под цвет Анриэттиных глаз, окруженным бриллиантами. У королевы был хороший вкус.

В то время как Анриэтта и королева рассуждали о заговоре, Воин Афанасьевич перебирал свое имущество, думая, что оставить, а что взять в дорогу. Он упаковал государевы послания и кое-что из своего исподнего. Следовало бы зашить деньги в одежду, но шить он не умел. Лишь кое-как смастерил из чулка мешочек, чтобы повесить самое ценное на шею, под рубаху.

Вавельский замок стоял на высоком холме, занимал всю вершину, королевские конюшни были внизу. Воин Афанасьевич придумал: надобно туда спуститься и предупредить конюхов, что в любую минуту могут понадобиться две лошади, чтобы скакать с королевским поручением. Конюхи его знали и ничего дурного бы не заподозрили.

Ему понравилось придумывать будущий побег — не такой, как первый, а тщательно подготовленный, побег от скромной должности покоевого к вершинам славы. Он нашел, чем занять ум, и был тому весьма рад.

Васька Чертков в это время мирно спал. Воин Афанасьевич уставился на него, соображая: так что же все-таки делать с дармоедом? Если брать с собой, так это ж придется предупреждать о четырех лошадях, конюхи сильно удивятся… Так и не приняв решения, он спрятал приготовленные для бегства вещи под кровать, лег и уснул.

А вот Шумилову не спалось. Он понимал, что нужно как-то дать о себе знать и в Посольский приказ, и в Приказ тайных дел. И еще он понимал, что нужно предупредить государя о возможном возвращении Ордина-Нащокина-младшего. То, что говорила Анриэтта о парагвайских иезуитах, прочно застряло в памяти. В том, что краковские иезуиты не упустят такой лакомый кусочек, как воеводское чадушко, он не сомневался.

Не спалось и Петрухе. Он очень хотел бы немедленно заполучить к себе в постель Анриэтту.

А вот Ивашка спал, и Господь послал ему прекрасный сон: цветущий сад в Замоскворечье, играющие на траве детки — Варюшка и Митенька, Дениза — по случаю жары в одной подпоясанной красной рубахе…

Проснулся он счастливый — как будто дома побывал.

Королева Мария-Луиза в ту ночь тоже очень поздно заснула. Сперва она послала за преданным Пьером де Нуайе, посовещалась, потом секретарь пошел к апартаментам Яна-Казимира, вызвал дежурного покоевого и велел разбудить его величество.

Прочитав краткую записку супруги, Ян-Казимир накинул халат и, впервые за долгий срок, отправился к ней в спальню. Там они проговорили около получаса.

Это был по-своему удачный брак — хотя детей не родилось, но муж и жена друг другу доверяли. Может, и не возникло бы такого доверия, если бы не «кровавый потоп», в котором оба чуть не потонули, но, держась друг за дружку, выплыли, смогли собрать вокруг себя верных людей и выгнать зарвавшегося шведского короля с его войском. Вряд ли у них были общие друзья — у королей и вообще-то друзей бывает мало, а вот общие враги у Яна-Казимира и Марии-Луизы точно были. Сейчас следовало объединить усилия и действовать решительно.

Было кому наблюдать за Сайковским, Пасеком и Мазепой…

Воин Афанасьевич, не подозревая, что его впутали в государственный заговор, усердно подготавливал побег. Это было своего рода умственной игрой, и его игра напоминала костер, куда надо понемногу подбрасывать дрова. Костер был пока что воображаемый, а дрова уже настоящие. Марии-Луизе донесли, что он ходил на конюшню, просил держать лошадей наготове, ссылаясь на возможное приказание его величества. Донесли ей также, что Сайковский, как всем известно, — православный, ходил в костел Святого Эгидия, что у подножия Вавельского замка. Вряд ли он там молился, потому что вошел и вышел очень быстро. Надо полагать, встретился с неким человеком, то ли по просьбе пана Мазепы, то ли по иной причине, а с каким — соглядатай не понял, потому как очень уж быстро все это произошло. Затем Сайковский медленно побрел наверх, в замок, но по дороге остановился, воровато оглянулся, сунул руку в щель между камнями, огораживавшими пологую дорогу, и сильно заторопился.

А было вот что. Воин Афанасьевич за несколько часов до того повстречал в замке отца Миколая и сказал, что хочет сделать подарок баронессе, но денег не имеет. Ксендз ответил: поручать неопытному кавалеру покупку подарка для красавицы глупо, но он, отец Миколай, знает, что бы обрадовало баронессу; этот предмет по его просьбе принесет подмастерье ювелира, останется только спуститься вниз за полчаса до начала службы и встать у исповедальни. Подарок оказался изящным золотым шатленом, который пристегивается к поясу или к корсажу: в набор подвесок входили крошечный ножичек, зеркальце, флакон для ароматов, игольник, футляр для ножниц и наперстка; вещица была очаровательная, но не слишком ценная, и Воин Афанасьевич даже расстроился. Но, поднимаясь наверх и глядя под ноги, он увидел, как между камнями что-то блеснуло. Нагнувшись и вытащив предмет, он опознал очень дорогие карманные часы. Возможно, именно эти часы несколько дней назад пропали у пана Радзивилла, и было сильное подозрение, будто их стянул кто-то из слуг; несколько человек обыскали, перевернули вверх дном их постели, но пропажа не нашлась.

Еще совсем недавно Воин Афанасьевич отнес бы часы владельцу. Но сейчас они были нужнее ему самому. И более того — он возблагодарил Господа, пославшего ему такую находку. Это означало: где-то на небесах одобряют его побег из Кракова. Одобряют же, потому что отец Миколай может перед отъездом уговорить его перейти в католичество. Вот так складно все получилось у Воина Афанасьевича.

На самом деле он безумно боялся возвращаться. Такого беглеца упекли бы на несколько лет в отдаленную обитель на хлеб и воду. Ордин-Нащокин-младший был уверен, что в заточении сойдет с ума.

Васька Чертков видел, что Воин Афанасьевич что-то затевает. Но видел он также, что товарищ не желает с ним разговаривать. Это было страх как обидно. Васька даже стал перебирать, в чем и когда он провинился. И решил впредь быть к Воину Афанасьевичу внимательнее. Так он и обнаружил, что воеводский сын что-то прячет под кроватью, а что — неведомо. Как-то Васька туда заглянул и увидел холщовый мешок, но развязывать тот мешок не стал. Было боязно — беспокойный вид Воина Афанасьевича, прятавшего мешок, наводил на мысли, что там краденое.

Не верил Васька, что воеводский сын способен украсть. Но это неверие было каким-то ненадежным — ведь не побоялся же Ордин-Нащокин-младший утащить государевы письма. И Васька, совершенно неспособный смотреть дальше собственного носа и держать в голове более одной мысли, был вынужден думать и сомневаться.

Если бы Воин Афанасьевич узнал, что Васька подозревает его в кражах, то назвал бы товарища дураком. Однако глупость порой бывает спасительной.

Выслушав донесения соглядатаев, Мария-Луиза решила, что пора устроить тайный допрос Пасеку. И потом, выжав из него все, что ему известно, запустить когти в пана Мазепу. Что же касается Войцеха Сайковского (она знала его настоящее имя), то он потребуется для очных ставок; хотя то, что его нет в загадочном списке, еще не означает, что он не замешан в заговоре основательно. Там только «руки Москвы» недоставало…

Местом допроса она выбрала подземелье Злодейской башни. Если окажется, что Пасек в чем-то виновен, тут же ему будет и темница. Сейчас темница пустовала, потому что, как издавна повелось, была предназначена для казнокрадов, а их в ту пору как-то не случилось. На всякий случай королева велела осмотреть подземелья Девичьей башни — та предназначалась для провинившихся знатных дам, и поди знай, кто из придворных красавиц — сообщница Любомирского.

Воин Афанасьевич же потихоньку готовился к побегу.

В ночь, которую Мария-Луиза и Ян-Казимир выбрали для начала военных действий против Любомирского, он совершил еще одно преступное деяние.

При дворе была в большой моде карточная игра. Воин Афанасьевич, сопровождая повелителя и стоя за его креслом во время карточных баталий, примечал, кто в проигрыше, а кто в выигрыше. Мария-Луиза, видя, как неотрывно он следит за игрой, встала и отдала ему свои карты, предлагая закончить партию за нее. Это был знак благоволения.

Правила игры Воин Афанасьевич знал, но до сих пор ни разу не играл. В Москве это сильно не одобрялось, сам государь возмущался таким грешным времяпрепровождением. Смолоду он, страстно отдавшись благочестию, сильно ополчился против бесовских забав, у простого люда отбирали недавно завезенные немцами карты, кости для игры в зернь, даже шахматные доски, жгли и истребляли, неуемных игроков могли уложить под батоги, даже сослать в дальние украины, в порубежные города. В княжеских и боярских домах это добро не трогали, а потом государь малость угомонился. Тем более шахматы — игра, которая позволяет чувствовать себя полководцем, а значит, полезная.

И воеводский сын по привычке считал карты и зернь грешным развлечением, а шахматы уважал. Тут же пришлось взять в руки эти подозрительные картинки, не показывая своего к ним отвращения. На столе же лежало золото — талеры и дукаты, перстни и цепи.

Воин Афанасьевич даже не подозревал, как изменилось его лицо, когда он, сев за игру, смотрел на эти сокровища. А вот король и королева переглянулись, и во взгляде было одно на двоих наблюдение: да этот пан неимоверно жаден! Жадность не одного человека втянула в государственный заговор и привела на плаху…

Ему везло. Он не проиграл денег, что оставила ему королева, но даже удвоил выигрыш и впал в дивное состояние: мир вдруг стал прекрасен, душу захлестнул восторг, голоса женщин казались музыкой, ангелы парили над его головой и сладкозвучно плескали крылами. Он сгреб добычу и ощутил себя знатным вельможей, магнатом, владельцем дюжины поместий. И сам себе воеводский сын задал вопрос: отчего ж ты, дурак, раньше карт в руки не брал?

— Вставайте и уходите, — шепнул ему пан Пасек. — Не то проиграетесь в прах.

Вполне естественно, что знакомец предупреждает ошалевшего знакомца о неприятностях. Но Ян-Казимир и Мария-Луиза опять переглянулись: шепота они не слышали, но то, как нагнулся Пасек к Сайковскому, им не понравилось.

Когда игра уже близилась к концу, пан Мазепа выпроводил Воина Афанасьевича из залы.

— Иди спать, — велел он. — Завтра о деле потолкуем.

Воин Афанасьевич, не чуя под собой ног, добрел до комнатушки. Васька, которого на королевскую игру не приглашали, уже спал. Воин Афанасьевич посчитал деньги, ахнул — триста тридцать дукатов! — и спрятал добычу в мешок. Он лег на постель не раздеваясь и блаженствовал. Он даже решил, уезжая, оставить сколько-то денег Ваське, а то пропадет совсем…

Зато Яну Пасеку было не до блаженства. Как раз когда воеводский сын считал, хватит ли Ваське десяти дукатов, пана Пасека тащили, заткнув ему рот, в Злодейскую башню.

Света в помещении было — один факел, вставленный в настенное кольцо, да свеча на столе у писаря, изготовившегося писать показания. Кто-то сидел в темноте, но разобрать лиц было невозможно.

Человека, который приказал вынуть у Пасека тряпицу изо рта, Пасек не знал. Да и поди упомни всех, кого раз или два встречал при дворе.

— Знаешь ли, зачем тебя сюда привели? — спросил этот человек.

— Богом клянусь, не знаю!

— Не ври. Подумай хорошенько.

— Никаких провинностей за собой не знаю!

— Подумай. Коли сейчас повинишься — будет тебе послабление.

— Не в чем виниться. Ничего дурного не делал.

— Клянешься, что дурного не делал?

— Клянусь! Меня же все знают, на войне трусом не был, за Речь Посполиту голову сложить желал! Бил и проклятых шведов, и проклятых московитов!

Человек, что вел допрос, повернулся к сидящим во мраке и, видно, получил от них некий знак.

— Говоришь, ничего дурного не делал. А собирался ли совершить дурное?

Тут до пана Пасека стало доходить, в чем его обвиняют.

Он помедлил с ответом, решая, как себя вести. Если тайна раскрыта, то всех ли сторонников гетмана взяли? Кого из них уже допросили? Где сам гетман? Или же он, Пасек, первый — и те, во мраке, ждут, когда он выдаст прочих?

— Дурного у меня на уме не было, — осторожно сказал Пасек. — Я шляхтич! Не могу замышлять дурного! Я за Речь Посполиту кровь проливал! Я с Чарнецким Краков оборонял, Сандомир брал!

Пасек быстро распустил и швырнул на пол пояс, расстегнул жупан, разорвал на груди рубаху.

— Вот! Вот тут пуля вскользь прошла! Вот сабля на плече метку оставила! Вот, вот!.. Стыдно мне, что меня, рыцаря, шляхтича, волокут, как вороватого бродяжку, заткнув рот, в подземелье!

Пасек зарыдал.

— Тебя не в трусости упрекают, — раздался голос из мрака. — Застегнись, негоже при даме раздеваться. И говори прямо — кто и когда вовлек тебя в заговор против его величества?

Пасек понял, что там, в глубине помещения, сидит королева, и ему стало страшно. Король способен помиловать и простить, но она — тем более если несчастный помешал ее планам?.. Планы королевы были известны, и угроза золотой шляхетской вольности стала весьма ощутима, когда Мария-Луиза принялась заигрывать с казацкими полковниками и старшинами.

— Не нужно было никуда меня вовлекать, я сам вижу, какая опасность грозит шляхетству! Но против короля я ни руки, ни сабли не подниму!

— Значит, с гетманом Любомирским в переписке не был, приказаний от него не получал?

— Нет.

— Ладно. Сейчас правду узнаем. Погоди минутку, пан Пасек, приведут того, кто здесь, в Вавельском замке, тебе те тайные приказания передавал.

За Воином Афанасьевичем пришли четверо. Велели вставать и идти с ними, не прекословя. Поняв, что его могут обвинить в воровстве, Воин Афанасьевич стал громко возмущаться. Тогда его просто выволокли из комнатенки.

Но шум разбудил Ваську.

Васька из возмущения воеводского сына понял, что речь о кражах. Как только дверь захлопнулась, он полез в мешок и обнаружил там кроме исподнего драгоценные часы и кучу золотых монет. Васька охнул: батюшки-светы, страсти какие! Но глаза, что полезли на лоб, вернулись в глазницы, и рот захлопнулся. Нужно было спасать Воина Афанасьевича, пока злые люди не пришли за мешком.

— Ох, Войнушка, ох, дурень… — бормотал Васька, завязывая мешок. Потом он с этим ценным грузом выскочил из комнатенки. К счастью, никого не встретил и понесся наугад, имея в голове одну мысль — уйти из проклятого замка хоть кувырком с откоса!

Странным образом ноги принесли его на поварню. Ему повезло: он вломился туда в то краткое время, что поварня была пуста и последние судомойки, оттерев котлы, ушли спать. Чтобы прокормить все население Вавельского замка, повара, поварята и кухонные мужики брались за дело до рассвета и тогда же привозили продовольствие. Приготовить молодого барашка к жарке на вертеле час нужен, да три часа поварятам этот вертел крутить, вот и получается, что на поварне постоянно кто-то делом занят.

Васька перевел дух, сел на край не совсем остывшей плиты и задумался: куда девать мешок? Его нужно было спрятать, но так, чтобы потом без больших хлопот достать. Потом — когда окажется, что Войнушка ничего не воровал.

В московском доме Васька нашел бы сотню тайников! Но это было здание, выстроенное на европейский лад. Васька знал в нем парадные помещения, куда ходил любоваться на картины и «аррасы», знал двор. Знал, где входы в погреба…

И тут он вспомнил про башни.

Знал он о них лишь то, что они теперь пустуют. В Шляхетской вроде бы кто-то живет, а про Злодейскую при нем говорили — жить в ней страшно, там ночью, бывает, стуки слышатся и что-то серое летает, не иначе, дух убиенного разбойника, а может, кто-то там погиб, когда шведы Краков взяли, и никак душенька не успокоится.

Васька прикинул, в которой стороне башня, и побрел к ней, при всяком шорохе вжимаясь в стену и крестясь.

Он очень внимательно прислушивался и потому уже издали услышал мужские голоса. Доносились они снизу. Васька замер. Голоса приблизились. Кто-то стоял на лестнице, ведущей в подземелье.

— Лучше бы пан стоял спокойно и руками не махал, — это был грубоватый бас. — Когда пан внизу потребуется, дадут знать.

— Но я ни в чем не виновен! Я не могу отвечать за пана Пасека! Я не понимаю, чего они от меня желают! — а это уже был голос Воина Афанасьевича.

— Коли невиновен, так ничего и не будет.

— Они говорят — я ему тайные знаки делал! Какие знаки?! Господи, какие еще знаки?! Говорят, я ему приказания передавал! Чьи приказания?!

— Коли пан передавал, то будет отвечать перед судом.

— Суд! Но я не виноват! Этот Пасек — как он смотрел на меня! Он меня во всем обвинит, я не оправдаюсь!..

Что такое московский судебный приговор, Воин Афанасьевич знал по рассказам. Батоги и плети, невзирая на чин и род. И благо еще, коли у родни найдется в Верху боярыня, знающая, с кем и как говорить. По ее упросу могут выпороть не по голому телу, а не снимая рубахи. По голому — это вечное бесчестье, а по рубахе — уже не так…

Васька, естественно, не понял, что произошло. Но Воин Афанасьевич попал в беду. О суде у Васьки было то же московское понятие. И он знал, что в Кракове некому вступиться за товарища, — вся родня во Пскове. Поэтому Васька сделал то единственное, что могло прийти в его голову. Он подкрался к дыре в полу, откуда начиналась лестница, и тихо свистнул. На лестнице замолчали, а вскоре над полом показалась усатая голова. По ней Васька и треснул со всей дури мешком, стараясь угодить той частью, где лежали триста тридцать золотых дукатов да еще мешочек с остатками жалованья. Ему это удалось. Удар пришелся в висок, страж Воина Афанасьевича обмяк и осел — надо полагать, повалился на ступеньки.

— Войнушка! Вылезай! Бежим! — позвал Васька и протянул руку. С его помощью Воин Афанасьевич перебрался через тело и был выдернут из подземелья наружу.

— Бежим, бежим! — твердил Васька. — Бежим от греха подальше! Вот твой мешок!

Страх, охвативший Воина Афанасьевича во время допроса, был столь велик, что он, не рассуждая, поспешил за Васькой. Света, проникавшего через маленькие зарешеченные окошки, хватало, чтобы не спотыкаться.

Они прибежали к поварне, и это их спасло.

Как раз замковые ворота отворились, чтобы впустить подводы с провиантом — живой и битой птицей, поросятами, мешками круп, бочками квашеной капусты. Кухонные мужики, встававшие ни свет ни заря, потащили все это добро в кладовые, на ледники, в загончики и загородки.

Московиты, сообразив, что происходит, выскочили во двор, подкрались к воротам — и давай Бог ноги!

Бежать по не слишком круто спускавшейся дороге было легко и приятно…

Глава четырнадцатая

— Пана Мазепу следует наградить за усердие, — сказал отец Миколай. — Он раскрыл заговор, и у вашего величества оказался в руках человек, которого можно переманить на свою сторону. Пан Пасек достаточно напуган и больше не захочет связываться с Любомирским. Только нужно все это сделать очень быстро.

Ксендз сидел в кабинете Марии-Луизы, за спинкой его кресла стоял пан Янек.

— Значит, если бы баронесса фон Шекман не принесла мне список, это сделал бы пан Мазепа в ближайшие дни? — недоверчиво спросила королева.

— Вряд ли, что в ближайшие дни. Заговору, как груше на ветке, нужно дать созреть. Список, что приготовила пани Фальбовская и дала надежному человеку, своему дальнему родственнику Збигневу Косинскому, был неполон. А Косинский, служа пану Станиславу Фальбовскому, погиб при попытке убить мнимого любовника этой пани и потерял шапку с зашитым в нее списком. Но заговор гетмана — это лишь одна из многих неприятностей, с которыми ваше величество умеет справляться.

Отец Миколай склонил седую голову в черной шапочке, как бы показывая свое преклонение перед королевой.

— Вы хотите сказать, что есть еще какая-то неприятность? — спросила она.

— Да, и значительная. Пропал Войцех Сайковский. Вы ведь знаете, что это за человек.

— Да, знаю.

— Мы с паном Мазепой готовили его для серьезного дела. Он должен был вернуться в Москву и, вытерпев небольшое наказание, полгода в монастыре или что-то похожее, стать нашим осведомителем при дворе русского царя. Вы знаете, как трудно католической церкви нести свет истины на восток. Сын одного из лучших дипломатов царя Алексея мог бы нам быть очень полезен. Сперва — картины, книги, космографии, музыка, кружева, затем — школы для детей знати, где молодых людей учат риторике, теологии, истории, математике, всему тому, что русская церковь им дать не может. Затем — первые католические приходы в Московии… И через двадцать лет наша вера становится при царском дворе всеми признанной и главной, а сама Московия…

— Сайковского ищут, — перебила королева. — Весь Краков мои люди обходят, спрашивают обывателей.

— И мои люди в храмах спрашивают прихожан. Но этот человек со своим прислужником как сквозь землю провалились. А он нам необходим. Справиться с Любомирским вашему величеству нетрудно. А такой беглец из Московии, да еще сын воеводы, царского любимца, вряд ли еще появится. Нужно разослать конных по всем дорогам. Главное — привезти его. Он напуган, но я справлюсь с его страхом. Дорогие подарки и не таких панов привлекали на мою сторону, этот же не упрям, гонора в нем нет, он просто слаб духом.

— Я понимаю ваш замысел, — сказала королева. — Это куда умнее, чем посылать против царя войско. От войска он отобьется — свое не хуже. Вражеское государство нужно брать штурмом изнутри…

— Будь я не служитель церкви, а молодой красивый пан, поцеловал бы за такие слова вашу белую ручку.

Воина Афанасьевича и Ваську действительно искали по всему Кракову и окрестностям. Трудно было предположить, куда они забегут с перепугу. Ивашка, ходивший за припасами, тоже был остановлен парой конных шляхтичей и опрошен: не встречался ли человек в зеленом полосатом жупане, пояс — с серебряной пряжкой, возможно, без шапки, росту среднего, русоволос, узкоплеч, с лицом округлым, с носом неправильным, с серыми глазами, с плохо заметными бровями, с пугливой повадкой, а при нем — другой, тех же лет, волосы светлее, в плечах пошире, в коричневом жупане, и ходит, приоткрыв рот. И было велено: если такой человек попадется, задержать и послать хоть какого парнишку в Вавельский замок, пусть спросит пана Мазепу. Шляхтичи поехали дальше, задерживая прохожих, а Ивашка остался чесать в затылке. Зеленый полосатый жупан был не самой главной приметой, а вот нос, брови, округлость лица указывали на воеводского сына.

Даже страшно было подумать, что он такого натворил, если сбежал из замка.

Шумилов, узнав новость, велел:

— К Домонтовичу, немедленно. Она должна прислать записку.

По странной придури он избегал называть Анриэтту по имени.

— Бегу! — сразу же откликнулся Петруха.

Но Анриэтта не могла даже написать пару строк — ее расспрашивал отец Миколай, и расспрашивал очень дотошно: откуда взялась шапка с пряжкой, куда подевалась, после того как извлекли список, как вышло, что пьяный человек предложил купить шапку за гроши именно Анриэтте. Заодно иезуит хотел знать поболее о бароне — ее покойном супруге.

Тут отцу Миколаю повезло — изображая бегинок в Гольдингене, Анриэтта и Дениза насмотрелись на курляндское дворянство и даже человека по прозванию Шекман там видели. Но сам допрос Анриэтте сильно не понравился — ее в чем-то подозревали, и уж не в том ли, что она помогла мнимому Сайковскому сбежать?

На самом деле бежать Воину Афанасьевичу с Васькой помог ничего не подозревавший кучер. Так вышло, что он доставил в замок мешки с мукой и, зная, сколько времени можно потратить, если привезти их чуть позже, занял место у ворот чуть ли не с полуночи, завернулся в старый тулуп и чутко спал в телеге, пока не услышал скрип раздвигаемых створок. Оказавшись во дворе первым, он сдал свой груз и развернул телегу. Уже почти спустившись с холма, этот добрый человек услышал голос знакомца и остановился — обменяться новостями. Но сзади уже спускались другие телеги, он отъехал в тихое место, привязал лошадь к дереву и пошел говорить со знакомцем дальше. Тут-то Воин Афанасьевич и Васька залезли туда и укрылись рогожами.

Так им удалось очень быстро покинуть город.

Такова была их удача, что они, покинув телегу на рассвете, увидели вдали сожженную усадьбу, которую с военной поры не отстроили, и спрятались там. Потом Воин Афанасьевич, вспомнив европейскую карту, понял, что двигаться нужно прямиком на север. Осталось понять, где север.

Все его замыслы вдруг поневоле обрели плоть. Вот только дорога в Бранденбург предстояла очень уж долгая..

Курфюрст Фридрих-Вильгельм добился своего — уже год как не был ничьим вассалом, а по условиям Оливского мира — полновластным хозяином Пруссии. Он благоустраивал свои владения и охотно принимал на службу иноземцев. Там могли пригодиться способности Воина Афанасьевича! Там — а не при польском дворе, где только и поспевай отбиваться от иезуитов. Уж в Пруссии их наверняка было поменьше, если только вообще водились.

Воин Афанасьевич и Васька забрели в нищую деревеньку, там купили продовольствия и сговорились с крестьянином, чтобы на телеге довез до ближайшего городишка. Нужно было переодеться и хотя бы понять, куда их занесло.

Пока Воин Афанасьевич и Васька Чертков довольно бестолково мыкались на немалом пространстве между Краковом и Калишем, время от времени пытаясь заехать вовсе в Силезию, Шумилов, Ивашка и Петруха ждали послания от Анриэтты.

Наконец она им назначила свидание.

Встретились ночью.

Анриэтта была в простом платье и дорожной накидке, в фетровой широкополой шляпе без лишних украшений. Косы она уложила в низкий узел почти на шее.

— Держите, господин Шумилов, — сказала она, протягивая немалый кошель. — Да не делайте вид, будто у вас полные карманы золота. Я же знаю, что ваши средства на исходе. А путешествия еще предстоят. Держите! Вы ведь дали мне возможность достойно появиться при польском дворе. Я возвращаю долг!

— Вы что-то узнали о господине Ордине-Нащокине? — хмуро, как всегда, спросил Шумилов.

— Узнала… Их видели неподалеку от Познани. Полагают, будто они направляются в сторону Гданьска. Но мне кажется, что нет.

— Куда же?

Анриэтта задумалась.

— Я, возможно, ошибаюсь. Гданьск им нужен, если они собрались покорять Европу. Оттуда можно попасть в Копенгаген, есть суда, везущие и в Амстердам, и во французские порты, и в Англию. Но в Вавеле не подумали, что этот господин может искать покровительства курфюрста. По крайней мере, будь он умен, он бы так и сделал. Но я сомневаюсь в его уме, потому что до сих пор он делал одни лишь глупости. Умный человек рассудил бы, что курфюрсту может понадобиться знаток московских дел и обычаев. То есть начал бы с того, что он может дать Фридриху-Вильгельму. И готовил себя к скучной и утомительной должности советника, обязанного знать все цифры и стоимость каждого мешка пшеницы. А такой, как ваш перебежчик, будет мечтать о придворной жизни на французский лад. И сильно ошибется. Пруссия теперь занята не изящными искусствами, а такими скучными вещами, как осушение болот и закупка хорошего породистого скота.

— Это разумно, — одобрил Шумилов. — И как раз в этом наш чудак ровно ничего не смыслит.

— Его знания годятся только для России и для тех, кто собирается строить отношения с Россией. То есть он — ходячая книга, полная сведений о знатных родах и о том, как устроены приказы, не более того. Судя по тому, что он ввязался в политический заговор, сам того не понимая, ум у него неизощренный и наблюдательности нет. Может быть, Фридрих-Вильгельм — единственный в Европе, кому бы господин Ордин-Нащокин пригодился. О курляндском герцоге я молчу — герцог первым делом выдал бы такого гостя вашему царю.

— Заговор? — спросил Петруха.

— Да, и раскрыть его удалось благодаря вашей…

Анриэтта чуть было не сказала «…вашей глупости», потому что считать умным человека, устремившегося почти без охраны на загадочное ночное свидание неведомо с кем, она никак не могла.

— …вашей отваге, — завершила она, и Петруха приосанился.

— Этого я и опасался, — буркнул Шумилов.

— Ему грозил очень суровый допрос. Но никто в замке не понял, как ему с его прислужником удалось сбежать. Он точно так же ввяжется в какую-нибудь склоку при дворе курфюрста.

— А ведь должен же был соображать… — заметил Ивашка. — При таком толковом батюшке…

— Мой друг, не следует искать логику там, где она и не ночевала, — ответила Анриэтта. — Молодой болван сбежал не ради политических интриг, а в поисках той Европы, что живет лишь в его воображении. Возможно, кто-то в Кракове рассказал ему, что при дворе курфюрста устраивают спектакли.

— Могут ли там, в Пруссии, быть иезуиты? — спросил Шумилов. Анриэтта кивнула — она поняла ход его мысли.

— Они всюду могут быть… Если же их там нет, они пришлют туда своих людей, когда узнают, что там появился господин Ордин-Нащокин-младший. Он им нужен, понимаете? Второй такой в Польше не скоро появится. Думаю, вам надо спешить.

— Верно! — воскликнул Петруха. — Значит, собираем пожитки!

— И поскорее. У Пруссии есть граница с Курляндией. Если вам удастся вывезти вашего беглеца в Курляндию, то там уже сам герцог поможет доставить его в Кокенгаузен.

— Так, — согласился Шумилов, хотя и неохотно.

— И что, при дворе курфюрста действительно устраивают представления? — спросил Ивашка.

Анриэтта пожала плечами:

— Все дворы теперь берут пример с парижского. Надо же как-то развлекать придворных дам. Король Людовик сам танцует в балетах — чего доброго, и курфюрст скоро запляшет. Но Людовик покровительствует театру, драматургам, поэтам, художникам. Я, сколько жила в Москве, не видела ни одной книжки со стихами, а только молитвословы да что-то совсем уже душеспасительное. А в Париже печатают книжки с пьесами, со стихами, романы, дамы без романов уже жить не могут. Там — салоны, там образованные люди в гостиных у знатных особ собираются, беседуют о возвышенных материях! Кавалеры ухаживают галантно, мадригалы сочиняют, а не то чтобы в церкви, со службы выходя, на ногу наступить.

О нынешних парижских нравах она узнала от фрейлин польской королевы. И говорила о них увлеченно, радостно, как всякий человек, стосковавшийся по своей юности и желающий вновь в нее окунуться.

Шумилов хотел было спросить, для чего между мужчинами и женщинами все эти галантности, когда есть свахи, но воздержался.

— Должно быть, вам было очень скучно в Москве, — сказал он.

— Это правда. Мы там встречались только с женщинами.

— Разве для веселья непременно нужно встречаться с мужчинами?

Анриэтта рассмеялась:

— Иногда мне кажется, что с африканскими маврами легче найти общий язык, чем с московитами.

— Когда так, и пытаться не стоит, — согласился Шумилов. — Но вы разве одобряете господина Ордина-Нащокина, который предпочел веселиться на европейский лад?

— Нет, я его не одобряю, — подумав, ответила Анриэтта. — Вы можете смеяться над французскими нравами, над польскими нравами, но у французов и поляков есть понятие чести. Изменить своему королю — бесчестно. Как бы изменник это ни пытался объяснить. Сын господина Ордина-Нащокина, которого я уважаю, — а я, знаете ли, мало кого уважаю… Этот сын изменил своему царю. Странно, что такой разумный и образованный отец не внушил ему понятия чести.

— Его сбили с пути истинного… — проворчал Шумилов.

— В ком есть понятие чести, того очень трудно сбить с пути истинного.

Вдруг Анриэтта поняла, что этот разговор собеседнику неприятен. И, скорее всего, потому, что Шумилов не может придумать хороших возражений.

— Впрочем, Бог с ним, с этим несчастным. Значит, вы едете в Пруссию?

— Если мы уедем без вас, вы тут останетесь одна.

— А я тут не останусь! — Анриэтта расхохоталась. — Вы разве не видите — я собралась в дорогу!

Она одернула на себе простую серую суконную юбку и поправила скромный воротничок под самое горлышко. Но московиты не поняли, что это намек на ее дорожный наряд.

— Куда это?! — взвился Петруха.

— Домой! Проклятый Мазарини отдал душу дьяволу! — воскликнула Анриэтта. — Теперь я могу возвращаться в Париж!

— Когда? — спросил Шумилов.

— Девятого марта тысяча шестьсот шестьдесят первого года от Рождества Христова! Клянусь — каждый год буду в этот день благодарственную мессу заказывать!

— И что же — навсегда?

Вопрос Шумилова Анриэтту удивил.

Уж чего-чего, а лишней любезности он никогда не проявлял. И вдруг в его тусклом голосе прозвучало странное сожаление — как будто не желал отпускать.

— Мне нужно там побывать и встретиться с родней. Затем я должна поехать к своей крестной матери. Она теперь вновь богата и окружена придворными. Думаю, она сумеет обо мне позаботиться.

Ивашка вздохнул: он знал, что речь о матери недавно вернувшего себе престол английского короля. Анриэтта все время, что он ее знал, напоминала ему райскую птицу, случайно залетевшую в курятник. И вот она расправляет радужные крылышки, рвется домой! Печально…

— Я в Париже займусь и делами Денизы, братец, — сказала ему Анриэтта. — Отец Денизы, когда женился на ее матери, уже был довольно стар. Скорее всего, его уже нет на свете. И она может оказаться единственной наследницей неплохих владений.

— Этого еще недоставало! — выпалил Ивашка.

Он не на шутку испугался за семью.

— Мой друг, я ее знаю, деньги не имеют для нее особого значения, — Анриэтта вздохнула. — Ну что же, господа, будем прощаться. Я сделала все, что могла.

Она обняла и поцеловала Ивашку, потом с любопытством посмотрела на Шумилова.

— Бог в помощь, — сказал Шумилов, глядя в пол.

— Пойдем, проводите меня до экипажа, — велела Анриэтта Петрухе.

Стоя у дверцы, они несколько раз крепко поцеловались.

— Так что же, выходит, все? — спросил он.

— Как знать. Разве что вы найдете меня в Париже.

— Где?

— Где? Когда я вернусь в Париж, наверно, полгода буду просто жить в театре, смотреть все, хоть фарсы, хоть трагедии. Просто сидеть в ложе, смотреть и знать, что я свободна, что никто не принесет мне письма с кардинальской печатью — красный воск и три пентаграммы…

— Я найду тебя, — сказал Петруха.

— Скорее уж я найду тебя. Если Дениза действительно наследница большого состояния, я приеду за ней в Москву.

— И заберешь?

— Как она сама решит. Во всяком случае, у нее хватит денег, чтобы построить терем лучше боярского и нанять слуг. Ну, прощай… нет, не прощай! — вдруг воскликнула она. — Мы встретимся! Не знаю как, но встретимся!

Анриэтта, встав на подножку экипажа, поцеловала Петруху в последний раз. Он отступил, кучер хлестнул кнутом пару крепких лошадок. Анриэтта устроилась на сиденье поудобнее, сняла шляпу, повесила ее на стенку, на крюк для подвесного кармана, вытащила шпильки из волос и выложила на грудь светлые косы.

Ей вдруг стало грустно.

Как бы ни были забавны и непонятливы московиты, они ей в конце концов понравились. Расставаться с ними не хотелось. И с Ивашкой, и с Петрухой, чьи поцелуи вернули ей молодость. И даже с Шумиловым…

Шумилова она сперва сравнивала с перестоявшим в бочке вином, превратившимся в уксус. Конечно, в хозяйстве и уксус нужен, но не каждый день. Шумиловское непоколебимое спокойствие, взгляд мимо глаз собеседника, тихий невыразительный голос ее раздражали. Но однажды она видела, как Шумилов управляется с двумя пьяными казаками. Вроде бы негромко велел угомониться, но они, только что оравшие на весь Царевиче-Дмитриев, вдруг притихли, как нашкодившие дети. Тут-то Анриэтта и задумалась. Ей доводилось наблюдать такое: мужчины чуяли внутреннюю силу противника и подчинялись ей, хотя внешних признаков этой силы сама она не замечала.

Приготовления ко сну были простые — Анриэтта достала два заряженных пистолета и положила так, чтобы при нужде быстро схватить; рядом с пистолетами пристроила охотничий нож. Кучер и сидевший с ним на козлах парень, его родственник, были хорошо вооружены и имели казачьи нагайки, плетенные в двенадцать полос, с железными шариками на концах. Этим оружием можно было в одиночку отбиться от двух-трех ночных налетчиков.

Пожелав себе увидеть во сне Париж, она привалилась боком к спинке скамьи и к стенке экипажа, закрыла глаза и задремала.

Шумилов же, приказав подчиненным собирать пожитки, крепко задумался.

Менее всего он хотел ехать в Пруссию. Отношения с курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом Бранденбургским у русского царя не сложились, а точнее сказать, их в довоенную пору не было вовсе. Разве что курфюрст прислал делегацию, чтобы поздравить государя с восшествием на престол, и то с опозданием на пять лет, по такому случаю состоялся обмен любезностями.

Курфюрст за двадцать лет правления своим государством нажил немалый опыт и показал себя толковым и рачительным хозяином. Его замыслы сперва были связаны со Швецией, хотя формально он был вассалом польского короля. Но хорош вассал, который мечтает отхватить от владений сюзерена такой почтенный кусок, как часть Познаньского и Калишского воеводств! В расчете на это Фридрих-Вильгельм лет пять назад объявил, что польский Ян-Казимир неспособен защитить его как вассала и заключил договор со шведским Карлом. Но и для шведов он был ненадежным союзником, помогал кое-как и вел переговоры с поляками, датчанами и австрийским Фердинандом.

Когда началась русско-шведская война, когда русское войско захватило литовскую часть польских земель, бывших под шведами, возникло вполне предсказуемое положение: Россия и Пруссия стали соседями, обрели общую границу. Тут и оказалось, что новоявленные соседи совершенно не знакомы друг с другом. Раньше вроде и были поводы для сношений, но не было подлинной необходимости в них. И только в последние годы как-то наладился обмен посланиями и посланниками. Теперь было о чем потолковать! Крестьяне и мещане Великого княжества Литовского, которых Алексей Михайлович уже считал своими подданными, сбежали от ужасов «кровавого потопа» в Пруссию, их нужно было как-то возвращать; образовались спорные земли, тысячу вопросов задавали купцы и с той, и с другой стороны, а без торговли ведь тоже нельзя. Многие из бумаг, связанных с этими делами, посылались Ордину-Нащокину в Царевиче-Дмитриев, чтобы знал, как и о чем говорить с курляндским герцогом Якобом, и попадали в руки к Шумилову.

До поры Шумилов следил за бранденбургскими делами постольку, поскольку заходила о них речь в Посольском приказе. Но когда его отправили сопровождать сокольников, которые везли курляндскому герцогу Якобу целую стаю драгоценных соколов в подарок от государя ради будущей дружбы и союза, он встречался с князем Данилой Андреевичем Мышецким, что носился по Европе и, будучи русским послом в Копенгагене, то убеждал датского Фридриха ввязаться в войну со шведами, то скакал в Митаву или Гольдинген уговаривать Якоба присоединиться ко всем, кто против Швеции, то оказывался в Бранденбурге — там ему удалось добиться от курфюрста обещания не выступать против московитов. Но обещание вроде и было получено, а оказалось: бранденбуржцы неудачно скрывали от царского посланника, что курфюрст — союзник шведского Карла. Тут уж пришлось угрожать: коли так, государь в ходе войны вряд ли будет считать государство Фридриха-Вильгельма нейтральным со всеми вытекающими отсюда последствиями. Курфюрст, видя, что одной задницей на двух стульях не усидеть, снарядил ответное посольство в Москву — добывать признания Алексеем Михайловичем своего нейтралитета.

Курфюрсту, как и герцогу Якобу, было предложено перейти под руку русского царя. Но Фридрих-Вильгельм предпочел укрепить союз со Швецией. В последний раз переговоры велись уже в царском лагере под осажденной Ригой. Там опять условились о нейтралитете, тем более что Алексей Михайлович уже понял: Ригу взять не удастся, и требовать от курфюрста слишком многого попросту нельзя; уже и на том спасибо, что готов быть посредником при возможных переговорах со шведским Карлом.

Потом было замирение с Польшей, и от курфюрста достаточно сурово потребовали порвать наконец со шведами и заново подружиться с польским Яном-Казимиром. Но, как бы этого ни хотели паны, окончательно портить отношения с Фридрихом-Вильгельмом царь не желал. Летом семь тысяч сто шестьдесят пятого года курфюрст все же порвал со шведами, но тут стали портиться отношения между Россией и Польшей. Теперь уже Фридрих-Вильгельм требовал от государя решительной борьбы со шведами, а государь склонялся к заключению мира. Это и случилось примерно через год, точных дат Шумилов не помнил, после чего каждый занимался своим делом: Алексей Михайлович боролся с Речью Посполитой за украинские земли, а курфюрст пытался вытеснить шведов из Померании. Договариваться им уже было не о чем.

Вот Шумилов и ломал голову: как Фридрих-Вильгельм может встретить перебежчика? Есть ли курфюрсту хоть малейший прок от Воина Афанасьевича? Может ли этот чудной беглец стать для него товаром, который можно кому-то выгодно продать? В том, что хитрый курфюрст может изобрести какую-то каверзу, Шумилов не сомневался. Вопрос стоял иначе: захочет ли Фридрих-Вильгельм тратить время и деньги на странного московита? А если захочет, каковы будут действия иезуитов, о которых ему рассказала Анриэтта? Орден огромен, связь между его членами налажена отличная, и что из всего этого выйдет, если вовремя не вывезти Воина Афанасьевича хоть в Курляндию, одному Богу ведомо…

Глава пятнадцатая

Еще года три назад, когда в Москве побывал прусский посланник Иоахим фон Боррентин, он обещал, что для русских людей проезд через Пруссию будет свободным. Так что для Шумилова с подчиненными главное было — благополучно выбраться из польских пределов.

Ушло на это три седмицы.

Московиты оделись, как путешествующие паны: в лосиные кафтаны, туго схваченные кожаными поясами, в высокие сапоги. На боку у каждого была карабеля. Пистолетов взяли по две пары: пара в седельных ольстрах, пара — за поясом. Им удалось сохранить своих бахматов; выезжая, они приобрели еще вьючную лошадь.

Чтобы при необходимости ночевать в лесу, а не тратить время на поиски корчмы, они, по дедовскому обычаю, запаслись толокном: разведенное в воде, оно могло заменить и кашу, и напиток.

В пути пришлось отбиваться от шайки налетчиков. Их после войны еще не всех истребили. Но шайка была необычная — оголодавшие крестьяне, вооруженные кто чем. Петруха захватил занятный трофей — дубинку более аршина длиной, к которой была привязана голая кость. В этой кости Ивашка с Шумиловым опознали конскую челюсть. Так Петруха и ехал дальше, положив это страшное оружие поперек седла.

Усталые и измотанные, достигли они Пруссии. Там, в полусотне верст от Кенигсберга и Бранденбурга, они остановились в доме у помещика, который был очень удивлен правильной немецкой речью Шумилова. Он-то, помещик, и посоветовал: если господа хотят застать в Кенигсберге или в Бранденбурге господина курфюрста, им следует поторопиться. Сидя в Кракове и имея дело лишь с обывателями, а потом путешествуя, московиты не знали новостей, Анриэтта тоже не очень следила за военными событиями и перемириями. И вот оказалось, что Россия и Швеция замирились настолько, что где-то возле Дерпта собираются российская и шведская делегации, чтобы наконец заключить мир.

Не зная, с кем имеет дело, помещик говорил:

— Так вот, и наш курфюрст туда тоже едет. После того как в Оливе Швеция с Речью Посполитой договорились, для Московии дурные времена настали. Помяните мое слово — придется царю вернуть все, что в Эстляндии и в Ливонии взял, и вернуться к старым границам.

Ивашка с Петрухой чуть в драку не полезли: не может же того быть, нельзя отдавать Царевиче-Дмитриев! Шумилов, оглянувшись и увидев их возмущенные рожи, сразу выслал обоих на двор — проветриться.

Петруха ругался, как пьяный матрос, и чуть не плакал: неужели погибнет флотилия речных судов, стругов и галер, неужели не выйдут суда устьем Двины в море? Он со всей страстью души отдался корабельному делу, и вот какой итог…

Злой, огрызающийся на каждое слово, ехал он к Бранденбургу, замыкая кавалькаду.

Там, в Бранденбурге, уже не было нужды корчить из себя захолустных шляхтичей. Там Шумилов мог спокойно, подъехав к замку, выспрашивать о знакомцах, а когда к нему вышел юный писец и спросил, как о нем доложить, Шумилов назвался подъячим московского Посольского приказа.

Ивашка с Петрухой разглядывали замок, недоумевая: если в таком скромном на вид здании размещаются Фридрих-Вильгельм с семьей и все его люди, от личной стражи до советников и писцов, ведающих перепиской, то где же место, чтобы устраивать развлечения на парижский лад? Стоит замок даже не посреди городка, а посреди деревушки, у московских бояр и князей усадьбы обширнее! Видно, Анриэтта, предполагая, что в Бранденбурге бывают театральные представления и концерты, не представляла, каков он на самом деле; впрочем, был ведь неподалеку Кенигсберг с его Королевским замком, так, может, там — европейские забавы?

Знакомец, которого удалось отыскать, был Генрих Райфф, бывший одиннадцать лет назад посланником курфюрста Фридриха-Вильгельма в Москве. Шумилов был тогда в Кремле, при въезде посланника, а потом его приставили к свите пруссака.

Райфф хотя не сразу, но вспомнил подьячего; полюбопытствовал, живы ли те три породистых жеребца, что были тогда приведены в подарок, осведомился и о здоровье государя. Шумилов ответил на все вопросы и задал свой: не появлялся ли при дворе курфюрста человек, выдающий себя за беглого московита.

Райфф расхохотался:

— Я думаю, тот человек остановится в Померании, а то и дальше с перепугу забежит! Его высочество ведь того самозванца выгнал!

— Как выгнал?

— Как знатный человек выгоняет наглого простолюдина? Сказал: пошел вон, болван!

Шумилов был сильно озадачен таким приемом, но виду не подал.

— Неужели он наговорил глупостей?

— Знаете, любезный друг, это были опасные глупости. Он утверждал, что имеет тайные письма вашего государя. И его высочество понял, что ему эти письма хотят продать. Его высочество попросил показать товар — любопытно же. Товар оказался бумагами, исписанными какими-то завитушками с выкрутасами. Тогда его высочество разумно спросил: откуда можно видеть, что это письма русского царя? Торговец завитушками перекрестился на русский лад и сказал, что это доподлинно так.

— Господин Райфф, знаете ли вы, что около года назад действительно были похищены письма нашего государя? — спросил Шумилов.

— Да, об этом нас известили. Их украл молодой человек, сын коменданта Кокенгаузена. Известили нас также, что некоего московита пригрели в Вавельском замке, и если речь о нем, то письма он отдал Яну-Казимиру. Но человек, который полагает, будто чуть ли не год спустя эти письма кому-то еще любопытны, простите, глупец. Все меняется, друзья ссорятся, враги мирятся — вы посмотрите, какие союзы за последние годы заключали Россия, Польша и Швеция! Так что господин курфюрст назвал этого человека болваном и выгнал, потому что не хотел больше тратить на него время. Аудиенции ждали знатные французы, которые хотели переселиться с семьями в Пруссию. Там, у себя в отечестве, они — гугеноты, их не уважают и притесняют, у нас они будут служить его высочеству, да еще и вложат в замыслы его высочества привезенные немалые деньги.

— Его высочество — мудрый и дальновидный правитель, — согласился Шумилов. — И слабостей не имеет.

— Одну имеет, господин курфюрст — большой любитель тюльпанов. Эту страсть он вывез из Нидерландов. У его высочества в коллекции более двух сотен сортов, и наш придворный медик Эльшольц теперь составляет альбом самых ценных и редких экземпляров. Рисунки заказаны хорошим художникам. Вот на тюльпаны его высочество денег не жалеет — это не завитушки.

— Господин Райфф, давно ли выгнали того человека?

Чиновник задумался.

— Неделю назад? — сам себя спросил он. — Да, пожалуй, так. Вам велено его отыскать?

— Да, господин Райфф.

— Позвольте! Но, если так, он действительно сын коменданта?

— Есть предположение, будто он — сын коменданта, — вывернулся Шумилов. Но Генрих Райфф был человек опытный и понял, что ради одного предположения подьячего Посольского приказа не пошлют в Пруссию.

— Это странно, — сказал чиновник. — О коменданте Кокенгаузена я слышал только хорошее. Не мог он воспитать болвана. Хотя бывает, что сыновья, растущие в тени замечательных отцов, вырастают совершенно неудобоваримыми фруктами…

— Я тоже такое наблюдал. Но я знаю комендантского сына, он не мог вести себя так глупо. Просто нужно понять, какие письма тот человек предлагал господину курфюрсту. И если к самозванцу попали настоящие письма, пусть бы рассказал, где он их раздобыл. Может быть, сын коменданта Кокенгаузена давно погиб или же болен и влачит жалкое существование.

— Весьма разумно… — согласился Райфф, при этом глядя на Шумилова с некоторым недоверием. — Если вам велено найти этого беглеца, то труп ведь тоже можно считать находкой, не так ли?

— И не самой худшей находкой, господин Райфф.

— Я помогу вам, — сказал чиновник. — Не так давно этого болвана выставили из замка. Стража его, возможно, запомнила. Кроме того, Бранденбург не Москва, тут каждый человек на виду. Всего две корчмы, где бы ваш беглец мог остановиться. Приходите дня через два или три. Тогда господин курфюрст уже уедет в Дерпт, кончится суета, и я смогу помочь в поисках.

— Побывать в корчмах я и сам могу, господин Райфф.

— Вы забыли, что наш скромный городок стоит на побережье. Продавец завитушек мог отбыть морем. Рыбаки могли через залив переправить его в Пиллау, а Пиллау — отличный порт, туда заходит немало судов. Вам стоит там побывать! Подумайте — если ваш государь сейчас лишится Кокенгаузена и выхода к морю по Двине, то вряд ли он с этим смирится. Для торговли России нужны порты на Балтийском море, нужны суда, которые можно арендовать. А наш Вислинский залив зимой не замерзает, это самим Господом созданная гавань для зимовки судов, не то что Либавское озеро. Будет очень хорошо, если вы отправитесь в Пиллау и потом расскажете об этом порте своему государю.

Шумилов согласился, после чего Райфф действительно повел себя как лучший друг. Он отправил своих людей опрашивать рыбаков, и через пять дней ему донесли: двое мужчин, возрастом около двадцати пяти лет, были перевезены в Пиллау, причем один был пьян, как сапожник, а другой — вполовину того, и говорили на языке, отдаленно напоминавшем польский.

Ивашке не больно хотелось отправляться в плавание, а вот Петруха вдруг затосковал по морю. Он в ожидании новостей ходил по сырому, почти болотистому берегу и с тоской провожал взором суда, что шли к Пиллау из Эльбинга. Даже рыбацкие лодки под серыми парусами, даже баржи, что везли к Пиллау камень и лес для постройки цитадели, вызывали у него горький вздох — он не то что на барже, на плоту готов был плыть. И при этом он называл залив мелкой лужей, вода в которой — и то пресная. Но от водившейся в заливе пресноводной рыбы, которую добывали здешние рыбаки — леща, судака, налима, окуньков, — он не отказывался, а уж копченый угорь и вовсе покорил его сердце.

Сделал также Петруха попытку попасть в замок, чтобы посмотреть на Вислинский залив и на Пиллау сверху. Он рассчитал, что Пиллауский порт, бывший верстах в двадцати от Бранденбурга, должен быть хорошо виден с замковой башни. Опять же на башню постоянно кто-то лазит, чтобы ночью зажигать большой фонарь, служащий маяком.

Когда Шумилов сказал, что следы нужно искать в Пиллау, Петруха чуть не заплясал.

Лошадей оставили в конюшнях бранденбургского замка, благо после отъезда курфюрста были пустые стойла. Райфф посоветовал богатого рыбака, имевшего большую новую лодку. После ночного лова рыбак с сыновьями отдохнул до полудня, и, выйдя в залив после обеда, московиты через три часа были в Пиллау.

Там они довольно быстро выяснили, что Ордин-Нащокин-младший с Васькой Чертковым погрузились на флейт «Дары волхвов», который повез их в Амстердам.

— Прямиком в Амстердам? — удивился Ивашка, а Шумилов послал Петруху знакомиться с моряками и лоцманами, которые могли знать, где по дороге будет причаливать флейт. Петруха ушел к молам и пропал.

Шумилов с Ивашкой, раз уж выпала такая удача, пошли осмотреть цитадель Пиллау, еще не достроенную до конца.

Впервые они увидели укрепление такой формы, поставленное нарочно, а не сделанное вокруг города и кое-как приспособленное к его особенностям. Цитадель была пятиугольником со стороной в сорок сажен, каждый угол завершался раскатом (московиты уже знали слово «бастион», поскольку видели рижские бастионы, но «раскат» был как-то привычнее). Очень их удивило, что раскаты имели имена: Альбрехт, Пруссия, Кёниг, Кёниген, Кронпринц. Меж ними в широком рву располагалось пять равелинов: Людвиг, Шторхнес, Фальвинкель, Кронверк и Шинкеншанц.

— Ишь ты! — сказал Ивашка. — Как разумно устроено! Вот что хорошо бы срисовать и показать государю.

— Да, — согласился Шумилов. — Я запомню, потом нарисуем.

Потом Шумилов и Ивашка изловили пьяненького Петруху на молу. Оказалось — повстречал знакомца, лоцмана, с которым поладил еще в Гольдингене. Как было не выпить! Этот лоцман и объяснил, что «Дары волхвов» идет, не теряя из виду берега, чтобы в случае приближения шторма укрыться в ближайшей бухте.

— Значит, слезть они могут где угодно, — сообразил Ивашка.

— Слезут, а дальше что станут делать?

Предположить, что могло взбрести на ум Воину Афанасьевичу и Ваське, было сложно: для этого следовало начать с самого начала, вообразить себя перебежчиками, придумать, какого черта эти двое сбежали из Кракова, и вспомнить все, что известно про Амстердам.

— Королевского двора там нет, — сказал Шумилов. — Но это порт, откуда ходят суда в иные страны.

— Точно ли им так уж нужен королевский двор? — усомнился Петруха.

— Если сперва они поселились у Яна-Казимира, а потом пытались пристать к курфюрсту, то для чего-то нужен.

— И как же быть? — уныло спросил Ивашка. Он достаточно знал Шумилова, чтобы догадаться: тот, получив приказание отыскать беглеца, будет преследовать его хоть до Африки.

— Петруша, надо найти в порту человека, который отвезет нас обратно в Бранденбург. Заодно узнать, какие суда выходят в море с тем, чтобы дойти до Амстердама. Ступай! — приказал Шумилов.

Ивашка совсем затосковал.

Очень уж он скучал по жене и деткам.

Дальше все получилось очень быстро. Шумилов написал письмо и оставил у Райффа — на случай, если в Бранденбург приедет московский посланник, так чтоб передали либо Ордину-Нащокину, либо в Посольский приказ. В письме он был осторожен: «…и что его царским величеством велено, то исполняется в точности…» Потом Шумилов уговорился о продаже лошадей — продешевил, понятное дело, но хоть какие деньги за них взял. Наконец, Ивашка сбегал к рыбакам и на рынок, притащил две корзины с продовольствием. И московиты, вернувшись в Пиллау, успели к отходу флейта «Нептун».

Этот «Нептун» имел обширный трюм, приспособленный для перевозки скота, и доставил в Бранденбург породистых коров и телят. В плавание же отправлялись крепкие и выносливые бранденбургские лошади. Их ждали в Карлскруне. Путешествие через Балтийское море было длительным, и когда судно могло прийти в Амстердам, никто не знал, но в порту Петрухе сказали: если ждать другого флейта или гукора, капитан которого имеет приказание идти в Амстердам, то можно и месяц просидеть на берегу, а кончится это сидение беспробудным, истинно моряцким пьянством.

Плавание началось хорошо, погода благоприятствовала, дул попутный ветер, и «Нептун» шел под всеми парусами. Петруха, стосковавшись по морскому делу, помогал матросам и с большой радостью карабкался по вантам.

Потом двое суток штормило, весь экипаж был на палубе, а экипаж у флейта невелик — полсотни молодцов. Они то убирали, то поднимали паруса, и особенно тяжко приходилось ночью, когда ветер особенно холоден и дождь отчего-то особенно силен. Когда небо прояснилось, Петруха прибрел в тот угол кубрика, где поместились московиты, мокрый насквозь и, едва не валясь от усталости, разделся догола. Ивашка завернул его в одеяло и уложил спать.

— Ишь, уморился, — сказал он Шумилову.

А тому приходилось тяжко. Петруха был к судам привычен, Ивашкино несокрушимое здоровье не подвело, а Шумилов, хороший наездник, был не так крепок и силен, море его не полюбило, и шторм едва не выполоскал из него все внутренности. Но он молчал, показывая то самое упрямство, за которое Ивашка с Петрухой его уважали. Только хмурился, сдвигал брови, от чего появлялись на переносице две глубокие морщины — по мнению Петрухи, примета гордости.

Плавание через Балтийское море было, как сказали Петрухе приятели-матросы, обыкновенным. Сплошной туман, когда, стоя на палубе, не видишь уже нижнего рея с зарифленными парусами, никого не удивлял. Ночная гроза с проливным дождем и беспрерывным сверканием молний, бьющих в воду чуть ли не в трех шагах от «Нептуна», вызывала у матросов странное желание спорить, будет ли это буйство природы до рассвета или кончится раньше. Но однажды случилась опасная неприятность.

Лошади — беспокойный груз, а флейт строился явно на не гольдингенской верфи, где сам герцог Якоб мог, войдя на склад, исследовать качество досок. В одну прекрасную ночь московитов разбудили и не слишком любезно позвали на помощь. Петруха переговорил с матросами и объяснил Шумилову с Ивашкой:

— Долго шли правым галсом, волна била в правую скулу. Течь открылась, вода в трюм пошла, кони стали буянить. Вычерпывать надо, а насос — дедушке моему ровесник. Молодцы с ведрами в трюм полезли. Так что извольте, Арсений Петрович, становиться в ряд и утрудить белые рученьки.

— А не утонем? — забеспокоился Ивашка.

— Не должны!

Шумилов беспрекословно встал в ряд, принимал и передавал кожаные ведра с плескавшейся водой, и так — до утра. Утром выяснилось: доска виновата.

— Бракованную поставили, а она, дура, ниже ватерлинии пришлась, — объяснил Петруха. — От волны крепление болтов к шпангоуту ослабло, тут она и не выдержала. Пластырь заводить надобно.

— А по-русски объяснить можно? — сердито спросил Ивашка.

— По-русски — и слов таких пока что нет!

Шумилов сидел на палубе и молчал. Обеспокоенный Ивашка присел рядом на корточки и увидел, что начальник побледнел и на лбу у него капли пота. Именно пота, а не забортной воды.

— Арсений Петрович! Это что ж с тобой такое?!

— Ничего. Отстань.

К счастью, Карлскруна была уже близко. Там, пока выпроводили с судна лошадей, пока погрузили невесть сколько пудов железа и меди, Шумилов сидел на берегу и понемногу приходил в себя. Когда Ивашка с Петрухой предложили поискать врача, он запретил, сказал, что с ним такое иногда случается, что это с детства и незачем устраивать переполох.

Потом «Нептун» пошел через Балтику с севера на юг, попал в шторм, капитан велел искать спасения на острове Борнхольм. К счастью, флейт подошел к берегу утром. Когда Петруха увидел на мелководье гикор, лежащий на боку и потерявший мачты, судя по суете возле него, выброшенный морем как раз ночью, он перекрестился. Матросы же, довольно скоро очухавшись от ночных страхов, потащили московитов на берег, обещая им такую копченую борнхольмскую селедку с луком, что язык проглотишь.

Следующим местом, где искали убежища, был остров Рюген. Убежище нашли — и попали из ледяных дождей в адскую жару.

— Тут летом — как в Тобаго, — сказал капитан Франц Вирих. Из чего московиты поняли, что он раньше служил герцогу Якобу и водил его суда в курляндские колонии; может, даже колонистов туда перевозил.

В Драгере он взял на борт лоцмана, Бендта Иверсена, чтобы успешно пройти проливы Каттегат и Скагеррак. Петруха, обрадовавшись, все время крутился возле сурового седобородого лоцмана, — учился и потом пересказывал Шумилову с Ивашкой свежеобретенные познания.

Добирались до Амстердама почти полтора месяца. И то еще матросы говорили: могло быть хуже.

Высадившись в порту, московиты изумились — они и представить себе не могли столь обширный порт с таким количеством кораблей. Более кораблей, которых, как врали матросы с «Нептуна», в день приходило до тысячи, поразили московитов зазорные девки, без которых ни один порт не живет, а уж такой богатый — тем более.

Московиты в Кракове уже спокойно смотрели на открытые платья шустрых паненок и статных пани. Они знали, конечно, что и в Москве бабы торгуют собой, но даже в страшном сне бы не увидели, чтобы такая баба, голая чуть ли не по пояс, вдруг вывалилась с визгом на Красную площадь и стала хватать мимоходящих за рукава. Тут же бы ярыжки и сволокли ее в Земский приказ. А в Амстердамском порту никто не удивлялся, слыша со всех сторон соблазнительные предложения. Кое-кто из матросов с «Нептуна» тут же с радостью согласился — и был подхвачен под руку, утащен в какие-то закоулки.

Иверсен отмахивался от девок, которым понравилась его хорошая одежда, а одной даже показал увесистый кулак.

— Увидят они мои денежки, как же, — сказал он. — Какого черта с ними путаться, когда ждет своя подружка? А вам, господа мои, если хотите что-то узнать про «Дары волхвов», придется не только с девками разговаривать.

Прежде чем проститься и идти к амстердамской подружке (еще у него, невзирая на седую бороду, были копенгагенская, гетеборгская, хальмстадская и гаагская подружки), лоцман показал московитам небольшую гостиницу — правда, была она далековато от порта, но в тихом месте, по-настоящему тихом: в городе копали и благоустраивали каналы, строили мосты, и найти уголок, где, с одной стороны, не орут бабы, а с другой — не грохочут кувалды, которыми забивают сваи, было мудрено.

В первую ночь московиты спали как убитые. Они познали истинное блаженство — лежать на постели, которая под тобой не ходит ходуном и не встает на дыбы.

Утром они пошли в порт — искать моряков с флейта «Дары волхвов». Оказалось — этот флейт пришел всего два дня назад, сильно потрепанный. Капитан не всех отпустил на берег, а добрую половину команды оставил чинить судно и шить новые паруса. Московиты нашли «Дары волхвов» и поднялись на борт, к капитану. У них еще не было при себе здешних золотых флоринов, но польские золотые дукаты тоже отменно развязывают языки. Так, они выяснили, что Воина Афанасьевича довезли чуть живого — его в шторм волной с палубы смыло, чудом вытащили. Услышав, что все-таки вытащили, Ивашка с Петрухой мрачно переглянулись. По их мнению, морское дно было для беглеца самым подходящим местом.

В порту было немало мест, где за небольшие деньги могли предложить пять-шесть рыбных блюд, пиво, особо утонченным натурам — даже кислое французское вино и девицу в грязном фартуке, разносящую пивные кружки, на закуску. Капитан велел пожилому матросу, родом из Амстердама, Яану Питерсу, пройти с господами по всем этим заведениям, поискать пропажу.

— Не думаю, что они ушли далеко от порта, — сказал капитан. — Этот ваш приятель еле на ногах держался. А раз тут у них ни родни, ни друзей, то дня два-три они уж точно поживут в кабаке. Потом сообразят, как дальше быть. Так что торопитесь, мои господа. Может, еще застанете их живыми! Здешнюю стряпню не всякое брюхо выдержит!

И капитан расхохотался.

Что он имел в виду, московиты поняли, когда проголодались и решили поесть, угостив заодно и Яана. В Амстердам прибывало немало кораблей из южных морей с грузом диковин и пряностей. Само собой, матросы это добро воровали и сбывали прямо в порту. Острые приправы вошли в моду, и не было хуже упрека для владельца заведения, как если бы кто назвал его хютспот или олипотриго пресными.

Питерс всюду имел знакомцев и приятелей. Видно, нравом он был легок и дружелюбен — встречали его радостно, на вопросы отвечали охотно. Даже две портовые девки подошли к нему без своих обычных замашек, поздоровались чинно. Девок он угостил пивом, на закуску — по ломтю хлеба с дорогим делфтским маслом и лейденским сыром, причем велел отрезать им два пласта в палец толщиной.

— Я их знаю, они с утра еще не ели, бегают, ищут, кто бы покормил, — объяснил моряк московитам. — Но нам от них не женская услуга нужна.

Получив описание Воина Афанасьевича и Васьки Черткова, а также обещание хорошей платы, если приведут этих двух страдальцев, девицы ушли. Отправил также на розыски Питерс мальчишек, которых в порту было множество, — иные подрабатывали при разгрузке, иные воровали. Потом он повел московитов к старухе, скупщице краденого. Воин Афанасьевич с Васькой могли попытаться продать в порту что-то из своего имущества, и их бы направили прямиком к этой Гертье Госсенс по прозвищу Молочница, отчего Молочница, никто уже не помнил. Словом, старый моряк честно зарабатывал обещанные два флорина.

Искали пропажу три дня. И даже путных следов не нашли.

Ордин-Нащокин-младший и Васька Чертков как сквозь землю провалились.

Глава шестнадцатая

Если бы нашелся добрый человек и за шиворот отвел Воина Афанасьевича в храм Божий, к исповеди, да если бы спросил строгий батюшка: «Для чего ты, чадо, в тот Амстердам потащился?», то ответ был бы:

— Бес попутал!

И было бы очень хорошо, если бы воображаемый батюшка задал вопрос, как звали того беса.

Если расспросить бабок-ворожеек, в заговорах призывающих не только ангелов, но и нечистую силу, они назвали бы страшные имена: дед Смердочет, бес Трясовик, Велигор, Верзаул, Аспид, Енаха, Индик, Мафава и многие иные, не к ночи будь помянуты. Воин Афанасьевич об этой нечисти не подозревал — голова иным была занята. Однако вопрос иерея нельзя оставлять без ответа — и он бы хоть задумался.

Безымянный бес появился в покоях воеводского сына, когда стало ясно, что он у батюшки с матушкой — единое чадо, других нет. Этот бес, совсем еще кроха, принялся нашептывать мамкам и нянькам: любите чадушко, нежьте чадушко, балуйте чадушко! Маленькому же Войнушке он нашептывал иное: тебя все любить должны, тебя все нежить должны, тебя все баловать должны.

Воин Афанасьевич и вырос с сознанием того, что общая любовь полагается ему примерно так же, как солнечный свет и присутствие ангела-хранителя. Матушка в нем души не чаяла, батюшка нанимал лучших учителей, понемногу приучал к трудам, причем трудам не слишком утомительным, скорее даже приятным. Люди, окружавшие воеводское чадо, тоже были добры к нему. Воин Афанасьевич знал, что батюшку в Москве не любят, но рассуждал так: батюшка нравом упрям и даже хитер, в ответ на нападки такое государю скажет, что обидчики растеряются; он же, батюшкин сын, никогда никого не обидел, и с какой же стати врагам на него, такого хорошего, ополчаться?

Стычка с молодыми стольниками в Кремле сильно его огорчила и даже испугала: в том коконе из всеобщей любви, что сам собой вокруг него образовался, вдруг явилась преогромная прореха. Как чинить эту прореху, он не знал. Она была и раньше, но не такая заметная, а тут прямо громкий треск раздался. Оказалось — Афанасий Лаврентьевич в этом треске виноват, из-за него высмеяли и обругали…

Безымянный бес подсказал: бежать! Бежать туда, где прореха сама собой зарастет! Где всякое твое слово и деяние обретут похвалу! В Москве, да и в России, сам видишь, что творится, так говорил бес, тут грязь и словесная, и душевная, а есть иной мир, где все отменно хорошо, все жители — благовоспитанны и знают толк в изящных искусствах.

Когда Воин Афанасьевич встретился с Герхардом, то не удивился услужливости бродячего торговца: отчего бы и не услужить ему, которого все любить не только что должны, а обязаны? Затем, в Кракове, он с полным основанием рассчитывал на любовь со стороны Яна-Казимира и Марии-Луизы. Любовь была умеренная, зато привязанность отца Миколая даже чем-то смахивала на отцовские чувства. Когда стало ясно, что отец Миколай все это время готовил воеводского сына к возвращению в Россию, Воин Афанасьевич обиделся и испугался. Безымянный бес подсказал: беги, чадушко, тут тебя не любят, в Россию гонят! Ищи, где бы полюбили!

А курфюрст бранденбургский сказал коротко и ясно:

— Пошел вон, болван.

Кокон, и без того изрядно потрепанный, разлетелся в мелкие дребезги.

Впервые в жизни Воин Афанасьевич ощутил свою полнейшую ненужность.

А ведь нужно было как-то рассказать о беде Ваське Черткову, который ждал его с отличными вестями. Перед Васькой было стыдно. Бес тихонько напомнил: да ведь этот же Чертков тебя в побег сманил, и прозвание у него, вишь, доверия не внушает: Чертков!

До сей поры Воин Афанасьевич крепкими напитками не слишком баловался — служба требовала ясной головы. Естественно, когда в праздничном застолье подавали крепкий питейный мед, он не отказывался, но знал меру. И вот безымянный бес подсказал: пожалей себя, сам себя не пожалеешь — никто не удосужится, сделай так, чтобы скорбные мысли из головы удалились, это нетрудно!

Тот же бес навел на маленькую корчму неподалеку от замка, где владелец-поляк предлагал ставленные хмельные меды и посоветовал «полторак» десятилетней выдержки.

— Разве пан не знает, что есть королевский мед? — удивился корчмарь и вручил полную кружку крепкого и густого напитка.

Точно ли мед выдерживался в бочке под землей, Воин Афанасьевич не знал. Кружка согрела душу, но не совсем, он попросил еще. И мудрая мысль пришла в голову: опять ошибка, и Бранденбург — тоже не Европа. Есть тут, конечно, благовоспитанные знатные господа, но сам Бранденбург — дыра на скучном побережье, нужно уходить отсюда, пока есть деньги.

Ваське Бранденбург тоже не понравился. Васька скучал по гравюрам, которые можно срисовывать часами, и по пани Барбаре — об этой пани, супруге истопника, он Воину Афанасьевичу не рассказывал, потому как — о чем тут рассказывать? Прибежал к ней в каморку, пока мужа дома нет, через полчаса из каморки выбежал, кому какое дело?

Когда меда было выпито достаточно, чтобы жизнь показалась прекрасной, беглецы решили: куда бы ни отправиться, все будет лучше, чем здесь. Корчмарь объяснил, как попасть в Пиллау, и они туда отправились с рыбаками, пока хмель не выветрился.

Несколько дней спустя, когда в Бранденбург приехал Шумилов с подчиненными и начались розыски, корчмарь струсил: ну как дал совет каким-то неслыханным преступникам? К тому же Воин Афанасьевич и Васька оставили у него лошадей в полной сбруе и не вернулись. Поэтому корчмарь отрицал всякое знакомство с подозрительными людьми: не видел, не слышал, медом не поил!

Беглецам повезло — флейт «Дары волхвов» уже был готов к отплытию, когда они пришли на мол. Увидев в этом волю Божью и страшно обрадовавшись, они быстренько уговорились с капитаном и поднялись на борт. Впереди был великолепный Амстердам.

Когда действие меда кончилось, Воин Афанасьевич, кое-как придя в себя, понял, что именно эту волю Божью следовало счесть искушением, которое посылает нечистый. В корчме остались лошади и кое-какие вещи, в вещах — часть хорошо спрятанных денег, а Амстердам, как до него наконец дошло, был на расстоянии чуть ли не полутора месяцев. Принятое во хмелю решение его самого испугало. К тому же в первом морском путешествии их с Васькой сопровождал веселый и надежный Герхард, который умел со всеми договориться. Сейчас опоры и поддержки не было.

И им повезло — тогда не так штормило.

Воля Божья сказалась в неприятном происшествии. Наступил миг, когда Воину Афанасьевичу с Васькой в разгар морской бури велели привязать к себе ценные вещи и подняться на палубу. Капитан боялся, что старое судно может не выдержать, если придется рубить мачты и выбрасываться на берег Боргхольма, — спасутся те, кто на палубе, а не дрожит в кубрике или в трюме.

Если бы первым смыло Воина Афанасьевича, вряд ли кто стал бы бороться за его жизнь. Но за борт полетел боцман Маартен Адриан. Не то чтобы боцмана горячо любили — мог и кулаком вразумить. Но Адриана уважали за справедливость, спасали его по честному порыву матросских душ — бросили в воду канат, чтобы уцепился. Пока следили, не появится ли в волнах боцманская голова, водяной вал, перелетев через палубу, скинул вниз Воина Афанасьевича. Он не был пловцом, вынырнул как-то нечаянно, канат оказался рядом случайно, крики матросов вразумили, и он ухватился так, что потом, уже утром, увидел под ногтями засохшую кровь. Рядом оказался Адриан, матросы с немалым трудом выволокли обоих.

Конечно же Воин Афанасьевич возблагодарил Господа. Но вот задать вопрос, для чего Господь его спас, воеводский сын не догадался.

Наконец судно пришло в Амстердам. Два измученных московита спустились на берег и встали в растерянности, не понимая, куда им в этой суматохе брести.

— Поесть бы… — тихо сказал Васька. — Ты спроси людей, где тут можно поесть…

Им указали на кабачок-погребок. Московиты спустились туда — и чуть ли не задом наперед вылетели. Среди бела дня матросы тискали там полуголых румяных девок.

Наконец Васька высмотрел двери более или менее приличного заведения. Там девок не было вовсе, сидели пожилые и старые люди, а еду подавали толстые тетки. Боясь, что здешняя стряпня с непривычки подействует на брюхо, Воин Афанасьевич спросил самое невинное — хлеб, сыр и пиво.

— Какой сыр угодно господину? — тетка предложила несколько на выбор, и Воин Афанасьевич наобум лазаря выбрал тексельский. Хлеб же из всех предложенных предпочли ржаной — память об отечестве подсказала выбор.

Сыр оказался зеленым, хлеб — вязким и плотным, даже к зубам прилипал. Воин Афанасьевич потребовал другого хлеба — тот был не лучше, да и вкуса какого-то странного. Тетка сообщила: испечен из смеси ячменной и гречишной муки, а коли господам угодно пшеничного, так это не здесь — пшеничный пекут в богатых домах, да и то не во всех.

Кое-как перекусили. И дальше сидели молча — ни одному не хотелось начинать разговор о своей дальнейшей судьбе: куда идти, где ночевать, чем завтра заниматься.

Пожилые голландцы, видать, от пива развеселились — стали петь песни. Это было тихое и благопристойное веселье. Воин Афанасьевич поглядывал на них с завистью: люди пришли отдохнуть от трудов праведных, и завтра придут, будут толковать с приятелями и не беспокоиться о том, где ночевать.

Темнело, толстые тетки поставили на столы горящие светильники. Тьма съела черные кафтаны, одни лица остались. Эти освещенные лица показались Воину Афанасьевичу причудливо щекастыми и носатыми, нечеловеческого рыжеватого цвета, и тени на них гуляли диковинные, почти черные. Васька тоже глядел с любопытством — островки света, переполненные лицами, чем-то его заворожили.

Вдруг Васька встал и вдоль стены тихонько пошел к столу, вокруг которого, тесно придвинувшись друг к дружке, сидели седовласые веселые старцы. Не дойдя, он остановился. Воин Афанасьевич с удивлением следил за ним. Васька обошел стол и направился к углу. Там, в углу, сидел, опустив голову, грузный человек. Он так устроился, что светильник в настенной нише освещал его руки и колени. Васька подкрался сбоку и заглянул в книжицу, с которой возился грузный человек.

Он угадал — тот срисовывал лица веселых и задумчивых старцев. Линии грифеля ложились крест-накрест, и из этих решеток вдруг возникала игра света и тени. Рисовальщик поднял голову и увидел Ваську.

— Не угодно ли господину иметь свой портрет? — спросил он. — Всего полгульдена — и вы получите работу художника, которого знает весь Амстердам. Всего полгульдена, молодой господин…

Ваську поразило, как печально он это сказал.

— Мой портрет? — переспросил он.

На флейте Васька кое-как наловчился понимать голландских моряков, но сам изъяснялся кратко и очень осторожно.

— Да, ваш. Вы иноземец, я вижу. Вы не знаете меня.

О том, что Васька иноземец, нетрудно было догадаться по его польскому кафтану из лосиной кожи.

— Всего полгульдена, — повторил грузный человек. — И никто ничего не узнает.

Васька быстро подошел к Воину Афанасьевичу.

— Мне гульдентымф нужен.

— В своем ли ты уме?

Кроме монет, начеканенных из церковного серебра, в Речи Посполитой были еще и монеты из дурного золота, которыми осчастливил государство чеканщик Андреас Тымф. Нужно было побольше монет, а содержание в них золота особого значения во время «кровавого потопа» не имело. Оказалось же потом, что один гульдентымф должен соответствовать тридцати серебряным грошам, но народ оценил его в двенадцать или тринадцать грошей. Таких сомнительных денег у московитов было десятка три монет, на флейте их в уплату за проезд не взяли, так что даже гульдентымфы сейчас приходилось беречь.

— Никогда не просил… на грифели и на бумагу разве… один всего…

— Да на что тебе?

— Глянь-ка, — Васька показал на рисовальщика.

— Ну и что?

— Он рисует. Он с живства рисует! Не то что наши богомазы! Не срисовывает, а смотрит и с живства!

О труде иконописцев Воин Афанасьевич имел смутное понятие. Малюют образа — такие, какие дед и прадед малевали, тем и кормятся. О том, что можно поставить перед собой человека и изобразить его на бумаге, Воин Афанасьевич не догадывался — глядя на картины и гравюры, полагал, что они создаются по памяти и воображению.

— Ну и Бог с ним, — сказал он Ваське. — Такое его ремесло.

— Он меня срисовать обещал!

— За гульдентымфа? Вася, денег у нас негусто…

И тут случилось чудо — в темном помещении возник ангел.

Воин Афанасьевич как раз смотрел на рисовальщика, когда у него за плечом появилось ангельское лицо. Таких красивых лиц им раньше видеть не доводилось — тонкое, точеное и такое своеобразное, что даже не сразу поймешь, юноша или девица. Золотые кудри обрамляли этот почти иконописный лик, сияли большие, просто нечеловечески большие темные глаза. Склонившись к рисовальщику, ангел зашептал ему в ухо.

Васька перекрестился.

Переговоры между рисовальщиком и ангелом были краткими, рисовальщик встал, и ангел вывел его из кабачка.

— Глянь ты, и денег с него не взяли, — прошептал Васька и устремился за ушедшими.

Но тетка, подававшая блюда, была начеку. Видя, что Васька сбежал, она подошла к Воину Афанасьевичу и потребовала рассчитаться за съеденное и выпитое.

— Кто был тот человек, который рисовал? — спросил Воин Афанасьевич.

— Это знаменитый художник, который сбился с пути истинного, — ответила тетка. — Мужчина должен отвечать за свои грехи, а он не хочет!

Воину Афанасьевичу стало страшновато от строгого взгляда и голоса тетки. Он вспомнил — такова же была и монахиня, которую во Пскове привечала матушка: как придет, да как увидит во всем доме сплошные грехи, да как примется наставлять и грозить смертными карами — комнатные девки и бабы чуть без чувств не валились. Но монахиня была суха, как опавший лист, эта же — дородна и вид имела самый грешный, груди так и рвались вон из тугого шнурования.

Рассчитавшись, он взял два узла с пожитками и поспешил на улицу.

Улица была пустынна, рисовальщик, ангел и Васька исчезли.

Воину Афанасьевичу стало страшно. Не то чтобы от Васьки было так уж много пользы (спасение из Вавельского замка в тот миг напрочь забылось), не то чтобы он был равноправным собеседником, но он на чужбине единственный свой, если пропадет, что тогда?..

Бегать с узлами страх как неловко, но Воин Афанасьевич побежал, свернул в переулок и чуть не свалился в канал, еще ничем не огороженный. По каналу скользили лодочки, в одной, побольше, две женщины развлекались: пели под лютню, кавалеры им подпевали.

Надо было спросить, не встречались ли тут, на набережной, три человека, но Воин Афанасьевич вдруг застеснялся.

Он постоял, собираясь с духом, подыскал нужные слова и обратился к пожилому человеку, что, привязав лодку, взбирался на берег по каменным ступеням. Тот сказал, что бегущего человека в длинном лосином кафтане вроде тут не замечал, да и поди пойми в потемках, из чего тот кафтан. Потом по доброте своей полюбопытствовал, с чего бы человеку бегать ночью: удирал от городской стражи или за кем-то гнался? Воин Афанасьевич объяснил, кого преследовал Васька.

— Рисовал пьяные рыла в кабачке? — попросту спросил собеседник. — И за ним пришел то ли юноша, то ли девица? Кажется, я этого господина знаю. Пойдем, провожу, мне по пути.

Он повел Воина Афанасьевича узкими и кривыми улочками, привел к дому, также необычайно узкому и высокому.

— Вот тут живет рисовальщик — если еще и отсюда не погнали за долги. Бедный человек, такой дар ему от Бога, такие богатства были — и кто он теперь? Стучите, мой господин, да вот же дверной молоток…

Воин Афанасьевич постучал. Дверь не отворилась, но отворилось окно, выглянула женщина. Ей на вид было малость за тридцать, на голове — простой полотняный чепец, смахивавший на русский повойник, но из-под него шли двумя волнами, прикрывавшими виски, пушистые темные волосы. Брови и глаза также были темными, а очертания лица — правильными. Женщина держала подсвечник в правой руке, а левой придерживала на груди темно-красную шаль.

— Что господину угодно? — спросила она. — Если хотите приобрести картину или офорт, приходите завтра, сейчас уже поздно, и в дом мы не впускаем.

— Добрый вечер, — ответил Воин Афанасьевич. — Я своего товарища ищу. Сказали, он к вам пошел.

— Титус! — крикнула женщина, отвернувшись от окна. — Это московит!

И она, закрыв окошко, ушла.

Воин Афанасьевич остался стоять у дома, и распахнувшаяся внезапно дверь едва не треснула его по лбу. На пороге стоял ангел.

— Заходите, — пригласил он.

Воин Афанасьевич вошел в тесные сени, оттуда его препроводили в верхнее жилье. Он оказался в комнате, стены которой были сплошь увешаны картинами, некоторые из них были не завершены, являли собой либо человеческую фигуру на светлом полотне, либо отдельно — старческую руку или старушечье лицо, либо — что-то вовсе непонятное. Одна картина стояла посреди комнаты на особой подставке. Она изображала старца, за спиной которого стоял ангел — тот самый, что отворил дверь. Старец писал в толстой тетради, ангел нашептывал на ухо. Оба были — как живые.

— Я хотел за тобой бежать… — виновато сказал, появившись из-за картины, Васька. — Да вот, ты уж прости…

— Вы действительно московиты? — спросил ангел. Лишь услышав голос, Воин Афанасьевич убедился, что это юноша.

— Да, мой господин, — ответил Воин Афанасьевич.

— Как прикажете к вам обращаться?

— Мое полное прозвание вам будет трудно выговорить, — подумав, сказал Воин Афанасьевич. — Можете говорить так: Ордин.

— А я — ван Рейн. Титус ван Рейн.

— Отец, погляди, это нужно успеть зарисовать.

Из-за стола встал грузный широколицый мужчина, чем-то смахивавший на старца с тетрадью, только черты лица были более округлы да борода не столь длинна.

— Поди скажи матушке, чтобы принесла угощение, — попросил он. — Эти кафтаны нам, может быть, скоро пригодятся. Садитесь, сударь.

Это относилось к Воину Афанасьевичу. И он сел на раскладной табурет, пока еще недоумевая, что тут должно произойти.

Ангел привел женщину в чепце. Она несла поднос, на подносе были тарелка с двумя лепешками, каждая — с мужскую ладонь величиной, четверть округлой и приплюснутой головы желтого сыра, еще несколько ломтей другого сыра, темного. Воин Афанасьевич даже забеспокоился — он, кажется, опять попал не в ту Европу, здесь не подают на стол горячего, а оно было бы очень кстати.

Поднос она установила на грязном, заляпанном краской столе без скатерти. Стол этот очень удивил Воина Афанасьевича — без скатерти в Москве, во Пскове да даже и в Царевиче-Дмитриеве не обходились, разве что в самых бедных домах — и то для праздника хоть какую стелили.

Потом эта женщина принесла снизу, из кухни, две кружки светлого пива.

— Сынок, за работу, — сказал старший ван Рейн.

Титус взял с полки небольшой альбом.

Рисовальщики попросили Воина Афанасьевича и Ваську сидеть смирно, разве что двигать той рукой, в которой пивная кружка. Старший работал быстро и увлеченно.

— Вот так, — сказал он. — Смотри, как на нем складки ложатся, сынок, смотри, какие потертости и заломы.

Он показал свою работу Титусу, потом Воину Афанасьевичу. Изображенная фигура не имела лица, лишь несколькими штрихами обозначенную голову, но лосиный кафтан глядел, как живой.

Пока юноша доканчивал свой труд, Воин Афанасьевич пошел смотреть картины и рисунки на стенах. Старческие руки его озадачили — для чего это нужно? Он привык видеть гладкие узкие кисти и безупречные пальцы на святых образах. Перед одним творением он остановился, даже не сразу поняв, что это за округлый предмет, раскрашенный так живо и выразительно. Потом вгляделся и понял: да это же голая пятка! Пятка была, как ей полагается, при босой ноге, но при ноге коленопреклоненной и набросанной кое-как, словно торчащей из тумана.

— Вот, полюбуйтесь! Паломника встретил возле Старой церкви, пошел за ним — хотел уговорить попозировать. Совершенно замечательный подбородок и эти длинные морщины. Он вошел, преклонил колени. Дело было в апреле, он шел в сандалиях на босу ногу, я увидел пятку — и понял, что обязан сохранить ее для потомства. Она мне понадобится для большой работы. Когда-нибудь я напишу «Возвращение блудного сына» — у него, после трудов в свинарнике и путешествия домой по грязи и камням, должны быть именно такие пятки.

Ван Рейн-старший настолько легко освоился с гостями, людьми чужими, да еще московитами, что Воин Афанасьевич сильно удивился — ему такой легкости было не дано.

— А это кто? — спросил Воин Афанасьевич, показывая на портрет старца с ангелом за плечом.

— Это мой «Евангелист Матфей». Так ведь оно и было — он писал свое Евангелие, а ангел подсказывал, — усмехнулся старший ван Рейн. — Господь послал мне прекрасное семейство, я вижу во всех образах, что приходят мне в голову, хоть из мифологии, хоть в библейских, черты Титуса и моей Хендрикье.

Васька, взяв без спроса на столе лист хорошей бумаги и кусочек мела, принялся срисовывать евангелиста Матфея с ангелом. Он не замечал, как переглянулись Титус и господин ван Рейн. Титус, кивнув и присев на скамью в углу, взялся рисовать увлеченного делом Ваську. Госпожа Хендрикье прибиралась в комнате, складывала в стопки книги и рисунки. Господин ван Рейн помогал ей. Воин Афанасьевич вдруг почувствовал себя неловко — все были чем-то заняты, он один без дела.

— Я хочу написать большое полотно, — сказал господин ван Рейн. — Я получил заказ от одного дворянина с Сицилии. Он хочет иметь в своей галерее Гомера. Но как изобразить Гомера? Слепое лицо и открытый рот — как если бы он читал нараспев свою поэму? Нет, мне нужны слушатели, и даже не обычные слушатели, а такие, чтобы не отвлекались и были сосредоточенны. Я подумал: что, если Гомер диктует поэму ученикам? Сам-то он записать не может, ибо слеп. А через лица учеников я покажу весь восторг и всю власть стихов… Их будет двое, один ужаснется, слушая про бой с Гектором, другой сам вообразит себя или Гектором, или Ахиллом… Хорошо придумано? Так вот, я бы хотел списать одного из учеников с вашего друга. Поглядите на него — мне кажется, он сейчас воображает себя ангелом…

И точно — Васькины губы шевелились, как будто он беззвучно произносил евангельские строки.

— Вы не слишком далеко остановились? — спросил Титус. — Позировать придется каждый день, раз отец так страстно желает поскорее начать и окончить эту работу. Но много платить мы не можем.

Ангел смотрел на жизнь проще отца — и куда более деловито.

Оказалось — Васька слушал последнюю часть разговора.

— Платить? — переспросил он по-голландски и сразу перешел на русский. — Войнушка, объясни им, Христа ради, что не надо мне ничего, никаких денег, пусть только позволят приходить и копировать! Я все для них делать буду — дрова колоть, горшки мыть! Только бы позволили!

Воин Афанасьевич махнул на него рукой, что означало: помолчи, непутевый.

— Нигде мы еще не остановились, — горестно сказал он. — Сегодня только с судна сошли. Где мы в такое время можем найти ночлег?

Отец и сын переглянулись.

— Сейчас на улицу выходить лучше не стоит, — сказал Титус. — Мы поселились в не очень хорошем месте. Это, конечно, временно…

Будь Воин Афанасьевич поопытнее да знай он голландский язык получше, уловил бы в голосе ангела едва заметный упрек главе семейства. Но он еще только учился правильно приспосабливать свое знание немецкого языка к амстердамскому наречию.

— Ночуйте в мастерской. Моя Хендрикье даст вам одеяла, — предложил ван Рейн-старший.

Пришлось принять предложение.

Женщина, которую звали необычным для московитов именем Хендрикье, принесла одеяла и помогла устроить на полу постели.

И случилось чудо — Воин Афанасьевич поймал ее взгляд. То есть как — поймал? Она смотрела на господина ван Рейна, а воеводский сын словно бы перехватил этот взгляд.

В Вавельском замке много толковали о нежных чувствах между дамами и кавалерами. Было даже известно, кто с кем шалит втихомолку. Слово «любовь» применительно к отношениям мужчины и женщины смущало Воина Афанасьевича: он плохо понимал, что имеется в виду. Желание — да, это ему было известно, молодцы желают девиц и ради этого готовы под венец, совместная жизнь супругов — тоже, он понимал, что супруги ложатся в одну постель не для того, чтобы смотреть сны.

Но только сейчас он догадался, что в долгом взгляде Хендрикье на грузного, обрюзгшего, взъерошенного господина ван Рейна — самая доподлинная любовь…

Глава семнадцатая

Титус и Хендрикье смогли найти в двух шагах от своего дома комнату, которую сдавала старая вдова. Комната была каморкой на чердаке, но Васька от счастья только что не скакал козлом. А Воин Афанасьевич, еще толком не поняв, на кой ему сдался Амстердам, согласился пожить в той комнате и понаблюдать, каковы нравы в европейском городе. О Кракове он так ничего и не понял, потому что сидел в Вавеле, а тут получил наконец возможность приглядеться.

Но как приглядеться? Просто слоняться по городу? Воин Афанасьевич был несколько озадачен своим бездельем — в Вавеле он хоть в сенях перед королевскими апартаментами службу отбывал. Васька — тот, будучи прирожденным безмятежным дармоедом, тут вдруг переродился — рисовал, вместе с Хендрикье ходил на рынок за припасами, резал бумагу, мыл кисти, помогал на кухне, играл с маленькой дочкой ван Рейна и Хендрикье Корнелией, пел ей русские песенки.

Но Титус, юноша сообразительный, узнав, что Воин Афанасьевич знает латынь, нашел ему учеников, с которыми следовало читать и разбирать то Плутарха, то Цицерона. В школе они с заданиями не справлялись, и родители охотно нанимали иноземца за небольшую плату. Заодно ученики сами учили Воина Афанасьевича правильной голландской речи.

Это была мирная и честная жизнь, даже с некоторой роскошью. Воин Афанасьевич несколько раз спрашивал себя: за этим ли прибежал сюда из России? Возможно, иному московскому жителю, менее образованному, Амстердам показался бы раем. Но Воина Афанасьевича смущало то, что он не находит применения всем своим способностям. Латынь — это отлично, однако хотелось более яркого и громкого признания своих талантов. Каких — он и сам бы не мог теперь объяснить, но знал, что они имеются.

Два месяца спустя после своего прибытия в Амстердам Воин Афанасьевич сидел у окошка и сверху вниз глядел на деловитых голландцев и голландок. Васька ушел с Хендрикье на большой рыбный рынок посреди города. Этот рынок расположился на большой площади, сама же площадь была приспособлена под рынок неспроста: она образовалась на плотине, которую в незапамятные времена поставили на реке Амстел, и там было удобно швартоваться судам, доставлявшим товар. Васька даже бегал туда без дела, просто так — рисовать торговцев под навесами и покупателей с корзинами. Пока что получалось коряво, но он не унывал — он вообще никогда не унывал.

Воин Афанасьевич видел сверху, как идут Васька и Хендрикье. Он даже не задумывался, почему узнает эту женщину за версту. Что-то в ней было такое — необъяснимое, все к ней тянулись, и Титус, которому она после смерти жены ван Рейна заменила мать, и художники — друзья ван Рейна, а Васька — тот вертелся вокруг нее, как щенок, счастливый, когда ему потреплют загривок.

До сих пор Воин Афанасьевич женщин знал скверно. Была мать — но что мать понимает в Плутархе? Были комнатные и дворовые девки, на одно лишь и годные, но он брезговал. В Вавеле были пани и паненки, бойкие, смешливые, этих он боялся. Но внимательные темные глаза Хендрикье притягивали его, ее округлые ловкие руки завораживали. Если бы кто ему сказал, что именно в такой женщине он нуждается — мягкой, тихой, ласковой, понимающей, непобедимо женственной, но способной стать матерью для любимого, — он бы сильно удивился.

Часто московские родители искали для своего отрока невесту, которая была бы на пару годков постарше, даже говорили, что государыня Марья Ильинична старше Алексея Михайловича на пять лет. Объяснялось это разумно: парню в семнадцать нужна зрелая девица, а не перепуганное дитя. Хендрикье была старше лет на десять — вроде многовато, но сердце подсказывало: нужна именно она.

Надежды не было — она любила ван Рейна, любила истинно, как положено доброй жене любить мужа, но и как положено умной матери любить дитя: Хендрикье знала все достоинства и недостатки ван Рейна и вдвоем с Титусом вела семейное хозяйство так, чтобы живописец доставлял поменьше хлопот. Воин Афанасьевич очень удивился, узнав, что они не венчаны, а живут вместе уже очень долго. Сосед объяснил Ваське: все имущество ван Рейн унаследовал от покойной жены, и в завещании есть условие: если вступит в повторный брак, имущества лишится. Вот Хендрикье и согласилась ради него терпеть презрение соседок и даже гнев священников, лишивших ее причастия.

Воин Афанасьевич увидел Ваську и Хендрикье, обрадовался — можно будет перед уроком зайти в мастерскую и на кухню, спросить, каковы покупки, получить кусок плохого хлеба с отличным тминным сыром. Но Васька примчался к нему, сильно обеспокоенный.

— Нас ищут! — выпалил он.

— Кто ищет?

Первая мысль была — о хитром пане Янеке и не менее хитром ксендзе Циховском.

— Наши!

— Какие еще наши?

— Наши, русские! Я их на рынке встретил. Слышу — русская речь! Я — туда! А они меня в лицо-то не знают, а одет-то я на здешний лад…

Титус позаботился о том, чтобы московиты приобрели ношеное голландское платье, а Хендрикье старательно починила черные камзолы и штаны.

— Ну, русская речь, и что же?

— Они нас по всему Амстердаму который день ищут! Одного кличут Иваном, другого — Петром, а главный у них — Арсений Петрович!

— Господи Иисусе!

Арсения Петровича Шумилова Воин Афанасьевич знал и недолюбливал. Подьячий Посольского приказа казался ему хуже монаха-постника, считающего себя единственным владельцем священных истин.

— Как же быть-то? — спросил Васька. — Они молодцам из городской стражи денег дали. Кто-то их научил с лодочниками договориться! Батюшки-светы, как же быть?! Ведь потащат домой в цепях!

Насчет стражи Воин Афанасьевич меньше беспокоился — она днем за порядком на улицах не следит, ей дай Бог с рынками управиться, ночью же он сидит дома. А вот лодочники были опасны: все грузы более значительные, чем корзина с рыбой, доставлялись в дома горожан по каналам, и лодочники знали многих жителей в лицо, даже в самых нищих кварталах. А о том, что ван Рейн после больших неприятностей был вынужден поселиться именно в таком квартале, Васька узнал от того же соседа, который рассказал про Хендрикье.

— Уезжать надо, — сказал Воин Афанасьевич. — Но как они додумались искать нас тут?

— Они за нами от самого Кракова шли и по морю плыли. Войнушка, родненький, нас же на Соловки отправят, на покаяние! А там не старцы, там — звери! Лютуют! Как же быть?..

Вскоре выяснилась причина Васькиного ужаса. Он понимал, что нужно удирать из Амстердама без оглядки. Но покидать мастерскую ван Рейна он решительно не желал!

Был еще выход из положения — подкупить лодочников, пусть бы донесли погоне, что Ордин-Нащокин-младший и Чертков подались, скажем, в Антверпен или в Гаагу, за каким бесом туда подались — неведомо. Но лодочники могут перехитрить — деньги взять, а потом и донести обо всем Шумилову.

Рассказывать ван Рейну и его семейству о своей беде Воин Афанасьевич и Васька не стали: живописец добр, но душа его витает невесть где, промеж евангелистами и Гомером, а сынок Титус, который вместе с мачехой вынужден заниматься делами, поневоле повзрослел раньше срока. Ему бы за широкой батюшкиной спиной жить, горя не зная, а получилось наоборот — батюшка укрылся за его по-юношески тонкой и узкой спиной. Зная, что жизнь и без того тяжела, захочет ли он и дальше укрывать беглых московитов?

Решили каждый день Богу молиться, утреннее и вечернее правило вычитывать, авось пронесет…

Васька еще несколько раз видел в городе Шумилова. Ему удавалось подслушать разговоры московитов, но не целиком, и он даже не стал рассказывать о последней встрече Воину Афанасьевичу, чтобы не сподвигнуть товарища на бегство. Какое бегство, когда дуют ужасные ветры и зима на носу?

Меж тем положение ван Рейна лучше не становилось. Хотя горожане давали ему заказы, но денег не хватало. Титус и Хендрикье делали все возможное, берегли каждый грош, а он тратил время на походы в портовые кабачки. Лица старых матросов, бродячих актеров, мелких воришек, пожилых проституток — вот какова была его добыча. Наконец стало ясно, что дом семейству не по карману, придется съезжать.

Хендрикье могла вернуться с дочкой к родне, ее бы приняли. Красавчик Титус мог жениться на дочери лавочника, у которой есть в хозяйстве все, кроме златокудрого ангела. Но покидать господина ван Рейна они не желали.

Узнав, что решение о переезде в другое жилье, более тесное, Васька сильно расстроился. Он, избалованный московскими перинами чуть не в аршин толщиной, в которые проваливаешься и один нос наружу торчит, привык спать на полу в мастерской и был совершенно счастлив. Теперь его лишали этого замечательного места.

Переезжать следовало как можно скорее — чтобы в новом жилище успеть залатать все дырки и обжиться до наступления зимнего холода. Господин ван Рейн и Хендрикье помнили время, когда каналы не замерзали, но что-то в мире изменилось — стало холодно. А перевозить имущество они собирались на лодке.

Васька мог преспокойно помогать таскать узлы и ящики, но вот Воину Афанасьевичу не следовало среди бела дня открыто суетиться на берегу. Он мог смотреть из окошка, но спустился поговорить с Хендрикье и совершить то, что давно уже держал на уме: передать ей сверточек с монетами. До сих пор было как-то неловко.

Она тихо поблагодарила. Когда брала сверточек, пальцы соприкоснулись. Воин Афанасьевич покраснел. Доводилось ему в Вавеле держать за руку Анриэтту, но тогда было не так! Белые холеные пальцы француженки с отполированными ноготками и попорченные домашней работой, с короткими и плохо вычищенными ногтями пальцы голландки — отчего одни вызывали неприязнь, а другие, неожиданно для воеводского сына, — прилив нежности?

Тут бы ему поклониться и уйти, но он не мог, он принялся передавать в лодку пожитки.

Господин Ван Рейн был занят погрузкой картин в рамах, картин без рам и рам без картин. Васька помогал ему и, желая обругать неповоротливого лодочника, развернулся к нему. Сделал он это вовремя.

Лодочников было двое, и они беззвучно перешепнулись, еле заметным жестом указывая на Воина Афанасьевича. И вот тут Ваське пришлось сделать выбор: или плыть с семейством ван Рейна, чтобы помочь устроиться на новом месте, или спасать воеводского сына.

Он выбрал долг дружбы.

Когда лодка заскользила по темной воде и мерно заплескали волны, он взбежал по каменным ступеням причала:

— Войнушка, беда, они тебя опознали.

Воин Афанасьевич опомнился.

Вдвоем они наскоро увязали все имущество и побежали куда глаза глядят, даже не рассчитавшись за конурку на чердаке.

Потом было очень плохо. Им пришлось провести ночь на рынке, под навесом, за пустым прилавком, где днем раскладывали рыбу. Васька знал, куда уплыло семейство ван Рейна, но идти туда и проситься на ночлег было опасно — лодочники не дураки, а Шумилов и вовсе умен, взяв верный след, будет гнаться до конца.

С утра Воин Афанасьевич и Васька, продрогнув, пошли в портовый кабачок греться горячим гороховым супом со сливами и имбирем. Там у порога сидела пьяная баба в таком состоянии, что надо бы хуже, да не бывает. Васька, пожалев, спросил, кто она такова и где живет. Как выяснилось, правильно сделал — баба была прачкой, жила с товарками в скверном домишке, имела там угол, а в другой комнате того же домишки жили мужчины — портовые грузчики, и, приведя туда свою находку, московиты сразу уговорились, что проведут в этом притоне две или три ночи — пока не снимут другое жилье.

За жильем гонялся Васька, Воин Афанасьевич носу на улицу не казал и только сражался со зловредными насекомыми. Разговаривать с грузчиками он побаивался. Но они его боялись не меньше — кто его разберет, что за человек, и не донесет ли, что они промышляют при погрузке и выгрузке мелким воровством. В конце концов именно они присоветовали московитам идти в Харлем — там жизнь дешевле.

Чуть было Васька с Воином Афанасьевичем не рассорился — он не желал уходить из Амстердама, без семейства ван Рейна ему и жизнь была немила. Воину Афанасьевичу тоже не хотелось покидать город и учеников, к которым он привык. В Харлеме латынь вряд ли кому была нужна. Но и оставаться было опасно.

Решили, пока есть деньги, перебираться в Антверпен — город большой и богатый. Но пешком, не имея подходящей одежды и обуви, идти туда невозможно, нужно прибиться к каким-нибудь купцам, что возят грузы. Прибиваться — страшно: что, если Шумилов догадался поладить с купцами? Кончилось же тем, что грузчики посадили их на баржу, идущую в Хейзен, и вздохнули с большим облегчением.

Из Хейзена Воин Афанасьевич и Васька с большим трудом добрались до Утрехта. А в Утрехте сжалился над ними Господь.

В кабачке, куда они зашли погреться, держали для увеселения музыкальные инструменты и две шахматные доски. Как раз одну разложили два прилично одетых господина и неторопливо двигали фигуры, а над ними нависло человек пять зрителей. Подошел взглянуть и Воин Афанасьевич. Он сразу увидел ошибочный ход, но промолчал — нехорошо вмешиваться в чужую игру. Когда же ход привел к шаху и мату, когда начался горячий спор о причинах поражения, он набрался смелости и высказал свою точку зрения. Слово за слово — неведомо откуда взявшемуся оборванцу предложили, раз уж он такой умный, сыграть партию. Воин Афанасьевич эту партию выиграл — и с того началось его проникновение в высший свет Утрехта.

Васька, сообразив, какая тут возможна польза, предложил ему играть на деньги. Деньги вроде были небольшие — гульден за выигрыш. Но местные любители шахмат стали приглашать московитов для игры в несколько домов, где это развлечение было в почете.

Понимая, что Шумилов может и до Утрехта доехать, Воин Афанасьевич придумал себе другое имя — польское, но не то, под которым его знали в Вавельском замке. Он стал Даниэлем Лунским — «Даниэль» потому, что имя европейское, к нему и привыкать не придется, «Лунский» — короткое прозвание, легко запомнить.

От добра добра не ищут — сняв комнатку в предместье, Воин Афанасьевич и Васька решили провести в Утрехте зиму, а потом, как потеплеет, двигаться дальше, на юг, к Антверпену. Из Антверпена можно было поехать в Брюссель, а вот из Брюсселя пробираться во Францию.

Франция в представлении Воина Афанасьевича была огромным Парижем. А в Париже — молодой король, который покровительствует наукам и искусствам. Там еще при покойном короле появилась академия, в которой собирались писатели, поэты, драматурги, чтобы холить и лелеять французскую словесность. Москва о таком и мечтать не могла. В Париже — театры, музыка, утонченные европейские вкусы. Воин Афанасьевич понятия не имел, чем бы он мог там заниматься, но душа после всех испытаний снова рвалась к возвышенному.

Васька же от новых утрехтских знакомцев узнал, что в Париже есть свои художники — не хуже, чем в Амстердаме.

Нужно было дождаться весны — и в путь!

Но Шумилов спутал все замыслы. Лодочники, как и можно было ожидать, донесли ему, где видели людей, описание которых получили. Ивашка и Петруха обошли весь квартал, поняли, что упустили добычу, погоревали, а потом стали думу думать: куда могли податься беглецы. Выбираться из Амстердама можно было либо по раскисшим дорогам, либо водой. Пошли в порт…

Грузчики, что выпроводили Воина Афанасьевича с Васькой, узнали, что ходят между молами и складами люди, платят деньги за сведения. Они поняли, что помогли скрыться преступникам. Хотя на воров эта парочка не походила, но преступления разные бывают. Так были проданы сведения о барже, что ушла в Хейзен.

Шумилов понимал, что туда нужно попасть поскорее. Но пришлось ждать другую баржу — лошадей у московитов не было, а покупать каких-то кляч ради этого путешествия они не хотели.

Прибыв в Хейзен, Ивашка с Петрухой поняли, что тут Воину Афанасьевичу не житье. Они стали расспрашивать местный люд и сообразили, где можно искать пропажу. Из крупных городов ближе всего был Утрехт.

Но в Утрехте они сделали ошибку. Выяснив в Амстердаме, что беглецы подружились с живописцем, Шумилов решил, что и в Утрехте они станут искать такое же общество. Предположить, что Воин Афанасьевич начнет зарабатывать на жизнь шахматной игрой, они уж никак не могли. А в кабачках, где собираются рисовальщики, уличные музыканты и бродячие актеры, о двух московитах ничего не знали.

Ордин-Нащокин-младший был совершенно счастлив.

— Европейские нравы! — говорил он Ваське. — Тут в цене ум! Тут за умную игру платят! Не за то деньги получаешь, что в лавке простака обдурил, всучил ему сапоги из гнилой кожи, а за свой ум!

Он только не учел, что утрехтские жители отлично различали, где увеселение, а где ежедневный обязательный труд. И не подумал, что даже малому дитяти надоедает игрушка, если ее давать каждый день, он новую начнет просить. Он и другое не учел: что утрехтские любители шахмат, наблюдая за его игрой, сумеют перенять какие-то хитрости.

Проиграв подряд десять партий, Воин Афанасьевич перестал быть желанным гостем в кружках шахматистов. Игрушку разлюбили.

Еще какое-то время он приходил без приглашения, потом понял: что-то неладно. Вместо того чтобы исчезнуть незаметно, он пытался как-то объяснить почтенным утрехтцам, что желает продолжать шахматные состязания, даже привел довод: в своем отечестве он считался одним из лучших игроков. Это было враньем — москвичи, да и жители других городов, состязаний не устраивали, мерились они богатством и знатностью, но уж никак не умением передвигать резные фигурки.

Тогда Воину Афанасьевичу сказали прямо: в его услугах более не нуждаются. И сказали свысока — словно бы он был уличным торговцем или печником, которого вызывали, чтобы справился с каминной трубой.

Нужно было искать других способов прокормиться. Но сперва — сбежать из проклятого Утрехта!

Васька знал, что обиженный Воин Афанасьевич способен на решительные и странные поступки. Но бегство в Курляндию сам же Васька и подсказал; бегство из Бранденбурга невесть куда его уже малость озадачило, но он во всем положился на Божью милость. Господь был милостив — послал судно, идущее всего лишь в Амстердам, а не в Марокко. Но и в Курляндии, и в Бранденбурге у них были деньги. А в Утрехте денег было очень мало.

Однако запас Божьей милости, как тогда Васька решил, воистину неиссякаем.

Мартовским вечером они шли вдвоем из Домского собора Святого Мартина. В собор их занесло после теологического спора: может ли Господь присутствовать в лютеранском храме во время богослужения? С одной стороны — нет, потому что Он присутствует лишь в православных храмах. С другой — где тут, в Европе, православный храм возьмешь? Решили сделать попытку — авось Господь простит, если они помолятся перед образами, написанными на европейский, а не на византийский лад, потому что совсем не молиться перед образами — плохо.

Спор они продолжили, уже выйдя на улицу, уже шагая под мелким дождем и кутаясь в суконные плащи от пронизывающего ветра.

Дверь богатого дома, мимо которого они проходили, хорошо известного Воину Афанасьевичу дома, распахнулась, оттуда вылетела корзина, затем несколько пар обуви; из корзины поднялось ввысь и запорхало мужское исподнее; прогремел по ступеням дорожный сундучок; наконец был выпихнут толстый мужчина.

Этот мужчина огромным прыжком пролетел с верхней ступеньки на мостовую, а уж там растянулся во весь рост прямо у ног московитов. Как он не расквасил о камни лицо — просто уму непостижимо.

Дверь захлопнулась, опять отворилась, в мужчину незримая рука запустила вкривь и вкось увязанным тюком. Он, приподнявшись было на локте, опять рухнул, и дверь затворилась окончательно.

— Ни хрена себе! — воскликнул Васька.

Воин Афанасьевич молча смотрел на мужчину. Тот тоже потерпел в жизни крах — выходит, они собратья по несчастью.

— Тысяча дьяволов! — закричал мужчина. — Помогите же мне!

Воин Афанасьевич начинал учить французский язык и несколько удивился, услышав, что выкинутый из дома мужчина ругается по-французски.

— Помоги ему, Вася.

Васька, добрая душа, с немалым трудом поставил пузатого француза на ноги. Тот, наверно, опомнившись, перешел на голландский язык.

— Они грязные свиньи! Их место — в хлеву! — сообщил он. — Господа, я этого так не оставлю! Я ославлю их на весь Антверпен! Все узнают, что на завтрак у них подают окорок с плесенью, прогоркшее масло и хлеб, который грызли мыши! Они недостойны моих услуг! Я чуть с ума не сошел, пытаясь приготовить их ужасный хюгспот! Это не блюдо! Он лежит в желудке, как булыжник, а если есть его на ночь, как они едят, то от этой тяжести можно умереть!

— Вы повар? — спросил Воин Афанасьевич.

— Я лучший повар Парижа! Честь имею представиться — Жан-Луи де Водемон!

Странно показалось Воину Афанасьевичу, что человек дворянского звания нанялся в повара, но Европа на то и Европа, чтобы все в ней было не по-московски.

Васька, опять же по природному добродушию, принялся собирать разлетевшееся из корзины исподнее и прочие вещи.

— Не порекомендуете ли хорошую гостиницу, где я бы мог переночевать? — спросил Жан-Луи де Водемон.

— Нет, я таких гостиниц не знаю, — ответил Воин Афанасьевич.

— Куда же мне идти?! Я должен умыться, почистить свое платье! Мой кошелек!!!

Француз кинулся к сундучку, стал в нем рыться и вдруг завопил страшным голосом:

— Нет кошелька! Обокрали!!! Они украли мои деньги!

Он поднялся к двери и принялся колотить в нее кулаками, требуя денег и заодно другого имущества — штанов, подвязок, кружевных манжет и парика.

Ему даже не ответили.

Он спустился и встал столбом, повесив голову и тяжко вздыхая.

— Я погиб… Я не могу ночевать на улице, я умру…

— А что, Войнушка, не взять ли его к себе? На одну ночь? — предложил Васька. — Сами знаем, каково это — без крыши над головой…

— Просили у Господа милости — вот, получили… — буркнул Воин Афанасьевич. — Ладно, авось на том свете зачтется.

И, перейдя на французский, сказал:

— Господин де Водемон, мы можем предложить ночлег в своей комнате.

— Вы предлагаете ночлег мне — человеку, которого видите впервые в жизни? А если я вор? Если украду самое ценное, что есть в доме? Если унесу серебряные ложки и бокалы? Если стяну фамильный перстень с гербом? Да, я — вор! Меня нельзя пускать в приличные дома! — заголосил француз. — Завтра весь Утрехт будет знать, что я вор!

— Он спятил, — по-русски сказал Васька.

— Бог с ним, пошли отсюда, — решил Воин Афанасьевич.

— И то верно. Умалишенных нам еще недоставало…

Но, когда московиты направились прочь, Жан де Водемон побежал за ними следом, крича:

— Постойте, постойте! Вы обещали мне ночлег!

Деваться некуда — французу помогли собрать его имущество и повели с собой.

В крошечной комнатенке и двоим было тесновато, но хоть не холодно и не слишком сыро. Соорудили французу ложе на полу, устроили его там и развесили на просушку его грязное и мокрое исподнее — стирать-то все равно не в чем.

— Вы спасли меня, — сказал Жан-Луи де Водемон. — Я не останусь тут, клянусь честью! Я вижу, вы люди благородные и порядочные. Вам в этом мерзком городишке не место. Хотите ли ехать со мной в Париж?

Глава восемнадцатая

Московиты были в растерянности — чем дальше от Речи Посполитой, тем более недоумения вызывало их польское платье.

— Нужно переодеться на здешний лад, Арсений Петрович, — сказал Ивашка.

— Может статься, нас платье выдало. Они, чтоб им ни дна, ни покрышки, узнали от кого-то, что по городу ходят трое, одеты не по-здешнему, чего-то ищут, и догадались, — добавил Петруха.

Шумилов помолчал, уставившись в пол, хмыкнул и сказал:

— Да. А на какие шиши?

Деньги, что дала им Анриэтта, подходили к концу.

Но мысли о том, чтобы отступить и прервать погоню, у них не возникло.

— Кабы они осели в Нидерландах, было бы спокойнее, — как-то стал рассуждать Шумилов. — Тут лютеранская вера, католиков не любят, иезуитов к себе не пускают. Но если они сдуру потащатся во Францию?

Он очень хорошо запомнил, что рассказывала Анриэтта про иезуитское парагвайское государство.

— Деньги добудем, — буркнул Петруха.

— Шить под мостом с вязовой иголкой надумал? — спросил Ивашка, употребив старое иносказание — засесть под мостом было любимой затеей налетчиков.

— Мало ли богатых вдов?

— Да ну тебя! Ишь, чего удумал!

— А коли другого способа нет?

Не докладывая Шумилову, Петруха пошел в кабачок, куда они иногда заглядывали, спрашивать хозяйку, фрау Антье, о богатых вдовах. Хозяйка посмеялась и стала любопытствовать, что еще, кроме услуг богатым вдовам, умеет Петруха. Он ей нравился, к тому же посетителей в кабачке было очень мало, она могла позволить себе небольшое развлечение. Слово за слово — хозяйка рассказала, что появился в Утрехте человек, зарабатывающий на пропитание шахматной игрой. Петруха очень удивился, стал выспрашивать и вскоре понял, что хорошо бы пойти по следу этого человека с польской фамилией…

— Я сам с ним не раз игрывал, — вспомнил Шумилов. — Это у него хорошо получается. Сдается: точно он. Чем бы он еще мог тут прокормиться?

Московиты узнали, в каких богатых домах собираются кружки любителей шахмат. И тут уж пришлось одеть прилично хотя бы одного из троих — Шумилова. Черный кафтан с узким белым воротничком ему даже понравился, но черная шляпа с высоченной тульей — не очень.

— Дурак дураком, — сказал он, глядя на свое отражение в оконном стекле.

Но разговор в доме богатого торговца Брандта, большого любителя шахмат, он провел очень умно. Сказал, что родственники ищут молодого человека, ушедшего из дома после ссоры с отцом, что следы привели в Утрехт, что молодой человек отменно хорошо играет в шахматы.

— Теперь понятно! — обрадовался Брандт. — Понятно, отчего он брал деньги за хорошую игру! Вот так бывает, когда даже в лучших семействах балуют сыновей и не приучают к ремеслу. Гертье, позови госпожу, я должен ей рассказать про новоявленного блудного сына!

Пришла госпожа, круглолицая и полненькая, как большинство горожанок, и сообщила новость: с утра новоявленный блудный сын приходил, но ушел ни с чем.

— Тебя не было дома, я не успела рассказать. Сегодня у нас среда, Гертье и Зартье с утра гладили белье, я учила девочек стирать и сушить кружева, поэтому и не видела, когда ты появился.

— Он пришел просить денег? — спросил господин Брандт.

— Нет! Все гораздо забавнее — он пришел за вещами нашего мошенника!

— Как так?! — и господин Брандт, повернувшись к Шумилову, объяснил: — Мы, видите ли, имеем достаточно денег, чтобы держать французского повара. Теперь пошла такая мода — чтобы обязательно француз. Они действительно готовят лучше наших женщин — не обижайся, мое сердце! Ну, значит, все в нашем кругу наняли таких поваров, а я чем хуже? Стряпал он неплохо, но в доме стали пропадать вещи. Наши девушки, Гертье и Зартье, — честные, мы их с детства знаем. И прочие слуги — честные. Они понимают: если опозорятся, им придется уезжать из Утрехта, здесь они себе места уже не найдут. Мы заглянули в сундучок к повару и нашли там все пропажи. Он стал кричать, будто ему эти ложки, браслет и солонку подсунули. А я не люблю, когда на меня кричат. В общем, мы его вышвырнули на улицу. Но как получилось, что он прислал за своими вещами господина Лунски?

Шумилов стал расспрашивать, что известно о поваре. Известно было мало — рекомендовал повар, который уже год проработал у соседей, не более того.

— Надо предупредить соседей! — воскликнул господин Брандт. — Если человек дает рекомендацию земляку, то он должен отвечать за свои слова! Как бы и их не обокрали!

— Значит, вы не отдали господину Лунски вещей вашего повара?

— Отдали книги, хотя я очень хотела их оставить, — призналась хозяйка. — Это «Французский кулинар» и «Превосходная школа служителям чрева». Я не знаю французского, но нашла бы человека, который знает. Еще он просил кошелек повара, который лежал в сундучке. Но кошелька я не отдала. Я подозревала, что, когда этот мошенник идет за продовольствием на рынки, в его карманах оседает немало денег. Значит, в кошельке — украденные у нас деньги!

Шумилов спорить не стал.

Ивашка и Петруха, узнав такую новость, не слишком удивились.

— Он рано или поздно должен был с ворьем связаться, — сказал Петруха. — Дивно, что раньше этого не случилось.

— Стыд и срам… — Ивашка вздохнул. — Афанасия Лаврентьича-то как жалко!

— Воспитал сынка… — буркнул Петруха. — Сейчас этот повар, чтоб он сдох, живо сообразит, как наше чадушко в дело пустить! Шахматы в самый богатый дом двери отворят! А потом — и подумать жутко, что потом. Арсений Петрович, как по здешним законам за воровство наказывают?

— Нужно добраться до всех французских поваров, — ответил Шумилов. — Они здесь, в Утрехте, чужие, должны друг за дружку держаться. А если он доподлинно в воровской шайке… Своими руками в канал спущу.

Подходящие каналы в Утрехте имелись.

Если в Кракове Ивашка с Петрухой еще малость сомневались, прав ли Шумилов, решивший убить Ордина-Нащокина-младшего, то сейчас сомнений не осталось. Блудное чадушко не выдержит допроса с пристрастием, а как разболтает, откуда он родом и чье дитятко, так и будет срамотища и поношение Российскому государству и самому государю. Человек-то он не простой — воеводский сын. Тогда государь уже не сможет Афанасия Лаврентьевича утешать, и все благие начинания Ордина-Нащокина-старшего прахом пойдут.

Ивашка смотрел на Шумилова и мысленно желал начальнику поскорее свершить задуманное. Он устал жить в дороге, он хотел к Денизе и к деткам.

Петруха в глубине души восхищался Шумиловым. Арсений Петрович, приняв решение, сам же и хотел его выполнить, никого этой тяжестью не обременяя. Вот сидит, нахмурился, лишнего слова не скажет, а коли сравнивать людей с камнями, то сам Петруха, со всем своим задором и упрямством, против него — как слюда против кремня…

Беготня в поисках французских поваров оказалась долгой и бестолковой, иной лишь притворялся французом и боялся разоблачения, иной знать не знал господина де Водемона или же бессовестно врал. Наконец нашли повара, с которым встречался Жан-Луи де Водемон сразу после изгнания из дома Брандта, — приходил за долгом в полсотни флоринов. Тогда же, взяв деньги, сообщил, что уезжает в Париж, а едет не один — с двумя попутчиками, надо полагать, поляками.

— Этот ворюга знает дороги, — сказал Шумилов. — Он тут дома, а мы…

— Эх, были бы лошади… — пробормотал Ивашка и увидел, как Петруха исподтишка ему кажет кулак.

Славные выносливые бахматы остались в Бранденбурге. Где взять лошадей для долгой дороги, Шумилов не знал, но знал Петруха. Знал — и до поры молчал.

— Уведем, — шепнул он Ивашке, когда они вымелись за дверь.

— Откуда?

— Увидишь…

Не доложившись Шумилову, он исчез. На вопрос начальника подученный Ивашка отвечал:

— Пошел богатой вдовы домогаться.

— Бить его некому… — проворчал Шумилов.

А направился Петруха в порт.

Во всяком ремесле есть два святых понятия: «свой» и «чужой». Будь чужой хоть ангелом во плоти — много ему придется постараться, чтобы за своего признали. А «свой» — да явись он хоть пьяный в стельку, как только признают за своего, помогут. Это и сапожников касается, и актеров, да хоть богомазов. Петруха в порту был свой — ему довольно было дюжиной слов с портовым людом обменяться.

Не так уж много денег ушло у него за вечер в портовом кабачке, дважды угостил пивом ораву в полторы дюжины рыл, но на следующий день он знал, откуда приводят или водным путем привозят в Утрехт лошадей. Знал он также, где стоят конюшни, в которых лошади, совершив путь, отдыхают — ждут покупателя или судна.

Ивашка не был столь смел, но и он понимал: другого пути нет, без лошадей Ордина-Нащокина-младшего не догнать.

Ночью они подпалили конюшню и сами же подняли шум, сами ломали стены и выводили испуганных коней, накидывая им на головы пустые мешки — чтобы не видели огня. В общей суматохе отобрав четырех меринов помоложе, Ивашка с Петрухой быстро отвели их в порт и спрятали в пустом складе. Еще не сошел лед, хотя со дня на день могли прийти первые баржи с товаром, и склад никому не был нужен.

Еще чумазые после пожара, они прибежали к Шумилову, разбудили его и сказали, что лошади есть, только седел и сбруи нет, ну да на первые версты хватит и веревочных недоуздков.

— Где взяли? — спросил Шумилов.

— Господь послал.

— Ну, коли так, собирайте пожитки. Живо!

Ни вопросов, ни упреков не было. Петруха и Ивашка вздохнули с облегчением. Ивашка подумал: сколько лет трудился под началом Арсения Петровича, а как же его, оказывается, плохо знал. Петруха подумал: этому бы человеку да капитаном в моря ходить, он же просиживал штаны в Посольском приказе бог весть сколько лет.

Они уходили из Утрехта до рассвета, на неоседланных лошадях, не очень представляя себе, какие дороги им нужны, и понимали одно — двигаться надо к югу. И не тратить время на покупку седел, пока не удастся отъехать от Утрехта хотя бы на двадцать верст.

На второй день дорога привела их в Антверпен. Там решили отдохнуть сами и дать отдых лошадям. Ивашка невольно вспомнил, как сползала с лошади Анриэтта после первого дня в седле. Сам он с отвычки был немногим лучше.

Вспомнил Анриэтту и Петруха. Каждый конский шаг приближал его к Парижу, а в Париже — она, если только ее нелегкая еще куда-то не понесла. Сказала, будет ходить в театры. Что такое театр, Петруха представлял смутно. Думал, вроде ватаги скоморохов. Когда государь, смолоду пылая жаром благочестия, ополчился на скоморохов, ватаги подались на север, и Петруха видел в Архангельске эту потеху.

Чем ближе был Париж, тем мрачнее делался Шумилов. Ивашка его понимал — сперва, в восторге погони, он даже улыбался, а теперь задумался, как в огромном и чужом городе искать этого самого Водемона.

Вскоре обнаружилась еще одна беда.

Польские паны были очень чувствительны в вопросах чести, чуть что, хватались за рукоять карабели. Несколько раз московиты видели поединки, но им как-то так везло, что поединки завершались вмешательством других панов, после чего бойцы падали друг другу в объятия, могли и разрыдаться. Наконец в Камбрэ Ивашка и Петруха, прогуливаясь, чтобы после езды ноги размять, увидели французскую дуэль.

Бойцы наскакивали друг на дружку мелкими быстрыми шагами, при этом страшно топотали, а уследить за движениями вертких клинков не было никакой возможности. Вдруг один вскинул руку со шпагой, выпрямился и медленно опустился наземь. Второй опустил клинок и уставился на недвижное тело даже с некоторым любопытством. Потом он воткнул кончик шпаги в землю, выдернул и побежал, широко расставляя ноги в приспущенных ботфортах.

— Убил, что ли? — изумленно спросил Ивашка. Он не понимал: вот только что оба кавалера мирно беседовали, один даже улыбался, и вдруг — шпажный бой, стремительный и беспощадный.

— Бес его знает, — ответил Петруха, тоже сильно озадаченный смертоубийством. — Пошли отсюда, а то еще на нас подумают.

— Может, жив?

— Пошли, пошли, не наше собачье дело.

Ивашка понимал: при том задании, которое им велено исполнить, совершенно незачем попадать в острог по подозрению в убийстве. Окажись он свидетелем в Москве, бежал бы без оглядки, потому что незачем делать подарки Земскому приказу: обрадовавшись, что сцапали человека возле трупа, ярыжки и подьячие не станут искать подлинного душегуба. Но тут, поди, Европа, должен быть порядок… Должен-то должен, а Петруха прав.

Несколько минут спустя обоих осенила одна и та же мысль: а если сами влипнут в такую беду? Подойдет дворянин со шпажонкой на боку, спросит, как пройти в такой-то переулок, правильного ответа не получит — и выдернет клинок из ножен. А он так шустро клинком мельтешит — и ахнуть не успеешь, как грешная душа уже несется без покаяния к вельзевулам и сатанаилам. Как же быть-то?

Ни Ивашка, ни Петруха, ни Шумилов никогда не видали на Москве шпажного поединка. Знали, что могут сцепиться немцы у себя в Кукуй-слободе, знали, что при курляндском дворе такое случалось между высокомерными баронами, к большому неудовольствию герцога Якоба. Даже было известно, что иноземцы таким способом защищают честь. Но вот понятие о чести московиты имели совершенно неевропейское…

— Правильно сделали, — сказал, узнав про бегство, Шумилов. — Вот не было печали — придется еще шпаги покупать.

— На кой? Все равно мы ими махать не умеем, — ответил Ивашка.

— Пусть думают, будто умеем.

Решили в Париже продать лошадей, одеться на французский лад и приобрести хоть какие шпажонки.

С французским языком Ивашка и Шумилов имели дело в Посольском приказе, потом благодаря Анриэтте научились правильно произносить слова. По дороге они тоже не упускали случая поучиться. Поэтому, въехав в Париж через ворота Сен-Дени, они довольно скоро узнали у разговорчивых парижан, где можно недорого снять жилье. Петруха по-французски разумел плохо, с Анриэттой он объяснялся по-немецки, и потому он все время толкал Ивашку и взывал:

— Про театр спроси, про театр!

Оказалось, их в Париже три: Пале-Рояль, Бургундский отель и Марэ. Шумилов выяснил, что за вход нужно платить, и велел:

— Пойдешь туда, где будет дешевле.

— Если дешевле, там всякий сброд, а нам нужен театр, где бывают знатные господа, — возразил Петруха. И, немного поспорив, отправился в театр Пале-Рояль, рассудив, что, если в названии есть слово «королевский», значит, заведение приличное.

Пале-Рояль оказался целым дворцом. А театр располагался в его восточном крыле, и вход был на улице Сент-Оноре.

Петруха, далеко не трус, остановился у входа, не решаясь войти. Одно дело — скоморохи, которые устраивают свои потехи в любом дворе, зимой — в овине, другое — люди, которым сам французский король отдал в распоряжение такое огромное и великолепное здание. Теперь он уже не удивлялся, что Анриэтта скучала по парижским театрам. Он следил, как знатные господа выходят из портшезов и экипажей, приглядывался, как одеты. Женские платья во французском духе он видел и в Кракове, польские паны одевались на старый лад, разве что в Вавеле ради бала могли нарядиться по-французски, но туда Петруху не приглашали. В дороге всадники-французы были одеты без особой роскоши, многие — в плащах-«казаках», знакомых Петрухе по Курляндии. Тут же он впервые увидел мужчин в роскошных кружевах: в них чуть не полностью скрывались кисти рук, они свисали от колен до середины икры.

К тому же поляки-горожане стриглись коротко, а французские дворяне отращивали длинные кудри. Иные прически были настолько пышны, что Петруха дивился: как это на человеке такая грива может произрасти? Он не знал, что здешние плешивцы повадились заказывать себе парики, а мастера, норовя угодить заказчику, делали их все больше и кудрявее. Господа с кудрявыми гривами носили на себе множество лент и бантов таких цветов, что в русском языке для них и названий не было. Вместо кафтанов они, благо погода позволяла, надели коротенькие брасьеры, рукава которых, достигающие локтей, разрезанные там и сям, тоже были похожи на ленты. Из-под брасьеров топорщились, нависая над животами, заправленные в штаны белые рубахи. Поверх широких штанов эти господа нацепили нечто вроде юбки по колено.

Сам Петруха был одет на голландский лад, в темное, и людей в похожей одежде заметил недалеко от входа.

Подкравшись и увидев, что за вход нарядные господа отдают золотую монету, Петруха загрустил. Во-первых, у него такой монеты не было; во-вторых, просить ее у Шумилова было бесполезно.

Однако он стал приглядываться и увидел, что мужчины в простой темной одежде дают серебряные монетки. Вскоре выяснилась и самая низкая цена — два су. Это Петруху утешило — столько у него было! Отдав монетку, он пошел вместе со скромно одетыми людьми и, к удивлению своему, стал карабкаться вверх по лестнице. Лестница кончилась, и Петруха попал в галерею. Оттуда, протолкавшись к барьеру, он смог увидеть все помещение сверху. И он невольно воскликнул по-русски: «Ну, ни хрена себе!..»

Помещение поразило его величиной.

Ивашка однажды, еще до отъезда в Курляндию, сопровождал дьяка Посольского приказа Ерофея Ивановича Иванова (которого, так вышло, чаще называли Алмазом Ивановичем) в Кремль и ухитрился заглянуть в Грановитую палату. Он рассказывал Петрухе, что в ширину-де не меньше десяти сажен, в длину — столько же, а высотой — как терем в три жилья. Петруха не верил, что такое возможно. И вот — увидел собственными глазами.

Театр, который построил для себя кардинал Ришелье, был не так велик, как театры Марэ и знаменитый Бургундский отель. Марэ разместился в бывшем зале для игры в мяч, там помещалось около тысячи зрителей. Но и театр покойного кардинала имел все, что необходимо для спектаклей: ложи для знатных господ, передние и боковые, в каждой — по три кресла, внизу — партер со скамьями и стульями, за партером — еще место, где публика могла стоять. На галерее, куда неожиданно для себя забрался Петруха, не было скамеек, все время представления следовало не просто стоять, а еще и пихаться локтями, иначе ничего через головы не увидишь. Петруха, которого ни силой, ни ловкостью Бог не обидел, занял хорошее место и оттуда смотрел, как заполняются ложи.

Зрение у него было не хуже, чем у орлана-белохвоста, златоглазого красавца, который, паря над морем, за версту видит играющую рыбешку. Но дамы, занявшие места в ложах, были все на одно лицо — с одинаково низко вырезанными платьями, с одинаковыми белокурыми локонами вдоль щек, нарумянены, бес бы их побрал, тоже одинаково!

Он надеялся, что сердце подскажет ускорившимся стуком: вот, вот она! Но сердце билось ровно.

Зал почти заполнился, но несколько лож оставались пустыми. Петруха глядел на них с надеждой: а вдруг!..

В это самое время Анриэтта ехала по набережной мимо Лувра в великолепном экипаже. Рядом с ней сидела кузина, Франсуаза де Тонне-Шарант. Родство, впрочем, было весьма отдаленным, но их матери считались кузинами, так что дочери переняли это обращение. Девушка была фрейлиной герцогини Орлеанской, а герцогиня приняла появившуюся в Париже Анриэтту как лучшую родственницу: Анриэтта была крестной дочерью ее матери, ныне — снова королевы Англии, к тому же герцогиня знала, что в самое трудное время Анриэтта, тогда уже леди Тревельян, помогала изгнанной английской королеве деньгами.

Напротив сидели кавалеры — Адриен-Блез де Талейран, принц де Шале, и Луи де ла Тремуйль, сын герцога де Нуармутье. Франсуаза, которой было уже двадцать два года, сильно им увлеклась и хотела стать его женой, Луи де ла Тремуйль тоже порядком увлекся кудрявой золотоволосой девушкой, живой и насмешливой. Анриэтта покровительствовала влюбленным, это ее развлекало. Что же касается де Талейрана, он ухаживал за Анриэттой так, как человеку в годах, а ему было под шестьдесят, надлежит ухаживать за тридцатилетней дамой: с определенной долей иронии, но и с надеждой на благосклонность.

Он мог предложить весьма почтенное имя и возможность вести светский образ жизни. Сам он желал бы получить приданое Анриэтты. Оно образовалось случайно — кроме вдовьей части, которая ей причиталась после смерти мужа, но до восстановления монархии в Англии не могла быть получена, Анриэтта получила наследство от тетки, про которую и думать забыла. Ей казалось, что тетки уже нет на свете, но старушка поселилась в Бретани, сделалась скупа, как Евклион в комедии Плавта, и принялась копить деньги с той страстью, с которой раньше пускалась в похождения. Почему из всех племянников и племянниц она выбрала именно Анриэтту, так и осталось тайной.

— Мы можем поехать в театр, — сказала Анриэтта. — Что у нас сегодня?

— В Пале-Рояль? — спросил де Талейран. — Если с утра была пятница…

— Нет, четверг, — возразила Франсуаза. — Французская труппа играет по воскресеньям, средам и пятницам, а в остальные дни — итальянцы.

— Пятница. Значит, сегодня играет труппа Мольера. Если бы со мной был календарь…

— Четверг! Значит, дают итальянскую комедию! Но я знаю, что мы сделаем! Мы едем в Пале-Рояль и берем ложу! Если на сцене французы — значит, пятница! Если итальянцы — значит, четверг! — решила Франсуаза. — И не надо никакого календаря!

Де Талейран, признавая свое поражение, поцеловал ей руку.

Анриэтта задумалась, покручивая длинный локон. Она, вернувшись в Париж и обнаружив, что почти все дамы причесываются одинаково, велела делать себе прическу, как у Марии Манчини: пышные светлые волосы, разделенные на прямой пробор, взбиты по бокам, справа и слева на грудь спускается по локону. Манчини — брюнетка, у нее эта копна волос выглядит грубовато, но Анриэтта нашла нужное соотношение всех частей прически, и цвет ее волос, малость подправленный отваром ромашки для полоскания, уже воспет в дюжине мадригалов; осталось лишь понять, кому посвящаются стихи — ей или ее приданому.

— Хотел бы я, чтобы сейчас была пятница, — сказал де ла Тремуйль. — Мы бы полюбовались красавицей Бежар.

— Как много значит красота фамилии, — заметил де Талейран. — Арманда Бежар — это даже слишком красиво для буржуазки. Хотя она теперь по мужу Арманда Поклен, и опять нарушена гармония. Поклен — совершенно буржуазная фамилия, но актерка красивее многих наших фрейлин, фамилия не соответствует красоте.

— Она уродилась в отца, — сказала Анриэтта.

— И тут возникает вопрос об отце! — развеселились мужчины. — Ее супруг, придумавший себе прозвище Мольер, хотя на самом деле он Поклен, — кто он ей на самом деле?

— Перестаньте, господа, — одернула их Анриэтта. Она уже знала модную сплетню: якобы Мольер ухитрился жениться на собственной дочери от актерки Мадлен Бежар. Это вызывало у парижской молодежи особое любопытство, и Арманда Бежар, выступавшая под своей девичьей фамилией, пользовалась большим успехом.

Анриэтта попала в тот мир, куда стремилась, — в мир, где говорили о романах и стихах, где ходили в театры и слушали прекрасную музыку, где придворные учились танцевать, чтобы выступать в балетах вместе со своим молодым королем. Тут и не пахло московской скукой!

Все получилось так, как она хотела. У нее были деньги, был успех, она могла выйти замуж и родить детей, могла выбирать — блистать ли при дворе или стать хозяйкой замка, приглашающей к себе поэтов и художников. Но мужчины, которые домогались ее любви и ее приданого, ей не нравились. А уж в мужчинах она разбиралась.

Те, кто мог бы найти путь к ее сердцу, отважные участники Фронды, постарели, одни женились, другие скончались от давних ран. А те, кто блистал при дворе молодого короля, ей нравились, но не настолько, чтобы затевать с ними любовные интриги. Анриэтта знала, что одиночество ей не грозит, потому была разборчива и даже капризна.

Глядя на де ла Тремуйля, она подумала: он ведь чем-то похож на московита, то ли Пьера, то ли Петера, с которым она целовалась у дверцы дорожной кареты. Но у того взгляд более открытый, без лукавого прищура, и движения не вышколенные, не такие, которые вбил в душу и плоть учитель танцев.

Она бы сейчас охотно встретилась с московитами. Она бы даже хмурому Шумилову была рада!

— Едем в театр, господа, — сказала она. — Что бы там ни было — едем в Пале-Рояль!

Глава девятнадцатая

Воин Афанасьевич, добывая деньги шахматной игрой, еще мог собой гордиться: он пустил в ход ум и сообразительность, он получает награду за свои способности. Уроки латыни тоже способствовали гордости.

Но то, чего потребовал Жан-Луи де Водемон, не лезло ни в какие ворота.

Да, он собирался в Париж, но по дороге в Париж решил остановиться в Антверпене. Оставив московитов на постоялом дворе, он куда-то ушел, пропадал целый день, вернулся очень поздно и сказал:

— Нам улыбнулась Фортуна!

О Фортуне у московитов было темное понятие, и повар объяснил по-простому: удалось наняться в богатый дом.

— Я сказал, что со мной приехали два помощника, два моих лучших ученика, что повар без учеников — пустое место, и, знаете, друзья мои, ко мне уже было совсем иное отношение! Нам дают две комнаты — для меня и для вас, нам кладут хорошее жалованье! Что вы так на меня смотрите? Конечно, если у вас полные кошельки золота и пальцы в бриллиантовых перстнях, вы можете отказаться…

Сперва Воин Афанасьевич был просто ошарашен. Он и дома-то заглядывал на поварню очень редко. Васька — тот просто стоял, разинув рот. Но Жан-Луи де Водемон имел совершенно сатанинскую способность внушать людям свои мысли. На следующее утро воеводский сын и Васька поплелись с ним на рынок закупать продовольствие. А через час стояли, сгорбившись, у кухонного стола и под наблюдением Жана-Луи де Водемона резали морковку правильной соломкой. Сам он расхаживал по кухне в белом фартуке и держал речь.

— Они — дикари! — проповедовал повар. — Дай им волю, они поставят на стол бадью своего хютспота, и ничего более, а что это такое? Это простейшее мясное блюдо, все достоинство которого — в применении имбиря! Его состряпает любой недоумок! Мелко нарубить говядину или баранину, кинуть в котел вместе с капустой, шпинатом, даже горохом! Туда же — сливы! Боже мой, есть ли у них блюдо, куда они не кладут слив? Сливы, пропитанные уксусом, господа… И все это варить, варить, варить! С неимоверным количеством жира и имбиря! В просвещенной Европе этого бы и свиньям не дали! Или это ужасное «олиподриго»! Знаете, что это? В котел кидают все, что нашлось в кладовой и в погребе, все, что смогли купить на рынке. Есть свиная голова — туда ее! Есть свиная нога — туда ее! Вчерашний каплун, прошлогодние сосиски, артишоки, протухшая баранина — все туда! Побольше пряностей — и варить, варить, варить! Пока в печи не кончатся дрова!.. Боже мой, что вы натворили?!

Повар решительно смахнул нарезанную Воином Афанасьевичем морковную соломку на пол.

— Вот еще морковь! Режьте! Кусочки должны быть совершенно одинаковы! Я должен показать этим антверпенским бюргерам, что такое настоящая кухня!

Еще несколько дней на кухне — и Воин Афанасьевич впал в какое-то отупение. Он не мог понять, как вышло, что они с Васькой Чертковым поверили Жану-Луи де Водемону и стали его прислужниками. Обещание Парижа вскружило им головы — это верно, только при чем тут нарезанная соломкой морковь, плохо очищенная от пленок говяжья печень и чересчур подрумяненный лук? Повар на прямо поставленный вопрос ответил примерно так: нужны деньги на дорогу, у него денег нет, через месяц будет жалованье, а если господам угодно идти в Париж пешком, так он задерживать не станет.

Воин Афанасьевич поверил и целый месяц не выпускал ножа из рук, причем круглые сутки: весь день он чистил, резал и крошил, наступала ночь — и во сне он до утра чистил, резал и крошил.

Потом оказалось, что нужно проработать еще месяц; причины московиты так и не поняли.

В начале третьего месяца Воин Афанасьевич собрался с духом и потребовал скорого отъезда.

— Вы уверены, мой друг, что вам вообще стоит покидать этот дом? — ехидно щурясь, спросил повар. — Думаете, я не понимаю, почему вы сбежали из Утрехта и готовы мчаться через все Нидерланды? Вы от погони скрываетесь, друзья мои! Тут, на кухне, вы в полной безопасности — ну так и радуйтесь! Я не знаю, в чем ваше преступление, и знать не желаю, но мое молчание дорого стоит! Трудитесь, а я буду молчать!

И они трудились, заклеивали порезанные пальцы пленкой, что выстилает изнутри яичную скорлупу, ходили на рынок и уже наловчились отличать хорошие овощи от порченых. А повар повадился ходить в гости, для чего наряжался и завивал волосы. Он хвалился, что в самые лучшие дома приглашают, и даже как-то расфилософствовался: не жениться ли, если есть подходящая особа, и не пойдет ли семейная жизнь во вред его выдающемуся искусству?

— Ни хрена себе Европа, — сказал однажды вечером Васька. — Ты как знаешь, Войнушка, а мне все это надоело. Мало ли, что мы сыты! Так ведь в Амстердаме за одним столом с господином ван Рейн ели, а тут объедки на кухне жуем! За этим ли ехали?

— А за чем? — обреченно спросил Воин Афанасьевич.

— Я думал, жить тут весело. А какое веселье, когда завтра до света вставать и за свежей рыбой бежать? — Васька задумался и тихо произнес: — А на Москве сейчас весело, девки в садах на качелях качаются, песни поют… Женился бы, сидел бы в саду, ел ботвинью, красной рыбкой закусывал, девок слушал… жена бы за столом служила, колотый лед с ледника подавала… Эх…

— Да ну тебя и с Москвой твоей вместе. Уйдем от этого злодея, сами до Парижа доберемся.

— Не хочу я в Париж. Я в Амстердам хочу.

Воин Афанасьевич промолчал. Он тоже хотел в Амстердам. Если сравнить с Антверпеном, так там ему было райское житье. Учеников школил, деньги получал, слушал в мастерской господина ван Рейна умные разговоры. И Хендрикье ему улыбалась, как ласковая старшая сестрица.

Но стряпал Жан-Луи де Водемон превосходно. И то, что оставалось на дне котлов, было настоящим лакомством, у ван Рейна такого не подавали. Если закрыть глаза и просто работать ложкой наугад, то вроде и ничего, жить можно… И за хорошо взбитые яичные белки для печенья «макарон» повар всегда хвалит…

Вспоминать о том, как сидел в Царевиче-Дмитриеве над важными письмами, переводил, готовил черновики ответов, совершенно не хотелось. Царевиче-Дмитриев остался там, а Воин Афанасьевич был здесь. И не навеки же эти кухонные ножи и доски. Впереди — Париж, можно и потерпеть.

Прошло немного времени, и терпеть оказалось на удивление легко.

Жан-Луи де Водемон купил новую одежду, старую отдал московитам.

— Радуйтесь, друзья мои, — сказал он. — Теперь приобретете приличный вид. Только отдайте швее сперва — штаны зашить нужно, они на заду протерлись.

Еще он похвалил Воина Афанасьевича и Ваську, что волосы отрастили, и напомнил, что бриться надо хотя бы дважды в неделю. Бритье было для них обременительно: на цирюльника денег не напасешься, а сам — только рожу искровянишь. Денег им повар много не давал, как заходила о них речь, сразу напоминал про Париж.

Васька хмурился, его природная щенячья веселость куда-то подевалась.

— Дома, у батюшки с матушкой, мне девки на стол подавали, чуть что не по мне, мог миской запустить, — уныло хвастался он. — Какую пастилу на торгу брали! А тут и пастилы-то нет, и гречневой каши со шкварками не допросишься…

— Какая тебе гречневая каша в Европе? — огрызался Воин Афанасьевич.

— Европа! Видим мы ее, что ли? Сидим в своем закутке! В Амстердаме хоть с умными людьми за столом сиживали! А тут?

— Потерпи, вот доберемся до Парижа…

Вдруг все переменилось.

Жан-Луи де Водемон, нарядившись, собрался куда-то вечером, а Воину Афанасьевичу с Васькой велел собирать пожитки.

— Друзья мои, в ночь мы выезжаем в Париж! Я договорился — у нас будет дорожный экипаж, будет кучер! Как подадите господам ужин, тут же выходите с имуществом на улицу, да не стойте там, а ступайте прямо, выйдете на улицу Меир, поворачивайте к реке…

— Какой реке? — хором спросили Воин Афанасьевич и Васька.

— Одна тут река. Дойдете до набережной, там ждите меня. Поняли? Да, и мои вещи тоже захватите.

— Надо же, тут, оказывается, и река есть! — удивился Васька.

Когда Жан-Луи де Водемон, отдав последние распоряжения по ужину, ушел, московиты стали увязывать в узлы немногие пожитки.

— Слушай, Войнушка, странно мне кажется…

— Что?

— У нашего-то, у Водемошки, добра больно мало. Когда мы его подобрали — помнишь? Так у него куда больше всякого лопотья было. Ну-ка, глянем, что там у него в сундучке и в корзине.

Сундучок был почти пуст, в корзине — старое исподнее, ночные туфли и зачем-то подушка.

Тут-то московиты и задумались.

— Он все куда-то перетащил, — догадался Васька. — А куда? Кажись, мы в беду попали…

— Кажись, да…

Вспомнил Воин Афанасьевич, как познакомился с Жаном-Луи де Водемоном, и словно глаза открылись: повар-то вор! Ведь говорил, говорил господин Брандт о пропажах, когда отказался возвращать Водемонов кошель с деньгами! Но проклятый повар словно морок на московитов на пустил: как-то так получилось, что поверили ему, а не господину Брандту!

— Пока худшей беды не вышло, нужно пойти к здешнему хозяину и все ему рассказать! — предложил простодушный Васька.

— Погоди ты…

Воин Афанасьевич имел хорошую память. Служа под началом родного батюшки, он должен был знать и помнить многие имена и числа. Теперь он уселся вспоминать, какие известные в городе фамилии называл Жан-Луи де Водемон, рассказывая о своих успехах в высшем обществе Антверпена.

— Моретус? — сам себя спросил он.

Богатый дом семейства Моретусов, типографщиков и издателей, Жан-Луи де Водемон как-то похвалил; сказал, что такого множества книг, как там, нигде раньше не видел. Воин Афанасьевич проявил любопытство и запомнил местонахождение этого дома. Он все собирался купить хоть какую здешнюю книжку; дома-то читал немало, а тут и читать-то было нечего.

Но сопоставить название улицы Врийдагмарт со своим нынешним местожительством он не мог: в Утрехте хоть ходил по городу ради шахматного заработка, в Антверпене знал лишь рынок и кухню.

— Думаешь, он туда побежал?

— Начнем оттуда.

— Что начнем-то?

— Охоту!

— На кой он тебе, тать проклятый? Ну его! Давай лучше как-нибудь в Амстердам вернемся!

— Нет! В Париж!

Васька вздохнул и подчинился.

Видно, их ангелы-хранители на небесах сговорились: пусть уж эти два страдальца доберутся до своего Парижа и убедятся, что им там делать нечего. Они помогли найти великолепный дом Моретуса и навели на человека, знавшего, что в доме празднуют помолвку.

— Глядите, во всех окнах свет! Там такие господа собрались! — сказал этот пьяноватый человек. — Там такие столы накрыты! Там такое на столах серебро!

Воин Афанасьевич и Васька переглянулись. Во взглядах было одно: похоже, мы пришли в нужное место.

Из полуоткрытых окон доносилась музыка. На улице стояли соседи и, задрав головы, перемывали кости Бальтазару Моретусу, всему его семейству и всем предкам, а этот род владел домом добрых восемьдесят лет.

— Как он выйдет отсюда незаметно? — спросил Васька.

— Почем я знаю… Не станут же они тут всю ночь торчать…

— А давай обойдем дом! Может, найдем какую-никакую лазейку.

Дом был не просто велик, но огромен. Воин Афанасьевич и Васька не знали, что там, за стенами, имеется довольно большой внутренний двор, и диву давались: тут же стрелецкий полк разместить можно.

Но, обходя владения Моретуса, они набрели на экипаж, стоявший в переулке. Две лошади жевали овес в подвешенных торбах, кучер дремал на козлах, но, услышав голоса, выпрямился и замахнулся кнутом.

Экипаж был старый, обшарпанный, окна закрыты кожаными занавесками.

— Ишь ты, колымага! — обрадовался Васька. Такие колесные средства он не раз видел в Москве, более того, колымагой владела его родная тетка, и он не раз сопровождал тетку с матерью на богомолье. Пока доедешь, всю душу из тебя вытрясет…

Воин Афанасьевич знал, как устроены кареты, потому что видел их в Курляндии.

— Это не колымага, а карета, — сказал он. — Гляди, кузов-то на ремнях подвешен. Чтобы качало, а не трясло.

Васька пригляделся, насколько позволял падавший из окон свет.

— Ну, ремни! Толстенные! Гляди-ка, Войнушка, кузов как будто нарочно в грязи изваляли, а ремни светлые.

— Кажись, карету к дороге готовили, к быстрой езде…

Они отошли подальше, не выпуская карету из виду.

— Говорил, в экипаже поедем, так ведь врал же? Или про экипаж правду сказал, а врал про нас? — предположил Васька.

Воин Афанасьевич перекинул узел с пожитками из правой руки в левую.

Умом он понимал, что незачем караулить Жана-Луи де Водемона: унесет его нелегкая, и слава богу! Но ум раздвоился. Одна половина знала, что незачем связываться с вором, что он может втянуть в большую беду, и если до сих пор этого не сделал, так то особая милость Божья. Другая половина знала, что в кошелях — полфунта комариного писка да три вершка поросячьего визга, способа прокормиться в Антверпене у московитов нет, а проклятый повар им еще и жалованье, которое они из его рук получали, задолжал. Хорошо еще, явил милосердие — велел убираться из дома, где наверняка стянул какие-то ценные вещицы. Не ушли бы — так быть бы им битыми…

— Подождем, — сказал он.

Жан-Луи де Водемон, как оказалось, хорошо изучил дом Моретуса со всеми его лестницами, чердаками и сложными переходами между этажами. Когда слуги, свои и приглашенные, меняли посуду на столах, он ухитрился сгрести и спрятать в заранее приготовленный мешок немало столового серебра. Туда же он сунул похищенные карманные часы, два кошелька, дорогую брошь с бриллиантами, серебряную курильницу и много чего иного. Этот мешок он довольно ловко выволок через черный ход, огляделся, подозрительных людей не заметил, взвалил мешок на плечо и мелкой побежкой толстого человека, привыкшего ходить степенно, устремился к экипажу.

Тут-то его и схватили в четыре руки Воин Афанасьевич и Васька.

Вырывался он яростно, свирепо и молча. Так же молча Васька брязнул ему в зубы, а рука у этого дармоеда оказалась тяжелой. Повар заскулил, и тогда только началась тихая и злобная беседа.

— Удрать задумал? Шалишь! Не выйдет, сволочь… — по-русски шипел Васька. Перевода не требовалось — Жан-Луи де Водемон и так все понял.

Он стал торговаться, обещал часть добычи, хоть половину — только поскорее, пока хозяева не хватились и не кинулись на поиски похитителя. Тут Воин Афанасьевич с ним согласился — нужно убегать, не то всем достанется. Они со всем имуществом забрались в карету и поехали неведомо куда — кучер-то знал, куда везти, а Воин Афанасьевич с Васькой понятия не имели, что еще затеял повар.

Он же, видя, что гроза миновала и первый всплеск возмущения угас, вообще понес околесицу: помощнички-де должны век за него Богу молиться, он их подобрал, пригрел, к ремеслу приставил и вот ведь этой ночью от расправы спас — велел вовремя убираться. Его послушать — так московиты должны были ему еще и денег дать на дорогу. Опять же выбитый зуб!

— Я те и остальные вышибу, — пообещал Васька.

— Вы, господин де Водемон, куда собрались ехать с этими мешками? — спросил Воин Афанасьевич, когда все угомонились и притихли.

— Куда? Туда, где можно все это сбыть…

— В какой город?

— В Брюссель. Там есть кому отдать…

Васька толкнул Воина Афанасьевича — он уже знал, что Брюссель по дороге в Париж.

— Мы поедем туда вместе, — сказал Воин Афанасьевич.

— Послушайте, я вижу, с вами можно договориться. Я уже кое-чему обучил вас, я на вас время потратил! Мы вместе можем делать отличные дела! — пообещал Жан-Луи де Водемон. — Эта добыча — неплохая, но сущие мелочи по сравнению с той, которую мы можем взять втроем! Вы ведь не хотите в Париже ночевать под Новым мостом? Я предлагаю из Брюсселя ехать в Лейвен! Городок небольшой, и там тоже нужны французские повара! Когда приезжает повар сам по себе — это одно дело, а когда приезжает повар с двумя обученными помощниками — совсем другое!

— Опять морковку резать? — возмутился Воин Афанасьевич.

— Да, и морковку, и репу! Но потом — в Париж! Вы, господин Лунски, человек образованный, вы ведь захотите вращаться в высшем обществе! Там, где бывают аристократы и поэты! Покупать дорогие книги и картины! Одеваться по самой последней моде! Заказать художнику свой парадный портрет! Иначе зачем вам Париж?! Играть в шахматы можно и дома! Послушайте, вокруг Брюсселя много достойных городков, где требуются французские повара…

Воин Афанасьевич понял, что Жан-Луи де Водемон прав. В Париже без денег делать нечего. Европа ждет людей с набитыми кошелями. А человеком с пустым кошелем он уже был — и понял, что это гадко и гнусно.

Он хотел немногого — всего лишь оказаться там, где можно найти применение своим способностям. В Царевиче-Дмитриеве он тратил время на возню с бумагами, но в глубине души знал, что способен на большее. Нищему Париж может предложить разве что квадратный аршин места на паперти собора Парижской Богоматери. Человеку с деньгами он предложит самое ценное — знакомства! Значит, нужны деньги, нужны деньги, нужны деньги…

В Брюсселе опять вышла ссора с поваром. Васька, по натуре простодушный и доверчивый, перестал доверять Жану-Луи де Водемону даже в мелочах. При дележке денег, вырученных за серебро Моретуса и драгоценные безделушки, чуть не случилась драка. Наконец повар сумел вразумить помощников: он знает, куда сбывать в Брюсселе добычу, они не знают и попадутся при первой же попытке; так что он и без них, бестолковых, обойдется, а они без него — черта с два! На этом основании, вполне разумном, он и настаивал на правильном разделе наворованного: помощникам — одна пятая, ему — четыре пятых.

Потом Васька задал вопрос, который Воину Афанасьевичу и в голову не пришел: где во время странствий будут храниться деньги? Таскать их с собой по дорогам — дело опасное. Тут Жан-Луи де Водемон заюлил, стал призывать к пониманию и тем навлек на себя немалые подозрения.

Посовещавшись, Васька и Воин Афанасьевич не придумали ничего лучше, как зарыть клад.

Деньги они уложили в большой кожаный кисет и пошли искать подходящее место. Города они не знали, первым делом заблудились, потом выбрели на кладбище возле какой-то огромной церкви, увидели похороны и решили, что можно пристроить кисет с края могилы, благо земля рыхлая, но хорошо запомнить место.

Там их за этим странным занятием и застал священник.

Это был совсем еще молодой человек, очень стройный, с тонким бледным лицом, с большими черными глазами, с тем взглядом, который дамы называют бархатным. Он с улыбкой осведомился: неужели два молодых господина не могут найти более подходящего места для своих сокровищ? Воин Афанасьевич признался: знакомцев в городе нет, вообще никаких нет, а нужно совершить путешествие по окрестностям, и два молодых господина не хотят подарить свои деньги каким-то разбойникам.

— Вы ведь польские дворяне, если я не ошибаюсь? — спросил священник.

— Да, мы польские дворяне.

— Значит, вы тоже католики. Я рад, что Господь свел нас. Вы, придя на кладбище, хотели доверить свои деньги Господу, и Господь не обманет доверия. Пойдем в храм, возблагодарим Господа!

Делать нечего — Воин Афанасьевич и Васька поплелись за отцом Бонифацием в огромный и великолепный собор святых Михаила и Гудулы. Там они познакомились с монахом, который просил звать себя братом Франсуа. Монах был тоже молод, лицо имел простое, открытое, приятное, и Васька даже удивился: для чего такому молодцу принимать постриг?

Насчет денег по совету брата Франсуа договорились просто — оставили их настоятелю храма под расписку, составленную по всем правилам. Нашлись свидетели из прихожан, заверили бумагу своими подписями. И, выйдя на площадь, Воин Афанасьевич и Васька вздохнули с облегчением.

Жан-Луи де Водемон пытался дознаться, куда они дели деньги, но связного ответа не получил.

— Бог с вами, господа, я не назойлив! — в конце концов заявил он. — Я даже щедр — на свои деньги нанял карету и кучера, чтобы отвезти нас в Лейвен. Только нужно вас прилично одеть. На что вы похожи?! Вы меня позорите, господа! Такой повар, как я, не может держать в учениках оборванцев!

Тут он был прав: по одежке встречают, по уму провожают. И возник очередной спор — кто должен оплачивать новые штаны и башмаки.

Живя в Царевиче-Дмитриеве, Воин Афанасьевич и не подозревал, что, попав в просвещенную Европу, будет так ругаться из-за десяти гульденов.

А брат Франсуа, придя в скромный домик, где его приютил отец Бонифаций, попросил бумагу, чернильницу с пером и сел сочинять послание.

Начиналось оно так: «In hoc signo vinces». И далее на безупречнейшей латыни брат Франсуа обращался к отцу провинциалу, докладывая о благополучном прибытии в Брюссель и выполнении поручений. Затем брат Франсуа сообщил следующее:

«Храм во имя святых Михаила и Гудулы посетив, встретил двух молодых дворян, поляками назвавшихся. Но крестное знамение на себя налагали неверно, по правилам ортодоксальной церкви. Деньги, им принадлежащие, в храме оставили и за этими деньгами вернутся. Намечая пробыть в Брюсселе около месяца, прошу указаний — как поступить с этими мнимыми поляками и поддельными католиками…»

Пока Воин Афанасьевич и Васька резали в Лейвене осточертевшую морковку, брат Франсуа получил ответ.

Начиналось послание теми же словами: «In hoc signo vinces». И далее среди прочих указаний было такое:

«Наблюдение над мнимыми поляками учредить. Узнать, для чего им прятать деньги понадобилось. И если совершают нечто противозаконное, в руки властей отдать. Как только это произойдет, известить нас сразу. Эти люди могут быть полезны нашему обществу».

Прочитав, брат Франсуа задумался.

— Кто же у нас в Лейвене? — сам себя спросил он. — Никого? Странно… Придется ехать самому.

Два часа спустя брат Франсуа, уже не в рясе и сандалиях на босу ногу, а в шерстяных чулках и прочных башмаках, в широких коричневых штанах и суконном плаще-«казаке» из четырех лопастей, двух широких — спереди и сзади, двух узких — по бокам, приладив за плечами немалый короб бродячего торговца, шагал по лейвенской дороге легкой походкой человека, привыкшего ходить много и умеющего носить грузы.

Летом путешествие за пять лье — одно удовольствие, и, выйдя после обеда, к ужину брат Франсуа уже явился в городок. Там он легко сдружился с хозяйкой постоялого двора, подарив ей кружевной воротничок и еще моток узких кружев для отделки нижней юбки. Кружева были из Брюгге — значит, хорошие, и добрая женщина отыскала брату Франсуа покупательниц.

Три дня спустя брат Франсуа узнал, что богатый виноторговец Геерт ван Алтен нанял французского повара с двумя учениками. Еще через два дня увидел утром на рынке Воина Афанасьевича и Ваську с корзинами овощей.

Ему не хватило нескольких часов. Ночью Жан-Луи де Водемон с помощниками спешно покинули Лейвен, унося неплохую добычу. Брат Франсуа узнал эту новость и усмехнулся: теперь стало ясно, что за деньги были отданы на хранение под расписку. Распоряжение отца провинциала отдать мнимых католиков в руки властей получило основания — осталось только их изловить.

И брат Франсуа сел писать письмо на блистательной латыни, которое начиналось со слов: «In hoc signo vinces».

Глава двадцатая

Петруха даже не знал, что существуют французская комедия, испанская комедия и итальянская комедия. Да и откуда бы? Поэтому, когда на сцену выскочили странно одетые люди, закричали, заплясали, он не понял, что там творится. Тем более они то вопили, то пели на совсем чужом языке. Понятно было, лишь когда парень и девка начали целоваться. Петруха подумал, что это, видать, про жизнь зазорных девок, вроде тех, что селятся на Неглинке, они могут при всем честном народе лобызаться по-татарски, с игрой языков. Потом кое-что стало проясняться: девкин отец не желал отдавать ее парню, а желал отдать дураку в красном кафтане, который все хватался за рукоять шпаги, когда же свою шпажонку вытащил, оказалось, что она обломана. И опять все заголосили, запели, заплясали, а зрители захохотали.

Скоморохи, по Петрухиному мнению, были лучше — они хоть медведя водили и на руках ходили.

Увлекшись действом, он не заметил, что в одной из пустых лож появились две дамы и два кавалера.

Потом, когда крикливые люди убрались со сцены со своими девками, Петруха оглядел противоположный ряд лож и увидел Анриэтту. Он не сразу даже узнал ее в новой диковинной прическе.

Анриэтта же сказала мадемуазель де Тонне-Шарант:

— Итальянская комедия! Значит, сегодня четверг!

— Я надеялся, что все же пятница. Очень хотелось посмотреть на госпожу Бежар, — признался господин де Талейран. — Прелестное создание. Вряд ли она будет верна мужу…

— Господина Мольера ждут ветвистые рога! — развеселился де ла Тремуйль. — Давайте держать пари — кто будет ее избранником!

— Господа, мы узнали, что за день недели нынче, а итальянской комедии я не люблю, — заявила Франсуаза. — Она слишком однообразна, и в ней больше нет живости. Когда актеры говорили по-итальянски, мы ничего не понимали, но это было весело. Теперь они решили говорить по-французски, мы понимаем почти все, но это так скучно!

— Предлагаю поехать ко мне и угоститься горячим шоколадом, — сказала Анриэтта.

Теткино наследство позволило ей приобрести дом в модном квартале Марэ, и после всех приключений, после скуки Замоскворечья, где поневоле приходилось соблюдать православные посты, Анриэтта наслаждалась жизнью богатой, свободной и все еще красивой дамы. Никто уже не мог прислать ей письма с красной печатью, на которой три маленькие зловещие пентаграммы! Никто не мог приказать: отправляйтесь в Стокгольм, или в Мадрид, или в Константинополь! Слово она, кстати, сдержала — в день смерти Мазарини заказала благодарственную мессу.

Поскольку в Париже можно было называть себя как угодно, проверить все равно невозможно, Анриэтта взяла фамилию покойной тетки, таким образом проявив благодарность и дав всем понять, что она — хозяйка замка Кержан. И в самом деле, мадам де Кержан звучит замечательно, да и сам замок, насколько Анриэтта знала, весьма почтенное сооружение.

Сейчас она гордилась тем, как красиво обставила свое жилище поблизости от Королевской площади, и охотно принимала у себя гостей. Слуг она себе наняла немного — камеристку Мари-Клер, горничную Мадлен, привратника Клода, который был также истопником, выездного лакея — этого она звала попросту Гасконцем, уж больно гасконской была его внешность, кучера Гонтрана, и еще — старую испанку Лауру, которая умела превосходно готовить шоколад. За обедом для себя и слуг Анриэтта посылала в кабачок, где держали хорошего повара. Еду брали с тем расчетом, чтобы потом осталось достаточно на ужин и на завтрак.

— Шоколад! — воскликнула Франсуаза. — Едем!

Они вышли из ложи и на улице Сент-Оноре остановились подождать, пока мальчишка, получивший два су, сбегает в переулок за экипажем.

В это время Петруха, толкаясь, пихаясь и изворачиваясь, пробивался к лестнице.

Экипаж уже подъезжал к Королевской площади, когда Анриэтта вдруг разобрала в уличном шуме свое имя. Ее звали, звали издалека, и она, прервав светскую беседу, высунулась в окошко и велела кучеру остановить лошадей.

Голос приближался — и она уже поняла, чей это голос.

Догнать карету, которая несется пусть даже по плохой загородной дороге, Петруха бы не сумел. Но экипаж двигался по парижским улицам неровно, кучер то и дело придерживал лошадей, чтобы не столкнуться с другим экипажем или с груженной бревнами телегой. Петруха, догоняя Анриэтту, пробежал около двух верст, и на этом расстоянии всего-навсего сбил с ног парижанина, продавца вафель, и провансальца, торговавшего с лотка лимонами; могло быть хуже.

Увидев, что карета остановилась, Петруха прибавил скорости и подбежал к дверце, над которой было окошко. Анриэтта выглянула, увидела его и невольно улыбнулась.

— Иди следом, запомни, где я живу, вечером приходи, — сказала она по-русски. И вдруг сообразила: если московиты добрались до Парижа, значит, денег у них сейчас негусто.

Она достала и быстро протянула Петрухе крошечную золотую коробочку. Это была мушечница — в ней лежали приготовленные мушки из черного бархата и черной тафты, уже приклеенные к пластырям, чтобы сразу можно было прилепить на лицо. Эта мода прижилась, пока Анриэтту носила нелегкая по Лифляндии и Московии. Приходилось подчиниться — дама без двух-трех черных пятнышек на лице казалась нелепой и скучной.

— Продай, — велела Анриэтта. — Это вам всем.

И велела кучеру ехать дальше.

— Кто это был? — спросила Франсуаза.

— Давний знакомец. Дворянин из Курляндии.

— Дикарь! Звать даму по имени!

— Они там все такие, — объяснила Анриэтта.

— Как можно жить в таком государстве?!

Анриэтта развела руками — так уж вышло, сама удивляюсь.

Господин де Талейран решил, что приглашение на чашку шоколада — тайная просьба остаться на ночь. Его не сразу удалось выставить. А юную пару Анриэтта отправила в своей карете — пусть детки нацелуются вдоволь. Франсуаза ей нравилась — девушка была непосредственна, остроумна и очень хороша собой; ее, надо полагать, ждало прекрасное будущее при дворе, не век же ей служить фрейлиной герцогини Орлеанской…

Оставшись одна, Анриэтта надела платье попроще и более закрытое. Смущать московитов белыми плечами она не хотела. Кроме того, она отлепила мушки — этот каприз моды их бы сильно озадачил. Даже если на лице всего три мушки, как полагается приличной женщине; а вот восемнадцать, как у дорогих шлюх, московитов до смерти бы испугали, им первое, что пришло бы в головы, — женщина подцепила заразную хворь. Наконец Анриэтта вызвала привратника и велела отказывать всем, кроме господ, которые одеты, скорее всего, очень скромно, говорят по-французски не слишком хорошо, а также не знают прозвания хозяйки дома.

Московиты, как она и думала, явились втроем.

С Ивашкой Анриэтта обнялась и расцеловалась, как с родственником. Петруха насупился, но целоваться с ним при всех она не собиралась. А Шумилов просто пожелал доброго вечера с таким видом, будто у него вторые сутки болит брюхо.

— Как вы сюда попали? — первым делом спросила Анриэтта. И московиты, немного смущаясь, рассказали о своей погоне за Ординым-Нащокиным-младшим.

Шумилову очень не хотелось признавать поражение, Петрухе — тоже. А Ивашка был попроще, да и отношения с Анриэттой у него сложились чуть ли не родственные.

— Где-то мы его, подлеца, упустили, — сказал Ивашка. — Думали, он в Париже. Может, и впрямь в Париже, да как его тут искать?

— То есть потеряли между Утрехтом и Парижем? — весело уточнила Анриэтта. — Как у вас, русских, говорится: проще найти иголку в стоге сена?

— Это не смешно, — выпалил Шумилов. — Он связался с ворами и негодяями. По мне, так хорошо бы, если бы его при дележке хабара порешили.

Последние слова он произнес по-русски, но Анриэтта почти все поняла.

— Что такое «хабар»? — спросила она.

— Это награбленное.

— Если схватят и начнут допытываться, кто таков, он сперва будет врать, потом скажет правду, — вмешался Петруха.

— Но где он нашел этих воров и негодяев?!

Узнав про повара Жана-Луи де Водемона, Анриэтта задумалась.

— Фамилию он взял фальшивую, это ясно. Говорите, повар?..

— В Утрехте его считают хорошим поваром, — сказал Ивашка. — Да там французов привечают, потому что самим стряпать лень. Горячее варят раз в неделю, потом разогревают. Такие они, эти голландцы. Им коли малость получше сухой корки, так уж и лакомство, так уж и французская стряпня! Хлеб пекут — ком глины на дороге возьми, обомни и то вкуснее!

— Знаю я, какой там хлеб… Ну, кажется, есть один человек, который может подсказать, где искать вашего повара. Я могу его навестить, но не хочу идти одна, там место опасное.

— Пойдем вместе, — сразу ответил Шумилов. И сам удивился: отчего ему вдруг приятно видеть страх Анриэтты?

Человек, к которому она решила повести своих московитов, был не простой. Несколько лет назад он выполнял такие поручения кардинала Мазарини, что сам чудом остался жив. Дениза и Анриэтта дважды получали его в помощники — и оба раза он умудрялся купить услуги таких головорезов, по которым виселица плачет. Теперь, когда кардинала не стало, а человеку тому исполнилось семьдесят, он жил на покое — хотя от него всего можно было ожидать.

Его подлинного имени Анриэтта, понятное дело, не знала, а обращалась к нему так, как велел кардинал: господин Бюсси.

Место, где он поселился, было не столь аристократическим, как квартал Марэ. Бюсси хотел иметь свой дом, а не снимать жилище, потому что дом этот собирался оборудовать на особый лад. Он отыскал сравнительно недорогой домик в переулке, отходившем от улицы Глатиньи. Улица, хоть и возле самого собора Парижской Богоматери, принадлежала проституткам, на ней околачивался всякий сброд, но именно там можно было неплохо заработать — добрый дядюшка Бюсси давал деньги в рост под хороший залог, не брезговал и скупкой краденого. В его приколоченном к полу сундуке хранилось немало ценных вещей, но совершенным болваном нужно было быть, чтобы на эти сокровища покуситься: Бюсси достаточно было сказать словечко двум-трем здешним молодцам, и похитителя бы ему нашли мигом.

Для визита к Бюсси Анриэтта надела мужской костюм, но не модный, а простой — взяла довольно длинный рыжий кожаный колет у кучера, рубаху и штаны — из тех, что недавно купила для привратника. Сапоги у нее были свои — куплены на случай, если вдруг захочется прокатиться верхом. Волосы она частью запрятала под шляпу, частью выпустила, подкрутив концы. Шпага у Анриэтты тоже была — лихое прошлое приучило ее держать дома все оружие, какое только удастся раздобыть.

Когда московиты увидели ее в этом наряде, Петруха охнул, Ивашка перекрестился, а Шумилов невнятно хмыкнул.

Домишко, где жил Бюсси, имел два этажа, маленькие зарешеченные окна и дверь из прочных досок. Возле двери сидел на каменной скамье мужчина лет пятидесяти, кривой на левый глаз, в шляпе с обвисшими полями, в буром кожаном колете и штанах, когда-то, возможно, бывших зелеными, в башмаках на босу ногу и с лежащей на коленях рапирой. Чашка рапиры напомнила Анриэтте тот бритвенный таз, который вместо шлема надел на голову Дон Кихот из знаменитого романа.

Мужчина запрокинул голову, закрыл единственный глаз и наслаждался солнечным теплом; лучи в эту узкую и мрачную улочку проникали редко, и вот сейчас ему выпало такое счастье.

Но шаги он услышал сразу и положил руку на эфес.

— Господин Бюсси у себя? — спросила Анриэтта.

Мужчина несколько секунд в нее вглядывался.

— Может, у себя, а может, и нет.

Анриэтта усмехнулась и на ладони левой руки начертила ногтем три маленькие пентаграммы.

— Вон оно что. Сейчас…

Мужчина дернул за свисавшую из окна веревочку.

— А эти — со мной, — сказала Анриэтта.

Дверь отворилась. Хозяин дома стоял, отступив на два шага от порога, с горящей свечой в руке.

— Входите, моя красавица, — сказал Бюсси.

Анриэтта вошла в темную комнату, а следом за ней и московиты.

Господин Бюсси оказался черноглазым стариком с седыми бровями неимоверной кудлатости, усами и бородой — как у нищих на паперти любого московского храма, длинным мясистым носом. Ростом он был — Ивашке по плечо, а Шумилову по ухо.

Помещение, где он принимал гостей, было пустым и мрачным: скамья у стены, небольшой стол, стул для хозяина. Окошко — в две ладони величиной да еще забрано решеткой.

— Не прислал ли за мной с того света наш хозяин? — осведомился Бюсси. — Должно быть, скучно ему там на раскаленной сковородке, и он просит пожаловать своего верного слугу.

— Я не знаю, мой милый Бюсси, на сковородке он или на раскаленных вилах, да и знать не хочу, — ответила Анриэтта. — Много для него чести — чтобы мы вспоминали старого негодяя. Но старых товарищей я помню.

— Эх, прошли те годы, когда красавицы вспоминали обо мне по более приятным поводам… Значит, полагаете, что можете хорошо мне заплатить за услугу?

— И даже дам деньги вперед.

— Слышал бы нас теперь проклятый итальянский скупердяй! — Бюсси даже развеселился. — Теперь я вижу, что значит хорошая репутация! Я вас, моя красавица, никогда не подводил?

— И сейчас не подведете. Вот эти господа, — Анриэтта указала на Шумилова, Ивашку и Петруху, — ищут одного мерзавца. Я уверена, что вы можете кое-что подсказать. Каждое слово — на вес золота.

— За одно слово — луидор?

— Если это слово — имя или название улицы.

— Так… Ну, садитесь, господа, и я вас внимательно выслушаю.

Бюсси сел первым — на свой стул, московиты и Анриэтта с трудом уместились на скамье.

Шумилов, мужественно сражаясь с французскими неправильными глаголами, рассказал о двух простаках, попавших в когти к Жану-Луи де Водемону.

— Значит, мы ищем повара, который склонен к воровству? А может, скажем иначе: ищем вора, который умеет прекрасно готовить? — спросил Бюсси.

— Да, так будет правильно, — согласился Шумилов.

— Удачно придумано. Такое ремесло в Нидерландах открывает двери во все богатые дома. Я непривередлив, но тем, что стряпухи в Брюгге называют мясным супом, я не стал бы кормить и уличных псов. Наша французская кухня — сокровище. Итак, де Водемон… Имя наверняка фальшивое. Есть какие-то приметы?

— Высокий, толстый, лет пятидесяти, умеет себя вести в хорошем обществе, — перечислил Шумилов.

— Попробую узнать, что это за мошенник… Любопытно, умеет ли он правильно готовить гасконский и лотарингский киш. Я, видите ли, очень люблю эти жирные пироги…

— Найдется ли кого послать за большим горячим кишем? — спросила Анриэтта. — Господин Шумилов, доставайте кошелек.

Деньги в этом кошельке лежали те самые, что московиты выручили за золотую мушечницу.

— Приходите через неделю, — велел Бюсси. — Раньше я ничего не узнаю.

— Хорошо. Идем, господа, — сказала, встав, Анриэтта.

Они вышли в переулок.

— А это что было? — спросил Ивашка, повторяя знак, который открыл Анриэтте двери дома Бюсси.

— Печать покойного кардинала — три пентаграммы. Надеюсь, что никогда в жизни ее больше не увижу.

Эту неделю московиты провели весело — шатаясь по Парижу. Анриэтта подсказала им, что стоит посмотреть, и они в ожидании сведений развлекались, как умели.

Сведения же оказались такие: Жан-Луи де Водемон носил имя Туссен, фамилию — в зависимости от обстоятельств, прозвище — Пузан. На поиски Пузана можно отправить одного человечка, знающего, кому в Брюсселе можно задавать вопросы о ворах, грабителях и проститутках.

— Вы сами не справитесь, — сказала московитам Анриэтта. — Придется платить.

— Нечем, — честно ответил Ивашка. — Сколько ж можно у тебя брать?

— Вернешься в Москву — купишь Денизе все, чего пожелает. И мы будем в расчете.

— Стыд и срам, — буркнул Шумилов.

Эти русские слова Анриэтта знала.

— Деньги — это всего лишь маленькие кругленькие штучки. Зачем придавать им то значение, которого они не имеют? — спросила она. — В конце концов, господин Башмаков отправил меня с вами, чтобы я вам помогала. В Вавеле я изображала баронессу за его счет. Господин Шумилов!

— Я вас слушаю.

— У меня сейчас есть деньги!

— Хорошо.

Анриэтте пришла в голову неожиданная мысль: вот любопытно, когда он наедине с женщиной и постель уже готова, он так же хмурится и бурчит?

— Вы ведь запомнили, где живет дядюшка Бюсси? Ступайте, отнесите ему шесть луидоров, для начала хватит. Да будьте осторожны. Если увидите подозрительных людей, сразу возвращайтесь к Бюсси. Там вас не тронут. Держи деньги, милый братец!

Это относилось к Ивашке. Анриэтта знала, что Ивашка возьмет сразу, а Шумилов еще будет корчить из себя оскорбленную невинность и святую недотрогу.

Московиты отправились на остров Ситэ, но не с утра, как советовала Анриэтта, а вечером. И, как она и опасалась, угодили в потасовку.

Шпаги у них были — точнее, решив не тратить лишних денег на оружие, которым все равно пользоваться не умели, они приобрели один увесистый колишмард и две рапиры. Ивашка вовремя заметил, что за ними увязались двое молодцов, обернулся и погрозил им кулаком. Один преследователь сразу выхватил клинок, другой свистнул. Явились еще трое.

Казалось бы, что хорошего могли они взять у троих скромно одетых мужчин? Но, как потом догадалась Анриэтта, местные жители запомнили их, дважды увидев у дверей Бюсси, и решили, что они ведут со стариком денежные дела. Вопроса, куда девать покойников, у этих налетчиков даже не возникло: Сена же рядом.

Увидев противников, московиты тоже достали оружие. Как быть дальше, они не знали. Спасла Петрухина ловкость.

Он первый сообразил, что нельзя подпускать злодеев на расстояние более двух аршин, и быстро огляделся. Улица была узка — чуть более сажени, дома стояли плотно, однако и тут жили женщины, вели хозяйство. На высоте второго этажа через улочку от окна к окну был перекинут длинный шест, на котором сушилось белье и висели мешочки с продовольствием. Петруха, бросив наземь рапиру, ухватившись непонятно за что и опершись ногой о дверную ручку, воспарил ввысь, сдернул вниз этот шест и напал на противников первый. Хороший удар в грудь опрокинул первого навзничь, а чтобы ему было о чем поразмыслить, Петруха пробежал по нему, успев дать с носка в челюсть.

Ивашка с двумя рапирами побежал следом, крича такое, что самому потом неловко стало.

Шумилов же заметил у двери дома две пустые бутылки. Взяв колишмард в левую руку, он запустил их в злодеев, и очень удачно: бутылка, попавшая как раз в середину лба, хоть кого вразумит.

В общем, как могли — так и отбились.

Вечером Ивашка потихоньку рассказал Анриэтте об этом происшествии.

— Нам бы поучиться… — он вздохнул. — Всякий сброд махать шпажонками умеет, мы чем хуже? А тут цепляются к каждой мелочи, косо посмотришь — уже хватаются за рукоять… Честь, видите ли, задета… А какая такая честь, если ее всякой дрянью задеть можно?..

Шумилов в это время играл с Петрухой в шахматы, но прислушивался. Вдруг он резко обернулся.

Анриэтта догадалась — он разозлился на Ивашку за то, что Ивашка пожаловался. И эта злость ей не понравилась.

Как многие норовистые женщины, Анриэтта вслух утверждала, что мужчины измельчали, они не те, что воевали в армии Карла Стюарта или в отрядах фрондеров, она чуть ли не клялась, что, подвернись ей такой решительный боец с обостренным чувством мужской чести, пошла бы за ним на край света. Но, столкнувшись с мужским норовом, она желала лишь одного: переупрямить и победить!

— Бою на шпагах учатся точно так же, как игре в шахматы, — громко сказала она. — В этот раз вам повезло, в другой может не повезти. А тут нет вашего православного храма, чтобы отпеть вас и отслужить панихиду.

— Значит, нужен учитель, — сделал правильный вывод Петруха. — Так он же денег станет просить! А хороший — так вовсе цену заломит.

— Верно, нанимают фехтовальных учителей, фехтмейстеров, — согласилась Анриэтта. — Они бывают разные, и вам сейчас годится любой, чтобы преподать основы. Для начала и я могу…

— Вы? — не выдержал Шумилов.

— Я. Вы же знаете, мы с Денизой были на войне. Велите принести рапиры.

— Что принести?

Анриэтта вздохнула.

— То, что вы приобрели, чтобы носить на левом боку. Для начала хватит, а потом понадобятся кожаные маски и нагрудники.

Рапиры у московитов были при себе, только из-за непривычки к ношению оружия они оставили клинки вместе с перевязями в углу прихожей. Учиться в гостиной было бы глупо, Анриэтта предложила пойти на задний двор.

Выставили против нее Ивашку, благо сам вызвался.

Анриэтта подоткнула юбки, чтобы мужчины видели ее ноги чуть ли не по колено.

— Встать так — между ногами расстояние в ступню, пятка левой ноги и ступня левой на одной линии, — Анриэтта показала, тыча острием рапиры в свои туфли. — И присесть, чтобы колено четко над носком. Извольте, братец!

Чувствовал себя Ивашка дурак дураком. Понимал, что рубиться на саблях и шпагах положено, стоя враскоряку, но чувствовал себя, словно наложил в штаны и должен донести их поганое содержимое до отхожего места.

— Глубже, глубже! — командовала Анриэтта. — Вот так. А теперь разворачивай корпус…

Слова «корпус» Ивашка не понял — до сих пор в его толмаческом труде оно не попадалось. Анриэтта объяснила, обведя руками свой не сильно зашнурованный стан, и дальше начались мучения.

Ивашка понимал, что нужно всячески сокращать площадь, куда может попасть острие вражеского клинка, что нельзя открывать для удара грудь, но тело отказывалось заворачиваться таким противоестественным образом, а если заворачивалось — ноги сами собой выпрямлялись. Наконец Анриэтте удалось установить его в правильную позу: колени над носками, спина прямая, плечи развернуты, зад не отклячен, правый локоть не торчит, левая рука откинута назад.

И в правой руке — воображаемая рапира…

— Охти мне… — еле выговорил Ивашка.

— Это лишь начало, — осчастливила Анриэтта. Сама она стояла в заковыристой позе свободно и непринужденно. Только сгибала колени меньше, чем положено, потому что пуля, много лет назад угодившая в правое колено, наделала немало вреда.

— Теперь ты, — велел Шумилов Петрухе.

Петруха нехорошо на него посмотрел.

— Дурное это дело — за честь вертелами махать, — буркнул он. — Чего они, по-человечески не могут? Вот как наши бояре — они тоже о своей чести сильно радеют, а как сцепятся спорить о местах — визг, вопли, матерщина, могут в бороду плюнуть, но ведь без всякого кровопролития!

— С волками жить — по-волчьи выть, — спокойно и как-то равнодушно ответил Шумилов. — Становись.

Петруха не просто встал, а в точности повторил позу Анриэтты.

— Отлично, — сказала она. — Локоть, локоть!

Шумилов редко показывал любопытство. Ивашка подозревал: если в комнату, где Шумилов занимается письмами и склеивает нужные записи в столбцы, войдет, стуча копытами, чудище Китоврас, подьячий посмотрит на него исподлобья и спросит: «Чего надобно?»

Видя, что Анриэтта занята Петрухой, Ивашка выпрямился. Чувствовал он себя так, как будто на нем всю ночь черти зерно молотили. Хотя, казалось бы, совсем недолго маялся.

Вдруг жуткая мысль пришла в голову: Воин-то Афанасьевич тоже фехтованию не обучен, и, коли не поладит со здешними дворянами, дело точно кончится панихидой. И даже неизвестно, хорошо это или плохо. Шумилов — тот точно вздохнул бы с облегчением. А Афанасию Лаврентьевичу-то каково будет узнать, что единственного сынка проткнули, как цыпленка вертелом?

Ордина-Нащокина Ивашка с Петрухой уважали — не за высокий чин, а за светлый разум и достойную повадку. И сожалели о нем — послал же Господь чадушко…

Ивашка снова согнул колени и вытянул шею — иначе как убедиться, что коленки над носками? Левую руку откинул назад, правую попытался разместить перед собой, как учила Анриэтта, чтобы локоть — на расстоянии ладони от туловища и не торчал вбок.

Но поди определи, есть ли эта самая ладонь?

Ивашка извернулся, приложил ладонь к боку ребром, опять принял мучительную фехтовальную позу и закаменел. В это время Анриэтта уже показывала Петрухе мелкие фехтовальные шаги и внушала важность задней ноги. Шумилов с самым мрачным видом наблюдал.

— Теперь я, — вдруг сказал он.

Не спросив позволения, он взял рапиру и сразу встал в правильную позу. Анриэтта хотела было призвать его к порядку словесно, однако несколько секунд подумала и нашла иной способ:

— Раз у вас, сударь, такие способности к фехтованию, то поучу вас держать дистанцию, как меня саму обучали. Итак, я то наступаю, то отступаю, а ваша задача — чтобы расстояние между кончиками наших рапир было постоянным, чуть более фута.

Ивашка перевел на русский лад — вышло пол-аршина.

Не имевший опыта подобных упражнений Шумилов несколько раз налетел грудью на острие — чего Анриэтта и добивалась. Она нарочно двигалась чуть быстрее, зная, что новичок еще не в состоянии уловить ее намерений.

— Теперь со мной! — воскликнул Петруха. — Арсений Петрович, дай-ка шпажонку, я тоже так хочу!

Анриэтта все поняла. Петруха не желал видеть Шумилова побежденным, да и не просто побежденным, а потерпевшим поражение от бабы.

Отношение московитов к женщинам ей не нравилось, замужество Денизы она не одобряла; понимала, что подруга непостижимым образом счастлива со своим избранником, счастлива, рожая детей и ведя хозяйство, но все же не одобряла. Она знала, что Дениза достойна лучшего мужа. Дворянина по крайней мере, а не этого чудака — впрочем, доброго и по-своему ей приятного чудака. О том, что Ивашка с Петрухой спасли их обеих от смерти, она помнила, но если уж выбирать из двух московитов, то сама она предпочла бы Петруху — быстрого, гибкого, норовистого, темноглазого. Простецкая рожа Ивашки была недостойна поцелуев Денизы. И Анриэтте было страх как любопытно, в кого с годами уродятся Варюшка и Митенька.

Человечек, которого дядюшка Бюсси отправил искать следов Жана-Луи де Водемона, уехал и пропал. Оставалось только ждать, развлекая себя шахматами и фехтованием на заднем дворе; чем еще порадовать московитов, Анриэтта не знала, не заставлять же их сочинять мадригалы в честь женской красоты. Но она хоть выезжала, бывала в обществе, а эти трое маялись от ожидания и безделья, и еще от того, что находятся на содержании у женщины. Петруха даже перестал приставать с поцелуями, до того ему было неловко.

Раз в неделю московиты ходили к дядюшке Бюсси узнавать новости. Как-то он попросил еще денег — разумеется, дали.

И вот осенью новость прозвучала.

В городе Маастрихте повара и его помощников прихватили на горячем. Все трое — в городской тюрьме, ждут суда и заслуженного наказания.

— Проклятое чадушко! — воскликнул Петруха. — Ведь точно все разболтает — кто таков, откуда родом!

— А второй дурень еще добавит… — проворчал Ивашка. — Ну, опозорились — дальше некуда…

Шумилов, пересилив себя, спросил Анриэтту: что она, особа, много в жизни повидавшая, обо всем этом думает?

— Думаю, что нужно скакать в Маастрихт, узнавать, что там на самом деле произошло. А главное — кому заплатить, чтобы двум вашим красавчикам устроили побег, — сказала Анриэтта. — Тогда вы их хватаете и везете в любую прибрежную рыбацкую деревню. Там нанимаете лодку, переправляетесь в Гаагу или в Амстердам. Садитесь на судно, плывете в Либаву или в Ригу. Ну, а оттуда уж сами сообразите, как двигаться в Москву.

— Понятно.

— Я дам денег, сколько нужно на это дело. И тогда буду считать, что я с господином Башмаковым в расчете.

Шумилов кивнул. Потом посмотрел Анриэтте в глаза — пожалуй, впервые за все время их знакомства.

Посмотрел, но не сказал ни слова.

Глава двадцать первая

Выпроводив московитов из Парижа, Анриэтта вздохнула с облегчением. Вроде бы все им растолковала, денег дала, сколько могла, продав дорогие перстни и ожерелья, письмо Денизе и маленький подарок тоже дала. Теперь можно было жить спокойно.

А вот не жилось…

Очень хотелось опять спуститься на задний двор и вволю помахать рапирой!

Еще более хотелось выиграть поединок у наловчившегося неплохо фехтовать Шумилова. Она уже предлагала ему нанять хорошего фехтмейстера — что могла, дала, теперь пусть совершенствуется у мастера. Но он не желал. На том и расстались.

Ивашка получил поцелуй в щеку, Петруха, незаметно для прочих, — в губы, а Арсений Петрович — ничего.

То есть Анриэтта сказала всем троим по-русски: «С Богом!» — и перекрестила всех троих на католический лад. Вот и все, что досталось Шумилову.

Она знала, что с Ивашкой, скорее всего, еще увидится. Когда детки подрастут, Дениза найдет возможность приехать в Париж, тем более что не мешало бы ей увидеться с отцом, который в свои восемьдесят шесть лет еще жив, бодр, сидит в своем замке на берегу Луары и выбирается оттуда лишь на виноградники. Он, как Анриэтта узнала, считал дочь умершей, стало быть, в завещании она не значится, и все добро может достаться двум сыновьям от первого брака, а это несправедливо.

Как вышло, что Дениза порвала отношения с родней, Анриэтта знала — на этом настоял кардинал Мазарини, чтобы его поручения были действительно тайными, Дениза же согласилась скорее ради нее, Анриэтты, потому что считала ее единственной сестрой, сводных же братьев недолюбливала.

Все, что удалось узнать о родственниках Денизы, Анриэтта честно записала и молила Бога, чтобы московиты благополучно изловили своих беглецов и добрались до Москвы.

Но, видно, был в ее молитвах какой-то изъян, и не от чистого сердца она просила о такой милости…

Недели полторы спустя после их отъезда, когда Анриэтта уже легла в постель и собиралась прочитать на сон грядущий несколько страниц модного романа «Артамен, или Великий Кир», вошла горничная Мадлен.

— Что случилось? — спросила Анриэтта.

— Там один из этих господ, что к вам приходили, из этих троих…

Анриэтта вскочила и выбежала в гостиную. Там стоял Ивашка. На его высоких сапогах была вся грязь, сколько ее имелось на дороге от Маастрихта до Парижа, и еще немного особенной черной, парижской.

— Ты один, братец? А остальные? Садись, говори! — приказала она.

— Мы совсем немного опоздали…

— Куда они подевались?

— Мы приехали — и сразу к тюрьме, как ты сказала, познакомиться с кем-то из стражи… — печально сказал Ивашка. — Мы должны были сразу просить свидания с этим… с этим, чтоб ему…

— Садись, братец.

— Я грязный, как прах…

Анриэтта позвала привратника Клода и велела ему стащить с гостя сапоги. Пока он помогал Ивашке раздеться, Анриэтта выслушала краткий и печальный рассказ.

Московитов погубило то, что они собрались в точности следовать ее совету.

Навещать узников никому не возбранялось, более того — тюремной страже это было выгодно, потому что посетители обычно оставляли несчастным немного денег, и на эти деньги можно было купить еду в кабачках получше, чем тюремная похлебка; стражники охотно исполняли такие поручения и бегали с мисками и корзинами, потому что к их рукам прилипала чуть не половина таких денежек, а начальство смотрело на этот приработок сквозь пальцы.

Вместо того чтобы сразу открыто явиться к Воину Афанасьевичу и Ваське Черткову, московиты попытались завести дружбу со сменившимся с караула стражником или надсмотрщиком, они так и не разобрались в его ремесле. Этот человек был изловлен на узкой улочке поблизости от тюрьмы и довольно неуклюже препровожден в кабачок, где, к удивлению московитов, подавали очень приличную еду и хорошее бургундское вино. Маастрихт числился нидерландским городом, но сам себя, по-видимому, считал бургундским.

Через час московиты уже знали, что тюрьма — в доме, где верховный суд провинции, что узники содержатся в цокольном этаже, где имеются хоть крошечные окошки, а вот еще ниже — подвал с орудиями для пытки. После описания этих орудий им лимбуржские флаи с начинкой из яблок и груш просто в горло не полезли.

Они долго собирались объяснить то ли стражнику, то ли надсмотрщику, что от него требуется, и нечаянно напоили его до состояния, когда мечты выдаются за действительность. Он стал громко хвастать, что начальник тюрьмы ему первый кланяется, что господа судьи считают его за своего, что без него ни одного важного решения не принимают. И хвастовство — еще полбеды, а настоящая беда — он орал и вопил об этом на всю рыночную площадь. Кончилось тем, что московиты расплатились и сбежали.

И тогда еще было не поздно подойти к тюрьме и, опустившись на корточки, попробовать вызвать к узкому окошку Воина Афанасьевича или хоть Ваську. Они этого не сделали.

Ночевать они пошли туда, где оставили лошадей, — на постоялый двор возле «Врат ада». Эти городские ворота имели удивительно высокие башни, и Петруха с Ивашкой, которые тоже побаловали себя бургундским, громко стали сравнивать их с кремлевскими. После чего Шумилов, ловко схватив Ивашку за ухо, потащил его на постоялый двор, шепотом обещая выпороть. Но как-то обошлось.

Хозяину постоялого двора, пожилому и много повидавшему немцу Руперту Каценеленбогену, которого занесло в Маастрихт еще в военные годы, Шумилов чем-то понравился, он затеял беседу, обрадовался правильной немецкой речи гостя, а потом, узнав, что Шумилов хочет помочь угодившему в тюрьму приятелю, посоветовал, к кому из служителей суда обратиться, чтобы во время встречи не слишком мешали.

Московиты утром посовещались, нужно ли, чтобы окаянное чадушко знало, что его и тут отыскали. Решив, что лучше узнать подробности этой отвратительной истории от участника, а не от судейских чиновников, они пошли добиваться встречи — и получили отказ. Это было странно, Шумилов поспешил к Каценеленбогену, тот за полфлорина, бросив дело на жену, добежал до суда и вернулся со странной новостью: ночью за двумя узниками-поляками приехали и забрали их, кто — неведомо, увезли в экипаже, а узника-француза, повара Жана-Луи де Водемона, оставили на съедение тюремным крысам, и поделом!

Увидеть бумагу, которая давала подателю право забрать обвиняемых в воровстве людей, было невозможно.

Оставалось искать экипаж. Тут Шумилову повезло — совершенно случайно нашелся человек, который видел перед рассветом эту небольшую, немногим больше портшеза, карету, запряженную двумя гнедыми лошадями, и сопровождавших ее троих всадников. Он сказал, что узников увезли в сторону Льежа. Он же дал особую примету — спереди на стенке кареты был подвешен фонарь, и в свете фонаря можно было разглядеть рисунок на дверце, но были это металлические накладки или же роспись маслом, он не знал. Рисунок же изображал нечто круглое, возможно, голову, вместо ушей имевшую распростертые крылья.

Добравшись до Льежа, московиты нашли постоялый двор, где перепрягали лошадей похитители Воина Афанасьевича и Васьки Черткова. Оттуда экипаж, влекомый свежими лошадками, покатил к Намюру. И уж в Намюре след был утерян окончательно. Вроде бы что-то похожее видели на дороге в Камбрэ.

Шумилов с Петрухой взялись обследовать окрестные проселочные дороги, хотя надежды было мало, а Ивашку отправили к Анриэтте.

— Господин Шумилов велел спросить: могут ли это быть иезуиты?

— Могут, — подумав, ответила Анриэтта.

— А если они — то куда они отвезли наших?

— Хорошие вопросы задаешь ты, братец, — Анриэтта, хотя все было очень плохо, даже развеселилась. — Нет, ты спросил о том, что действительно нужно узнать, да я ведь не генерал иезуитского ордена. Господина Ордина-Нащокина могли спрятать в каком-то монастыре, куда ни тебя, ни тем более меня не впустят. Я попробую очень осторожно узнать, братия каких богоспасаемых обителей замечена в дружбе с иезуитами. Что еще велел передать господин Шумилов?

Ивашка развел руками.

— Долго ли он собирается носиться по дорогам?

— Он, сестрица, скоро не успокоится. Пока не убедится, что след потеряли окончательно, так и будет ездить… Он же упрямый, как баран!

— Это я и сама заметила. Хорошо… то есть ничего хорошего… Мадлен!

Горничная получила приказание устроить Ивашку на ночлег в гостиной.

Пока он ужинал, Анриэтта перебирала в памяти своих светских знакомцев — кто из них достаточно знает жизнь и может дать хороший совет?

— Ларошфуко! — воскликнула она.

Этот господин, среди предков которого были гугеноты, был замешан в таком количестве придворных интриг, что наверняка где-то сталкивался с иезуитами. Недавно он закончил свои «Мемуары», и Анриэтта уже видела эту книжку, только до сих пор не купила.

— Завтра же пошлю Гасконца в книжную лавку!

Франсуа де Ларошфуко, живя с семейством в Сер-Жермен, при дворе бывал очень редко, зато посещал литературные салоны мадемуазель де Монпансье, мадам де Сабле, мадемуазель де Скюдери и мадам дю Плесси-Генего. Анриэтта понимала, что лучше всего — искать его в салоне, однако не хотела сплетен. И вновь ее осенило:

— Нинон!

Герцог де Ларошфуко несколько месяцев был любовником этой куртизанки; они остались друзьями, такие расставания очень удавались Нинон де Ланкло, и он продолжал навещать давнюю подругу.

Нинон была как раз той женщиной, которая могла устроить встречу без лишнего шума.

Теперь оставалось самое трудное — решить, что именно сказать Ларошфуко, чтобы не причинить вреда московитам.

— Как ты уговорился с господином Шумиловым, братец? — спросила Анриэтта.

Ивашка, одолеваемый дорожной усталостью и обильным ужином, уже пытался заснуть прямо за столом.

— Если ты, сестрица, дашь хороший совет, я должен ехать в Камбрэ. Мы условились там встретиться возле кузницы — в таком месте кузница обязательно должна быть.

— И чаще всего она возле постоялого двора.

Нужно было подготовиться к будущему разговору с герцогом де Ларошфуко. Врать этому человеку, пожалуй, не стоило, говорить всю правду — тоже. Потому что все испортить — нетрудно, а вот сделать так, чтобы герцог привлек на помощь своих старых друзей и любовниц, было уже труднее…

Задумавшись о любовницах, Анриэтта сразу вспомнила самую из них заметную — герцогиню де Лонгвиль, «черного ангела» Фронды. Теперь, когда былые фрондеры угомонились, герцогиня отошла от политических интриг и предалась религии, хотя, по мнению Анриэтты, еще могла бы лет пять блистать при дворе. Но после того, как она была некоронованной королевой Парижа, ей, видно, не хотелось играть вторые, а то и третьи роли, уступая первые молодым красавицам.

Ивашка заснул, пристроив голову между миской с холодным мясом и пустой тарелкой. Анриэтта смотрела на него с жалостью: ему бы сидеть в своей Москве, ходить на службу в Посольский приказ, в свободное время любить жену и детей, а он носится верхом по чужой стране, усталый и голодный, вылавливает беглеца, который, если быть честными до конца, Ивашкиного пальца не стоит…

Она тихонько вышла из комнаты, позвала Клода и велела уложить гостя, по возможности не разбудив.

Потом, вернувшись в свою постель, Анриэтта занялась арифметикой. Она хотела понять, сколько лет Нинон де Ланкло.

Когда она впервые увидела эту миниатюрную синеглазую брюнетку, то еще не умела определять возраст. Самой Анриэтте было шестнадцать, и она сперва приняла Нинон за свою ровесницу. Но той уже исполнилось тридцать. Не так давно Анриэтта, катаясь по Парижу, видела Нинон в обществе кавалеров и поняла, что молва не врет: где-то эта женщина раздобыла эликсир молодости, и только злейший враг дал бы ей более двадцати двух лет.

Наносить визит даме, формального знакомства с которой не было, с одной стороны, не принято, но с другой — это же Нинон! Куртизанка, которая не принимает дорогих подарков, напротив, сама может поддержать небогатого кавалера; умница, чьи острые словечки подхватывают при дворе, и даже сам король их повторяет; красавица, сильно недовольная тем, что родилась женщиной…

На следующий день Анриэтта собралась, одевшись со всем доступным ей изяществом, велела Ивашке ждать и отправилась на улицу Турнель, где мадемуазель де Ланкло жила в маленьком, зато собственном доме.

Она всю дорогу думала, как доложить о себе. Леди Тревельян или госпожа де Кержан? Решила, что хвастовство ни к чему, и скромная госпожа де Кержан добьется большего, чем аристократка леди Тревельян.

Время Анриэтта выбрала правильное — после полудня, когда уже прилично наносить светские визиты.

— Я пришла просить вашей помощи, — прямо сказала Анриэтта. — Речь не о деньгах, у меня их достаточно. Речь о том, чтобы устроить встречу с мужчиной.

— Видимо, дело не в любви, иначе бы вам помощь не потребовалась, — усмехнулась Нинон. — Я вас знаю, я видела вас в Пале-Рояль и в Бургундском отеле.

— Я вынуждена была жить там, где театров еще не завели, и теперь, вернувшись в Париж, я, кажется, готова поставить кровать в театральной ложе и не выходить оттуда целыми неделями.

— Вы уже видели «Смешных жеманниц»?

— Да, и мне теперь просто страшно бывать в салоне Рамбуйе. Боюсь, не выдержу и начну хохотать.

Нинон и Анриэтта обменялись веселыми взглядами, и обе поняли, что нашли общий язык. Хитрый Мольер списал жеманные повадки дам, изобретенные в этом салоне, где пожилую хозяйку называли не иначе как прекрасной Артенис, и жестоко их высмеял.

— Так кто же вам нужен? — прямо спросила Нинон.

— Герцог де Ларошфуко. Я знаю, он редко бывает в свете.

— Старые раны его совсем замучили.

— И я хочу встретиться с ним тайно. Возможно, разговор будет совсем коротким; возможно, долгим, я не знаю…

— Хотите, когда он по старой дружбе приедет ко мне, я пошлю за вами?

— Конечно, хочу! И вы также можете во всем на меня рассчитывать, мадемуазель де Ланкло. Мой экипаж, мои слуги, мои лошади — к вашим услугам.

— Мы могли бы вместе бывать в Пале-Рояль, — предложила Нинон. — У меня, видите ли, нет экипажа…

— И потом, после спектаклей, пить у меня горячий шоколад!

— Горячий шоколад!

Анриэтта оказалась права — с этой необычной куртизанкой как раз и следовало говорить прямо. А появляться в ее обществе — скорее честь, чем осуждение света. Теперь следовало ждать записки от Нинон.

Когда Анриэтта вернулась, Ивашка уже проснулся и как раз умывался, для чего ему был выдан большой кувшин с теплой водой и таз.

— В баню бы, — жалобно сказал он. — Что это за мытье — по пояс…

Анриэтта тоже не отказалась бы от русской бани. Сперва ей эта забава казалась странной и даже опасной, но потом она распробовала удовольствие.

— Ты дня два-три поживешь тут, братец. Думаю, за это время мне устроят встречу с одним человеком. А ты отдохнешь…

— Не могу. Нужно к моим возвращаться. Они там, поди, с ног сбились…

— Они зря тратят время.

— Может, и не зря. Может, нападут на след…

— Лучше бы им не гоняться по дорогам за призраком кареты. Не дай бог, и в самом деле найдут след — после этого я за их жизнь не поручилась бы…

Ивашка посмотрел недоверчиво, но понял, что Анриэтта не шутит.

Когда Гасконец принес «Мемуары» герцога де Ларошфуко, Анриэтта стала их читать вслух, чтобы Ивашка совершенствовал свое понимание французского языка. Выходить из дома она боялась — в любую минуту мог прибежать посланец от Нинон.

Оказалось, что человеку, не жившему во Франции во времена Фронды, понимать эти «Мемуары» затруднительно. Ивашка — тот вообще ни одного имени не знал. Поэтому Анриэтта пропускала непонятные места. Так они провели три дня, причем Ивашка стал в конце концов высказывать свое мнение о причудах французского двора. Он изумлялся: как могло быть, что королева Анна Австрийская имела любовника, о котором знал весь Париж? И заявил, что такую женщину следует сослать в дальний монастырь на покаяние.

— Ты, братец, ее с русскими царицами сравниваешь, — сказала Анриэтта. — Так у цариц мужья, от которых они детей рожали и рожают! Когда в семье десятеро сынов и дочек, не до любовников. А королева Анна к тому времени овдовела…

— Вот и шла бы в монастырь!

Когда от Нинон прибежал мальчик, сын ее лакея, Анриэтта собралась за четверть часа. Эта скорость объяснялась просто: зачем румяниться и лепить на лицо мушки, когда знаешь, что у твоего собеседника плохое зрение?

Более десяти лет назад герцог де Ларошфуко был в одном из последних крупных сражений Фронды ранен в лицо и временно ослеп. Зрение вернулось лишь несколько месяцев спустя, и то не полностью. Нрав у него был упорный, он долго не желал складывать оружие и лишь недавно окончательно помирился с королем. Но о придворной карьере думать было поздно, и герцог занялся литературой и воспитанием самого младшего сына, Александра.

Анриэтта в юности видела герцога — до своего замужества и отъезда в Англию. Ей было шестнадцать, ему немного за тридцать, и он был очень хорош собой. Отец женил его очень рано, даже не дожидаясь, пока ему исполнится хотя бы пятнадцать, но сам он себя, кажется, женатым человеком не считал и был героем многих приключений. Потом они дважды сталкивались в салоне Рамбуйе. Шрамы испортили красивое лицо, большие черные глаза он щурил, словно боясь обжечь их избыточным светом. Разумеется, он и должен был постареть к пятидесяти годам, но не настолько же…

— Вот госпожа де Кержан, мой друг, — сказала Нинон.

Анриэтта поразилась, с какой печальной нежностью глядела куртизанка на своего бывшего избранника.

— Мы, кажется, встречались у прекрасной Артенис. Удивительно, что молодые парижанки еще помнят обо мне, — ответил он, встал и поцеловал руку Анриэтты.

Он сохранил прекрасную осанку и выправку, но, сделав два шага навстречу Анриэтте, поморщился. Отпустив ее руку, он сразу же сел и вытянул ногу. И потом он время от времени прикладывал ладонь к колену, словно пытаясь унять боль.

— Я читаю ваши мемуары, господин герцог, — ответила она. — Мне рассказывали историю с подвесками ее величества, но я думала — это всего лишь придворные слухи, которые с годами становятся легендами.

— Нет, это чистая правда, сударыня. Я рад, что молодежь читает мои воспоминания. По крайней мере дамы не ищут на страницах своих имен. Я писал правду — и вот на старости лет нажил себе врагов… Но ведь вы не ради тех давних историй хотели меня видеть?

— Мои друзья нуждаются в совете умного и много повидавшего человека, господин герцог. Человека, который видит жизнь такой, какова она есть…

— Мы, старики, потому так любим давать хорошие советы, что уже неспособны подавать дурные примеры, — усмехнулся Ларошфуко, а Нинон расхохоталась.

— Я еще могу подать немало дурных примеров, но от советов воздержусь, — сказала она. — Так в чем же дело, милая Анриэтта?

— Дело в иезуитах. Они, видимо, похитили сына одной известной особы…

— Иезуиты? Похитили дитя? — удивился Ларошфуко.

— Невинному младенцу около двадцати пяти лет, господин герцог.

— Еще забавнее! На что им понадобился молодой человек?

Анриэтта задумалась.

— Видите ли, господин герцог… Молодой человек — единственный сын видного московского вельможи.

— А, боярин! Знаю! Но ведь иезуитам въезд в Московию сильно затруднен. Как им это удалось?

— Молодой человек путешествовал по Европе.

— Очень странно. Впервые слышу, что московит ради собственного удовольствия путешествует по Европе.

— Ничего удивительного, он и в самом деле первый. За ним приехали его друзья. Они боятся, что его обратят в католичество и что он, когда вернется в Москву, сумеет сделать так, что следом за ним приедут иезуитские проповедники и учителя. Его друзья нуждаются в совете умного человека: что тут можно сделать, чтобы по крайней мере узнать, где этого несчастного прячут?

— Печальная история.

Анриэтта вздохнула с облегчением — ей удалось изложить дело кратко и без лишних подробностей.

— Значит, вы просите совета, дитя мое… Ну что ж, мы ничего не раздаем с такой щедростью, как советы. Если действительно бедный московит так уж нужен обществу Иисуса, если действительно его где-то спрятали…

— Я думаю, что это именно так.

— То вам следует поискать друзей в монастыре Пор-Рояль.

— Да, — подтвердила Нинон. — Если вы, мой друг, так говорите, то госпоже де Кержан нужны именно те янсенисты, которые объявили войну ордену.

— Я француженка, но в юности вышла замуж за англичанина и уехала с ним. Затем я жила и в Шотландии, и в Нидерландах, и в германских княжествах, и в Швеции, и в Курляндии. Там я познакомилась с московитами. В Париже я недавно. Я не знаю, кто такие янсенисты, — призналась Анриэтта.

— Это общество, которое объединяет умных людей, — сказал герцог де Ларошфуко. — Мне близки их идеи. Если иезуиты — фанатики, принцип которых «повинуйся подобно трупу», то есть не имей своего мнения и принимай вместо него мнение своих начальников, то янсенисты — люди одаренные, среди них есть поэты и ученые. Кроме того, во Франции есть женская янсенистская община. К сожалению, умерли те, на ком держалась община, — матушка Анжелика из видного ученого семейства Арно и сестра Эуфимия, чей брат, Блез Паскаль, — по-моему, величайший ученый во Франции. Война между янсенистами и иезуитами временно притихла, но обе стороны собирают оружие и готовятся к новым боям. Я дам вам записку к отцу Антуану Сенглену, он духовник монастыря Пор-Рояль и убежденный враг общества Иисуса. Это замечательный проповедник, вам стоит его послушать…

Нинон все это время не сводила взгляда с давнего друга. Заметив особое движение плеч, говорящее о том, что Ларошфуко зябнет, она встала и вышла из гостиной.

— Почему вы, дорогая моя, выбрали в советчики меня? — спросил Ларошфуко.

— Я читала ваши афоризмы — вы ведь называете их «максимами», верно? Одна моя знакомая дала мне тетрадку. Я поняла, что вы невысокого мнения о роде человеческом. Настолько невысокого, что больше не играете в придворные и прочие игры. Вы не станете использовать меня для каких-то интриг, а будете просто хладнокровно наблюдать, как я воспользуюсь вашим советом.

— Тут вы правы. Мое время прошло.

— Я не это имела в виду!

— Подвиньте мне столик, пожалуйста. Я стараюсь поменьше ходить. Проклятая подагра десять лет не отпускает меня. Вот и сейчас осчастливила меня ознобом, хотя у Нинон в комнатах очень тепло. И возьмите в секретере бумагу и чернильницу с пером, я напишу записку.

Один лист Ларошфуко действительно употребил для записки, на втором написал всего две строки.

— Это моя последняя максима. Что-то мне подсказывает — она вам пригодится. И передайте своим друзьям, чтобы они были очень осторожны.

— «Предательства совершаются чаще всего не по обдуманному намерению, а по слабости характера», — прочитала Анриэтта.

Вошла Нинон с подносом, на подносе была кружка с горячим и крепким куриным бульоном.

— Нарочно держали для вас, мой друг, — сказала она герцогу.

И опять Анриэтта поразилась, сколько печали в глазах этой невысокой изящной женщины. Печаль была понятна Анриэтте — горестно видеть, как увядает и теряет силы тот, кого знала молодым, красивым и отважным, тот, кого любила… Или же любовь длится до сих пор, преобразившись и отрешившись от земных радостей?.. К тому, с кем Нинон теперь, — иная, а к этому — вот такая?..

— Я благодарна вам от всей души, — сказала Анриэтта. — И за максиму — в особенности. Совет и записку мог дать и кто-то другой, максиму — только вы.

Глава двадцать вторая

— Собирайся в дорогу, братец, — по-французски сказала Анриэтта Ивашке. — Твоя лошадь отдохнула. Найди господина Шумилова и Пьера, доставь их в Париж. А я, пока вы не приедете, побываю в монастыре Пор-Рояль. Может быть, и там тоже услышу добрый совет.

У нее не выходило из головы предостережение герцога де Ларошфуко.

Сама Анриэтта при необходимости могла быть очень осторожна и чисто по-женски обращала внимание на опасные мелочи. Но московиты никогда не выполняли рискованных поручений кардинала Мазарини. И ей было боязно за них.

Монастырь не так уж далеко — каких-то шесть лье, можно отправиться туда верхом, это получится быстрее, чем в карете, и взять с собой Гасконца и кучера Гонтрана, только раздобыть где-то третью лошадь под седло. Слугам дать упряжных, себе нанять хорошую…

Гонтран знал, где можно взять приличную лошадь, рано утром побежал туда и довольно скоро привел серую в яблоках кобылку хороших кровей, уже оседланную. Гасконец был послан за седлами и сбруей для упряжных лошадей. Он тоже вернулся быстро, за ним два оборванца тащили седла. Гасконец был очень доволен вылазкой — хотя и похолодало, но погода стояла сухая, путешествие сулило одни удовольствия.

Анриэтта переоделась. Все лошади ждали на заднем дворе. Она спустилась и на прощание обняла Ивашку.

— Будь осторожен, братец, — сказала она. — Кланяйся нашим друзьям. И поскорее приезжайте. Я полагаю к вечеру вернуться.

Они расстались. Ивашка направился к воротам Сен-Дени, Анриэтта велела опытному Гонтрану двигаться к версальской дороге, он сказал, что версальская не подойдет, нужно брать южнее. И он же посоветовал переправиться через Сену по мосту Сюлли.

Примерно час спустя, уже подъезжая к городку Кламар, Анриэтта остановила лошадь.

— Вашей милости угодно отдохнуть? — спросил Гасконец.

— Да, — рассеянно ответила Анриэтта, направляя кобылку к обочине.

Гасконец соскочил с коня, чтобы взять под уздцы лошадь Анриэтты и тем помочь ей спешиться. Но она не торопилась.

Поскольку, когда лошадь идет широкой рысью, до едущего впереди Гонтрана не меньше десяти шагов, до едущего сзади Гасконца столько же и говорить невозможно, Анриэтта все время пути молчала.

Но при этом она безмолвно беседовала с герцогом де Ларошфуко.

— Что вы хотели мне сказать? — спрашивала она. — Что означает максима, не имевшая отношения к теме нашей беседы? Это предупреждение, я поняла. Вы, герцог, столько в жизни повидали, что знаете об опасностях больше, чем я. Но откуда ждать предательства?

Мысль возникла не сразу — видно, герцог был занят важными делами и не мог отозваться. Но она возникла!

— Предательства совершаются чаще всего не по обдуманному намерению, а по слабости характера, — сказал он. — Так кто тут у нас отличается слабостью характера? Это не ваши друзья, которые ищут беглеца. Они-то как раз сильны духом. Это и не вы — в вас, моя дорогая, я уверен. Так кто же?

— Я поняла! — ответила Анриэтта. — Он, разрази его гром небесный, знает, что Шумилов ищет его! И тех, кто забрал его из маастрихтской тюрьмы, он предупредит: за мной гонятся московиты, они идут по следу, они где-то близко!

Эту мысль следовало додумать до конца. Если Ордина-Нащокина-младшего вместе с его товарищем забрали иезуиты, то они, скорее всего, сперва запугали его, потом принялись соблазнять какими-то благами. Если они его в тюрьму не вернули — значит, соблазнился… и поступил на службу к ордену, который пока еще не был открытым врагом России, но, проникнув в Москву и сумев на первых порах угодить государю и москвичам, таким врагом вполне мог стать… достаточно вспомнить парагвайское государство…

— Гасконец, Гонтран, мы возвращаемся!

На самом деле она не собиралась возвращаться в свой уютный дом, она хотела догнать Ивашку и дальше ехать вместе с ним, если удастся. И еще она хотела найти Шумилова и Петруху живыми!

Лакей и кучер, ничего не понимая, развернули коней. И с четверть часа все трое неслись галопом. Потом Анриэтта придержала свою кобылку, поравнялась с Гонтраном и спросила, каким самым коротким путем можно попасть в Камбрэ так, чтобы не тащиться через весь Париж.

— Мы объедем Париж с запада, сударыня, — ответил удивленный Гонтран, — но придется ехать проселочными дорогами.

— Ничего страшного. Вперед!

Анриэтта на всяких дорогах побывала, всякую грязь повидала, а сейчас по крайней мере было сухо и всадники могли пускать коней галопом, не боясь, что животные будут скользить и падать. Перед перекрестком с версальской дорогой пришлось ждать, в Версаль из Парижа тащились фуры с камнем и кирпичом. Молодой король хотел жить не в тесном и с течением времени приобретшем неистребимый смрад Лувре, не в роскошном Пале-Рояль — он отлично помнил, как ворвались туда возмущенные парижане, и не хотел быть во дворце, который невозможно оборонять. Версальский дворец по его приказу обновляли и расширяли. Анриэтта сердилась, хотя понимала: нужно дать лошадям хоть такой отдых.

— В Понтуазе придется и нам отдохнуть, сударыня, — сказал Гонтран.

— Так это Понтуаз? — спросила Анриэтта, вглядываясь в темное пятно на холме.

— Да, сударыня.

— Едем туда!

В Понтуазе жила незамужняя сестрица ее поклонника, господина де Талейрана, ее городской дом был возле монастыря кармелиток, куда она уже лет пять собиралась удалиться, а сельская усадьба — где-то поблизости от городка, и господин де Талейран не раз уж зазывал туда Анриэтту погостить. Он представил госпожу де Кержан сестре, и Анриэтта сумела понравиться пожилой и чрезвычайно набожной особе. Мадемузель де Талейран была порядком скупа и однажды выгнала служанку, посмевшую съесть на обед больше положенного. Это событие насмешило Париж, а у Анриэтты была отличная память на всякие странные истории.

Она рассказала будущей монахине, что преследует вора, укравшего ее драгоценности, и мадемуазель согласилась: ждать помощи от господина гражданского лейтенанта, которому подчинялся лейтенант по уголовным делам, бесполезно. Как сбежались в Париж во время Фронды мошенники, грабители, бродяги и воры, так до сих пор городским властям не удавалось справиться с этой напастью. Поэтому богомольная мадемуазель спокойно смотрела на Анриэтту в мужском костюме — за время Фронды она и не на такое насмотрелась.

Анриэтта торопилась, что было вполне объяснимо, и мадемуазель де Талейран послала с ней своего лакея — чтобы проводил до усадьбы и велел выдать путешественнице свежих лошадей, а этих — оставить в конюшне. Там же, в усадьбе, Анриэтта со спутниками наскоро перекусила холодным мясом и хлебом. За это время свежих лошадей оседлали.

— Сейчас мы через Лиль-Адан поедем к Компьеню, — сказал Гонтран. — И там уже прямая дорога на Комбрэ. Это будет быстрее всего.

— Хорошо, Гонтран. Раз ты так считаешь, едем через Лиль-Адан, — ответила Анриэтта, соображая, где она сможет перехватить Ивашку. Ему никто свежих лошадей не приготовил, он будет беречь коня, и есть надежда, что где-то возле Компьеня она отыщет братца.

Выехав на большую дорогу, Анриэтта приказала Гасконцу спрашивать кучеров на встречных телегах, не попадался ли им всадник на караковом мерине, в темно-синем плаще и в шляпе без перьев. Были и другие приметы: Ивашка, повинуясь Шумилову и Анриэтте, отрастил длинные волосы, но завивать их не желал — это казалось ему несуразным и нелепым делом. И самая дешевая сбруя, без всяких бляшек, тоже могла считаться приметой.

Вскоре стало ясно, что до Ивашки — около двух лье. Два лье — это для свежей лошади немного, но пускать галопом уставших лошадей Анриэтта не хотела. Меж тем стало темнеть, и она взмолилась Господу, чтобы у братца хватило ума не странствовать в потемках, а заночевать на постоялом дворе.

В Компьене его не оказалось, на трех постоялых дворах его не видали. Кузнецы в двух придорожных кузницах тоже ничего не знали — к ним такой человек не заглядывал.

— Чертов братец… — пробормотала Анриэтта. — Гонтран, Гасконец, едем к Камбрэ. И останавливаемся на первом же постоялом дворе, а завтра с рассветом едем дальше.

Она устала, но держалась в седле прямо. И единственное, что ее беспокоило, — это отсутствие гребня: Анриэтта привыкла на ночь старательно расчесывать косы.

Гасконец и Гонтран переглянулись: госпожа тронулась рассудком! Они понимали, кого преследуют, но впервые видели Анриэтту, захваченную азартом погони.

Но, доехав до безымянного постоялого двора, они там останавливаться не стали — кучер и всадники, сопровождавшие карету, в которой ехали дамы из Камбрэ, направляясь в Париж, предупредили, что час назад слышали справа от дороги выстрелы и предположили, что там шла погоня, но за кем — они понять не смогли.

Экипаж по темной дороге, да еще с уставшими лошадями, тащился медленно — полтора лье в час, и очень было бы удивительно, если два.

— Всего два лье… — сказала Анриэтта. — Наши кони это выдержат. Едем!

— Но, сударыня, если там стреляют… — возразил Гонтран.

— Ну так и мы будем стрелять.

Даже собираясь проехать от квартала Маре до монастыря Пор-Рояль, следовало брать с собой оружие. У Анриэтты было в седельных ольстрах два кавалерийских пистолета. Особой меткости от них ждать не приходилось, но на расстоянии трех шагов попасть в грудь грабителю Анриэтта могла. Кроме того, она взяла с собой рапиру и кинжал. У Гонтрана был то ли тесак, то ли палаш, он утверждал, что это шведское оружие. У Гасконца — шпага и в придачу дага за спиной. Как-то Анриэтта вызвала его на фехтовальную схватку и убедилась, что, когда у Гасконца в правой руке шпага, а в левой дага, он может управиться и с двумя, и, возможно, с тремя противниками. Но, сидя верхом, не очень-то пофехтуешь со стоящим на земле противником. Анриэтта подумала, достала кошелек и приобрела за двадцать су у хозяина постоялого двора деревянные навозные вилы. Эти трехзубые вилы были достаточно длинными, чтобы с седла достать пешего противника, и достаточно острыми, чтобы сильным ударом вогнать их в тело. А хозяин пошлет работника утром в лес, и через час будет иметь такие же вилы, только новые.

Узнав, что ему предстоит бить врага навозными вилами, Гонтран онемел.

— Я бы и сама их взяла, но у меня не хватит силы для настоящего удара, — призналась Анриэтта. — Ну, едем.

Путешествовать по темной дороге без фонаря — сомнительное удовольствие, всадники ехали по обочине, чтобы ни одна лошадь, попав копытом в колдобину, не свалилась и не сломала ногу. Впереди была Анриэтта, одной рукой она держала поводья, другой пистолетную рукоять.

— Вроде бы мы уже проехали два лье? — спросила она, повернувшись к Гонтрану.

— Думаю, да, сударыня. Но вокруг тихо, никто не стреляет…

Тут совсем близко замычала корова.

— Где-то там, за деревьями, село, — махнул рукой Гасконец. — Я слыхал, здешние жители разводят хороший скот. Если тут и была погоня, то она уже далеко… Дьявол, да вот же она!..

Теперь и Анриэтта услышала копытный перестук.

— Приготовьтесь к бою, — велела она.

То ли от Камбрэ, то ли от Арраса приближались всадники. Анриэтта, Гонтран и Гасконец отступили в тень большого придорожного дуба.

Всадники неслись на свежих и резвых лошадях.

— Двое, — сказал Гонтран.

— Справимся, — ответила Анриэтта.

Но сражаться не пришлось. У этих всадников был фонарь, они перевели лошадей на рысь, подъехали и осветили Анриэтту — она выступила вперед, заслонив собой Гасконца и Гонтрана.

— Не попадались ли вам на этой дороге три человека, которые держатся вместе и говорят на польском языке? — спросил старший из всадников.

— А как отличить польский язык от немецкого или венгерского? — поинтересовалась Анриэтта. — Нет, все, с кем мы встретились тут, говорили на том французском, который в ходу у пикардийцев.

— Будьте осторожны, сударыня, эти трое — опасные грабители. Если вы живы и целы — значит, скорее всего, не столкнулись с ними. Но если вам не повезет и вы их увидите, помните, что лучший способ защиты — это нападение.

— Или вы убьете их, или они вас, — добавил второй всадник. — Счастливого пути.

Они ускакали.

— Весьма благовоспитанные господа, — заметил Гасконец.

— Теперь мы знаем, что ваши друзья где-то близко, сударыня, — добавил Гонтран. И он, и Гасконец хорошо знали московитов, сочувствовали людям, которых занесло так далеко от родного дома, но только не понимали, как им помочь.

Анриэтта же убедилась, что герцог де Ларошфуко был прав: если до сих пор в списке подвигов воеводского сына было лишь одно предательство, то теперь прибавилось и второе.

— Да, они где-то здесь, но нужно быть болваном, чтобы носиться по дорогам, зная, что за тобой погоня, — сказала Анриэтта. — Они могли укрыться в роще, взобраться на холм…

— Сударыня, им до утра нужно уйти как можно дальше от погони, — возразил Гасконец. — Утром сельские жители выходят из домов, увидят незнакомцев и за шесть су расскажут о них любому, кто догадается показать деньги.

— Значит, нам надо было ехать за теми господами с фонарем? И они привели бы нас к нашим друзьям? — спросила Анриэтта. — Кажется, ты прав. Еще не поздно…

— Сударыня, тише… — прошептал Гонтран. — Там, кажется, карета…

— Какая бурная ночная жизнь на дороге в Камбрэ… — прислушавшись, заметила Анриэтта. — В такое время путешественникам положено отдыхать на постоялых дворах.

— Карета движется сюда, но очень медленно…

— Бог с ней, нам не карета нужна, а всадники, — заявила Анриэтта. Словно в ответ издалека донеслись выстрелы. Стреляли где-то на севере, откуда прибыли всадники с фонарем.

— Там! — показал рукой Гасконец.

— Значит — туда!

Анриэтта поскакала первой, не оборачиваясь.

По обе стороны дороги были пустые поля, тянувшиеся вправо и влево на два-три лье. «Не лучшее место, чтобы укрываться от погони, — подумала Анриэтта, — но ведь леса тут тоже огромные, если успеть добраться, в них можно надежно спрятаться…»

Вдали светился фонарь, судя по всему, фонарь кареты. Еще немного — и карету можно было разглядеть. Она остановилась, ее охраняли четверо верховых.

— Поезжай, Гонтран, спроси, не видели ли эти люди погони, — велела Анриэтта.

Гонтран подъехал к карете и вскоре вернулся.

— Ничего они не видели, сударыня. Карета еле ползет, потому что слетело колесо, они его сами кое-как поставили на место, но боятся, что опять улетит. В карете дама, и мне посоветовали убираться, потому что им велено стрелять в каждого, кто покажется опасным для этой дамы. И вот что еще, сударыня. Они меж собой говорят по-английски.

— Вот только англичан нам тут недоставало, — проворчала Анриэтта. — Они соврали, они должны были что-то видеть или хотя бы слышать. Едем дальше.

— Они, кажется, решили заночевать посреди дороги, сударыня, и это странно, — сказал Гасконец. — В таком случае я бы посадил даму на конский круп за собой и доставил на постоялый двор, а мужчины остались бы охранять карету.

— А ведь ты прав, Гасконец. Они загородили дорогу каретой и чего-то ждут. Странно только, что англичане…

Два выстрела прервали Анриэтту.

— За мной! — приказала она и, обогнув подозрительную карету, поскакала к северу.

Где-то там были братец, Петруха и Шумилов. Трое московитов, а сколько человек враги снарядили в погоню, неведомо.

Анриэтта понимала, что воевать с целым полком ей не под силу, но спугнуть погоню, показать, что в события вмешались посторонние, она могла. Одно дело — загнать троих никому не известных московитов в такое место, где их смерть никто не увидит, потому что ночь и все сидят по домам, другое — заполучить свидетелей; слишком много покойников этой погоне тоже ни к чему…

Нужно было дать знать московитам, что они тут уже не одиноки.

Когда следующий выстрел прогремел совсем близко, Анриэтта остановила коня и, привстав на стременах, приложила ко рту ладони, сложенные чашей.

— Шумилов, свои! — закричала она по-русски, что хватило глотки. — Свои, Шумилов! Сюда, сюда! Братец! Сюда!

Карета, которая, как сказали Гонтрану, еле ползет из-за колеса, вдруг стала, колыхаясь, разворачиваться.

— Сударыня, они хотят нас преследовать! — крикнул Гасконец.

— Черт побери! За мной!

Анриэтта послала коня вперед и заставила перескочить придорожную канаву. Такое для кареты было невозможно. Кучер хлестнул лошадей, и все, кто в тот час оказался на дороге, ведущей в Камбрэ, устремились на север: Анриэтта с Гасконцем и Гонтраном — по скошенному лугу, карета и сопровождавшие ее всадники — по дороге.

— Шумилов, Шумилов! — кричала Анриэтта. — Назад!

И по-французски приказала ему прятаться в лесу в надежде, что поймет.

Но московиты, оказалось, были слишком близко и вылетели на дорогу.

— Сюда, сюда! — кричала Анриэтта, даже рукой показывая: перебирайтесь на луг, можно уйти по лугу!

В слабом свете фонаря, подвешенного спереди к стенке кареты, она увидела лицо Петрухи, скакавшего первым.

— Сюда, сюда! — продолжала звать она, уже приготовив для стрельбы пистолет.

Петруха на скаку придержал коня и одолел канаву.

Вслед за ним примчались Шумилов и Ивашка.

— Нам стрелять нечем! — крикнул Ивашка. — А их там шестеро!

Анриэтта дала Шумилову свой пистолет.

— Вы наверняка лучше меня стреляете. Бейте в первого — и уходим!

— Нет, — ответил Шумилов. — Лучше вы.

Уже были видны лица всадников, что гнались за московитами. Шумилов выстрелил — и промахнулся. Перезаряжать не было времени, и он ухватил пистолет за дуло, чтобы отбиваться тяжелой рукоятью.

Петруха и Ивашка выдернули из ножен рапиры. Анриэтта достала второй пистолет и поскакала навстречу погоне, надеясь, что с близкого расстояния все же попадет. За ней поспешил Гасконец. Доставать клинок он пока не стал, а выставил перед собой вилы. При везении он мог сбросить этими вилами всадника с коня. Гонтран следил за тем, как разворачивается боком карета. Понять этот маневр он был не в состоянии — до той поры, пока из окна не стали стрелять. Но сидевшие в карете люди целились не в московитов — они, сделав три выстрела, сбили одного из всадников, что преследовали Шумилова, Петруху и Ивашку.

Дальше была драка — и неизвестно, чем бы она закончилась, если бы не четверо верховых, сопровождавших карету. Они тоже принялись стрелять.

Неприятель отступил и убрался — боезапас был расстрелян, трое ранены, а вчетвером воевать против десятерых — как-то не с руки.

Анриэтта подъехала к неожиданным спасителям и заговорила с ними по-английски. Но ее благодарственная речь оказалась очень короткой. Дверца кареты отворилась, и Анриэтта услышала знакомый голос:

— Такие истории случаются только с тобой, моя милая!

Но прежде, чем Анриэтта успела осознать происходящее, возле кареты оказался Ивашка — и Дениза соскочила прямо в его объятия.

Они стояли, ничего не слыша и не желая размыкать рук. Слова были совершенно лишними: какие слова, когда совершилось чудо? Поцелуи — даже те были сейчас лишними.

Единственным разумным человеком оказался Гасконец.

— Надо убираться отсюда поскорее, сударыня, — сказал он изумленной Анриэтте.

Наконец Дениза чуть отстранила от себя мужа и смогла расцеловаться с названой сестрой.

— Садись ко мне в карету и приказывай кучеру, куда нас везти, — сказала она. — И ты садись к нам, любовь моя.

Ивашка от счастья утратил всякое соображение.

Карета опять с трудом развернулась и покатила к Парижу. Сзади рысью ехали англичане, Гонтран, Гасконец, Шумилов и Петруха.

Шумилов был сердит — не мог простить себе промаха. Петруха расспрашивал Гонтрана и Гасконца, он желал знать, как оно все столь ловко получилось. А в тесной карете, не выпуская мужниных рук, Дениза рассказывала Анриэтте все с самого начала.

— Я постоянно ходила в Посольский приказ узнавать, нет ли от вас вестей, — говорила она. — Там одно отвечали: нет, и неведомо, где обретаются. Я познакомилась с женами приказных — жена ведь то разболтает, чего от мужа не добьешься. Так я узнала, что снаряжают посольство в Лондон — поздравлять короля Чарльза с восшествием на престол.

Короля она назвала так, как привыкла с юности.

— И тогда ты пошла к Башмакову! — догадался Ивашка.

— Я рассудила: если Чарльз уже правит Англией, то не при нем ли Анриэтта? А она должна знать, куда вы пропали. Я очень беспокоилась, мой любимый…

Ивашка обнял жену.

— Все, слава богу, хорошо, все хорошо, — повторял он.

— Только странно — Чарльз вернул себе корону летом шестидесятого года, а посольство ваш государь велел отправлять в шестьдесят втором. Не верил он, что ли, что Чарльз усидит на троне? — удивилась Анриэтта.

Ивашка уже привык числить года на европейский лад и не попытался перевести шестьдесят второй на российский «от сотворения мира».

— Сразу ли Башмаков дал позволение? — спросил он.

— Сразу. Когда я объяснила ему, что леди Анриэтта Тревельян, скорее всего, уже в Лондоне, при дворе, потому что она крестная дочь королевы-матери, он все понял. Он тоже очень хотел знать, где вы и что с господином Ординым-Нащокиным-младшим. Он так мне сказал: «Если этот господин уже на том свете, никто по нему плакать не станет, но если бы он погиб, вы, все трое, постарались бы вернуться домой. Значит, он, как видно, еще жив». Я пошла к князю Прозоровскому, которому государь велел ехать послом в Лондон, отдала ему письмо от Башмакова. Князь — молодой человек, для московита довольно образованный, — удивился, но спорить не стал. Если бы мы ехали верхом, а потом на судах, добрались бы месяца за полтора. Решено было двигаться к Риге, а там сесть на судно. Но государь велел собрать целый обоз — ведь более полутора сотен человек ехало, везли гору подарков, вели каких-то особенных лошадей — говорили, что это персидские. А мехов сколько с собой взяли! А персидских ковров?! И на отдельных телегах — охотничьи птицы с сокольниками. Помнишь, каких соколов тогда привезли герцогу Якобу? Я думала, никогда до Лондона не доедем. И очень боялась, что Прозоровский с Желябужским наделают глупостей.

— Отчего это они должны наделать глупостей?

— Они взяли с собой грамоту, написанную бог весть когда. Ваш государь редко шлет послов в Англию, и этот, что грамоту писал, был, видно, последним перед тем, как казнили покойного короля Чарльза. После того отношений с Англией, как я поняла, не было вовсе.

— Да, у нас в приказе лежит государева грамота о высылке английских купцов из России.

Ивашка сам видел список с этой грамоты, подписанной государем первого июня тысяча шестьсот сорок девятого года от Рождества Христова: «Преж сего торговали вы в Московском государстве по государевым жалованным грамотам, каковы даны вам по прошенью государя вашего, аглинского Карлуса короля для братския дружбы и любви. А ныне великому государю нашему ведомо учинилось, что англичане всею землею учинили большое злое дело, государя своего Карлуса короля убили до смерти…»

— Так вот, тогда русских послов приняли с почестями, в Вестминстере, и там вышло недоразумение — какую-то бумагу им кто-то из лордов вручил, не вставая со стула, и они заупрямились — бумагу на государево имя нужно подавать стоя. Как-то это дело тогда уладили. Князь Прозоровский в приемах послов участвовал, но то были послы из иных стран. Я ведь видала его под Ригой, он был в государевом полку, и когда к вашему государю послы приезжали, датский, и бранденбургский, и курляндский канцлер Мельхиор фон Фелькерзам, он присутствовал и какие-то важные тонкости уже знал. Но законов, по которым принимают в Лондоне, они с Желябужским не знали и сильно беспокоились — в каких случаях может пострадать честь государя. Вот и я тоже забеспокоилась — я ведь знаю короля Чарльза, он может послов и лежа принять…

— Такой сумасброд?

— Нет… — Дениза помолчала. — Просто он после всего, что пришлось пережить, решил, будто ему все дозволено.

Анриэтта кивнула — это она как раз могла понять.

— Прежде всего я нанесла визит ее величеству. Как я и думала, ее величество знала, где ты. Знаешь, я даже удивилась, что ты все еще в Париже.

Это был намек: тебя, помогавшую крестной матери справиться с нищетой, сейчас приняли бы в Лондоне даже не как крестную дочь, а как родную.

— Да, я писала королеве, письмо передала леди Честерфилд. А ответ я получила через герцогиню Орлеанскую. Я иногда бываю у нее, но не злоупотребляю ее вниманием. Чтобы блистать при французском дворе, нужно много денег, а у меня столько нет, — призналась Анриэтта. — Я знаю, что Чарльз сделает для меня все, даст и герцогский титул, и деньги, вернет имения покойного мужа… Но я не могла… ты же все понимаешь… Когда-нибудь я, конечно, побываю в Англии, но не сейчас…

— Да, это я понимаю.

Молчание длилось несколько минут. Дениза решила, что деликатность тоже должна иметь пределы, и заговорила первой.

— Я повидала нашу свекровь, — сказала она. — Почтенная леди, узнав, что я в Лондоне, страшно перепугалась. Мой бывший муж не только живет с другой женщиной, но имеет от нее четырех сыновей, скоро должен родиться пятый ребенок. Леди Тревельян без ума от внуков. Я ее понимаю — из трех сыновей у нее остался один, и она хочет, чтобы он жил с любимой женщиной и растил деток, а не сходился с женой, которую не видел… Господи, сколько же лет мы не видались?.. Тринадцать? Если не четырнадцать…

— Да… — тихо согласилась Анриэтта. Воспоминания о покойном муже угнетали ее: если бы он воскрес, какими глазами она бы могла на него смотреть?..

— Так вот, мы встретились. Она была готова все мне отдать, лишь бы я не вмешивалась в жизнь сына. Я рассказала ей о тебе — рассказала то, что не пошло бы тебе во вред, конечно. Когда она поняла, что я не собираюсь задерживаться в Лондоне, то предложила мне соглашение: я больше никогда не возвращаюсь в Англию, уступаю мужу Хенлоу-холл и имение в Стрэтфордшире, а взамен получаю примерно фунт колец и серег, а также ренту, на которую смогу очень неплохо жить даже в Париже. Мы поговорили и о тебе. Как ты знаешь, тебе полагается вдовья часть. Лучше бы ты все-таки сама за ней съездила — там земли, которые сейчас можно хорошо продать, и дом в Лондоне, который тебе, как я понимаю, совершенно не нужен.

— Я могу дать полномочия опытному агенту, пусть он едет и привезет деньги.

— Хорошо. Потом я опять побывала у ее величества и у его величества. Узнав, что я еду в Париж, Чарльз дал мне охрану. Как видишь, она пригодилась.

Дениза понимала: Анриэтта не хочет даже видеть места, связанные с первой любовью. Другой человек, зная лихую жизнь Анриэтты, не поверил бы, что такое возможно. Однако Дениза понимала свою подругу и сестру. Сама она сумела замкнуться в своей верности мужу на много лет — и только Ивашка сумел пробиться сквозь броню. Анриэтта же, исполняя поручения кардинала Мазарини, получила в итоге длинный список амурных приключений, сперва считая, что они касаются лишь тела, а не души, потом осознав опасность для души.

Ивашка уже понял, как жена оказалась на дороге из Кале в Париж. Понял он, почему она велела остановить карету посреди дороги: посланные в погоню за московитами люди и ее кучера спрашивали, не попадалось ли на пути трое верховых, говорящих по-польски, и ей это показалось подозрительным.

Наконец, рассказав новости, Дениза смогла задать вопрос:

— А где этот ваш беглец?

— Братец, ты ведь догадался, отчего за вами вдруг устроили охоту? — спросила Анриэтта. — Нет? Братец, все еще хуже, чем мы думали. Он рассказал иезуитам, что вы его ищете, и дал приметы. Вот почему я со своими…

— Да чтоб он сдох! — по-русски воскликнул Ивашка.

Глава двадцать третья

Воин Афанасьевич не сдох, его жизнь продолжалась, более того, продолжалась весьма неплохо.

Но до этого нужно было пережить столько боли и страха — казалось, уж лучше голову в петлю…

Он не знал, что так плохо переносит боль. До сих пор самое худшее, что с ним приключилось, — отравился в детстве пирогом с тухлятиной да потом еще, года два спустя, зимой привязалась горячка, два месяца из постели не выпускала. Он был послушным отроком, единственным у батюшки с матушкой; о том, что были братцы и сестрицы, да померли в младенчестве, он знал от мамки Михайловны, но не понимал смысла слов, так что и не горевал; потом смысл пришел, а горевать уже не стоило.

Жан-Луи де Водемон нанялся с помощниками в богатый дом, завел знакомства в других домах, его приглашали приготовить праздничную трапезу, и четыре месяца спустя должен был наступить решительный день.

До того дни были почти одинаковые — Воин Афанасьевич и Васька выполняли свои кухонные обязанности, Жан-Луи де Водемон хвалил их все чаще, и им было почти безразлично, как получится, что вот вчера они драили кастрюли, а завтра уже умчатся в Париж. Хитрый повар обещал — и сдержит слово, иначе…

Иначе они ведь могут и донести на него!

Так хотелось в прекрасный Париж, что проказы повара уже не имели особого значения. В конце концов, он обещал деньги и путешествие, он сдержит слово, а что он скажет попу на исповеди — никого не касается. Главное — не думать лишнего. И ждать Парижа…

Дождался же Воин Афанасьевич побоев и тюрьмы.

Когда Жан-Луи де Водемон велел, они с Васькой потихоньку собрали имущество, прихватили пожитки повара и ночью вышли из дома. Там, в пожитках, уже были спрятаны украденные у хозяев вещи, а сам Жан-Луи де Водемон был в другом доме, где праздновали крестины, и полагал там хорошо поживиться.

Вот когда они трое встретились на перекрестке и стали грузить узлы в дорожную карету, их и взяли.

В тюрьму побитый и окровавленный Воин Афанасьевич попал кувырком — скатился с высоких ступеней каменной лестницы, ведущей в большую сырую комнату. Пока летел, так ударился боком, что дыхание перехватило. Да еще сверху на него свалился Васька.

В темноте заржали — обитатели мрачного помещения очень веселились, глядя, как прибыли новые страдальцы. Воин Афанасьевич кое-как встал на колени, схватился рукой за бок и понял, что дело неладно — он с трудом мог пошевелиться. Жан-Луи де Водемон ощупал его, вынудив стонать и даже кричать, сказал: сломано ребро, а может, два, а может, все три.

Узнав, по какой причине угодил в застенок повар с поварятами, сожители стали стращать пытками и виселицей.

— Да если даже ты им все, что собрал, отдашь — не поверят, будут еще требовать! Так что лучше перетерпеть! — советовали они.

Повар ругался, даже заплакал, потом накричал на Воина Афанасьевича и Ваську: если они хоть слово скажут про Утрехт, то никакого палача не потребуется — он их сам удавит!

К некоторому удивлению сожителей, именно этих воров не трогали — просто позволили им прожить в подвальном помещении с узенькими, руки не просунуть, окошками чуть не две недели. Это были такие две недели, что в аду на сковородке, поди, слаще: спать приходилось на ледяном полу, кормили похлебкой, от которой с души воротило, и мало того что сильно болел бок, успокаиваясь только когда Воин Афанасьевич сворачивался особым образом, так еще и дважды случилась драка с сожителями, и дрались-то Васька и Жан-Луи де Водемон, а стражники, ворвавшись, надавали тычков и оплеух всем. И еще — стояла страшная вонь от ведра для естественных надобностей и не было житья от насекомых.

Воин Афанасьевич впал в смутное состояние — он умирал, а смерть все никак не приходила. Он молился, но безмолвные молитвы были противоречивые: то он просил поскорее прибрать себя, чтобы кончилась эта мука, то просил освобождения из узилища. Васька же, испуганный его молчанием, пытался как-то облегчить его жизнь, внушал Воину Афанасьевичу, что они двое ни в чем не виноваты, виноват чертов повар, скоро это откроется и их, поругав немного, выпустят на волю.

Ясно было, что это всего лишь утешительное вранье; да и кто бы ждал от бестолкового Васьки разумных рассуждений?

Спал Воин Афанасьевич, разумеется, скверно, но вот однажды ему удалось заснуть, невзирая на шум, вонь и боль в боку. Но лучше бы этого не было — во сне он увидел отца.

Постаревший и поседевший Афанасий Лаврентьевич глядел на него с укором, но при этом с удивительной нежностью и протягивал к нему руки. Что-то батюшка говорил, что — во сне Воин Афанасьевич понимал и отвечал, но наяву забыл, до единого слова, и только застряли в памяти руки. И во сне он упрекал отца, объяснял отцу, что поступил очень правильно, а наяву тех разумных доводов уже не помнил и очень о них жалел.

Этот сон не давал покоя все утро — и вдруг Воина Афанасьевича осенило. Он понял, что отец умер и приходил проститься. На несколько мгновений стало страшно: где, как, отчего помер? Батюшкины годы были уже таковы, что смерть не казалась чем-то невообразимо далеким, пятьдесят восемь — очень много, но ведь есть люди, что и до девяноста доживают! Умереть же он мог оттого, что оказался в невыносимых условиях; поди знай, чем покарал его государь после побега единственного сына.

Воин Афанасьевич повздыхал, погоревал — и очень скоро успокоился. С того света батюшку не вернешь, и на том свете ему, возможно, лучше, чем на этом. Матушка, судя по тому, что во снах не являлась, была жива.

Дверь узилища отвратительно заскрипела, Воин Афанасьевич проснулся и обернулся. Наверху стоял стражник.

— Эй, вы, поварята! Живо поднимайтесь! А ты, главный повар, чего вытаращился? Не за тобой пришли! Твоя виселица еще не готова!

Сожители захохотали.

Васька помог Воину Афанасьевичу встать так, чтобы не тормошить больной бок, помог и втащиться по лестнице.

Наверху они вдохнули свежий воздух и малость ошалели.

Была ночь, в здании суда — пусто, тихо и гулко. Который час — неведомо.

Воина Афанасьевича забрал пожилой благообразный господин в черном, с узким белым воротничком, а Ваську стражник повел по коридору, ничего не объясняя.

В комнате, куда привели Воина Афанасьевича, ждали его таз, кувшин с теплой водой, мыло и полотенце.

— Умойтесь, — приказал господин в черном и сам полил ему из кувшина на руки.

Потом Воина Афанасьевича усадили за стол и предложили кусок серого хлеба с дешевым ирландским маслом и кружку пива. После тюремной кормежки это было как пир.

— Теперь, когда вы сыты, с вами уже можно разговаривать, — сказал господин в черном и вышел. Ему на смену явился другой господин, одетый роскошно, на голландский лад — в черный бархат. Он сел напротив Воина Афанасьевича и стал на него смотреть с полуулыбкой на розовых губах.

— Ну, наконец-то мы вас нашли, сударь, — сказал он по-голландски, помолчав. — И нашли вовремя. Вы ведь догадываетесь, какая судьба вас ожидала.

Воин Афанасьевич кивнул.

— Я привез с собой лекаря. Если мы договоримся, он сейчас же посмотрит вас и наложит вам повязку с целебной мазью, чтобы убрать боль.

— Благодарю…

— Сейчас вам придется сделать выбор. Выбор простой. Или вы принимаете разумное решение, или возвращаетесь вниз и ждете скверного решения своей судьбы. Ничего хорошего, уверяю вас… Впрочем, выбор — за вами. Я предлагаю совершить благое дело. То самое, которое предлагал вам в Кракове отец Циховский. Вы ведь поняли, о чем речь.

— Да…

— Если бы вы не сбежали, то уже давно жили бы в хорошем доме, пользовались всеми благами, какие могут дать деньги, окружили себя умными и тонкими собеседниками. Ваши родственники не позаботились найти вам невесту, но теперь вы могли бы выбрать первую красавицу. Более того — умницу, с которой можно говорить о книгах и о картинах, а не кричать ей: жена, отчего суп пересолен?

Воин Афанасьевич повесил голову.

— Ваше государство, отказавшись от нелепых предрассудков, добилось бы истинного процветания. Молодые люди получали бы отличное образование, ездили в Европу. Ваш государь получил бы советников, имеющих большой опыт и знающих, что такое европейские порядки. Политика вашего государства переменилась бы полностью — никаких нелепых союзов и сомнительных союзников, с которыми даже непонятно, что делать дальше. Одни разумные союзы, приносящие только пользу.

Воин Афанасьевич понял намек: этот господин считал, что не стоило государю Алексею Михайловичу вмешиваться в сложные отношения между польским королем и казаками, не стоило посылать помощь казакам лишь потому, что они тоже православные…

— Если вы вернетесь в Россию, вас ждет несколько месяцев испытания — скорее всего, вас поместят в монастырь. Но ваш государь отходчив и любознателен, к тому же любит вашего батюшку, он скоро потребует вас к себе, чтобы задавать вопросы. И с этого начнется ваше процветание, господин Ордин-Нащокин. Вы расскажете своему государю, как воспитывают юношество в Европе.

— Но я сам этого не знаю.

— Узнаете. Ваше образование пока, как бы выразиться… лучшее, какое вам могли дать в России… Если вы сделаете верный выбор, сможете его продолжить во Франции, в Париже. Затем — вас сопровождает молодой человек, который, может быть, в Москве считался бы неглупым, но в Европе он никому не нужный неуч без денег и без ремесла. Вы получите образованных спутников, с которыми побываете при дворах европейских государей, побываете в Италии, увидите Рим. Но это — если сделаете верный выбор.

Воин Афанасьевич посмотрел на собеседника затравленными глазами.

«Бес-искуситель», — подумал он.

— Вы наконец познакомитесь с умными женщинами. Да, да, это лишь у вас в Московии женщина считается животным, годным лишь для приготовления еды и рождения детей. В Кракове вы видели только красавиц, а в Париже увидите умниц. Вы познакомитесь с женщиной, которая пишет романы, — с мадемуазель де Скюдери. Вы увидите женщин, которые превосходно знают музыку, играют на клавесине, женщин-актрис — таких в вашем государстве пока нет. Но благодаря вам появятся…

Воин Афанасьевич доел хлеб и допил пиво. Этого было мало, он хотел еще.

В дверь постучали, собеседник предложил войти. Вошел пожилой человек с сундучком вроде матросского, в крышку которого вделано кольцо, поставил сундучок на подоконник, молча открыл и стал доставать банки и смотанные в клубки полосы холста. Запахло странным — таких ароматов Воин Афанасьевич еще не знал. Он догадался — вот мази, которые утоляют боль.

— Вернетесь, ваш почтенный батюшка сможет позаботиться о вас… — продолжал собеседник.

И вдруг до Воина Афанасьевича дошло: они же не знают, что батюшка скончался! Он им в вещих снах не являлся! Они рассчитывают на то, что он все еще в чести у государя! А без батюшки Воин Афанасьевич в России кто? Некому защитить, некому замолвить слово! Пустое место он без разумного и толкового батюшки, государева любимца… Приедет в Россию с европейскими замашками — а дальше? Как раз с ними и угодит куда-нибудь в Пустозерск, и некому будет его оттуда вытаскивать.

Вспомнились веселые лица наглых молодых стольников — вот уж кому будет потеха!

Вспомнилось удивительно кроткое лицо, явившееся во сне. Он же, Афанасий Лаврентьевич, никогда кроток не был, себя в обиду не давал. А где-то там — Господи, где? — ему нет нужды спорить и доказывать свою правоту. Там он может вздохнуть с облегчением, ведь вся суета кончилась, и послать сыну последний любовный привет…

— Но все это будет, если вы сделаете верный выбор, — настойчиво повторял собеседник.

Воин Афанасьевич посмотрел ему в глаза. Ответный взгляд был спокойный и внимательный, но холодный. Как и лицо собеседника — красивого сорокалетнего мужчины с модными узкими усиками, с округлым подбородком и прямым носом, с гладенько выбритыми щеками. Русые волосы, густые и ухоженные, спереди были подстрижены и разделялись на прямой пробор, обрамляя лоб не завитками, а изящно уложенными прядями.

Две почти догоревшие свечи в серебряном подсвечнике освещали это умное лицо снизу, убирая тяжелые складки щек, делая собеседника моложе.

Нужно было что-то отвечать. Воин Афанасьевич медлил с ответом — ему было страшно возвращаться туда, где больше нет отца.

— Господин Лоренц, благодарю, ступайте, — сказал собеседник лекарю. Тот, не задавая вопросов, стал собирать свое имущество в сундучок, и Воин Афанасьевич понял: боль никуда не денется!

Возвращаться в грязь и смрад, терпеть боль, есть прокисшую похлебку, маяться животом он не желал.

До отъезда в Россию было немало времени — ведь его обещали многому научить, хотели многое ему показать. Значит, выбираться из вонючего подвала нужно любыми средствами, а дальше — как Бог даст.

— Я сделал верный выбор, — ответил Воин Афанасьевич.

— Вот и замечательно. Господин Лоренц, помогите этому господину раздеться. Не бойтесь — по пояс, чтобы наложить повязку с мазью. И остается еще один вопрос. Ваш спутник — как быть с ним?

Воин Афанасьевич понял, что речь о Ваське.

— От него ни малейшей пользы не предвидится. Вы очень им дорожите? Мы можем оставить его при вас, но он будет лишь отвлекать вас от занятий, — объяснил собеседник.

И стало ясно, какого ответа ждут.

Господин Лоренц замер с открытой баночкой в руке.

Есть хотелось чрезвычайно.

— Нет, я им не дорожу, — сказал Воин Афанасьевич. И в самом деле — какой прок от дармоеда Васьки?

О дальнейшей судьбе дармоеда не было сказано ни слова.

— Сейчас вам наложат повязку, и я увезу вас в дом, где вы сможете выспаться на порядочной постели, — пообещал собеседник. — Нам придется еще не раз встречаться. Можете называть меня отец Жозеф.

О том, что здешние попы ходят порой в мирском платье, Воин Афанасьевич уже знал. Да и какого прихода этот поп — тоже уже понял.

— Вы что-то хотите сказать? — спросил отец Жозеф. — Вас что-то беспокоит? Может быть, в ваших вещах осталось что-то ценное?

Ценное было — послания царя Алексея Михайловича, впрочем, давно устаревшие, которые прочесть тут, в Маастрихте, может только один человек — Ордин-Нащокин-младший… Нет, не один!..

— Вы вспомнили нечто важное, — уверенно сказал отец Жозеф. — Говорите, не бойтесь. Если мы смогли вытащить вас из тюрьмы, то сумеем защитить от кого угодно. Ну? Ну?!

Терять было уже нечего.

— Меня ищут наши, московиты…

— Так. Вы знаете, кто бы это мог быть? Вряд ли за вами послали людей, которые с вами не знакомы.

— Я думаю… думаю, что знаю…

— Можете их описать?

С этим было хуже, но Воин Афанасьевич, мучаясь, спотыкаясь и путаясь, кое-как изобразил круглолицего и плечистого Ивашку, чернобрового красавца Петруху и худощавого, с сухим лицом и пронзительными глазами Арсения Петровича Шумилова.

— Очень хорошо, — хмуро сказал отец Жозеф. — Но с Божьей помощью мы их до вас не допустим.

Воин Афанасьевич вздохнул с облегчением — вот тут он отцу Жозефу поверил полностью.

Его вывели из здания суда, помогли подняться в карету. Четверть часа езды — и Воина Афанасьевича высадили во дворе трехэтажного дома, повели на самый верхний этаж. Господин Лоренц, ехавший с ним, устроил его на ночь в небольшой теплой комнате, приготовил целебные отвары.

— Выпейте и ложитесь, — велел он.

— Я грязный… и насекомые… — признался Воин Афанасьевич.

— Ничего, вас завтра отмоют.

Утром пришел лакей, сказал, что зовут его Маартен, что он обучен ходить за больными. В комнату внесли большую лохань, ведра с водой, и Маартен вымыл Воина Афанасьевича, как младенца, сперва — голову, потом — все тело. Голову он смазал какой-то дрянью и укутал в полотенца.

— Конечно, стоило бы остричь вас, — сказал он, — но мне велели сохранить ваши волосы. У вас должны быть длинные волосы. Когда мы истребим эту заразу, я принесу масло, от которого ваши волосы будут прекрасно расти и блестеть.

Потом он наложил на бок Воина Афанасьевича повязку с мазью, действительно унимавшей боль, и осведомился, что господину угодно съесть на завтрак. Услышав пожелание («горячего чего-нибудь, и побольше»), он сдернул с кровати постельное белье и унес. После завтрака пришел господин Лоренц, ощупал больное место, нахмурился, сказал, что придется провести в постели неделю, а лучше две, чтобы косточки срослись. Воин Афанасьевич не возражал.

Ему принесли книги на французском языке.

— Велено сказать: в Париже теперь в большой моде математика, — сообщил, ставя на стол стопку книг, Маартен. — Знатные господа читают эти трактаты и спорят о них. Извольте ознакомиться.

О математике у Воина Афанасьевича было кое-какое понятие, он даже мог доказать теорему Пифагора, но, взявшись за самую верхнюю книжку, а это оказался трактат Блеза Паскаля о конических сечениях, он ощутил себя полным болваном. Когда пришел отец Жозеф, Воин Афанасьевич признался ему в своей бестолковости.

— Ничего, в Париже у вас будут отличные учителя, — пообещал тот.

В Париж удалось приехать только в феврале.

Там уже ждало жилище — хорошо обставленный дом возле церкви Сан-Северин.

— Отсюда вам будет удобно ходить на занятия в Клермонскую коллегию, — сказал отец Жозеф. — Там вы познакомитесь с молодыми людьми, из которых выберете себе спутников для возвращения в Россию. Все они — образованные, прекрасные собеседники, знают науки и могут преподавать. Преподавание — очень важное ремесло, а наши студенты умеют расположить к себе воспитанников. Вот то, чего так недостает вашему государству. Сперва надо открыть хотя бы одну коллегию в Москве, потом — в больших городах…

Воин Афанасьевич думал, что дело ограничится занятиями. Оказалось — из него хотят быстро воспитать светского человека.

— Мне все равно, умеете ли вы танцевать, я не девица, которая влюбляется в лучшего танцора, — со смехом заявил отец Жозеф. — Но танцы сейчас в большой моде. Его величество Людовик чуть ли не ежедневно берет уроки, весь двор ему подражает. Танцы — лучший способ завести светские знакомства, которые вам очень пригодятся. Вы должны стать своим среди молодых аристократов — они лет через десять займут важные посты в правительствах своих стран. Сейчас при дворе входит в моду менуэт — извольте учиться…

Как у всякого человека, воспитанного в книжном мире, у Воина Афанасьевича было темное понятие о красивых телодвижениях. Танцмейстер, господин Бокаж, за голову хватался при его попытках изящно округлить руки. И отродясь Воин Афанасьевич не задумывался, куда при ходьбе направлены носки его сапог. Оказалось, должны смотреть в разные стороны. Опять же — он думал, что нарочно маленькими шагами ходят лишь девки-плясицы в хороводах.

— Па меню, вы понимаете? Па меню! — восклицал господин Бокаж и, подыгрывая себе на скрипке, в сотый раз показывал правильные мелкие шажки. — Повторите! Носки, носки! Спина! Шея! Руки! Голова!!!

Уследить за всеми частями тела было решительно невозможно. Оказалось, проклятое «па меню» — еще не все.

— Батман тандю жете! — кричал маленький и яростный господин Бокаж и тыкал смычком в ногу Воина Афанасьевича. — Колено натянуто! Не так высоко! Рон-де-жамб ан деор! О мой Бог, что это такое?! Колено! Носочек, носочек! Раз-два-три, раз-два-три… Маленький прыжок, совсем маленький… Спина, спина!.. О, это не руки, это две коряги, которые принесли из леса!.. Пальчики, пальчики… Сперва идет локоть, за ним кисть… Нет, клянусь, я сойду с ума!

Взмокший Воин Афанасьевич к концу урока начинал путать «право» и «лево», руки и ноги. После этой муки мученической занятия в коллегии казались отдыхом. Хотя полный курс был рассчитан на пять лет, Воин Афанасьевич уже кое-что знал, с латынью затруднений не возникало, а вот начала древнегреческого сперва давались с трудом; эклоги и эпиграммы римских поэтов он читал и переводил сносно — сперва используя русский язык в качестве посредника, потом — сразу с латыни на французский. Вот разве что чувства ритма он не имел вовсе — это и в танцевальных уроках сильно мешало, а в возне с гекзаметрами и пентаметрами — тем более. Нашли для него и учителя польского языка. Риторика была необходима, тут пришлось заниматься очень старательно; для чего нужны математика и физика, Воин Афанасьевич плохо понимал, а вот география ему понравилась, и он охотно путешествовал по картам, вычисляя расстояния и узнавая многое о городах и странах. Отец Жозеф, узнав, очень хвалил и подарил два глобуса одинаковой величины — Земли и звездного неба. Воин Афанасьевич впервые в жизни увидел глобус и дивился очертаниям обеих Америк.

Жизнь в Латинском квартале ему нравилась. Отец Жозеф договорился с двумя студентами коллегии, чтобы они всюду сопровождали Воина Афанасьевича и вели с ним ученые беседы даже в кабачках, где отдыхала молодежь из Сорбонны.

— Такая же Сорбонна будет и в Москве, — обещал отец Жозеф. — Будет благодаря вам. Главное — правильно воспитать молодых людей, чтобы они не держались за все старинное, а умели признать превосходство иных стран, когда это требуется. Для этого нужно много знать и много путешествовать…

Наконец он решил, что пора вывозить воспитанника в свет. Воину Афанасьевичу сшили дорогую одежду, купили отличные туфли и чулки, но сам он одеться не мог — его в четыре руки одевали. Две рубахи, нижняя узкая и верхняя просторная, с широченными рукавами и нашитыми атласными лентами, а сама из батиста, поверх рубах — брасьер морковного цвета, с рукавчиками, не доходящими до локтя, и с пучками лиловых лент на плечах, затем — поверх исподнего обычные штаны почти по колено, а от колена — подвязки с пышными кружевами, и верхние штаны, тоже морковного цвета, со странными разрезами, отделанные позументом и тесьмой…

При этом событии присутствовал господин Бокаж и указывал, как именно напустить складки рубахи на живот.

Потом Воину Афанасьевичу дали в левую руку трость и позвали отца Жозефа. Тот обошел вокруг стоящего столбом, растопырив руки, воспитанника и распорядился — именно так одевать его для каждого урока танцев; заодно он и разносит узкие тупоносые башмаки, украшенные большими, плоскими и жесткими бантами.

Начать отец Жозеф решил с театра. Там можно показать себя во всей красе всему аристократическому Парижу, не пускаясь при этом в хитросплетенные беседы. Для посещения театра Пале-Рояль он нашел Воину Афанасьевичу спутников — пожилую пару, которая из-за денежных затруднений была вынуждена покинуть Париж и жить в провинции. Для господина и госпожи де Трайль (муж числил свое происхождение чуть ли не от Людовика Святого, жена — от Франциска Первого) сняли квартиру и тоже купили приличную одежду.

Эта чета гордилась тем, что знала весь Париж, и получила задание знакомить понемногу Воина Афанасьевича с пожилыми дамами и господами, которые будут к нему снисходительны. Дамы же, сообразив, что вот богатый жених из провинции, сами, без особых просьб, начнут ему подсовывать внучек, племянниц и даже вдовых дочек.

Пересмотрев все комедии Мольера и все потешные итальянские комедии в Пале-Рояль, Воин Афанасьевич сперва пришел к мысли, что неплохо бы такое и в Москве завести, а потом вспомнил, что лучше бы ему в Москве не показываться.

Не просто так вспомнил — после дней, наполненных лекциями, занятиями, приятными беседами, наступали ночи, и вот тогда ему являлся батюшка со смиренной и кроткой улыбкой, простирающий окровавленные руки Васька, трое московитов — Шумилов, Ивашка и Петруха — со скорбными и суровыми лицами. Из чего он сделал вывод: этих людей более нет на свете.

— Кыш, кыш! Туда вам и дорога! — говорил он во сне, но это не спасало. Закрестить призраки, чтобы сгинули, тоже не удавалось. И, если бы не ночные страсти и не обещанное возвращение в Москву, жизнь Воина Афанасьевича была бы совсем прекрасной.

Глава двадцать четвертая

Поездка в монастырь Пор-Рояль была довольно удачной. Анриэтта и Дениза, взяв записку герцога де Ларошфуко, отправились туда вместе и узнали кое-что любопытное. Молодые люди имели возможность учиться и в иезуитских школах, и в школах янсенистов. Были такие, что по нескольку раз перебегали из школы в школу, — видно, надеялись найти такую, где знания сами укладываются в голову без малейшего труда, как жареная курица — в брюхо. И у янсенистов, и у иезуитов были отличные преподаватели, но и они не творили чудес. В итоге парижская молодежь, жаждущая знаний, вся перезнакомилась.

Анриэтта и Дениза были приняты старым проповедником, духовником монастыря, отцом Антуаном Сенгленом, и настоятельницей Пор-Рояль, матерью Агнессой, происходившей из янсенистского семейства Арно. Почтенной даме было семьдесят лет, и она все сворачивала на теологическую подоплеку истории с похищенным иезуитами молодым человеком.

— Над ним довлеют первородный грех и предопределение, — объясняла она. — Что бы он ни выбрал сам, к спасению это не приведет. Привести к спасению может лишь божественная благодать.

Анриэтта хотела было спросить: если благой поступок не приведет в рай, так, выходит, и предательство не приведет в ад? Но благоразумная Дениза вовремя толкнула ее локотком: нельзя было ссориться с монахиней, да еще монахиней такого ранга.

Они получили обещание отца Антуана обсудить это дело с родней и собрать сведения с помощью студентов — если молодого человека поместили в учебное заведение, то именно молодежь поможет напасть на след.

Затем они устроили военный совет.

— Я считаю, что этого господина нужно вывезти в Англию, — сказала Дениза. — Там до него иезуиты не дотянутся. И уже из Англии плыть в Либаву или в Ригу. Да, моя дорогая, я знаю, что ты не желаешь ехать в Лондон, но рано или поздно тебе придется там побывать.

— А я считаю, что нельзя связываться с морскими судами, — возразил Петруха. — Пока мы будем ждать на берегу подходящего судна и подходящего ветра, нас догонят. Уходить нужно в Нидерланды! А уже там, скажем в Амстердаме, преспокойно грузиться на флейт или на гукор с нашей добычей.

— А вы, сударь, что скажете? — спросила Анриэтта Шумилова.

После ночного боя они не разговаривали. Она пыталась, но он отвечал кратко и избегал ее всеми средствами, хотя жил в ее доме. Она понимала, в чем дело: ему было стыдно за свой промах. Но она сочла своим долгом переупрямить упрямца.

— Скажу — куда бы мы его ни повезли, нужны подставы.

— Верно! — воскликнул Ивашка.

— Лошади! — отозвалась Анриэтта. — Нужно вернуть лошадей мадемуазель де Талейран и забрать наших.

Когда московиты отвели лошадей и вернулись обратно с другими лошадьми, встал вопрос: где покупать новых для подстав?

Бахматов во Франции не водилось, а какие из здешних пород столь же неприхотливы и неутомимы, никто не знал. Призвали кучера Гонтрана, он присоветовал взять голштинских лошадей и обещал спросить у всех своих знакомцев. Но тут следовало соблюдать осторожность — очень уж подозрительно выглядела бы госпожа де Кержан, среди зимы вдруг покупающая целый табун. И наступило некое безвременье — янсенисты ничего не сообщали, своих способов узнать, куда подевались Ордин-Нащокин-младший и Васька Чертков, у московитов не было.

Московиты тайно жили в доме Анриэтты, выходя лишь на задний двор — размяться с рапирами. Развлекались они, составляя план вывоза воеводского сына из Парижа, и додумались до того, что везти его придется в карете: мудрено протащить через весь Париж верхового, у которого связаны руки, а изо рта торчит скомканная тряпица. Даже ежели не через Париж — кто поручится, что на пустой проселочной дороге вдруг не появятся путешественники, которым кавалькада московитов покажется очень подозрительной. А в свидетелях, понятное дело, московиты не нуждались.

— Нужен самый простой и неприметный экипаж, — сказала Анриэтта. — Прочный, с маленькими окошками. Жаль, пришлось вернуть карету Денизы.

Англичане, сопровождавшие Денизу до Парижа, отправились домой и забрали хорошую и удобную дорожную карету; если бы Ивашка сразу сообразил, что она пригодится, можно было бы ее выкупить, но не напрасно же говорят, что русский человек задним умом крепок. Стали думать, где бы взять похожую; опять вызвали на совещание Гонтрана; Гонтран, почувствовав себя значительной особой, стал изображать лицо королевской крови, принимающее поклонение верноподданных…

Шумилов очень мало участвовал в этих разговорах. Анриэтта однажды, обидевшись, зазвала его к себе в спальню и прямо спросила: он не желает выслушивать мнение двух женщин, потому что считает их изначально глупыми? Так Анриэтта вроде бы доказала, что в сложных положениях думает и действует не хуже мужчин.

— Просто карета не понадобится, — ответил Шумилов.

— Почему?

— В ней некого будет везти. Когда мы найдем этого подлеца, я сам его заколю.

— О Господи!

— Да. Лошади понадобятся — нам же придется возвращаться домой. И вот что еще понадобится — список всех расходов.

— Каких расходов?

— Ваших. Деньги, что дал вам Башмаков, давно потрачены, и вы устраиваете это дело уже за свои деньги. Я знаю. Когда вернусь в Москву, вам возместят расходы, — тусклым голосом объяснил Шумилов.

— Погодите, погодите! Вы сказали, что хотите убить господина Ордина-Нащокина-младшего!

— Да, хочу. Это дешевле обойдется. Я не хочу тратить на него казенные деньги. И я хочу привести домой своих людей в целости и сохранности — я за них отвечаю.

— Вы сможете убить беззащитного человека? Пленника?

— Отчего нет? Я объясню. Со мной двое, мои подчиненные. Они уже рисковали жизнью, чтобы найти подлеца. Я за них отвечаю перед Богом и перед государем. Бог был к нам милостив, но я не хочу…

— Чего не хотите?

— Чтобы дети вашей сестры осиротели. Вы что, не понимаете, что подлеца охраняют и так просто не отдадут? А покойник никому больше не нужен.

Анриэтта задумалась. Она понимала, что Шумилов прав. Обычное женское милосердие отступило перед голосом трезвого рассудка. И впрямь, протащить карету с пленником через пол-Франции — опасная затея…

— Надо спасать то, что можно спасти, — ответила она. — Значит, вам нужно проехать по дороге хотя бы до Арраса и посмотреть, где можно устроить подставы. Договориться с хозяевами постоялых дворов, может быть, с кузнецами, ведь часто при кузнях бывают конюшни.

И тут Шумилов впервые посмотрел ей в глаза.

Это был немой вопрос: значит, ты поняла и ты согласна?

Анриэтта усмехнулась, это был немой ответ: а ты полагал, что тебя только мужчины понять в состоянии?

Судьба Воина Афанасьевича была решена.

Несколько дней спустя московиты отправились на разведку.

Их удивило, что чем дальше они продвигались на север, тем теплее становилось. Объяснить это попытался Петруха:

— Может, теплый воздух с моря наносит? Море летом тепло копит, зимой отдает.

Они ехали неторопливо, берегли лошадей, останавливаясь у каждого постоялого двора (без кружки вина дело, конечно, не обходилось), и полтораста с малым верст до Арраса одолели за пять дней; как съязвил Петруха, пешком получилось бы примерно так же.

Знаменитого «аррасского льва» на верхушке набатной башни они увидели издалека и сперва не поняли, что это за тварь: лев стоял на задних лапах. Потом, въехав в город, добравшись до площади и задрав головы, Петруха с Ивашкой долго спорили о высоте башни. Даже пытались на глазок сравнивать ее с самыми высокими кремлевскими: Спасской, Никольской и Троицкой.

Шумилов, не принимая участия в споре, оглядывался по сторонам, прислушивался к городскому шуму, словно изучая его. Вдруг его обычно малоподвижное лицо переменилось: брови сдвинулись, рот приоткрылся. Он похлопал Ивашку по плечу.

— Молодцы, хватит чушь нести, послушайте-ка…

— А чего слушать, Арсений Петрович?

— Вот там, у большой церкви, — слышите? Или мне мерещится?!

— Царь небесный, матушка Пресвятая Богородица… — пробормотал Ивашка. — Это что же, Великий пост уже начался?!.

— Да рано еще быть Великому посту. В этом году вроде он поздний, — неуверенно ответил Петруха.

— Как же рано, когда покаянная молитва?..

— Покаянная молитва-то по-русски! — воскликнул озадаченный Шумилов. — Ну-ка, поглядим, не наш ли это олух?..

На паперти старинного собора, как оно всюду водится, сидели нищие. Они вопили на разные лады, задевали прохожих, вступали в загадочные переговоры с уличными мальчишками, потрепанными девками и шустрыми мужичонками — не иначе здешним ворьем. А один нищий сидел совсем с краю, завернутый в какую-то грязную рогожу, так что один нос торчал. Он-то и возглашал нараспев:

— Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче, утренюет бо дух мой ко храму святому Твоему, храм носяй телесный весь осквернен; но яко щедр, очисти благоутробною Твоею милостию!..

Ивашка быстро спешился и подбежал к нему:

— Ты кто таков?!

— А ты кто таков? — по-русски отвечал ошарашенный нищий.

— Ты Васька Чертков! — воскликнул Ивашка.

В тот миг Ивашка не подумал о несообразности: где Маастрихт, а где Аррас, и какого черта Ваське вдруг просить милостыню?

— Арсений Петрович, сюда! — закричал он. — Одного сыскали!

Ваську извлекли из рогожи. Под рогожей на нем было невозможное тряпье. В бороде видны были гниды.

— Тьфу, он весь завшивел, — сказал Шумилов. — Держитесь подальше, молодцы. Нужно его отвести туда, где согреют воду и дадут хоть какую чистую простыню.

— Да нас с этим голубчиком ни в одну гостиницу не пустят, — возразил Петруха.

— Какая гостиница? Нам нужна конюшня на постоялом дворе.

Нашелся постоялый двор, нашлось все необходимое. Хозяин позволил пользоваться закоулком у стены конюшни, хозяйка позволила греть воду на кухонном очаге. Ваське велели, невзирая на холод, раздеться догола, выдали ему кусок мыла и скрученную жгутом солому вместо мочалки, на солому же и поставили. Петруха с Ивашкой поочередно поливали его теплой водой, пока не сочли относительно чистым. Потом его завернули в простыню, посадили на скамью, дали купленный в ближайшей лавке частый гребень и велели вычесываться. Сказали: пока не избавится от последней вши, есть не получит. Пока он, стеная и причитая, кое-как избавлялся от насекомых, Ивашка сбегал на торг, нашел, где продают ношеное, взял там штаны и рубаху, чулок не нашел, пришлось покупать новые. Взял он также ножницы — обкорнать Васькину волосню и бороду.

К вечеру Васька был уже настолько благообразен и сыт, что можно было его допрашивать.

Оказалось, когда его с Воином Афанасьевичем вытащили ночью из узилища, то Воина Афанасьевича увели в одну сторону, а его, Ваську, в другую и оставили в каком-то углу под надзором тюремного стражника. Потом пришли двое, велели идти за собой, вывели на площадь, повели ночными улицами и доставили к речке. Взведя на мост, поставили его там и заговорили о непонятном: что-де сейчас от него, Васьки, зависит нечто. Васька, хоть и слушал внимательно, однако вовремя обернулся, и нож, которым хотели его ударить сзади, не в спину вошел, а по плечу скользнул. Васька дал в морду, ему дали в морду, и как получилось, что он полетел с моста в реку, — неведомо.

— Они думали, сам, своими ножками, до своей могилки дойду, — сказал Васька, — да не тут-то было!

Вода была ледяная, да уж лучше ледяная вода, чем смерть. Ваську понесло течением, он барахтался, но молчал. Вскоре повезло: рядом с ним плыло бревно, он ухватился и возблагодарил Господа. Потом он стал выгребать к берегу, течение не пускало. Потом он обессилел и понял, что замерзает насмерть, но был отчего-то даже доволен. Потом очнулся на палубе баржи — добрые люди вытащили. Баржа шла вниз по течению, и там продержали Ваську до города Льежа, на прощание дали старый мешок — закутаться.

Что делать человеку в чужих краях, не имея ни кошелька, ни опоры в жизни? Сообразить, где ближайший храм Божий, да и сесть на паперти. Странным образом те молитвы на церковнославянском языке, которые Васька знал и мог пропеть, приносили подаяние, но местные нищие, увидев, что у него завелся лишний грош, стали гнать и бить его.

Васька решил пробираться в Амстердам — там господин ван Рейн, там добрая Хендрикье, пропасть не дадут. Вместо того он выбрел к Намюру. Там он прибился к лихим людям, промышлявшим грабежом на дорогах. Ваську сажали, завернутого в лохмотья, и заставляли громко петь акафисты. Случалось, проезжие из любопытства останавливались. Тут-то на них и налетали.

Но Васька уже знал, что такое тюрьма, сбежал, бродил неведомо где, украл на постоялом дворе конскую попону, поймали, побили, и как его вынесло к Аррасу — он сам не понимал.

— Что же теперь с тобой делать, раб Божий? — спросил Петруха.

— Оставить тут, а потом, как поедем в Кале, подобрать? — предположил Ивашка. — Заплатить за него, пусть на дворе живет и кормится, спать может в конюшне, там тепло…

— Поди знай, когда мы наше треклятое чадушко сыщем да в Кале повезем! Арсений Петрович! — воззвал Петруха. — Как с ним быть-то?

Шумилов и сам не ведал, куда девать Ваську. Тащить его с собой в Париж — так это нужно покупать ему обувь, какой-никакой теплый кафтан с шапкой, добывать хоть самую дохлую клячу. А Шумилов в последнее время чувствовал себя неловко как раз из-за денег. Он не мог обойтись без помощи Анриэтты и Денизы. Когда удастся вернуть им долг — он не знал. И как возвращать — тоже не знал. И сколько — опять же не знал.

Конечно, если доставить в Москву беглеца, Башмаков обо всем доложит государю, тот уж не обидит. Но Шумилов совершенно не желал везти воеводского сына в Россию. До сих пор Господь берег троих московитов; даже когда за ними гонялись ночью убийцы, непонятно как их выследившие, уберег, но ведь Его долготерпение небезгранично. Вторая погоня может оказаться более удачной…

— Придумал! — сказал Ивашка. — От Кале к Парижу тащатся телеги с грузами. Посадить его на телегу, заплатить кучеру, он потихоньку и доедет.

— Хорошо, — согласился Шумилов.

Раздобыли бумагу и чернильницу с пером, написали Ваське адрес: «Королевская площадь, дом, где проживает госпожа де Кержан», велели беречь как зеницу ока. Потом действительно уговорились с возчиками, раздобыли для Васьки деревянные башмаки и, вздохнув с облегчением, отправились в Париж.

А в Париже меж тем случилось радостное событие. Дениза сказала Анриэтте за завтраком:

— Знаешь, моя милая, я, кажется, беременна!

— Неудивительно, — буркнула Анриэтта. Дениза как встретилась на ночной дороге с мужем, так почти не размыкала объятий.

— Ты не рада?

— Я рада. Только ведь неизвестно, надолго ли ты останешься в Париже. А путешествовать в твоем состоянии…

— Ничего страшного. Это у меня будут уже третьи роды, я ношу легко. Придется, конечно, нанять горничную… Если бы только понять, когда мне возвращаться… Отрежь мне еще пирога…

— Как странно, — сказала Анриэтта. — Опять нам расставаться… Отчего ты так упорно не желаешь жить в Париже или хотя бы в Лондоне?

— Я замужем, Анриэтта. Мой муж не сможет жить в Париже или в Лондоне, я его знаю. Он там будет тосковать. Ну что же, обойдусь без театра и концертов.

Анриэтта пожала плечами.

— Ты до сих пор не можешь понять, почему я его люблю? — спросила Дениза. — Скажи, был в твоей жизни мужчина, готовый умереть за тебя не в мадригале, а на самом деле? Нет, я знаю, что нет, — иначе ты бы с ним осталась. А у меня есть. Это мой муж. Помнишь, как мы убегали из Курляндии?

Анриэтта вспомнила: стояли под летящей с утеса водой, вжавшись в щель, а Ивашка закрывал собой их обеих, ожидая выстрелов сверху и сбоку…

— И мне все равно, читал ли он Ронсара, — добавила Дениза. — Понимаешь? Мне все равно, читал ли он романы мадемуазель де Скюдери.

— Просто ты влюбилась в него и поэтому видишь в нем лишь хорошее. Все женщины так, — упрямо возразила Анриэтта. — А потом приходит прозрение!

— Да, у многих случается это прозрение, — согласилась Дениза. — Но знаешь ли, дорогая сестрица? Чаще бывает наоборот. Даже очень сильная женщина ищет мужчину, который был бы сильнее нее. Чтобы его полюбить…

— Был у меня этот мужчина.

— Да, Джордж Тревельян. Тебе было восемнадцать, ему — двадцать один, когда он погиб. Он не успел стать мужчиной. Еще несколько лет — и мы будем, вспоминая Джорджа, испытывать к нему материнскую нежность… Ему вечно будет двадцать один, понимаешь? И он вечно будет лучше тех мужчин, которым теперь тридцать или сорок!

— Я очень долго была одна, — сказала Анриэтта. — Я думала, одиночество исцелит мою душу. Молчи — я все понимаю! Мне нужно наконец выйти замуж! Но я никого не хочу… Был миг, когда показалось — хочу! Я обрадовалась. Но я представила себе, что будет потом: скучные отношения с хорошим человеком, от которого мне нужно лишь одно, а за пределами постели и вовсе ничего не нужно! Да, он строен, он красив, он горяч, но…

— Но ты не смогла его полюбить.

— Не смогла. Ну, ладно, хватит о моих сердечных делах. Я хотела сегодня вечером ехать в Пале-Рояль, там дают «Школу жен». Я ее уже видела — очень смешно! Я буду возить тебя всюду, пока ты еще можешь шнуроваться. Ведь в Москве ты этого не увидишь и не услышишь.

— Там будут другие радости. Вот что, мы должны проехаться по всем книжным лавкам. Я хочу увезти с собой книги — без книг я там очень скучала. Пьесы, стихи, да хоть памфлеты! И гравюры! Будет что разглядывать с детьми…

— Это мы сделаем сегодня же.

И они действительно привезли четыре огромные стопки книг — и смешных, как «Комический роман» Скаррона, и возвышенных, как трагедии Корнеля; взяли и десятитомные романы мадемуазель де Скюдери — уже знакомые им обеим «Клелию» и «Артамена», а также недавно завершенную причудливую историю «Альмахида, или Королева-рабыня».

Потом Анриэтта послала Гасконца взять ложу поближе к сцене и занялась платьями. Она хотела, чтобы Дениза в те дни, что ей еще предстоит провести в Париже, выглядела великолепно. Наконец они собрались: одна была в лиловом платье, другая — в бирюзовом и обе — в одинаковых прическах в духе Марии Манчини. С собой для услуг взяли Гасконца.

Комедия началась неспешно, с длинного разговора между комическим стариком Арнольфом и его приятелем, благоразумным Кризальдом. Видимо, опытный Мольер, зная, что публика вечно опаздывает, дал возможность ей занять места без ущерба для спектакля: даже те, кто пропустил первые десять минут, и без них прекрасно во всем разберутся.

Когда завершилось первое действие и появилось несколько минут, свободных от Мольеровых стихов, Анриэтта и Дениза стали разглядывать ряд лож напротив, одобряя или высмеивая дамские наряды и костюмы мужчин. Заодно они толковали о воспитании Денизиной дочки Вареньки: возможно ли в Москве вырастить действительно образованную девицу, и не помешает ли ей отличное образование вкупе со знанием языков хорошо выйти замуж; мало какой муж потерпит, чтобы жена была умнее его самого, и это даже в Париже чувствуется. Немного найдется таких кавалеров, как маркиз де Монтозье, что женился на дочери знаменитой Артенис — Катрин де Рамбуйе, хозяйки самого известного литературного салона, за ее ум и таланты…

— …Хотя, между нами говоря, она вовсе не красавица и никогда не была красавицей, — шептала Анриэтта на ухо Денизе, прикрывшись веером. — Мало ли, что ее прозвали несравненной Жюли, это заслуга ее матушки, и она вышла за него в тридцать восемь лет, значит, не за красоту он ее взял…

— Анриэтта, смотри… правее, правее…

— Думаешь, он?

— Ты же знаешь, я помню все лица, какие видела хоть однажды.

— Но с этой прической, с этими усами…

— Говорю тебе — он!

Действительно, узнать Воина Афанасьевича, одетого, как придворный, было мудрено. Он сидел в ложе, привлекая внимание дам роскошным нарядом морковного цвета, рядом сидел отец Жозеф — как всегда, в черном бархате, за ними помещался молодой нормандец, Арман де Мандевиль, которого отец Жозеф выбрал среди студентов Клермонской коллегии Воину Афанасьевичу в друзья и телохранители.

— Гасконец, гляди… — велела Анриэтта лакею. — Видишь это разряженное чучело? Не дожидаясь конца комедии, ты спустишься вниз и проследишь, куда его увезут. О, Дениза, смотри…

В ложу к Воину Афанасьевичу вошли двое мужчин.

— Вот этого, что помоложе, я знаю, это Франсуа д’Орбе, архитектор, он строит для короля Версаль. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Дениза. — Так вот с кем знакомят этого господина… Вот кого он повезет в Москву в своем обозе…

— В первом обозе, моя милая. А вот во втором поедут учителя из Клермонской коллегии…

— Архитектор — отличный подарок русскому царю.

— Первый подарок. Скорее бы вернулся Шумилов! Завтра же поеду в Пор-Рояль. Надо им сообщить, что пропажа нашлась в театре. Может быть, и у них там есть новости.

— Я с тобой.

Они пожали друг другу руки и переглянулись — как в давнее время, когда странствовали вместе и были друг для друга единственной поддержкой при любых обстоятельствах.

Дениза подумала: «Как обрадуется муж, узнав, что воеводского сына прячут в Париже, да и не очень-то прячут».

Анриэтта подумала: «Кажется, пора служить по воеводскому сыну панихиду, но черт с ним, главное — чтобы не попал в беду Шумилов…»

Глава двадцать пятая

Отец Антуан Санглен не очень-то обрадовался гостьям. Но просьбу герцога де Ларошфуко нельзя оставлять без внимания — и он кое-что сделал.

— У одной из наших сторонниц сын желает стать священником, — сказал он. — Юноша слишком легко поддается влиянию. Стоит ему послушать наших проповедников — он бросается читать «Августина» отца Корнелия Янсения, потом он встречается с кем-то из иезуитов — и мать находит у него дома под подушкой жизнеописание Лойолы. Но именно этот молодой человек вам нужен. Я уже предупредил его, что к нему обратятся от моего имени. Он живет в Париже на углу улиц Кассет и Вожирар, там нужно спросить дом господина Лесажа. Это очень удобно — совсем рядом Люксембургский сад и Латинский квартал. Но ему придется найти другое жилье — там не место для будущего священника.

Дениза и Анриэтта согласились — не место. Они уточнили имя легкомысленного юноши — Жорж-Анри Лесаж. И попросили позволения пожертвовать что-нибудь монастырю. Духовник согласился, и Дениза, сняв браслет, выразила пожелание — купить на эти деньги что-нибудь для девочек монастырской школы.

Затем они поехали к себе, в квартал Марэ.

— И Гасконец тоже потерял след этих господ где-то возле моста, — сказала Дениза. — Все нити пока ведут к левому берегу Сены. Конечно, они могли после спектакля поехать ужинать в богатый дом. Но он клянется, что их экипаж въехал на мост. Значит, и воображаемый богатый дом где-то там.

Несколько дней спустя прибыли московиты. Был уже поздний вечер. Шумилов попросил Ивашку, чтобы послал жену к Анриэтте. Нужно было рассказать о находке. Он сам удивился, отчего так не терпится, сведения таковы, что до утра не протухнут. Ивашка, который жил с Денизой в маленьком кабинете Анриэтты, просьбу выполнил.

— Значит, этот господин будет в Париже через неделю или около того, — сказала Анриэтта, узнав про Ваську.

— Если этот господин по дороге не вздумает убежать куда-нибудь в сторону Греции.

Анриэтта изумилась: впервые Шумилов при ней пошутил.

— Этот господин нам тут очень пригодится — он знает Ордина-Нащокина в лицо.

— Я бы не стал доверять этому господину ничего сложнее божественных песнопений на паперти.

Это была уже вторая шутка, но лицо шутника оставалось спокойным, даже мрачным.

— Вам виднее, — спокойно сказала Анриэтта. — А мы нашли молодого человека, который знает чуть ли не всех студентов Сорбонны и Клермонской коллегии. Где-то там, в Латинском квартале, нужно искать господина Ордина-Нащокина-младшего. Как только мы его найдем…

— …вы передадите это дело в мои руки.

— Да, конечно.

— И начнете собираться в дорогу.

— Куда?

— Ваша сестра ведь захочет вместе с мужем вернуться к детям? Нужно приготовить к дороге карету и, когда я скажу, спокойно выехать вперед, в сторону Кале. Чтобы ей не нестись во весь конский мах и не трястись… Ей теперь это вредно.

— Вы знаете?

— Да.

— Милый братец разболтал?

— Я не слепой.

И тут Анриэтта впервые подумала: а ведь у этого человека наверняка есть жена и дети, только он не считает нужным о них рассказывать.

Странно ей показалось, что человек уехал от семьи на три года и преспокойно живет без нее. Ивашка — тот откровенно скучал по Денизе. Петруха скучал по женщинам вообще, всем вместе взятым, и Анриэтте от этой тоски перепало немало пылких поцелуев, больше она не позволила. А Шумилов — каменный он, что ли? Нет, не каменный, если уловил признаки беременности еще до того, как обозначился живот. Так что же?

Жорж-Анри Лесаж оказался толстым, кудрявым и буйным юношей. Его любознательность не знала предела. Если бы она не сочеталась с забывчивостью, цены бы ей не было. Летая между школой янсенистов и Клермонской коллегией, он честно забывал, чему его учили год назад, и всякое слово преподавателя или проповедника было для него откровением. Но легкий и веселый нрав позволил ему обзавестись множеством приятелей. Этот Жорж-Анри Лесаж и рассказал вскоре, что его лучший друг Арман де Мандевиль, студент Клермонской коллегии, завел себе другого лучшего друга, какого-то поляка, и всюду с ним ходит — и на лекции, и на диспуты, и с разрешения преподавателей в театр.

Гасконцу было велено заняться Арманом де Мандевилем — так и обнаружили жилище Воина Афанасьевича.

Остальное было уже делом мужчин. Анриэтте пришлось только навестить дядюшку Бюсси и попросить у него содействия. Бюсси потосковал о тех временах, когда красавицы просили его о других услугах, и прислал Анриэтте двух парней, опытных по части уличных драк. Они же должны были проводить московитов и указать им путь на Шантильи.

Пока готовилось похищение, Анриэтта и Дениза собирались в дорогу. Был куплен экипаж, в котором Дениза могла бы спокойно доехать до Кале, была куплена небольшая старая карета, а к ней нанят кучер.

Анриэтта не понимала: раз Шумилов твердо решил убить Ордина-Нащокина-младшего, то зачем эта карета? Везти в ней мертвое тело через весь Париж? Дениза, осторожно поговорив с мужем, поняла: во-первых, неведомо, точно ли Шумилов убьет треклятое чадушко; во-вторых, если убьет, так хоть можно будет похоронить, прочитав над могилой православные молитвы; в-третьих, не вышло бы так, что в карете повезут кого-то из раненых московитов…

Вдруг появился Васька, о котором в суете почти забыли. Пришлось еще и Васькой заниматься, покупать ему одежду, следить, чтобы не потерялся в Париже. Васька у всех путался в ногах и раздражал безмерно.

Наступила ночь, назначенная для похищения.

Московиты с вечера ушли из дома Анриэтты поодиночке, Ваську оставили — пользы от него никакой. Анриэтта приставила его к делу — таскать вещи в карету и помогать их увязывать. Дениза очень беспокоилась насчет книг. Наконец решено было трогаться в дорогу — и тут оказалось, что пропал Васька. Вот только что был тут — и сгинул.

— Дьяволы бы его побрали, — сказала Анриэтта. — Едем без него. Хочется ему попрошайничать на парижских папертях — его дело. Идем, моя милая.

— Идем, — согласилась Дениза.

Им нужно было за два часа покинуть Париж и, гоня лошадей во весь мах, добраться до Шантильи, там ждали сменные. И оттуда следовало уже более спокойно ехать на север, ожидая, пока догонят московиты. Дениза все беспокоилась, каково им будет спешить, сопровождая старую карету. Анриэтта же молчала — не хотела беспокоить ее рассказом о замысле Шумилова.

Они решили в дорогу надеть мужские костюмы. Неизвестно, чем бы могло кончиться похищение Воина Афанасьевича, — не пришлось бы, бросив карету, уходить верхом на упряжных лошадях. Гасконец в последний раз пробежался по кварталу, Ваську не нашел, и Анриэтта с Денизой сели в экипаж. Опытный Гонтран ловко миновал все опасные перекрестки и выехал на дорогу, ведущую в Шантильи. Гонтран сидел рядом с ним на козлах, держа на всякий случай наготове мушкетон.

— Тебе ведь не хочется покидать Париж, — сказала Анриэтта.

— Кому же хочется покидать Париж, когда вот-вот зацветут каштаны?..

— Опять расстаемся…

— Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia.

— Да…

Это была древняя римская формула брака: сказав «Где ты, Гай, там я, Гайя», женщина перед всеми признавала себя женой мужчины. Дениза сделала свой выбор — и Анриэтта опять оставалась одна.

В Шантильи им сменили лошадей. До появления московитов оставалось два часа — за это время лошади успевали отдохнуть, а потом послужить не упряжными, а верховыми.

— Сейчас у нас по левую руку останется Ножан-сюр-Уаз, а потом мы окольными путями направимся к Компьеню, сударыня, — сказал Гонтран. — За Компьенем уже довольно прямая дорога, там нас и нагонят господа.

— Хорошо, Гонтран.

Карета покатила дальше.

— Теперь поедем медленнее, ты можешь лечь и поспать, — предложила Анриэтта.

— Я не засну, пока не приедет муж.

— Они нас не скоро догонят. Ложись, вздремни.

— Мне что-то страшно, Анриэтта.

И Анриэтте было страшновато. Но она старалась не подать вида.

Им все же удалось заснуть — кое-как, не погружаясь в мирный сон, выныривая и опять проваливаясь.

— Боже мой, который час?! — вдруг воскликнула Дениза.

Небо за окошком в каретной дверце заметно посветлело.

У них были с собой мужские карманные часы, швейцарские, весом чуть ли не в полфунта. Лежали они в кармане, подвешенном к боковой стенке кареты. Анриэтта откинула серебряную крышку, вгляделась в циферблат и охнула. Было пять утра. Дениза выхватила у нее часы.

— Что-то случилось.

— Кажется, да.

— Прикажи Гонтрану развернуть карету! Мы возвращаемся!

— Нет! — твердо сказала Анриэтта. — Что бы ни случилось, я тебя никуда не пущу.

— Но мой муж!..

— Твоему мужу не станет легче оттого, что ты тоже попадешь в неприятности! Может быть, он сейчас благодарит Бога за то, что ты и ваш будущий ребенок — в безопасности.

Они стали спорить и помирились на решении просто остановиться и ждать дальнейших событий. Решение оказалось правильным.

Гонтран сказал, что они уже почти доехали до Компьеня. Ночной путь утомил и его, и Гасконца, Анриэтта предложила обоим лечь на пол кареты и хоть немного поспать. Сама она с Денизой вышла на дорогу. Думать о плохом не хотелось, но, зная намерение Шумилова, она все больше убеждалась в том, что московиты попали в беду.

Дорога в сельской местности спозаранку полна телег, тачек и пешеходов. В общем шуме Анриэтта и Дениза не сразу уловили тот особый стук копыт, который означает скорый галоп.

Несколько минут спустя к ним подъехал, в последний миг осаживая коня, Ивашка. Он не соскичил — слетел наземь и, даже не успев перекинуть повод через конскую голову, схватил в охапку жену.

— Что случилось, братец? Где все остальные? — спросила Анриэтта.

— Ох, сестрица, случилось черт знает что!

— Говори прямо!

— Все шло, как задумали, — начал Ивашка, прижимая к груди Денизу, — ну, просто замечательно все шло. Этот толстяк Лесаж засиделся там допоздна, когда его выпускали, мы вошли в дом, толстяк убежал, Мандевилю мы тряпицу в рот. Вот тут наш старший и дал маху. Ему нужно было сразу, в доме, кончать это чадушко, будь оно неладно…

— Ты знал, братец?! Он тебе сказал?!

— Ничего я не знал, я потом понял! Он же, сестрица, так умеет молчать — ни одному иноку в затворе и не снилось… Я потом понял, что он с самого начала задумал заколоть чадушко, — он же поволок его к карете разутого… Думал, пырнет ножом, тело в карету рухнет — и мы его увезем, а потом… да кто его знает, что он задумал потом!

— И что же, что?! — нетерпеливо спрашивали Дениза и Анриэтта.

— Что?! Оказалось, этот проклятый Васька нас все время подслушивал! Он же по твоему дому, сестрица, слонялся и, наверно, под дверьми стоял, когда мы втроем все обговаривали, мы же по-русски говорили, чтобы твои комнатные девки не поняли. Я лишь подозревал, что у Шумилова на уме, Петруха тоже подозревал, а он, дуралей, забеспокоился и побежал туда, к церкви Сан-Северин… видел, как мы в дом ворвались… А когда Шумилов собрался чадушко ножом бить, этот чертов Васька и кинулся между ними… ему и досталось…

— Где они? — сразу спросила Анриэтта, имея в виду Шумилова и Петруху.

— Едут… Васька-то жив остался, Войнушку вдругорядь бить уже было как-то несподручно, обоих мы в карету затолкали — и давай Бог ноги!

— Значит, у нас на руках теперь раненый и Ордин-Нащокин-младший…

— Да, сестрица. Так это еще не все. Старший наш чуть ли не умом повредился…

— Господин Шумилов?..

— Он самый. Оттого, что невинного человека погубил…

— Так Чертков ведь жив!

— Жив-то жив, а надолго ли? Мы же останавливаться и искать ему врачей не можем. И, раз уж увезли это несчастное чадушко живым, раз пока обошлось без погони, так его же и дальше тащить с собой нужно, да поскорее. А у нас — этот Васька… Собой подлеца закрыл, надо же, собой… вот ведь какая беда… А карета уже на ладан дышит, мы же думали: раньше вас нагоним…

— Раненого возьмем в наш экипаж, — сразу сказала Дениза. — Вы хоть его перевязали?

— Чадушку бестолковому велели снять рубаху да перевязать. Уж не знаю, как у него получилось.

— Так, может, он там, в карете, уже помер? — с надеждой спросила Анриэтта. Ей было все равно, что там стрясется с Васькой и даже с воеводским сыном, судьба Петрухи и Шумилова была сейчас важнее всего.

— Вроде жив, сестрица.

— Гонтран, разворачивайте карету! — закричала Дениза. — Поедем им навстречу!

Заспанный Гонтран высунулся из дверцы.

— Кому навстречу, зачем навстречу? — пробормотал он.

— Пусть спят, — сказала Анриэтта. — Братец, полезай на козлы, как-нибудь управишься. Я сяду с тобой.

Ивашка подсадил Денизу в карету, и экипаж, которым правил неопытный кучер, с немалым трудом развернулся. Потом уставших лошадей пустили рысцой.

Сверху Анриэтта увидела всадника, сопровождавшего маленькую карету. Она испугалась: а где же второй? Оказалось, Шумилов ехал сзади, глядя на седельную луку. Когда стали вытаскивать Ваську и усаживать его на траву, чтобы сделать перевязку, он даже не приблизился.

Васька был в сознании, но стоять не мог, и неудивительно — у него от потери крови кружилась голова. Кучер маленькой кареты, увидев Анриэтту, стал вопить и жаловаться: когда его нанимали, не было речи об убийствах и крови, а господа такое натворили!

— Дениза, неси бутылку вина, нужно промыть ему рану! — крикнула Анриэтта. — А вам будет заплачено вдвое, только не кричите, у меня от ваших воплей голова болит!

И она, и Дениза еще в Англии имели дело с ранеными и не боялись крови.

— Бог с ним, — вдруг сказал Васька. — В Амстердам…

— Куда? — удивилась Анриэтта.

— В Амстердам, к господину ван Рейну… Войнушка мой где?

— Вон, сидит в колымаге, — сказал Ивашка. — Ничего ему, Войнушке твоему, не сделается.

Воин Афанасьевич действительно сидел в маленькой карете, не желая вылезать. Когда кучера, заплатив ему по-королевски, отпустили, Петруха просто выдернул его оттуда за шиворот и так толкнул, что Воин Афанасьевич сел на траву рядом с раненым.

Потом Петруха с Ивашкой очень осторожно уложили раненого в большой карете.

Все это время Шумилов, так и не сойдя с коня, обретался шагах в тридцати от экипажа, не делая даже попытки приблизиться.

Анриэтта уже достаточно изучила этого своенравного человека и знала, как с ним разговаривать.

— Приказывайте, — сказала она, подойдя.

— Как он?

— Сносно. Я не врач, и у меня нет зонда, чтобы понять глубину раны. Он потерял много крови. Мы промыли рану вином, но она может загноиться. Тут остается лишь молиться — точно так же раны гноятся и у опытных врачей.

— Что он говорит?

— Думаю, бредит. Хочет ехать в Амстердам.

Две ошибки совершила Анриэтта в кратком, короче не бывает, разговоре. Первая — предложила Шумилову приказывать, вторая — неосторожно сказала про Амстердам.

Она не знала о господине ван Рейне, а Шумилов как раз знал, что беглецов приютил знаменитый, но впавший в нищету художник. Когда Ивашка с Петрухой тщетно пытались взять след, то бывшие соседи господина ван Рейна рассказали про Васькину службу в мастерской.

— Значит, едем в Амстердам, — буркнул Шумилов.

И Анриэтта поняла: он не верит, что Васька выживет, и потому твердо решился исполнить его последнее желание. Странно ей показалось, что человек так болезненно принял свою невольную ошибку, но спорить она не стала. В конце концов Амстердам — портовый город, и там нетрудно найти судно, идущее в Либаву или в Ригу.

Утешать его было бы нелепо. Оставалось только кивнуть и уйти.

— Боже мой, — сказала Дениза, узнав, что предстоит поездка в Амстердам.

— Может быть, это к лучшему. Путешествие по суше ты переносишь неплохо. Неизвестно, что с тобой будет на судне в бурю, — ответила Анриэтта. И вдруг, вспомнив комедию Мольера, прочитала двустишие:

— «Она исполнена невиннейшего духа,

Спросила, точно ли детей родят из уха».

Дениза рассмеялась.

— Это лучший аргумент, какой я когда-либо слышала, в пользу сухопутного путешествия!

Воин Афанасьевич сидел на траве и все яснее понимал, что он тут никому не нужен. Дармоед Васька вдруг оказался общим любимцем, а он — предметом, который, чего доброго, привяжут сзади к карете вместе с сундуками. И было жаль уютного парижского дома, было жаль упущенных возможностей. Предстояла дорога домой, и там, дома, ожидали одни неприятности. Сбежать, конечно, можно, да куда сбежишь без гроша в кармане?

Да еще Петруха, подойдя, сказал тихо:

— Господь тебя уберег, Васька за тебя смерть вот-вот примет, вдругорядь Арсений Петрович о тебя рук марать не станет, а я — не поленюсь…

Ехать в Амстердам пришлось на запятках кареты, подскакивая чуть не на аршин, а сзади двое конных, Петруха и Шувалов, следили, не натворил бы чего. Да еще лакей, которого звали попросту Гасконцем, насмехался: ты, мол, даже на это негоден!

Женщины в карете возились с Васькой, как будто он был любимым братом. Васька же время от времени, приходя в себя, спрашивал, далеко ли Амстердам, и на привалах звал к себе Воина Афанасьевича. Но разговаривать им было не о чем — только вспоминать дом господина ван Рейна, Титуса, Хендрикье, маленькую Корнелию, учеников ван Рейна — Говарта Флинка, Карела Фабрициуса, Фердинанда Бола, которые изредка заглядывали развлечь учителя и получить хороший совет…

Брюссель объехали окраинными улицами. Петруха словно чуял — очень строго следил за Воином Афанасьевичем. А тот чуть не дал деру, ведь в храме во имя святых Михаила и Гудулы лежали у отца Бонифация деньги, отданные на сохранение, и они позволили бы бежать в любом направлении! Но Воин Афанасьевич после своих похождений с иезуитами уже ни в чем не был уверен.

В Брюсселе удалось показать Ваську врачу, и тот удивился, что раненый все еще жив. Ваську лихорадило, он порой приходил в себя, но ясно было — не жилец. Шумилов не показывался ему на глаза, молчал, и потому его обещание доехать до Амстердама повторяли Анриэтта и Дениза. Васька в ответ улыбался, и от этой улыбки Дениза однажды разрыдалась. А Васька, уже теряя осмысленность взгляда, тихонько запел:

— Множества содеянных мною лютых помышляя окаянный, трепещу страшнаго дне суднаго, но надеяся на милость благоутробия Твоего, яко Давид вопию Ти: помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости…

— Не довезем, — сказал Ивашка. Он остановил встречного путника на осле, узнал, что до Антверпена — еще целых десять верст, и потом от Антверпена до Амстердама — чуть не полтораста.

— Как у вас, русских, положено хоронить, когда человек помер в дороге, братец? — спросила Анриэтта.

— То-то и оно, сестрица, что мы редко там путешествуем, где православных попов нет. Так бы — отпели, при церковке — кладбище, закопали бы, крест поставили… Прочитаем все молитвы, какие знаем, «Достойно есть» — это обязательно, Петруха пятидесятый псалом помнит, доберемся до дома — там отпоем…

Перед смертью Васька отчетливо сказал:

— Войнушка… ты сходи, скажи… скажи им… только там и жил… там остаться надо было… там хорошо…

— Да, — ответил Воин Афанасьевич.

— Помолись за меня…

— Да…

Хоронили в лесу, на поляне, и лес-то насилу нашли. Петруха требовал, чтобы Воин Афанасьевич сам смастерил крест, но скоро понял, что таких умений воеводскому сыну от Бога не дадено. Топора не было — ножами срезали два деревца, связали крест на православный лад, воткнули, постояли, вполголоса прочитали молитвы, какие помнились. Шумилов стоял в стороне — никто к нему с похоронными затеями не приставал.

— Приедем домой — заплачу отцу Кондрату, отпоет тебя, Васенька, панихидку отслужит, сорокоуст за упокой… — сказал покрытому дерном холмику Ивашка. — Ну, пошли, братцы, что ли?

На Воина Афанасьевича даже никто не посмотрел. Ясно же было — никуда он без денег не денется. А он вдруг понял то, чего понимать все время не желал, все нутро сопротивлялось простой мысли: он теперь Васькин должник навеки. Что бы ни делал, куда бы ни шел — только потому делает и идет, что этот простодушный Васька ему милость оказал. А теперь нет человека, от которого можно ждать милости, ни одного не осталось, и Господь, творящий благо руками человеческими, посмотрит сверху и даже подходящих рук не увидит…

Воин Афанасьевич так пожалел себя, что наконец-то заплакал.

На его слезы тоже никто не обратил внимания.

Ему давали еду — все питались всухомятку, и для него горячего не варили. Ему купили по дороге простой домотканый кафтан, как носили здешние крестьяне, по колено. Но не задали ни одного вопроса. А ему уже хотелось, чтобы хоть кто-то спросил: Войнушка, отчего ты сбежал, что надеялся найти? Он бы все рассказал! Желание оправдаться хоть перед сердитым Петрухой росло и крепло. Нужно было хоть кому-то объяснить, что он ни в чем не виноват: не так его воспитали, чтобы жить среди наглых, языкастых, необразованных и язвительных людей!

Наконец Воин Афанасьевич решил, что его могут выслушать женщины. Они с таким сочувствием отнеслись к Ваське — должны же пожалеть человека, который совершил ошибку с наилучшими намерениями!

Знакомство с европейскими нравами не слишком изменило душу Воина Афанасьевича, и беседа с женщиной на равных была для него так же невозможна, как полет на луну по книжке господина де Бержерака. Однако необходимость молчать стала невыносима, а в таком случае и баба за собеседника сойдет. К тому же он знал, что Анриэтта и Дениза — знатные особы, а это для человека, которому с детства привили потребность всех расставлять по ступеням чиновной и родовой лестницы, много значило.

Но как заговорить с Анриэттой или Денизой — он понятия не имел.

Анриэтта обнаружила, что Воин Афанасьевич, когда не трясется на запятках, старается оказаться поблизости от нее. Сперва она подумала: вид женщины в штанах, бесстыже показывающей ноги, разбудил в нем мужское любопытство. Потом поняла: даже такой прирожденный одиночка должен иногда хоть с кем-то разговаривать, а в том, что московиты слушать его не захотят, она не сомневалась.

— Вы что-то желали мне сказать? — прямо спросила она по-французски.

— Да, сударыня…

— Так говорите.

— Отчего они все меня презирают? — он жестом, за который следовало благодарить господина Бокажа, указал на Шумилова и Гонтрана; они обсуждали починку конской упряжи и связанные с этим расходы.

— Им трудно уважать человека, который предал свое отечество. Вы же не крестьянин, который убежал от плохого господина, чтобы пахать землю у хорошего господина. Вы могли причинить много бед. Может быть, вы из тех людей, что боятся давать вещам их подлинные имена? Нет? Ну так назовите же свое бегство предательством — вам сразу станет легче!

— Неужели я не заслуживаю хоть немного жалости? — горестно спросил Воин Афанасьевич.

— Вот оно что, — Анриэтта вздохнула. — Хорошо, пока лошади отдыхают, а Гасконец не вернулся с хлебом и сыром, я постараюсь понять, за что вы достойны жалости.

— Меня всегда презирали… — помолчав, признался Воин Афанасьевич. — Я всегда был там чужим… Я же низкого рода! И батюшку моего никто не любит! А надо мной так просто смеялись! И сам государь видел, что смеются! И ничего — не вступился!

— Государь, который доверял вам? Может, мы о разных людях говорим? — удивилась Анриэтта.

— Этот, этот самый! Они издевались надо мной, а он? Он потом лишь на них прикрикнул. А мне что, прикажете жить с ними, слушать все их мерзости? А он, государь, им потворствовать будет?

Стычка с молодыми наглыми стольниками сейчас выросла в воображении Воина Афанасьевича в побоище вроде сражения при Фермопилах.

— Да, это ужасно, — согласилась Анриэтта. — Простите мою дерзость — у вас борода давно растет?

— При чем тут моя борода?

Воин Афанасьевич, естественно, всю дорогу не брился, и образовалась довольно хилая бороденка.

— Да мне всегда казалось, что борода — признак мужчины.

— Вы не понимаете!..

— Понимаю! Если бы над вами смеялись в Кракове, вам бы пришлось хвататься за саблю! Если бы в Париже — за шпагу! А в Москве хватает кулаков и тех слов, которые мне и выговорить стыдно! Какие у вас еще претензии к московской жизни? — спросила Анриэтта.

— Что вы можете о ней знать… — буркнул Воин Афанасьевич.

— Я почти два года прожила в Замоскворечье, насмотрелась и наслушалась. Вы только в России и можете жить — там вас всегда пожалеют. Не верите? Клянусь вам, это правда, — видя, что собеседник онемел, сказала Анриэтта. — Мы с моей подругой, почти сестрой, леди Тревельян, жили в переулке, отходящем от Ордынки, за маленьким Благовещенским храмом, и из моего окна были видны высокие крыши нового Хамовного двора.

Ордин-Нащокин-младший ушам своим не верил. Однако видел, что Анриэтта готова перечислять другие подробности своей московской жизни.

Чтобы окончательно его убедить, Анриэтта сказала:

— А дом, в котором я жила, был куплен на торгу в совсем другой части города, куплен в готовом виде, разобран на бревна, бревна пронумерованы и записаны, потом привезен и поставлен заново на каменном основании. По-русски оно называется «подклет», вам ведь это слово знакомо? Так вот — знатная дама, из древнего французского рода, по своей воле осталась в Москве.

О том, что Дениза вышла замуж за Ивашку, Воин Афанасьевич знал, но не помнил, голова другим была занята. И сейчас он вдруг осознал нелепость этого союза.

— Как она могла там жить?!

— Как всякая женщина, имеющая мужа и детей!

— Мне за наших женщин перед иноземцами стыдно! — вдруг воскликнул Воин Афанасьевич. — Сидят по теремам взаперти, как куры в курятниках! Никого не видят и их никто не видит! Только в церковь выходят!

— А вы действительно московит? Не притворяетесь? — забеспокоилась Анриэтта. — Может быть, вам кто-то рассказал, что московские женщины сидят взаперти, а вы и поверили? Я жила среди этих женщин! Я видела их не на картинках в книжках, написанных путешественниками! Было бы вам ведомо, что даже монахини взаперти не сидят — выходят из своих обителей запросто, боярыни и княгини их у себя принимают, а если настоятельница прикажет, они с денежными ящиками уходят собирать деньги на обитель, неделями ходят, с людьми встречаются и говорят.

Воин Афанасьевич вспомнил: да, действительно, встречал пожилых черноризок, странствующих, бормоча под нос молитвы, по дорогам с таким спокойствием, будто гуляли по монастырскому саду.

— Молодых не отпускают, — возразил он. — Девиц и молодых жен держат взаперти, никому не показывают, ничему не учат!

— И тут вранье. Если девица растет в купеческой семье и должна выйти замуж за купца, ее и грамоте, и счету учат, иначе хозяйство по ветру пойдет. И боярышни читать умеют, хотя и не все это занятие любят. А когда у свекрови молодая невестка — ее свекровь хозяйничать учит. Это я сама видела.

— Хозяйничать!..

— Да! Не вирши сочинять! Не мать учит — откуда матери знать, в какую семью дочь просватают? А свекровь! И русские знатные женщины сами детей растят, сами смотрят, как и чем их кормят. А французские дамы отдают детей кормилицам, и те увозят их бог весть куда, выпаивают козьим молоком. Иноземцам кажется, будто они сидят взаперти: а когда дома трое или четверо малых деток, один заболел, у другого зубки режутся, не до беготни по улицам, еще и не каждую неделю в церковь удастся сходить! Но вам этого, я вижу, не понять.

О том, что у деток режутся зубки, Воин Афанасьевич подозревал, а вот Анриэтта знала это доподлинно — маленькая Варюшка всему дому спать не давала.

— Но французские дамы образованны, они знают музыку, они умеют говорить и о виршах, и о политике, многие рисовать и сочинять обучены.

— А какой ценой? Я — та самая образованная француженка, я умею играть на спинете! Но, когда мне сообщили о смерти моего отца, я даже лица его не могла вспомнить. Знаете почему? Потому что я его видела, может, раз десять в жизни. Сперва я росла у кормилицы в Турени, потом у бабушки в Сен-Клу, матушка ко мне туда приезжала, отец — никогда. В шесть лет меня отдали в монастырь Святой Марии, чтобы я получила достойное воспитание. Туда отец приезжал, кажется, дважды. Потом, когда мне было шестнадцать, меня забрали из монастыря. Я была представлена ее величеству Анне Австрийской, потом оказалась в свите своей крестной матери, английской королевы, потом вернулась в Париж, потом вышла замуж за лорда Тревельяна. За все это время я видела отца, может, раз пять или шесть. Те женщины, которые блистают при дворе короля Людовика, росли точно так же — они не видели своих родителей годами! Хотите, чтобы и в России так было? Молчите? А скажите, господин Ордин-Нащокин, как вышло, что вы до сих пор не женаты? В ваши годы уже положено быть мужем и отцом.

Годы были не так чтобы велики, но московиты старались женить парней раньше, чтобы не избаловались, и даже подбирали девушек постарше, таких, которые уже не будут в постели отбиваться от супруга, а сами охотно распахнут ему объятия.

— У меня была служба. Не до женитьбы, — буркнул Воин Афанасьевич.

— Сами до этого додумались, или батюшка ваш подсказал?

Ответа не было.

— А ведь и батюшка еще в тех годах, когда без жены скучно, — заметила Анриэтта. — Что ж он ее в Кокенгаузен не взял? И ведь навещает — хорошо, коли раз в год…

— Не желаю слушать пошлые глупости! — отрубил Воин Афанасьевич.

— А придется! Были бы вы женаты, росли бы у вас дети, понимали бы вы, как должна жить женщина, пока дети маленькие! Если человек жениться не хочет, для него монастыри есть! А если и не семья, и не монастырь, а вот так, как ваша милость, то навеки ребенком останется! Бородатым младенцем! И во всем это будет сказываться! Искать он будет то, чего на свете не бывает… Вы куда?..

Но Ордин-Нащокин-младший повернулся и пошел прочь.

Анриэтта засмеялась ему вслед, потом задумалась.

Если бы кто ей сказал, что она однажды примется рьяно защищать московские нравы, она бы очень удивилась. Поразмыслив, она решила: этот беглец, этот чудак, решивший, что в Париже его ждали с распростертыми объятиями, что жизнь во Франции непременно должна быть безмятежной и райской, невольно всей своей повадкой вызвал желание противоречить. Противоречить — и весь его фальшивый мирок разрушить!

Где взять хоть немного жалости к этому человеку, она не знала.

Глава двадцать шестая

Найти в Амстердаме господина ван Рейна оказалось мудрено. Он не раз переезжал с квартиры на квартиру.

— Ищи как знаешь, — сказал Воину Афанасьевичу Шумилов. Это были первые слова, что он услышал от Арсения Петровича с той жуткой ночи.

Но над растерявшимся воеводским сыном сжалилась Дениза.

— Нужно спрашивать, где живут художники, — посоветовала она. — Нужно их искать. Я думаю, в хорошую погоду они сидят там, где открываются красивые виды на каналы, и пишут свои пейзажи.

Ивашка по доброте душевной взялся искать живописцев вместе с Воином Афанасьевичем. И, бездарно прослонявшись день, они таки отыскали одного на берегу Амстела, уже на закате. Это был старик чуть ли не семидесяти лет, одетый очень небогато.

— А когда же мне еще писать мои картины? — сварливо спросил он. — Только ночью! Днем мы с женой и детьми трудимся на кухне, чтобы вечером было чем угощать людей, пришедших в наш кабачок. Но кабачок приносит мало дохода, наш дом описали за долги, а наша младшенькая — еще совсем дитя… Хотите купить это полотно? Всего за семь гульденов!

— Как зовут уважаемого господина? — спросил Ивашка.

— Я Арт ван дер Нер, молодые люди.

— Знает ли господин ван дер Нер господина ван Рейн?

— Кто же его не знает!

— А где он живет?

Художник задумался.

— Это надо у Яана спрашивать, у Яана Ливенса. Всегда они соперничали, теперь, на старости лет, подружились.

— А господин Ливенс где живет?

— Нигде он не живет… Семья от него отказалась.

— Как это? — удивился Ивашка.

— Чтобы не платить его долги! И в самом деле, отчего молодые люди должны платить долги, сделанные отцами и дедами?

— Вот тебе твоя Европа, — по-русски сказал Ивашка Воину Афанасьевичу.

А у Воина Афанасьевича после блужданий по Амстердаму в голове образовался странный мир: как будто все города с каменными домами и черепичными крышами, узкими улицами и Божьими храмами непривычного вида слились в один. Он, заворачивая за угол, то ждал увидеть краковскую Ратушную башню, то парижский Пале-Рояль. И он спрашивал себя: как так вышло, что города эти рассыпались на кусочки, кусочки составились в ином порядке, и ни один город не застрял в памяти весь целиком? Не безумие ли это, Боже упаси?

Ивашка привел его на постоялый двор, где остановились московиты, а на следующее утро потащил отыскивать живописца Ливенса. Услышав это имя, Анриэтта и Дениза даже обрадовались — они знали, что он много лет прожил в Лондоне, при дворе, и видели портрет покойного короля его работы. Оставлять такого человека в бедственном состоянии они не хотели, и Анриэтта пошла с Ивашкой и Воином Афанасьевичем на поиски.

Им повезло — хотя и жил Ливенс «нигде», но добрые люди указали дом, в котором он, как выяснилось, снимал угол и ночевал, а днем бродил, навещая старых знакомых. И там уже подсказали, где искать ван Рейна.

Анриэтта и Ивашка шли, весело болтая по-французски, а Воин Афанасьевич тащился следом, и было ему тревожно. Он очень хотел увидеть Хендрикье — единственную женщину, которую все это время вспоминал.

Новое жилище господина ван Рейна было совсем убогим — полуподвал, плохо освещенный, где занавесками были отгорожены постели, в углу стоял холодный очаг, но на видном месте был мольберт, повернутый так, чтобы входящие не видели новой работы. Гостей впустил Титус, он не сразу узнал Воина Афанасьевича, да и тот удивился: юноша был похож на сильно постаревшего ангела, золотые волосы потускнели. Он был болен — да и как не заболеть в такой сырости. Маленькая Корнелия подросла, ее личико, помнившееся круглым, как у пухленького амурчика, вытянулось, она сидела под окошком, сгорбившись, с подушкой для плетения кружев на коленях и передвигала коклюшки.

На стенах висели картины без рам — лица, лица, лица, старческие, горестные, обреченные. Было и несколько пейзажей, и два натюрморта, на которых сияло золото кубков и солнце играло на парче.

Двое старых художников, приятелей-соперников, спорили о божественном. Они перебирали библейские сюжеты для картин, ища такой, чтобы его собратья не слишком заездили; Адама и Еву, Иосифа и жену Потифара, Юдифь с головой Олоферна и пьяного Лота с дочерьми только безрукий еще не рисовал.

— Что господам угодно? — спросил, выйдя из-за мольберта, господин ван Рейн. Он сильно постарел, обрюзг, совсем поседел и одет был неопрятно. Похоже, кисти, которые он держал в руке, сгоряча вытирались о камзол и штаны. Сидящий на табурете Яан Ливенс оказался старцем лет семидесяти. Его лицо, когда-то тонкое, с изящными чертами, как у Титуса, высохло, и седые нечесаные волосы падали вдоль щек.

— Вы не узнали меня, господин ван Рейн? — спросил, выходя вперед, Воин Афанасьевич.

— О! Мой московит! Мы вспоминали вас! А где же другой?

— Умер… — тихо ответил Воин Афанасьевич. — Просил найти вас, сказать… А где госпожа Хендрикье?..

Художник молча отвернулся.

— Умерла, — вместо него сказал Титус. — От чумы.

Ивашка перекрестился. Он ощутил присутствие смерти в этой большой темной комнате так, как если бы она стояла за мольбертом и позволяла слышать свое дыхание.

— Моя жена умерла. Моя жена умерла, — повторил господин ван Рейн. — Ее забрали у меня. Господи, когда я приду к тебе, когда упаду перед тобой на колени, я одно скажу: верни мне жену! Что я без нее? Я даже не нашел денег, чтобы купить ей место на кладбище. Титус взял этот клочок земли в аренду! Я, Рембрандт ван Рейн, которому платили золотом, не нашел денег для моей жены! За что мне это?

— Уходите лучше, господа, — попросил Титус. — Иначе он не успокоится.

Анриэтта подошла к Яану Ливенсу.

— Возьмите, — сказала она, вжимая ему в ладонь монеты. — Это немного, но на дорогу хватит… Если вы вернетесь в Лондон и добьетесь аудиенции у королевы-матери, у вас будут заказы.

— Куда я поеду… Я уже не тот… Не хочу позориться. Я жил в Лондоне роскошнее всех вельмож! — вдруг воскликнул Ливенс. — Я не могу возвращаться туда нищим!

— Уходите, господа, — повторил Титус. — Они сперва будут вспоминать, в какой роскоши жили, потом требовать, чтобы я принес им вина и фруктов. А у меня нет денег на вино и фрукты, на жизнь еле хватает, и я должен заботиться о сестре.

— Вы правы, — сказала Анриэтта, подошла к маленькой Корнелии и положила на подушку с кружевом пять флоринов. Потом она, махнув рукой Ивашке, пошла к лестнице. Больше здесь делать было нечего — приказ Шумилова они выполнили. Не их вина, что художнику безразлична судьба Васьки.

Ивашка, чувствовавший себя в этом подвале очень неловко, дернул Воина Афанасьевича за рукав и поспешил за Анриэттой. Но воеводский сынок смотрел на оборотную сторону прикрепленной к мольберту картины как зачарованный.

— Стойте! — вдруг воскликнул господин ван Рейн. — Вы мне нужны, повернитесь!

Воин Афанасьевич, недоумевая, повернулся к нему спиной.

— Да, эти плечи! Вот оно! Плечи, повернутые внутрь, эта округлая линия, видишь, Яан? Но даже плечи меня не спасут… Идите сюда!

Художник потащил Воина Афанасьевича смотреть незавершенную картину.

— Помните, я показывал вам пятку? Она пригодилась! Вот, я уже пишу своего «блудного сына»! Смотрите, главные фигуры уже есть, вот такими они будут, вот таким будет лицо, я уже ничего не стану менять. А эти, справа, я еще не продумал до конца. Вот, вот, обратите внимание на пятку!

Но Воин Афанасьевич и так не мог отвести от нее взгляда.

— Я думал, эта чертова пятка будет просто означать, что человек шел по грязи и обдирал ноги о камни. Но она вдруг стала мне приказывать! Она — мне! Она прямо кричала: я тут главная! Поэтому блудный сын должен стоять на коленях спиной к публике. Никому не нужно его лицо, пусть остается без лица! Чтобы каждый сказал: Господи, да это же я! Это я пришел к тебе, Господи, в отрепьях и с грязными ногами, это мой затылок запаршивел и завшивел! Но так нельзя — в моем замысле были плечи и руки, как вышло, что заговорила пятка, я сам не понимаю!

Воин Афанасьевич поднял взгляд на руки.

Эти растопыренные пальцы пытались захватить и прижать всю спину в рубище, все неприкаянное великовозрастное дитя. Уже не человеческие, а Божьи руки увидел Воин Афанасьевич. Притча о покаянии и прощении вся уместилась в этой ободранной заскорузлой пятке и в этих дрожащих старческих руках.

До рези в глазах, до трепета во всем теле изумило его незавершенное полотно.

А потом он увидел лицо отца.

Как вышло, что художник угадал черты Афанасия Лаврентьевича, он не знал, да и не было на полотне портрета, не было совершенного сходства. Таким Воин Афанасьевич лица своего батюшки отродясь не видывал — разве что, может, в самом раннем детстве, когда батюшка склонялся над колыбелью. Да еще в изматывающих снах…

Он смотрел на это лицо и все яснее понимал, что сны — не о смерти, что отец жив.

Этот отец, с которым Воин Афанасьевич мысленно спорил все годы странствий, упрекая в неправильном воспитании, худородии, скверном нраве, из-за которого нажил множество врагов, был жив и глядел на сына ласково и кротко.

Усталость после дальней дороги и езды на запятках, внезапное осознание своей вины в Васькиной смерти и что-то еще, невнятное, но страшное, победили — Воин Афанасьевич потерял сознание.

Ивашка бросился к нему, усадил, похлопал по щекам.

Господин ван Рейн хмыкнул и ударил кистью по холсту. То, что было намеком на профиль прижавшегося к отцу сына, вдруг обрело объем.

— Рембрандт, ты этого желал — ты это получил! — воскликнул Ливенс, тыча пальцем в Воина Афанасьевича. — Победа, Рембрандт! Давай, работай! Что нам еще остается?! Работай, черт бы тебя побрал!

— Господин ван Рейн… — позвал Ивашка.

Художник не ответил. Он отошел от холста, прищурился и, бросив кисти на столик, схватился за мастихин.

— Господин ван Рейн!

— Убирайтесь, вы мне мешаете! — неожиданно грозно гаркнул он. — Вот где должна стоять мать, Яан, а ты мне что говорил?!

— Ступайте, господа, — прошептал Титус. — Теперь его лучше не трогать.

Он помог вывести Воина Афанасьевича на улицу.

— Благодарю вас, — сказала ему Анриэтта. — Постарайтесь поселить девочку в хорошей семье, в сухой комнате, а не в этом подвале. И поскорее выдайте ее замуж.

— У нее нет приданого. А те деньги, что завещала мне мать, все уходят на причуды отца, — ответил Титус. — Он пишет картины, которые никому не нужны, и он покупает картины, как только в его руки попадет полдюжина гульденов. А краски, а холсты?..

— Тогда заберите скорее у девочки те деньги, что я ей дала!

— Вы правы!

Титус убежал.

— Идем, братец, — сказала тогда Анриэтта. — Нужно решить наконец, как вы повезете этого несчастного в Москву. Если бы твоя жена не носила ребенка, я бы посоветовала плыть морем. Но я не уверена, что она перенесет бурю и качку.

— Я и сам не уверен, сестрица. Взгляни на него, что-то он мне не нравится… не тронулся бы умишком…

Воин Афанасьевич стоял с пустыми глазами. Внутренним взором он все еще видел картину, но так, как если бы она стала величиной с фасад трехэтажного дома: огромную пятку со всеми ее пятнами и трещинами, огромный потерянный башмак, огромные руки. Поднять взгляд к отцовскому лицу он не решался. Он был перед этими руками и этим лицом совсем крошечным, как младенец, что делает первые шаги.

— Пойдем, горюшко ты наше, — сказал ему Ивашка. — Сестрица, ты понимаешь, как отсюда выбираться? Мы же, как зайцы, петляли, пока этот дом нашли.

— Пойдем наугад, выйдем к какому-нибудь каналу, там наймем лодочника, — предложила Анриэтта.

Всю дорогу до постоялого двора, где уставшая после дороги Дениза третий день лежала в постели, а Петруха, решив отчего-то, что место небезопасное, охранял ее с заряженными пистолетами, Воин Афанасьевич молчал. Но это не было настоящим молчанием — он пытался беседовать с Господом.

— Как же это так, Господи? — спрашивал он. — Я ведь мог стерпеть обиду, проглотить ее, поехать к батюшке в Царевиче-Дмитриев, жить, как раньше… Мог — но не мог! Зачем все это было? Зачем Ты попустил, Господи? Чего Ты от меня добивался? В чем смысл всех моих странствий, Господи? В чем смысл Васькиных странствий? Вот сейчас меня повезут домой — как агнца на заклание, Господи, а за что? Чем я провинился?..

Ответа пока что не было.

Московитов мало беспокоило, что делается в голове у Воина Афанасьевича. Им нужно было решить простые и очень важные вопросы: как двигаться домой, как поделить лошадей, купить ли других, как быть с каретой, как везти окаянное чадушко. Наконец приняли решение: карета остается Денизе, поскольку женщина уже к ней привыкла, а Гонтран подправил все, что казалось ему хилым и сомнительным. Анриэтта, Гасконец и Гонтран собирались возвращаться в Париж верхом; сомнительное удовольствие, но тратить деньги на другую карету не хотелось. Оставалось нанять кучера хотя бы до Оснабрюка, если не до Ганновера, и кучер вскоре нашелся. Воину Афанасьевичу велели сесть на козлы рядом с кучером — кто его, дурня, знает, чего сотворит, если дать ему лошадь.

Прощались возле Амстердама, в Димене, и, как оно обычно бывает, впопыхах.

Анриэтта расцеловалась с Денизой и Ивашкой, обняла Петруху, ни слова не сказала Воину Афанасьевичу, а Шумилову лишь улыбнулась и кивнула. Ей уже страшно хотелось домой, в Париж, и ее нетерпение разделяли Гонтран с Гасконцем.

Конечно же они с Денизой говорили о том, как славно было бы встретиться опять, но не в Москве, а в Париже, где Денизе следовало уладить наконец свои имущественные дела. Конечно, Шумилов мрачно пообещал, что расходы Анриэтты как-то будут возмещены, а она беззаботно ответила: пусть эти деньги отдадут Денизе, ей пригодятся. Конечно, Анриэтта просила Ивашку беречь и лелеять жену, а также пожелала еще деток. Все это было сказано еще на постоялом дворе. И вот они разъехались — московиты собирались до ночи добраться в Хилверсюм, французы — в Утрехт.

Анриэтта пустила коня шагом. Гонтран и Гасконец ехали следом.

Она не то чтобы так уж устала — в Амстердаме нашлось немного времени, чтобы отдохнуть. Но ей просто хотелось помолчать и подумать. Ей хотелось представить себе парижский дом, гардеробную, куда притащат большую лохань и ведра с горячей водой, свежие хрустящие простыни. Ей хотелось сесть за маленький чисто сервированный столик и положить в рот кусочек миндального печенья — прямо-таки язык вспомнил и ощутил его тонкий вкус.

Но одновременно она вспоминала московитов и вдруг пожалела, что не позволила Петрухе ничего лишнего. С одной стороны, надо было отпустить душу на волю, а с другой… С другой — права была Дениза, уговаривавшая выйти замуж и родить детей. Конечно, не за господина де Талейрана, он слишком стар. Но, бывая в салонах, присмотреть кавалера лет этак сорока, лучше вдовца, — тот, кто до этих лет не женился, доверия не внушает.

И мысль перескочила на Шумилова.

Дениза знала от Ивашки, что он овдовел, а сыновей воспитывают родители жены. Она рассказала это Анриэтте, когда та что-то съязвила по поводу шумиловского отношения к женщинам, за которыми он отказывался признавать ум и прочие хорошие качества. И вот теперь Анриэтта, покачиваясь в седле, думала о чудаковатом московите, которого никогда в жизни больше не увидит.

Она в жизни немало крови и смертей повидала, намерение Шумилова убить воеводского сына ее не смущало. Но то, что было потом, озадачило: это путешествие в Амстердам, это исполнение просьбы умирающего… Шумилов повел себя странно, однако было в этой странности нечто притягательное, не дающее относиться к нему по-прежнему и меряться силой. Что уж говорить — Анриэтта не была на такое способна, она бы заказала по Ваське панихиду да и забыла о нем через неделю. А он — помнил…

Ей было немного жаль, что она больше не увидит этого хмурого человека; словно бы прервался спор на полуслове и осталось столько недосказанного…

Дорожный шум не раздражал ее, но опытное по части погонь ухо уловило перестук копыт за спиной. И, хотя ждать беды не приходилось, Анриэтта заставила коня сделать вольт и положила руку на пистолетную рукоять. Она хотела встретить опасность лицом к лицу.

Но всадник, который приближался галопом, озадачил ее посильнее, чем шайка разбойников.

Это был Шумилов.

Он подскакал, осадил коня, даже поднял в свечку, хоть и невысоко; посмотрел в лицо, прямо в глаза, сам замер, как окаменевший, и Анриэтту заставил окаменеть; потом развернул коня и умчался.

— Что это было, сударыня? — спросил изумленный Гасконец.

Она не ответила.

Понять Шумилова было мудрено, а вот почувствовать!

То, что он сказал ей взглядом, можно было, наверно, переложить в слова: прощай, мы могли бы быть вместе, мы подходим друг другу безупречно, хотя я — упрямый и суровый одиночка, а ты бог весть сколько мужчин знала; мы как-то совпали, мы поняли друг друга, но — прощай!

Спор все же был продолжен, и последнее слово в нем осталось за Шумиловым. Он сказал: ты могла бы быть моей, но я слишком горд, чтобы просить тебя об этом! Или померещилось? Ты могла бы быть моей, но — прощай!

— Я не знаю, что это было, Гасконец, — ответила Анриэтта. — Наверно, мы все от этих странствий сошли с ума… Едем. Я безумно устала и хочу домой.

И они проехали с четверть лье, когда в голове у Анриэтты наступило внезапное прояснение. Словно бы молния ударила, выжгла весь прах и тлен, всю мертвую паутину в закоулках, образовалась пронизанная светом пустота, и в этой пустоте наконец проснулась душа…

— Ждите меня тут! — крикнула она, развернула коня и понеслась вслед за Шумиловым.

Он, догнав карету Денизы, поехал рядом, опустив голову и никому ничего не объясняя. Ивашка с Петрухой переглянулись — спрашивать было боязно…

Бог весть, что делалось в голове у Шумилова. Может статься, он говорил себе: имел же я право в последний раз увидеть женщину, которая столько нам помогла; женщину, которая совершенно не годится в жены и матери, так что это прощание, этот взгляд — всего лишь благодарность, всего лишь благодарность!

Но именно он первым услышал тот особый летящий перестук копыт на галопе, который ни с чем не спутаешь, и поднял голову, и вздернул подбородок, как будто этим мог отогнать мысль о невозможном.

Анриэтта, подскакав, даже не взглянула на него, а застучала левым кулаком в дверцу кареты. Дениза выглянула — и лишилась дара речи.

— Я вот что забыла тебе сказать! Я приеду, я обязательно приеду! Понимаешь? Соберусь в дорогу — и приеду к тебе! — быстро заговорила Анриэтта. — Ты жди меня, слышишь? Я приеду в Москву! Мы совсем ненадолго расстаемся! Жди, слышишь?

Разворачивая коня, она задела коленом Шумилова. Тут уже взгляда не удалось избежать. Он был короткий — но такой, в который могла бы вместиться вечность, и осталось немного места для улыбки.

И она умчалась, а он смотрел ей вслед. И не знал, что эта улыбка понемногу, очень неуверенно и осторожно уже преображает его вечно сомкнутые губы.

Эпилог

Странное это было путешествие.

То, что долгое, — полбеды, к этому все были готовы. То, что сильно мешала дорожная распутица, тоже никого не удивило — на то она и осень. И зима тоже не огорчила — после осени и должна была наступить зима, куда от нее денешься. Вот только много денег ушло на теплую одежду, на тулупы и сапоги, на меховое одеяло для Денизы. Но они с каждым днем все более приближались к Москве.

Воин Афанасьевич беспокоил московитов.

Он молчал.

Сперва это всех устраивало — о чем прикажете говорить с шалопаем, который чуть было не натворил опасных глупостей? Но потом Ивашка стал приглядываться и потихоньку сказал Денизе, что чадушко, видно, умом повредилось.

У Денизы были свои тревоги. Она боялась преждевременных родов. Еще ее беспокоило, что она за время путешествия стала забывать русский язык. Не то чтобы она боялась свекрови Марфы Андреевны — со свекровью она научилась ладить. Она деток своих боялась! Они-то ведь только по-русски лепечут. Варенька уже совсем большая, шести годочков, ее уже учат молитвам и вышивать простые узоры. Митеньке пять — должно быть, все лето носился босиком по саду, верхом на хворостине, воображая себя лихим наездником, и махал деревянной сабелькой — не может быть, чтобы дед Авдей ему сабельку не выстругал. А теперь лепит с соседскими большими парнишками снеговиков…

А Воин Афанасьевич был в своем уме, он только готовился к встрече с отцом. Царевиче-Дмитриева более не было — он опять превратился в Кокенгаузен, потому что, замирившись со шведами, государь вынужден был отдать им все то, что было завоевано и принадлежало России по Валиесарскому перемирию. На сей предмет состоялись переговоры в местечке Кардис, что между Ревелем и Дерптом, и был заключен Кардисский мир. Это случилось примерно через год после того, как Воин Афанасьевич сбежал в Европу. Так что Афанасий Лаврентьевич, скорее всего, был в Москве, при государе.

Он каждый день разыгрывал в голове эту встречу. И картина, которую писал господин ван Рейн, все более оживала, наполнялась теплом, запахами двора и топящейся печки, звуками, обычными во всяком хозяйстве, — скрипом дверей, грохотом уроненной возле печи вязанки дров, голосами домашней живности, дребезжанием упавшей посудины. Все это воскрешалось таким, каким было в детстве.

И уже не Воин Афанасьевич созерцал картину, а картина подстраивала его под себя.

На последнем куске пути, в Смоленске, кучера отпустили, а Ивашка с Петрухой попеременно садились на козлы. Тащились медленно — ставить карету на полозья уже не имело смысла, а на колесах по укатанному снегу ехать надо осторожно. Хорошо хоть карету не трясло, и Ивашка уже меньше беспокоился за Денизу.

— Мы ведь через Замоскворечье поедем? — спросил он Шумилова. — Так надо бы женку мою к матушке завезти и там оставить.

— Добро, — ответил Шумилов.

Тогда-то, на можайской дороге, Воин Афанасьевич, не поняв, отчего Ивашка свернул вправо, соскочил с козел и далее пошел пешком.

— Сдурел, — сказал Петруха.

— Ты, Ванюша, вези жену домой, мы с ним сами управимся, — велел Шумилов.

Воин Афанасьевич шел, глядя себе под ноги и мало беспокоясь о тех, кто доставил его в Москву. Это было сейчас необходимо — не ехать, а идти, потому что тот, с запаршивевшей головой и в каких-то невообразимых опорках на босу ногу, тоже шел; это было правильно.

Ходить ему доводилось редко, возле Дорогомилова он уже еле ноги волок. Упав, даже не сразу встал — лежать было так славно!

Однако его ждал Афанасий Лаврентьевич — постаревший, поседевший, с кроткой улыбкой, точно такой, как на картине. Воин Афанасьевич встал и потащился дальше.

Шумилов и Петруха издали следили за Воином Афанасьевичем.

Перейдя по льду реку, он выбрел на Арбат, который ныне велено было звать улицей Смоленской. И пошел все прямо, прямо, туда, где, по его разумению, должен был быть Кремль. Вышел он на Воздвиженку — и уже оттуда увидел кремлевские башни.

До Кремля оставалось менее версты.

Шумилов молча смотрел в спину Воину Афанасьевичу.

Петруха вообразил, чего теперь стоил ему каждый шаг, и содрогнулся.

Дойдя до Троицких ворот, Воин Афанасьевич перекрестился и, получая тычки и ругань от спешащего народа, медленно вошел в Кремль.

— Слава те Господи, — сказал Шумилов. — Доставили в целости и сохранности. А теперь пускай государь решает.

Content

Дарья Плещеева
Блудное чадо

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог