Андре Мальро

ДЕМОН АБСОЛЮТА

Вступление

I

В противовес союзу реальности и течения времени к старости, которые жизнь с каждым днем все тягостнее навязывает каждому человеку, всякая эпоха ищет свой миф о Геракле, легендарной фигуре, которая властвует над уделом человеческим (и которая при этом всей своей эмоциональной мощью обязана лишь тому, что, в конечном счете, побеждается им). Судьба Наполеона своим влиянием, которым пользовалась больше столетия в глазах публики, по меньшей мере, так же обязана воплотившейся в нем прометеевской стихии, как и военным успехам Бонапарта: ведь успехи Веллингтона также были крупными. После смерти Императора не было ни персонажа, ни легенды, которые снова соединили бы подвиги Геракла и костер в глубине сумерек.

Но, за отсутствием Геракла Фарнезе[1], наша эпоха имеет в распоряжении более мелких людей, подобных танагрским статуэткам[2].

Если Наполеон так скоро стал легендой, то потому, что он позволил мифу воплотиться, и потому, что воображение современников требовало воплощения. Достаточно курьезным был бунт чистого воображения — оно создало серию персонажей, которые в целом были, подобно кокеткам, маркизам или слугам старинной комедии, условными персонажами; но сами по себе они поддавались индивидуализации. Это были Сыщик, Преступник, романтический Бандит; это был, в меньшей степени, Шпион, и особенно Шпионка; это была Проститутка. Кинематограф жил этими несколькими абстракциями, в воплощениях более многочисленных, чем индийские боги, и эта жизнь была бы более поучительной, если бы цензура не искажала игру воображения.

Создание Сыщика наиболее показательно. За ним не стоит такая же четкая фигура, как фигура Далилы[3] — за шпионкой. Он обладает очарованием тайны и, в определенной мере, героизмом в прямом смысле этого слова, потому что ставит свою жизнь на службу справедливости. Если он служит одной лишь полиции, его очарование падает: Шерлок Холмс — не полицейский. Он разгадчик тайн, маг; тайны эти тем более смутны оттого, что обычно запятнаны кровью. Тайне он противопоставляет свою технику разгадывания. Люди удивляются, что ни один полицейский роман, каким бы легким для усвоения он ни был, не имел крупного успеха — такого, который показывал бы, что воображение современников действительно затронуто — по сравнению с мифическим Сыщиком и мифическим романтическим Бандитом: но один из них — человек, свободный от наших интеллектуальных условий, а другой — свободный от условий социальных, и каждый черпает силу лишь в реализации этого освобождения: противник Сыщика — не убийца, а тайна; противник романтического Бандита — не Сыщик, а социальный мир, повседневный мир. Если они противопоставлены друг другу, то они не более чем два игрока в шахматы и теряют тот характер, который тянет их к мифическому действу[4].

Обычно предполагается, что Сыщик порожден успехом неких сыщиков, которых литература наделила романтическим очарованием. Но изучение показывает — ничего подобного: никогда не существовало детектива, похожего на Дюпена[5] или на Шерлока Холмса; никогда ни одна полиция мира не применяла методы героев романа; никогда ни один преступник не был пойман ни одним полицейским благодаря этим методам.

Не то чтобы эти методы обязательно были неэффективными: опыт показывает обратное. Но, в той мере, в какой существуют методы полиции, они всегда радикально отличаются от них.

Организация крупных полиций в наши дни далеко не секрет, а объект преподавания. Более того, успех полицейских романов позволил издавать мемуары шефов различных служб национальной безопасности и почти всех служб контрразведки. Полицейские методы не аналитичны, разве что в самой малой мере. Часть из них строго научна: например, антропометрия[6], принятая [пробел] лет назад всеми крупными полициями мира. Другие методы, и на них действительно основана вся полиция, носят статистический характер.

Полиция строится не на расследовании, а на доносах. Она ценится исключительно по организации своей сети осведомителей. Если ее техника совершенствовалась, то ее концепция мира не менялась с XV века. Так, полиция признает, что существуют «опасные классы», как известно сейчас о существовании «преступных каст» в Индии. Эти классы смешиваются с другими — грабители не могут грабить среди себе подобных — но формируют нечто вроде масонства, со своими предпочитаемыми связями и иногда — со своим языком. Есть в этом и более сильная мысль — о том, что положение вне закона становится родиной, как становятся почти все запретные страсти.

Если незаконность сама создает свою среду, то достаточно ее разведать, «разложить изнутри» — разумеется, не затем, чтобы предотвратить всякие преступления (когда же полиция предотвращала преступления?), но чтобы, в конечном счете, найти тех, кто их совершил. Также исчезает крупнейшее препятствие, которое может встретиться полиции: невозможность следить за каждым. И служба безопасности, действительно, неэффективна, если не встречается со «средой»: политическая полиция эффективна лишь потому, что существует среда революционеров; когда революционный дух распространяется по всей стране, доходит до прежде равнодушных людей, полиция теряется, как дитя в лесу. (Кроме того, чтобы она растерялась, бывает достаточно, если один из главных осведомителей — на самом деле революционер, как видно по делу Азефа[7]).

Это понятие «среды» расширилось: сегодня считается подозрительным на принадлежность, активную или пассивную, к опасным классам каждый, кто живет вне общепринятых рамок. Полиция вместе с Паскалем верит в решительную добродетель устойчивого домохозяйства. Она держит под контролем гостиницы с той строгостью, какой никогда не проявляется в отношении частных жилищ; и именно в гостиницах было захвачено немало крупных преступников. (Информация от содержателя гостиницы и его, весьма оперативный, контроль преображается на страницах газет в проницательность какого-нибудь полицейского). Также, если преступник живет одновременно буржуазной и уединенной жизнью, он может убивать неоднократно и безнаказанно: если бы почтенный и молчаливый Ландрю[8] убил лишь одиннадцать женщин, он мог бы оставаться почтенным. Мы узнаем не без удивления, что с XVIII века доля безнаказанных преступлений (исключая времена Революции) во Франции мало изменилась. Несомненно, это просто та часть преступников, что оказываются, зная о том или нет, вне области, которую исследует полиция…

Применение строгого анализа, чтобы обнаружить вора или убийцу, было с самого начала изобретением писателей, привыкших считать этот способ разъяснения привилегированным. Чтобы он приобрел полную ценность, они вынуждены были представить сыщика чуждым преступной среде и условиям преступления: тем блистательнее будет раскрыт убийца, если вначале сыщик ничего не знает о нем. Сыщик Эдгара По — нечто вроде разгадчика криптограмм; не случайно По объединил одинаковым любопытством зашифрованное послание Золотого жука и тайну Мари Роже[9]. Но для Бальзака, которого герцогиня д’Абрантес[10] ознакомила со столькими полицейскими досье, для Бальзака, годами связанного с Видоком[11], шефом Сюрте[12], преступники и полицейские с самого начала знакомы друг с другом, и Вотрен[13] в итоге становится, как и Видок, шефом Сюрте. Фьеве[14] писал Наполеону: «Большие дороги стали безопасными, потому что никто, занятый в полиции, не получает доходов с грабежей на больших дорогах, в то время как грабежи растут в Париже по противоположным причинам… Жуликов терпят, потому что они выдают воров, а воров — потому что они выдают убийц… С тех пор, как начались наши гражданские смуты, где можно найти столько убийц, поджигателей, людей, совершающих ежедневно множество преступлений, как не в рядах полиции?»

Мифологическое отображение средств, применяемых полицией, ни в коей мере не идеализирует их: оно коренным образом отличается от них. Преступников ловят не благодаря сыщикам, а благодаря осведомителям, и Сыщик не является идеализированным осведомителем. Между Сыщиком и настоящим полицейским то же соотношение, что между Порфирием, следователем из «Преступления и наказания», и реальным следователем; то есть никакого. Персонаж, который больше всего занимает воображение современников, НИЧЕМ не обязан реальности.

Но древнее желание освободиться от удела человеческого, породившее Геракла, нашло в тайне, окружающей полицию, в туманной области, где она действует, в очаровании, которое таит в себе как преступление, так и наказание, последнее популярное воплощение. Ибо всякий миф этого рода — воплощение.

Авантюрист — еще один миф. Более тонкий, потому что Шерлока Холмса никогда не существовало, зато существовали великие авантюристы.

II

Миф об авантюристе связан с человеком из сфер, имеющих иную глубину. В том смысле, в котором Сыщик — это миф об интеллекте, Авантюрист сначала кажется мифом об энергичности, но, несомненно, является мифом бесконечно более сложным, в котором первую роль играет свобода. Он вошел в силу не более чем за сто лет.

Чтобы он установился в своих границах реальности, мечты, странствия и истории, в которых мы видим его, прежде всего требовалось, чтобы реальность стала способной на то влияние, что раньше принадлежало лишь воображению. Необходимо было, чтобы событие стало ценностью. На протяжении веков событие, даже самое редкостное или самое выдающееся, одним лишь тем, что оно случилось на самом деле, было лишено поэтической или романтической силы, той преображающей способности, которая и позволяет ему воздействовать на нас.

Когда Одерик де Порденон[15], первый посол папы римского к Великому Моголу, достиг наконец Каракорума[16], он был поражен, обнаружив двух людей, которые говорили по-французски и могли переводить его речь. (Хороший сюжет для фантазии — эти переводчики, встречавшие путешественников и завоевателей, когда они добираются до неизвестных земель: в бразильских экспедициях, или та девушка, которая вдруг начала понимать первых товарищей Кортеса[17]… Мне вспомнились ножи с лезвием, почти стертым за годы заточки, найденные в сибирских безлюдных просторах, где туземцы не знали железа). Один из переводчиков был ювелиром с Моста Менял по имени Гийом Буше; несомненно, лилии, которые украшают некоторых средневековых Будд, обязаны его влиянию. Он стал чеканщиком у хана Манго[18] — Чингисхан, которому Порденон привез письма папы, уже был мертв, по крайней мере, когда тот выехал в путь — и был ослеплен после того, как сделал для праздников в императорском шатре полный сервиз, где из сосудов в виде золотых юношей тонкой струйкой можно было разливать разнообразные крепкие напитки. Другим переводчиком была маленькая проститутка из Сите. Ее судьба была почти столь же блестящей, как судьба ювелира, но более жестокой. В поисках приключений она дошла до Вены и под стенами города попала в плен к монголам[19]. Ее первейшее достоинство в то время, когда пленные каждый день умирали тысячами, позволило ей остаться в живых. Поскольку она была сметливой, одна из принцесс, которая исповедовала несторианство[20] и хотела, чтобы ее служанка была христианкой, выбрала ее в последних рядах пленных, где-то между Трапезундом[21] и Алтаем. Несколько позже принцесса тяжело заболела, и шаманы с пеной у рта твердили о том, что причина болезни — колдовское присутствие этой девушки. Ее распяли. Она держалась три дня на кресте, окруженная огнями, и кричала без остановки одну фразу, под неустанные удары снежных тамтамов: «Эти собаки-колдуны заколдовали мою госпожу, но она поправится!» Верила ли она в это или только кричала в безнадежной ярости? Принцесса выздоровела: распяли шаманов, а девушку освободили, и с тех пор стали относиться к ней с величайшим уважением. Порденон нашел ее услужливой и печальной, старавшейся преуспеть в карьере светской женщины — и не удивлялся уже, что встретил ее, так же как и она не удивлялась, что встретила его.

Далекая Принцесса — была ли она для Джауфре Рюделя[22] больше, чем литературным мотивом? Как бы то ни было, среди тех, кого тронула его легенда, был персонаж несколько более решительный, чем Рюдель — Рено де Шатильон[23]. Он решил отправиться в Триполи, не из-за любовной тоски, но потому, что Мелисинда обладала богатством, властью и свободой[24]. Замечательно то, что он преуспел в этом. Христианские принцессы Востока формировали свою гвардию из джентльменов удачи — например, варанкинскую гвардию византийских императоров[25]. Рено завербовался туда. (Можно вспомнить о Казанове, который был снедаем подобным желанием, но с негодованием отказался поступить в гренадеры к Екатерине II; правда, его военные таланты не шли ни в какое сравнение с талантами Рено). Он стал начальником этих элитных наемников, женился на принцессе, и теперь был обязан ее защищать. «Часто на войне удачливый солдат может надеяться стать королем». Став сеньором Заиорданья, он позволил, за справедливую ретрибуцию, проходить через свои земли паломникам в Мекку. Как только соглашение было подписано, и деньги были в его руках, он ограбил караваны и обратил путешественников в рабство. После чего он решил захватить святые города. Что касается энергичности — не будем говорить о порядочности — Мелисинда сделала хороший выбор.

Мусульман это не беспокоило: пустыня была непреодолимой для армии, а христианские корабли не могли добраться до Красного моря. Рено велел построить и разобрать флот, перевез его на верблюдах до Суэца, высадился в Джедде, где не было никакой обороны, ринулся вперед, как мотоколонна, разграбляя все, что мог, и прибыл под Медину. Очарованный изобилием такой близкой добычи, пещерами, которые были усыпаны золотыми вещами, что бросали туда паломники, он задержался — достаточно долго, чтобы его нагнала армия Египта. Его противником был Саладин[26]. Почти все его люди были убиты, Рено взят в плен, и, уложенный поперек седла верблюда, головой к хвосту, был ввезен в Каир. Саладин казнил его собственной рукой, упрекнув перед этим за вероломство, и поднял его голову, чтобы показать людям, за волосы, а волосы эти были уже седыми[27].

Встречаются [пробел], такие, как сын пленной австрийской принцессы, главнокомандующий армией Ислама против христиан, и эпический хулиган, прибывший из таких дальних краев, чтобы обратить свои мечты в деньги![28] Но память Средних веков сохранила лишь свои мечты, она не обращала внимания на Рено Шатильона и помнила о Джауфре Рюделе. Две величайших авантюры, которые знал Запад — крестовые походы и завоевание Америки — не оставили по себе ни одного легендарного события. Событие не было предметом для воображения: оно не согласовывалось с теми видениями, в которых воображение было безраздельным, с теми лэ, которые слушали христианские рыцари среди великой тоски под солнцем Сирии, с ее монотонными нориями[29]:

«Дочь Ирода и ее возлюбленный, молодой кавалер из Иерусалима, убежали из города, чтобы любить друг друга. Они нашли за городом прелестное дерево, на котором были все птицы, которых можно увидеть на миниатюрах, и сели в его тени. Вечером, прежде чем уйти, они вырезали свои инициалы на стволе.

Потом Иисус пришел в Галилею, и свершилось все, что нам известно.

Спустя годы девушка, ставшая уже похожей на ведьму, почувствовала, что пришел ее смертный час. Ее друг был убит в войнах против какого-то римского императора. Она перешла через ад, где были все ее родичи, все, кого она знала, и предстала, трепеща, перед святым Петром. Он отвел ее в пределы рая; ее былой возлюбленный, юный, ждал ее под несравненным деревом, где она узнала их надпись. Из этого дерева был сделан Крест, и Иисус пожелал, чтобы все, что прикасалось к этому дереву, было навеки спасено; и на ветвях пели бессмертные птицы, которых можно увидеть на миниатюрах»[30].

Чего стоит вся жизнь Шатильона, его брак, его флот, перенесенный цепочкой бесконечных караванов через пустыню, сокровища святых городов, его постыдный верблюд и голова, поседевшая в руке Саладина, перед этим деревом с вечно поющими птицами? Среди видений тоже есть своя аристократия; лишь те из них считались благородными, в которые соглашались вторгнуться сверхъестественные силы. То, что происходило всего лишь между людьми, не было достойно мечты.

Ментальная структура человека Средних веков, с ее двумя границами, чудом и тайной, влекла за собой мир, нестабильный в самой своей сути, где область возможного была бесконечна: «Золотая легенда»[31] здесь не более редкостна, чем «цветники[32]» великих путешественников. Народное представление — только ли народное? — о чуде, о повседневном вмешательстве Бога в дела людей было достаточным, чтобы очень глубоко изменить понятие о человеке, о его отношении к миру и его чувствах. Для нас мир вещей императивен, а мир наших чувств гипотетичен; для Средних веков мир чувства прочен, как кафедральный собор, а в мире вещей нельзя быть уверенным. Все реальное продолжается в чудесное, как всякая жизнь — в рай или в ад, как корни продолжаются в цветы. Поэзия сердца, великие силы мечты не знают иного расцвета. Реальность — это не язык, а кляп. Таким образом, событие, пусть даже наполненное чудесами, — лишь частичка в прахе ничтожества.

Так мыслят еще летописцы, сопровождавшие конквистадоров. Гете, направляясь на аудиенцию, которую давал ему Наполеон, знал, что ступает в историю[33]; но Берналь Диас[34] перед индейцами, которые никогда не видели лошадей и почитали испанских всадников за кентавров, о которых гласили пророчества, Берналь Диас, проходивший через необычайные города, населенные одними педерастами, или прибывший рядом с Кортесом в Мексику; но хроникеры, сопровождавшие Писарро[35], нашедшие среди великих холодов Анд монастырь, где спасались последние девственницы империи, которые покончили с собой и лежали в снегу среди окоченевших трупиков священных попугаев — они как будто пишут туристические заметки. Когда Берналь Диас вспоминает, как его снедала тоска, показательна его манера выражаться. Это было во время «скорбной ночи».[36] Ацтеки отбили ранее взятый город, и маленький испанский отряд был осажден в своем дворце на осушенном болоте рядом с большим храмом. Когда они прибывали сюда, то посетили этот храм. Командиры видели, как ножом из обсидиана вырезали сердца у жертв, распростертых на черном столе. С вершины пирамиды они спускались в глубокие залы, в ужасе перед недвижными жрецами в одеждах из блестящих перьев, не смотревшими на них — они внимали лишь оглушительному шуму жертвенных гонгов. Один из них проводил рукой по косам, свисающим с его плеч, обмакивая пальцы в таз, и испанцы осознали, что прическам жрецов придается мрачный блеск, как на касках, по всей длине их скопческих щек, потому что их волосы склеены кровью. Ничто из того, что видел Диас прежде (а он повидал многое), не потрясло его так.

Этой ночью испанцы стали беспокоиться о передышке, данной осажденным, пока торжественный бой гонгов не начал заполнять город. Перед атакой ацтеки решили принести в жертву пленных испанцев. Гонг умолк. И осажденные, терзаемые воспоминанием о великом храме, теперь услышали, как тишину разорвал ни с чем не сравнимый вопль первого их товарища, принесенного в жертву.

И вот, говорит Диас, «мы поверили, что вступили в царство Дьявола».

Мы понимаем, чем была бы для современного мемуариста подобная минута; до какой степени всем своим искусством он старался бы создать эффект присутствия; Диас придает ей силу лишь тем, что проецирует в неведомое. Он инстинктивно выражает необычайное через фантастическое, так, как мы пытаемся выразить фантастическое через необычайное, заставляем ощутить, что представляет собой ад, через этих жрецов, чьи волосы склеены кровью, через эту головокружительную тишину, которую разрывает крик удушаемого товарища. Система метафор эпохи уточняет ее ценности и ее мечты, всякое сравнение пытается увеличить свою весомость или силу воздействия, подразумевая то, с чем сравнивают. Упоминая о сравнении Диаса, я хочу сказать, что он применял его и настаивал на нем лишь потому, что оно выражало с ясностью символа то отношение, которое видно в духе всей книги, всех книг летописцев Конкисты[37]. Когда Диас слушал угрожающий бой гонгов в мексиканской ночи, другие слышали гимн, призывающий Сатану. В эти времена приключение, после которого самые яркие деяния тех, кто суть не более чем люди, кажутся тщетным блужданием, сопряженное с беспримерным риском, с несравнимой мощью освобождения от удела человеческого — это шабаш. Великий авантюрист — не Кортес, это колдун — маг, Фауст.

Эта распятая малышка, и эта голова, побелевшая в руке Саладина, и эта поразительная ночь — что они такое в глазах людей, готовых встретить на своем пути ангелов и дьяволов? Чтобы событие могло обрести ценность, надо было, чтобы мечта ограничилась реальностью, чтобы лишь в отдельных мгновениях реальности угадывалось средство выражения фантастического. Нужно было, чтобы мир потерял свою нестабильность, постоянную способность к метаморфозам; нужно было, чтобы реальность перестала быть лишь выходом мечты на поверхность.

III

Жалкой была гибель Дюплеи, погубленного процессом, который он задумал против правительства, чтобы вернуть себе несколько грошей из тех сокровищ Аладдина, которые были ему даны[38]; его голова лежала на маленькой солдатской подушке, такой плотной, что, как обнаружилось, она была сделана из неоплаченных ценных бумаг Индийской компании, скатанных и завернутых в шелк, вышитый лилиями, сшитый крупными стежками его стариковских пальцев — кусок знамени, под которым французские войска вступили в Майсор[39]. Современники, заметившие это, не видели здесь ничего, кроме живописности — «второй Ло»[40] скончался на своих ассигнациях. Они разгадывали драму человека, но пренебрегали, более того, не ведали о том, что нам было дано в этих лачугах такое волнующее очарование — Индия.

Раньше чудесное существовало со всей очевидностью (что может быть более очевидным, чем существование рая?), но туда никто не мог пойти. Существовало и чудесное чуть более низкого порядка: воображаемые земли, которые простирались за пределы ислама. До них добраться было почти так же невозможно, как и до рая, и их легенда, со времен «Письма пресвитера Иоанна»[41] до рынков пряностей[42], передавалась и исподволь приукрашивалась перед базарной толпой продавцами трав и укрепилась в народных мечтаниях.

Связь между чудом, самым глубоким, религиозной фантастикой, затрагивающей душу, и менее значительной химерой о воображаемых странах налицо: в Земле пресвитера Иоанна текут четыре реки, берущие исток в раю. Поскольку эта окраина небес занимала воображение людей, настоящие дальние страны почти не шли в счет: как и подлинные события, они принадлежали к серой области, банальной по сути своей. Порденон слушал распятую служанку так же, как слушал бы одну из кающихся, попавшую в темное дело, и пересек всю Азию, как Бургундию; Рюброэк[43] и другие великие путешественники средних веков вели себя точно так же. Не то чтобы они были нечувствительны к живописности зрелищ или мест; но отдаленность этих мест (которую, однако, они могли почувствовать физически, ведь их путешествия длились годами) не имела для них никакого поэтического очарования, никаких особенных черт. Марко Поло прибыл в Хань Чу[44], который был почти тем же, что сейчас представляет собой Нью-Йорк в глазах коммерсанта, и ничего иного в нем не видел. Он куда менее взволнован — он, первый белый человек, увидевший столицу Сунь[45] — чем какой-нибудь из наших туристов перед императорским дворцом в Пекине. И когда он описывает съедобного единорога и поющее дерево (которых никогда не видел, ведь каждый знает, что их обнаружили в Персии), то описывает их так же, как фонтан или как то, что затмевает для него все — систему канализации Хань Чу. Поющее дерево, которое можно увидеть — всего лишь необычный платан… То, чего не видели — чудесно, а то, что видели — нет; как пейзаж, так и событие требуют нескольких веков, чтобы реальное могло стать чудесным.

До XVIII века путешественник, отправляющийся в Каракорум или в Пекин, путешествовал так же, как мы по своим провинциям, как путешествуют наши миссионеры, в которых тверда вера в глубокую общность всех людей: он наблюдает и пытается понять. Но в XVIII веке появляется любопытное отношение: путешественник ждет от чужих народов откровения, а вернее, ждет тайны. И человек оседлый тоже убежден, что в этих краях есть то, что он может открыть или чему научиться. Мифы, поступки, способы мышления, которые до этих пор были связаны с грядущим или потерянным раем, начинают переходить на дальние страны. Нескольких текстов Буганвиля[46] было недостаточно, чтобы оправдать «доброго дикаря», который основывается на них; и задаешься вопросом, откуда возник китайский мудрец, внезапно выскочивший из-за кулис в книгах философов: явно не из посольств, тем более не из книг иезуитов.

Это одна из любопытных черт человеческого духа — желание локализовать свои желания и мечты. Тибет сегодня — не так давно определенно был — самое потаенное место в мире, и его превратили в страну чудес для всех, кто через него проходил; также мужчины предпринимают занятное путешествие, следуя за мифом сексуальной свободы на острова, куда ведет их мечта. В немалой мере романтизм местности также вышел из локализации желания: тропический лес, усеянный цветами (на самом же деле он состоит из мрачной зелени, и цветов там куда меньше, чем весной в лесах Европы) — иллюзия почти всеобщая.[47]

Эта локализация желаний достаточно отличается от средневековой и детской тоски по стране Кукании[48]; и она была достаточно отшлифована за два века. То, что составляло ее основу, пришло к концу XVIII века: в представлениях человека, рожденного христианством, оно сменилось философией Просвещения, не иным представлением о человеке (как ислам заменил христианство в византийских колониях), но всего лишь методом исследований, приложенным к тому, чтобы выработать это новое представление. Несомненно, в первый раз человек стал гипотетическим.

Для грека быть человеком — значило быть греком; для римлянина — римлянином; для христианина — христианином. Вопросов быть не могло: скиф — это ущербный грек, сириец — ущербный римлянин, а язычник — ущербный христианин. Это отношение сохранялось до XVIII века, и каждый был убежден, что готическая статуя — творение скульптора, который вознамерился создать статую греческую, да вот, бедняжка, не сумел. (Христианство, расставшись с Возрождением, узнало область высоких ценностей превыше себя — Античность. Но оно не ищет в ней более существенного отличия, чем братство). То, что белый человек ставит под вопрос свою систему ценностей, заставляет его сравнивать ее с воображаемыми ценностями дальних стран, существования которых он желает, придавать ценность тем сферам, которыми владеют только чужие народы — метафизическое чувство Индии, сексуальное — Мексики, буддистское чувство единения — не потому, что он ставит их так же высоко, как говорит, а потому, что лишь надеется аннексировать то, что несет в себе чужая культура, не лишившись своей. (В этом, кроме того, есть что-то зачаровывающее — быть на волосок от метаморфозы…) Таким же образом конец имперской эстетики XVII века развязал наше жадное стремление ко всем искусствам, а конец «классико-христианской» концепции человека — жадное стремление ко всем человеческим силам.

До XIX века главным — почти единственным — объектом романтического было чувство. Конечно, предшествующие века не проявили себя бесчувственными к украшениям; и поэзия часто заставляла поэта, какой бы эпохе он ни принадлежал, отстраняться от окружающего мира, чтобы чувства, которые он выражал, избегали слишком прямого контроля. В Испании Корнеля было куда меньше экзотизма, чем в освобождении от настоящего времени, когда персонажей можно было бы поставить под подозрение, такое же освобождение приносил ему Рим. До XIX века чужие страны, как и прошлое, были не более чем украшением, благоприятствующим действию: Эльсинор[49] или Кипр воздействовали таким же образом, как Арденнский лес, замок Макбета или владения Лира. Новым было то, что декорации стали сами по себе обладать поэтической силой; что Гранада — это особое место, даже если бы там ничего и не происходило, и что в Эльсинор станут приезжать туристы.

Причины были очень разными: для начала — эмоциональная связь между местом и великими событиями, которые там разворачивались. Мы знаем, какое значение в истории Рима имела Монтанья, но ее трудно связать с римскими руинами. В те времена, когда больше всего восхищались Грецией, кто взял бы на себя труд отправиться в Афины? Угроза со стороны турок была небольшой, путешествие в 1680 году было бы не более трудным, чем в 1820. Чтобы родился романтизм мест, нужно было не только то, что обобщало знакомство с историей, но и то, что привлекало себе на службу силу эмоции, которой располагает искусство: романтическая слава Венеции показывает это более чем ясно.[50]

Кроме того, поставив себя на службу прошлому, искусство делало больше, чем вдохновляло декорации. Любовь к развалинам, страсть к руинам была обязана не только тому, что они собой когда-то представляли; нет, те, кого мог искренне тронуть мертвый Колизей, знали, что, несомненно, живым он понравился бы им меньше. Если в имперской любви к развалинам была любовь к Империи, это также была и любовь к развалинам. Развалинам как таковым. Запад стал чувствителен к неумолимым чертам времени. Конечно, открытие природы должно было привести и к восторгу перед тропической природой, бескрайними снегами, великими лесами; но этот восторг был всегда направлен в прошлое. Видя земли, не имеющие развалин, путешественник находил там память из глубины веков, зов первозданности, геологическую ностальгию. Живописности уже было мало: должен был наступить ХХ век, для которого американская эпопея пути на Запад стала, в свою очередь, прошлым, приняла свои очертания и свой смысл, после тяги XIX века к чужим странам, руины обрели братское согласие со смертью, с безвозвратным влечением космоса, которое мы так часто видим соединенным с любовью к энергии.

Можно сказать, что экзотизм, порожденный дальними странами, заставил родиться и особые чувства; но для этого прежде всего было необходимо, чтобы пейзаж каким-то образом заставлял рождаться чувства; и способность пейзажа пробуждать эмоции так очевидна для нас, что мы не ставим ее под вопрос. Но вовсе не обязательно, чтобы пейзаж предполагал то, что он есть: на протяжении веков море было просто местом, куда окунали безумных. Сад стал предметом искусства в той мере, в какой он выражал воздействие человека, и одинаково восхищаться парком и лесом, по мнению человека XVII века, было все равно что одинаково восхищаться статуей и блоком мрамора.

Я ни в коем случае не уверяю, что пейзаж никогда не вдохновлял чувства. Он вызывает множество простых ощущений: восхищение перед бесконечностью гор, счастье и, несомненно, страх; но то глубокое чувство, которое исходит из печали Шатобриана перед американским лесом в [пробел], Лоти перед безлюдными просторами Персии и руинами Исфахана[51], на мой взгляд, рождается прежде всего из невероятной метаморфозы воображения, которая произошла между XVII и XVIII веком. Конец чудесного, конец способности видеть в реальности лишь несчастье мира, способности искать продления жизни человека в жизни его души, а не в жизни его сына, заточение всего мира в историю — все это настоятельно вызывало чувство хрупкости жизни. Не леса и не горы вызывали в Шатобриане ощущение смертности всего живого, а смерть сама по себе, как чувство вечности, внушала ему, что земля, созерцаемая им, не говорит более на языке Бога, в которого он верует. Места более не вдохновляют чувства, которые не делают их поэтическими образами: они закрепляются этими образами.

Рядом с чудесным реальное пробиралось украдкой, было жалкой Золушкой: подлинный мир начинался с приходом фей и Страшного суда. Романтизм не принимал свои выдумки ни за ложь, ни за правду; они принадлежали другой области, воображаемому, самому хрупкому приближению к области возможного. Разумеется, что критика со стороны реальности — для него постоянная угроза: раз короли не женятся на пастушках, как сделать так, чтобы они все-таки поженились? Переместить эту свадьбу в прошлое или на южные моря. Со смертью чудесного воображение изобрело экзотизм, так же как изобрело прошлое, потому что ему нужны были места, где могло произойти воображаемое — где оно имело право быть подлинным… И воображаемое было ностальгией, как чудесное — ностальгией по раю, потому что эти места и были раем — те места, где люди скрывались от удела человеческого.

IV

Но то же самое, что побуждало западный мир к стабильности, вело его к завоеваниям. Одна из обычных интерпретаций истории предполагает, что Запад, должно быть, унаследовал свою завоевательную мощь от Римской империи и германских племен; но эта мощь, очевидно, более серьезно была воплощена в Сиди Окба[52], чем в Штауфенах[53], в Тимуре[54], а не в христианских рыцарях Никополя[55]. Чехар-Баг, Елисейские поля Исфахана, был спланирован, когда Париж состоял из одних переулков, и ни в каком отношении Версаль не был выше, чем императорский дворец Мин[56]. В XVIII веке европеец начал всюду одерживать победы. Чтобы какая-нибудь колония, в Индии или в Китае, могла существовать, достаточно было, чтобы европейская эскадра в Индии или в Китае была сильнее, чем китайская или индийская армия; и чтобы эта колония не могла существовать — чтобы японская армия была в Японии так же сильна, как европейская эскадра. Чтобы завоевать Мексику, нужна была удача и гений Кортеса; чтобы завоевать Бирму и Тонкин[57], не требовалось ничего, кроме воли. Это породило существенные последствия: идея авантюры — присутствия единственного белого человека вне Европы — стала связана с идеей власти.

Однако в то же время больше не существовало власти вне действия. Чародеи были мертвы. Мечта быть королем — так себе мечта, когда можно мечтать быть Фаустом; но больше никто не мечтал быть Фаустом, каждый мечтал быть королем.

Ибо честолюбие стало воспламеняющей страстью. Три важнейших романа Европы с 1830 по 1880 год — «Отец Горио», «Красное и черное» и «Преступление и наказание» — были посвящены ему и постоянно его вдохновляли. До этих пор оно ценилось мало, его путали с тщеславием и завистью. Не считая разве что принцев, достойное честолюбие было посвящено лишь служению: в том смысле, что вдохновлял энергию Тюренна[58], который был всецело на службе короля, по сравнению с иронией, с которой встречали презрением Мазарини и Дюбуа[59]. Будь честолюбец принцем, его извиняли: иначе он был фигурой наглеца. Жюльен Сорель бредил Наполеоном, и Стендаль тоже, когда создавал его; но читатель поначалу видел в этом семинаристе не более чем Руссо в «Les Charmettes»[60], и должно было пройти полвека, чтобы выявилось благородство Жюльена и страстная сложность Стендаля…

Рождение Соединенных Штатов и то, что Французская революция пустила демократию по всей Европе, даровало каждому право на честолюбие. Наполеон стал мифом к 1840 году: как считать низкой страсть, которую разделяет самая завораживающая фигура века?[61] Энергичность стала великой добродетелью Запада…

Быть может, честолюбие было не так презренно, как честолюбцы: аристократическое общество считало их средства неизбежно низменными. Они и были низменными, разумеется, когда были направлены на то, чтобы добиться аудиенции или милости, но не победы в бою и не основания фабрик. Точный и ненавидящий портрет, который сделал Мишле с Бонапарта[62], совпадал с его видением маленького колдуна, читающего линии на прелестных ручках в салоне Жозефины Богарне, показывал чудесное стремление обольщать, с которым смешано всякое честолюбие, прежде всего — в своем происхождении. Но скоро у Бонапарта появились в распоряжении средства более убедительные. Энергичность, а не обольщение, стала главным средством честолюбия, и это легло в основу его достоинства[63].

Вотрен, желая посвятить Рюбампре в честолюбие, рассказывает ему, как Ришелье, чтобы стать министром, позволил убить своего благодетеля, Люиня[64]. Беседа это захватывающая, с любопытной и искренней страстностью; она о том, что привязанность, жалость для честолюбца ни в коей мере не распространяются на чужих; страстно отвергаемые им, они приносятся им в жертву… Таким же образом Раскольников убивает процентщицу не для удовольствия: то, что мешает ему убивать, он должен в себе «преодолеть». Очевидно, что такая интерпретация позволяет оправдать любые действия — и вот то, что есть великого в честолюбии, возвышается, а то, что есть жалкого, скрывается.

Но это конец идее служения, которая придавала всю свою силу романтическому мифу о честолюбии. Поставив свою энергию на службу приказам короля, необходимо быть исполнителем. Герой на поводке — слабый герой. Но если честолюбие не служит никому, кроме самого честолюбца, оно теряет всякую форму, оно открывается в бесконечность. Оно более не является детерминированным объектом. Честолюбцы романов жаждали власти, но власти в той форме, которую романист вынужден укрывать в сумерках, под угрозой потери ее воздействия. Это аналоги персонажей Байрона или Гюго[65], которых толкает к их драматической судьбе таинственный рок. Это романтические герои социальности, и их честолюбие, страсть к цели, которая всегда отступает, стало почти идентичным с авантюрой. Общественное мнение проницательно, когда зовет честолюбцев Бальзака авантюристами.

V

«Кем я был бы в Европе? — спросил меня немецкий полковник на службе Персии. — Лейтенантом, конечно же…» Вечер поднимался по улочкам Шираза вместе со стадами ослов, тяжело нагруженных темным виноградом. Офицер обернулся к нашему соседу по гостинице: «А вы почему здесь?» «На Востоке, — мечтательно ответил тот, — можно не работать…»

Это был активный и смелый предприниматель, но он действительно не «работал». Этот отказ от работы не был отказом от деятельности и ничего общего не имел с ленью. В каждой столице независимых государств Азии встречаются персонажи такого рода, изобретательные, мастера на все руки, романтичные, они трудятся меньше, чем землекопы (к тому же в этих краях нет землекопов), но куда больше, чем наемные работники. Множество занятий, которые они временно выбирают, изнурительны: многие среди них в Персии водят грузовики через пустыню. То, что они отвергают в работе — ни в коем случае не усталость[66].

Свобода — это сложная идея, но ясное чувство, потому что ее противоположность слишком уж не похожа на нее; человек чувствует себя свободным в той мере, в которой он позволяет себе действие или вовлекается в него, узником — в той мере, в какой он к этому действию принужден. Современное общество свободно там, где оно придает силу веры идее о том, что смысл жизни — выполнять работу, которой мы выбрали заняться, чтобы стать (или остаться) богатым и почтенным[67]. Но для любого, кто ставит под вопрос ценность этого богатства и этой почтенности, буржуазия в таком же плену у своей свободы, как рабочие — у своих машин. Обвинение, которое противопоставляет ему авантюрист, параллельно обвинению религиозному: «И что же, человеческая жизнь, жизнь, которая никогда больше не повторится — неужели это и есть все?»

Яростное романтическое обвинение по адресу буржуа целит дальше, чем кажется сначала. На желание стать богатым и почтенным оно отвечает, что первое желание человека — удовлетворить и воплотить те стороны его личности, которые предпочитает его воображение. Ответ тем более язвительный, что истинный буржуа не похож на ту карикатуру, которую делает из него художник, и ни в коей мере не презирает свои мечты: он их опасается. (Какой буржуа отказался бы стать Тристаном или д’Артаньяном, если бы не надо было рисковать прочностью своей жизни?) В каждом человеке тот, кто создает вымысел (художник) и тот, который пытается прожить его (авантюрист) находят сочувствие[68]. Воплощенное в Золушке, или в машинистке, которая в кино выходит за сына банкира, в маркизе Карабасе, в «человеке, который хотел быть королем»[69], или в Карле V[70], который больше не хотел им быть, освобождение от социального удела пробуждает в каждом, кто упоминает о них, смутную зависть. От того удела, который никакая революция не может радикально изменить, которого не избегают и богатые; который влечет за собой организацию жизни, рассчитанную на старость (авантюрист одинок), поиск «места» (авантюрист — кочевник), благоразумие (авантюрист дерзок и, даже если страстно любит деньги, довольно редко жаден); от социального удела, признающего мировой порядок.

Однако авантюрист прежде всего противопоставляет себя идентичности: он меняет страну не только затем, чтобы завоевать ее частицу, но часто и для того, чтобы избавиться от собственной. Кажется, во всем, что делают с собой такие люди, провозглашается: «Я — это не мое имя, я — это не моя профессия, я буду действовать там, где меня не знают, я отвергаю все, что позволяет меня классифицировать, все, что вынуждает меня считать себя лишь совокупностью всего этого». Его противник — это мировой порядок, реальность.

Реальность, определенная через область сопротивления, подразумевает действие по приказу — работу. В глубине души мы чувствуем ее как ту область, в которой мы должны заказывать музыку, под которую вынуждены плясать. Вся ее структура — в слове «делать». Потеря рая вынудила человека к работе. Многие интерпретируют эту идею в смысле тяжести работы: но будь то самая легкая работа, миф сохраняет всю свою силу: архангел приговаривает человека к реальности. Можно сказать, что реальность — это система соотношений, которые человек не может определить, но глубоко ощущает ее всеохватность. Авантюра, как и воображение, стремится разрушить эту систему. Не случайно все авантюристы — путешественники, даже в те времена, когда в путешествиях нет никакого очарования: путешественник смотрит, как на спектакль, на людей, которые рассматривают жизнь как действие. Не идут в счет те, кто живет в дальних странах лишь затем, чтобы упражняться в своем ремесле; это роднит их с миссионерами, с путешественниками старых времен, для которых люди в глубине своей одинаковы: если в глазах того, кто путешествует по Китаю, китайцы — зрелище, то в глазах коммерсанта, который там обосновался, они — клиенты. Профессия запирает для путешественника тот мир, который путешествие для него открыло. Итак, авантюрист никогда не привязывает себя к одной профессии, никогда не ждет момента, когда профессия заново примет его, зафиксирует во вселенной, где он не ищет ничего, кроме метаморфозы или подвижности.

Кочевать по профессиям — как по местностям, как по гражданским состояниям, и как, если возможно, по самому себе — значит пытаться поставить себя перед лицом реального в условия чудесного. Авантюрист не может сделать так, чтобы «что-то произошло». Но он может разрушить все, что мешает этому произойти. Так сказать, систематически поставить себя во вселенную, где вся сила отдана противоположности реального — случаю.

Какому случаю? Авантюрист всегда начеку. В ожидании чего? Он и сам почти не знает, зато сильно чувствует. И не только в романтических событиях. Скажем так: в действии, где цель отчасти неизвестна.

Особое братство, которое роднит игрока, исследователя и Кортеса, исходит из характера их цели, одновременно обширной и смутной, из того, что прибыль, которую они извлекают из того, во что втягиваются, не соразмерна ни труду, ни таланту, ни разуму, вложенным самим по себе. Это то, что радикально отличает деятельность Лиотея[71], даже Клайва[72], от деятельности Кортеса: Лиотей знал, что есть Марокко и что он там хочет сделать, Клайв знал, что есть Индия; Кортес не знал, что есть Мексика: он знал лишь то, что искал золота. Авантюрист — это не тот, кто зажигает солнце, но он зажигает факел в своей руке.

Всякая деятельность, направленная к частично неизвестной цели, благоприятствует очарованию авантюры, и иногда ее путают с ней: деятельность военачальников, когда они сражаются сами по себе, деятельность завоевателя, исследователя; даже великих капиталистических вождей, таких, как Родс[73], бургграфов американской промышленности, таких, как Стиннес[74] — всякая деятельность, где бродит случай.

Игра — великое средство борьбы против социального удела. Вся география авантюры продиктована игрой. Эмигрант — потенциальный авантюрист; когда он становится земледельцем, то перестает им быть; искатель золота становится им в полной мере — особенно если до тех пор он был столяром или парикмахером и бросил свое ремесло на пути к какому-нибудь Клондайку[75], поскольку профессиональный исследователь является им лишь наполовину.

Желание скорого богатства скорее маскирует, чем раскрывает перед нами истинного игрока. Всякая страсть видит в выгоде, которая исходит от нее, лишь свое доказательство; а возможность получить много денег выражает игру не больше, чем возможность иметь много детей выражает любовь. Слов «игра», прежде всего, приводит на ум азартные игры; однако, с тех пор как крупные суммы вовлекаются в них, очарование проигрыша становится куда более интенсивным, чем выигрыша, для крупного игрока[76].

Игрок вступает в игру через абстракцию, которая скрывает лишь самое себя, авантюрист — через романтическую щедрость; игра и авантюра объединяются не в том, что они собой представляют, но в том, что они не представляют собой подчинение реальности.

Также есть чувство, которое и игрок, и авантюрист настоятельно испытывают: неудовлетворенность. Человек, вовлеченный в авантюру, является не большим авантюристом, чем тот, кто купил билет Национальной лотереи, является игроком; но человек, для которого авантюра стала тем, что она есть на самом деле — страстью, носит в себе костер Геракла; и, поскольку он зажигается в стольких сердцах, часто братскую общность. Если он не ищет ничего, кроме власти, люди чувствуют к нему скорее ту смесь восхищения и ненависти, которую вызывают в них все царственные особы[77]. Но, начиная с фанатичного отказа от социального удела и кончая неудовлетворенностью, авантюра участвует в восстании против порядка, установленного богами; и люди одержимы ею лишь потому, что они задаются вопросом, не должно ли им узнать урок Прометея в этих жестах императора, героя или чудака[78].

Неудача приносит авантюристу гибель, убивает его или делает нищим; успех объединяет его с тем социальным уделом, от которого он намеревался освободиться; так же, как игрок, он радуется, иногда против воли, если [не может больше] захватить у другого партнера. Чувство, которые он испытывает наиболее настоятельно — будь то из-за судьбы, навязанной ему, или из-за того, что он носит в себе — это неудовлетворенность[79].

Часть первая. Время поражений

Глава I.

Едва младший лейтенант Лоуренс был назначен в египетское отделение Интеллидженс Сервис[80], началась его борьба против каирского штаба.

Он был назначен в скромный отдел военной разведки, картографии и секретной службы, выполняющий функции службы безопасности Каира. Офицеры, которых направили туда в конце 1914 года — среди них капитан Ньюкомб, который когда-то отправился в поездку с целью составления карты Синайской пустыни, под прикрытием археологической миссии, с помощью двух молодых археологов, заведовавших раскопками в Каркемише[81], Вулли и Лоуренса — мечтали создать службу, достаточно сильную для того, чтобы развязать революцию в Сирии и в Месопотамии, бросить против Турции ее арабских подданных, как в начале века против нее были брошены ее христианские подданные.

«Офицер египетской армии, — писал Лоуренс по приезде[82], — пребывает в плачевном неведении о том, что находится по ту сторону границы. Вулли день-деньской сидит, составляет топографические карты и выдумывает хвастливые утки для прессы… Ньюкомб управляет бандой самых агрессивных шпионов и разговаривает с генералом. Я — офицер-картограф и пишу географические отчеты, пытаясь убеждать, что Сирия не населена исключительно турками…[83]»

Скорее гнев, чем ирония. Эта маленькая группа офицеров разведки, которые между собой называли себя «Незваные», изо всех сил кричала в уши глухих об уязвимости турецкого господства от Киликии до Индии. Не только из статистических данных они знали, что во вражеской империи насчитывается десять с половиной миллионов арабов против семи с половиной миллионов турок; они уже провели годы «по ту сторону границы». Они знали, что идея родины распространилась в Османской империи, как раковая опухоль, и что империя при смерти.

Абдель-Хамид[84], «красный султан», который когда-то под страхом смертной казни запретил произносить слово «родина» даже в армии, понимал, что эта идея несовместима с его империей: там не могло быть родины османской, только турецкая родина — а вместе с ней появляются родина македонская, сирийская, армянская, арабская. Турция не могла обрести родину и не потерять при этом империю. Едва только младотурки захватили власть[85] во имя нации, перед ними сразу же возникли притязания наций, издавна бывших их вассалами. Арабы — в Сирии и главным образом в Месопотамии, многие из которых занимали высокие посты в армии — со всей душой участвовали в младотурецкой революции, от которой ожидали федерализма. Вскоре после выборов — контролируемых младотурками — шестьдесят арабских депутатов заседали в Парламенте против ста пятидесяти турок; три — в Сенате, против тридцати семи турок; через несколько месяцев партия «Единение и Прогресс» стала расистской и сделала своей идеологией туранскую идеологию Энвера[86]. За победой революции почти всегда следует возвращение национализма побежденных правителей. Все нетурецкие общества были распущены, административная централизация усилена, арабское движение стало преследоваться. Арабы возненавидели младотурок больше, чем ненавидели Абдель-Хамида: они испытывали больше надежд на них, и новые тираны еще вчера были их друзьями.

Общество «Арабское братство», в которое объединились сразу после принятия конституции прежние тайные общества Сирии, было запрещено младотурками, которые терпели только два арабских общества: одно — «Литературный клуб», потому что он был главным образом культурной организацией и заседал в Константинополе; другое — «Децентрализация», поскольку это общество заседало в Каире с одобрения англичан. Им не было неизвестно, что его секции были основаны в крупных городах Сирии; и стало известно в достаточно короткий срок о существовании тайного общества, образованного исключительно из арабских офицеров, «Кахтания», целью которого было установить турецко-арабскую монархию, сходную с монархией австро-венгерской: общество было разогнано по причине измены. Но им было неизвестно если не о существовании, то, по крайней мере, о средствах действия и именах членов общества «Фетах», основанного в Париже, которое уже по меньшей мере четыре года формировало невидимые рамки сирийского сопротивления. Тем более им было неизвестно об обществе «Ахад», в котором один из членов разогнанной «Кахтания», комендант Азиз Али, объединил арабских офицеров турецкой армии.

В начале революции, когда между арабами и турками еще было согласие, младотурки назвали властелином Святых мест великого шерифа Мекки, шерифа Хуссейна ибн Али.

Один из сыновей великого шерифа Мекки, эмир Абдулла, вице-президент турецкого парламента, но и член «Фетах», проезжая через Каир в феврале 1914 года, нанес визит лорду Китченеру[87], тогда английскому агенту в Египте, и оповестил его — не без осторожности — о ширине и глубине сирийского движения, осведомившись о том, каким было бы отношение Англии к арабскому восстанию. Китченер ответил, что отношения между Великобританией и Турцией были дружественными, и первая из них не могла благоприятствовать такому восстанию. Тем не менее он поручил секретарю по восточным делам, Сторрсу[88], не прерывать связь с Абдуллой. И один, и другой имели живую склонность к шахматной игре, и разве могли они, объединенные общей страстью и общими крупными интересами, не стать явными друзьями? Абдулла открыл Сторрсу несколько больше об арабском движении, чем Китченеру, и наконец, попросил у него пулеметы, в чем Сторрс отказал. Оба выжидали[89].

Преувеличивал ли Абдулла, как это принято на Востоке, в рассказах о секретном обществе, к которому принадлежал? Говорил ли он лишь от имени заговорщиков, или также — и главным образом — от имени своего отца? Великий шериф был, несомненно, единственной арабской личностью, достаточно влиятельной, чтобы стать фигурой вождя национального восстания. Китченер тем меньше хотел портить отношения с эмиром, чем больше считал согласие Англии с немецким влиянием в Турции существенным политическим недостатком, против которого он искал средство. Все территории, через которые могла поступать угроза Суэцкому каналу, принадлежали туркам и были арабскими территориями. Арабская федерация, контролируемая Великобританией, в определенной мере нейтрализовала бы присутствие немцев в Константинополе. Было отдано распоряжение составить карту Синайской пустыни под прикрытием археологической миссии[90] и, с тех пор, как Германия вступила в войну[91] — Турция оставалась еще нейтральной — Сторрсу было поручено возобновить отношения с Абдуллой. Посланник от Сторрса посетил Мекку в октябре. Он прибыл для того, чтобы спросить, какой была бы позиция Хуссейна, если бы Турция вступила в войну.

Арабское восстание, затрудняющее продвижение турецкой армии через Синайскую пустыню, было бы очень полезным для обороны Египта, но не только: стратегическая позиция Хиджаза была лучшей в Аравии; и религиозный авторитет великого шерифа был таков, что объявление священной войны халифом (которую тот объявил бы, если бы Турция вступила в войну) не было бы эффективным, если бы великий шериф не присоединился к нему. Для Англии Турция, если и не была еще вражеской страной, уже стала враждебной; в то время как Хуссейн, несмотря на альянс турок с немцами, оказался теперь связан с ними.

Потомок Пророка, он был главой мусульманской аристократии, хранитель и повелитель святых городов. Старик патрицианского достоинства, чье огромное богатство[92] происходило от сборов, хитроумно взимаемых с паломников в Мекку; личность одновременно нечестивая и святая, как много раз бывало в исламе, без которого священная война могла быть священной лишь наполовину, и который имел в своем распоряжении один из самых знаменитых в исламском мире черкесских гаремов.

Когда султан Абдель-Хамид попытался основать свою политику на панисламизме, он потребовал присутствия в Константинополе главных членов семьи Пророка, среди них и эмира Хуссейна. Там он провел девятнадцать лет, со своими четырьмя сыновьями[93]: Абдулла стал вице-президентом Парламента, Фейсал — депутатом от Джедды. После падения султана эмир, в отличных отношениях с младотурками (он был в их глазах жертвой султана, а младотурки, хотя и федералисты, еще были партией, связанной с арабами), был направлен ими в Мекку[94]; и он применил всю свою ловкость, чтобы снова стать тем, чем были великие шерифы былых времен: сюзереном племен Хиджаза. Его сыновья остались среди министров.

То, что он в данный момент ненавидел турок, как все крупные арабские аристократы, было вероятно; но отвращение к туркам — не причина питать сердечные чувства к англичанам, а ведь политика делается только страстями. Был ли Абдулла уполномочен говорить от имени своего отца, или он использовал его имя, чтобы «Фетах» заручился поддержкой англичан? Те, кто лучше всего знал великого шерифа, считали его глубоко благочестивым; тем не менее он, потомок пророка, играл против халифа на стороне «трех безбожных пашей»[95]… В каирских досье он представал перед Лоуренсом и его друзьями хитроумным человеком — его поддерживали в его привилегиях и султан, и те, кто сверг его с трона, не попадая под подозрение арабов, — без сомнения, алчным; достаточно двойственным, обладающим амбициями основателя империи и способным на великие замыслы; — в целом вряд ли надежным. Все это, кроме того, относилось к сфере слов, переговоров; на какие дела он был способен, англичанам еще не было известно. Казалось, что начальники тайных обществ соблюдали лояльность, хотя и жалели о ней: турецкая власть, какой бы жесткой она ни была, была менее опасной, чем власть западная, а англичане, французы и русские смотрели на арабский мир с нежностью людоедов. Фейсал находил, что стоило бы попытаться добиться независимости арабов во имя той помощи, которые они оказали Турции. Хуссейн направил эмиссаров в Сирию, чтобы попытаться точно узнать политику и силы тайных обществ, и ответил Сторрсу, за подписью Абдуллы, что его позиция в исламе временно обрекает его на нейтральность, но что он не против соглашения с Великобританией, если именно это государство окажет ему непосредственную помощь. Он говорил только о Хиджазе, стараясь никак не затрагивать арабский мир. Это был ответ не шерифа Мекки, но лишь сюзерена племен Хиджаза.

Китченер надеялся на большее, чем локальное восстание — а Хуссейн не мог предпринять ничего, не скомпрометировав себя полностью. 16 октября генерал Максвелл, главнокомандующий в Египте, друг Китченера, написал ему, как он надеется достучаться до арабов; в то же время Сторрс представил ему ответ, подписанный Абдуллой. 31 числа Китченер сообщил Абдулле о вступлении в войну Турции и гарантировал его отцу, если бы он вступил в войну на стороне союзников, его титул, права, привилегии и помощь Англии арабам в их борьбе за свою свободу. Это сообщение достигло Хуссейна к середине ноября. Его арабский текст в первый раз говорил об «арабской нации», и он был подписан английским именем, самым знаменитым на Востоке. Тогда Абдулла ответил Сторрсу, что принципиальное соглашение достигнуто — как уточнил Хуссейн, он больше не беспокоился[96].

На призыв турок поддержать их объявление священной войны великий шериф ответил, что английский флот уже блокировал и обстреливал его порты; что снабжение святых городов зависело только от моря, и первым последствием заявления, которое от него просили, был бы голод в подвластных ему городах. Это было неоспоримо. Но если не было доказательства его соглашения с Англией, уже появилось яркое доказательство его личной политики: Хуссейн уже разговаривал не как турецкий чиновник, а как крупный феодал. Какая нам важность, что население Мекки будет голодать, думали турки (тем более немцы), если священная война будет объявлена! Хуссейн был вызван Джемаль-пашой, который командовал в Дамаске армией Сирии, и опасался туда отправиться: он получил шестьдесят тысяч турецких фунтов, послал туда знамя Пророка и пятьдесят всадников.

При этом не было уверенности ни в его верности Каиру, ни в его верности Константинополю. Переписка — это еще не соглашение. Великий шериф хотел субсидий, оружия и боеприпасов. Когда, где, сколько? Ничего еще не было уточнено. Разве Хуссейн не вел в то же время переговоров с турками? Если назавтра он объединился бы с Константинополем, от соглашения не было бы никакой пользы, кроме защиты его берегов от английской интервенции. Сэр Генри Мак-Магон недавно был назначен верховным комиссаром Египта[97]. Объявление священной войны было в его глазах одной из самых опасных угроз, с которыми он столкнулся: оно, несомненно, поднимало против него одновременно сенусситов[98] ливийской пустыни и суданские племена Дарфура[99]; и он не забывал о Махди. Пришлось бы поддерживать войну на западе против турок, на востоке против сенусситов, на юге против суданцев, с шестью тысячами англичан и тринадцатью тысячами египтян, которых священная война не заставляла сражаться против англичан, но явно мешала сражаться на их стороне. Губернатор Судана, сэр Реджинальд Уингейт, не менее обеспокоенный, наводил справки о шерифе среди крупных сановников. Штаб-квартира арабского общества «Децентрализация» еще была в Каире, и там нашлись несколько высокопоставленных арабских изгнанников, Азиз Али, основатель «Кахтания», в особенности. (Как и турки, англичане не знали, что Азиз был главой «Ахад»). «Незваные» прибыли в Египет, и им пришлось составлять лучшую карту для тайных служб, вместе с несколькими офицерами, которые видели в арабском восстании маленький и [пробел] заговор — подполковник Клейтон, шеф [Военной?] Разведки, Сторрс, все еще секретарь по восточным делам, Джордж Ллойд, Марк Сайкс, Филип Грейвс[100]. Они дали верховному комиссару точные мотивы, чтобы он мог ожидать и действовать. Сторрсу и Клейтону[101] было поручено установить личные связи с арабскими вождями в Каире и ввести их в курс соглашения о том, что Китченер будет защищать свободу арабов, если те поднимут восстание. Но Азиз и его друзья не меньше опасались англичан, чем турок. Они были готовы к восстанию, но требовали гарантий. Гарантий, которые никто в Египте не имел полномочий им давать.

К несчастью, эти беседы, которые становились по меньшей мере дружескими, и начинали убеждать арабских вождей, что они могут ждать своей свободы скорее от союза с англичанами, чем от лояльности по отношению к туркам, были все еще туманными, потому что арабы не собирались раскрывать свою организацию, не получив сначала формальных предложений, а англичане не собирались делать таких предложений, не узнав масштабов поддержки, которую им могли бы оказать. Невозможно контролировать тайное общество, и не только на Востоке самый маленький заговор притворяется целой армией. Офицеры, которые жили в Леванте, тем не менее, достаточно чувствовали присутствие националистических обществ, чтобы быть уверенными в их исключительной распространенности. А данные разведки, которые «Незваные» получали из Дамаска и Хиджаза, отражали неминуемые трения между великим шерифом и турками.

В январе, когда Сторрс и Клейтон начали переговоры с Азизом эль Масри, одним из Бакри — самого влиятельного семейства в Дамаске, — Фаузи, призванный в турецкую армию, просил, чтобы его назначили в гвардейский корпус шерифа Мекки, чье семейство веками было связано с его собственным. Его старший брат был одним из самых важных членов «Фетах». Был ли он связан с одним из эмиссаров, которых Хуссейн направил в Сирию? Когда преданность Фаузи стала известна, его брат связал его с «Фетах». Прибыв в Мекку, он попросил встречи с великим шерифом и передал ему устное сообщение, которое было ему доверено: вожди национализма, гражданские и военные, Сирии и Ирака, готовые [пробел] восстание арабов за свою независимость, просят великого шерифа принять командование и дать аудиенцию их делегатам.

Хуссейн не отвечал ничего, пристально глядя в окно, перед которым сидел. Фаузи удалился. Он не пытался больше послать к великому шерифу какого-нибудь эмиссара, чтобы навести справки в государстве о состоянии умов националистов: ответ на его вопрос мог исходить лишь от одного из его сыновей — которые не могли появиться в Дамаске, чтобы не попасть под немедленное подозрение.

Божественная помощь пришла к нему необычным путем. Вали[102], которых турки прикрепили к нему, с тех пор, как перестали ему доверять, были нарочито доброжелательными к нему: Хуссейн распорядился обыскать их багаж и обнаружил, что вали готовили его убийство. В негодующем письме он объявил Константинополю, что он направляет к ним своего сына Фейсала, в доказательство своего недоверия к плану его убийства.

Фейсал, в противоположность Абдулле, имел репутацию сторонника турок; он был лично связан с большинством руководителей «Единения и Прогресса», и, так же беспокоясь по поводу альянса с союзниками, был всегда противником восстания. Хуссейн поручил ему серьезно оценить и подготовить националистов Дамаска; и, в той мере, в которой соглашение было возможно — служащих миссии Китченера. К тому же он избежал бы ошибок, к которым личные симпатии и желания могли бы толкнуть Абдуллу. Великий шериф направил к заговорщикам если не их противника, то по меньшей мере того, кто был настроен против их политики.

Во всем этом «Незваные» не видели ничего, кроме трений между великим шерифом и вали из Мекки. К тому же проявлялись многочисленные симптомы враждебности между арабами и турками. Лоуренс предложил высадку на сирийском берегу. Теперь, помимо картографической работы, на нем было составление дневника передвижений турецкой армии, и он знал, что арабские дивизии были расквартированы в Сирии и Месопотамии: что они восстали бы, как только высадка была бы объявлена, и, несомненно, образовались бы местные правительства, главным образом на юге гор Таурус. Турецкая армия осталась бы перед Константинополем, вторым фронтом, сложившимся в Сирии; если бы ее направили для подавления восстания, шансы на успех высадки, предполагаемой в Дарданеллах, становились существенно выше.

Лоуренсу было известно, что, несмотря на помощь, которую он получал от Клейтона, его рапорт, переданный в вышестоящие инстанции, не будет рассмотрен еще несколько месяцев, а может быть, и никогда. Штаб в Египте считал, что его секретная служба нужна для того, чтобы собирать данные разведки и выполнять приказы, а не для того, чтобы предлагать планы. Там с раздражением — и, возможно, не без зависти — смотрели на эту маленькую группу, почти свободную от дисциплины, состоящую из людей, которые были военными лишь наполовину, а держались и вовсе не по-военному. Что касается автора рапорта, то его напористая фантазия, слишком длинные волосы, постоянное отсутствие мундира, страсть к мотоциклам и неумение правильно отдавать честь действовали на нервы многим кадровым офицерам[103].

В штабе сначала считали силы турок незначительными. В начале войны армия в двадцать шесть сотен единиц пыталась проникнуть в Египет. В то время как немцы тщательно организовали переход Синайской пустыни, орден дервишей предпринял яростную пропаганду. В Египте было мало английских солдат (шестьсот человек на момент объявления войны); разве стали бы мусульмане Хедива стрелять в своих братьев? Пятнадцать тысяч дромадеров, взятых в племенах, обеспечивали провиант, везли горные орудия и разобранные понтоны, как некогда корабли Рено де Шатильона, пробираясь лишь ночью через безлюдье Моисея, где кличи дервишей отвечали на приказы немцев-инструкторов. В ночь со второго на третье февраля эти Вальпургии[104] песков приблизились к Каналу. На рассвете пришел только один полк. В дело были вовлечены англо-египетские батареи; перед полуднем прибыли английские крейсеры, затопили понтоны[105] — и турецкая армия, на пятнадцати тысячах разъяренных дромадеров, с пехотинцами, составленными в отряды по прусскому образцу и неграми на верблюдах, была обращена в поспешное отступление.

Лоуренс и его друзья утверждали, что это романтическое время прошло; и в этом пункте штаб был с ними согласен. Но большая часть их начальников считала, что война идет не в Египте, а во Франции; если Суэцкий канал будет защищен, долг египетской армии будет выполнен, и свободные дивизии должны быть направлены к Сомму. Наконец, инициатива высылки экспедиционного корпуса принадлежала лишь Лондону.

Лоуренсу было известно и то, что он найдет поддержку в Англии — несомненно, он даже не стал бы писать свой рапорт без уверенности в этом. Как большинство «Незваных», он был связан с хранителем Эшмоловского музея в Оксфорде[106], Хогартом. Они ждали многого от его выдающегося положения в Географическом обществе, от того, что он поддерживал отношения с большинством политических руководителей Великобритании, доверявших его знанию средиземноморского Востока; они знали, что Хогарт, как и они сами, верил в арабское восстание, и был вызван в Каир, как только смог покинуть Лондон. Именно благодаря ему — прямо или косвенно — Лоуренс смог путешествовать по Сирии[107], получить свой диплом в избранной им своеобразной манере[108], участвовать в раскопках в Каркемише[109], предпринять вылазку в Синайскую пустыню, поступить на картографическую службу в Лондоне, и, наконец, в службу разведки в Египте.

Юным студентом он пришел к хранителю музея, доброжелательность которого была известна, за советом. Он готовил работу, где собирался установить, что английская глиняная посуда, в которой усматривали римское влияние, несла черты саксонского влияния[110]. Хогарт считался одним из первых экспертов в Европе по глиняной посуде; теория, последствия которой были существенны для истории английской цивилизации, удивила его; а сам юноша — еще больше.

Одержимый прошлым, равнодушный ко всему, что обычно занимает молодого джентльмена, Лоуренс, казалось, был рожден для того, чтобы вступить в одно из тех особых братств рассеянных, которых называют интеллектуалами, если бы все его страсти не были связаны с деятельностью. Все они тяготели к Средним векам. После глиняной посуды он увлекся доспехами и составил коллекцию муляжей, собранную им со средневековых могил[111]; дальше — одержимость замками-крепостями, и он объездил Англию и Францию на велосипеде, проезжая по двести километров, чтобы лично сфотографировать все эти крепости, так, как он считал необходимым. Он планировал ученый труд об эволюции архитектуры Средних веков, где применялись бы его разнообразные познания[112]. Хогарт обратил внимание на уникальное сочетание достоинств, которое формировалось в этом юноше, что умел быть остроумным, сохраняя серьезное лицо, бывал то робким, то грубым, постоянно искал убежища в истории, отличался манией все контролировать и жаждой действовать: находчивость, храбрость, одержимость прошлым, стремление воплощать свои мечты и характерная для антиквара страсть к неодушевленным предметам — Хогарт узнавал в нем те элементы, часто противоположные, из которых создается великий археолог[113].

Хранитель музея был достаточно разумным человеком, чтобы помогать тем, кому он однажды поверил, вместо того, чтобы их судить. Активная доброжелательность несет с собой свое сознание, как и дружба, как и любовь, и, несомненно, сознание Хогарта было исключительно проницательным, потому что, когда он умер, Лоуренс писал о нем с ностальгической привязанностью: «Никогда он не говорил со мной как со студентом, но всегда — как с личностью… Это единственный человек, который никогда не спрашивал «почему», что бы я ни делал».[114] И все же Лоуренс знал, что он внушал любопытство всем, кого не раздражал. В Оксфорде он посещал три курса и считал их неинтересными; но прочел за три года четыре тысячи книг[115] и выучил четыре языка. Он решил получить диплом по истории. Требовалась отвага, чтобы собираться доказывать в 1908 году, что крестовые походы не подчинили военную архитектуру Запада левантинской, а преобразили крепости сарацинов. Превосходство цивилизации Дамаска над цивилизацией средневекового Запада почти не оспаривалось. И все же молодой человек видел в преемственности форм замков на Западе такую же органическую жизнь, как развитие дерева, где не оставалось места для решающего восточного влияния; и главное, на нескольких рисунках замков Азии, которыми он располагал, он обнаружил норманнские бойницы. Но большая часть крепостей крестоносцев, как и их противников, была едва изучена. Он решил основать свою позицию на фотографиях, а не на утверждениях или гипотезах.

Сирия принадлежала Турции; внутри этой страны, мало кому известной, побывали всего несколько богатых европейцев, в сопровождении эскорта и в благоприятное время года. Хогарт посоветовал своему юному другу спросить совета у Доути[116]: автор «Аравии Пустынной» подходил для этой разведки больше, чем кто бы то ни было; а его книга была из тех, которые Лоуренс ставил превыше всего. «О долгих ежедневных пеших переходах, — отвечал Доути, — не может быть и речи для человека осторожного и хорошо знающего страну. В племенах считают, что каждый европеец, проходящий через их местность, по меньшей мере, таит дурные намерения. Один генерал говорил мне во время британской экспедиции против Аравии, что ни один из его солдат моложе двадцати трех лет, прошедший эту кампанию, не миновал госпиталя».[117] Лоуренс обсудил письмо с Хогартом:

— В общем, — сказал он, — я собираюсь отправиться туда.

— А деньги?

— Я пойду пешком.

— Доути утверждает, что, по крайней мере, необходим мул, чтобы везти багаж.

— Я не повезу багажа.

Одетый, как бойскаут, питаясь простоквашей, хлебом и иногда — фруктами, вычерчивая планы, фотографируя, он прошел Палестину и Сирию. В Оксфорде один сирийский пастор[118] утверждал, что мусульманское гостеприимство позволяет путешествовать почти без денег, и немного научил его арабскому; прежде всего он научил его самому этому гостеприимству. Но впервые в него стреляли: на него напали, и нападавший умчался, «как будто спешил выиграть скачки с препятствиями»[119]; несколько позже его атаковали курды, забрали его фотоаппарат, оставшиеся гроши, большую часть одежды и оставили его умирать (но бросили рядом его документы, не имевшие для них ценности). Турецкая газета объявила, что он был убит, и, когда он вернулся в гостиницу в Алеппо, перепуганный портье попятился назад: «Это же голос покойного мистера Лоуренса[120]…» Он прошел пешком тысячу шестьсот километров, снял планы тридцати шести из тридцати семи замков, которые собирался увидеть, и сообщил о том, что существуют доказательства западного влияния на арабские крепости. Кроме того, он заразился малярией[121]. «Моя прогулка была восхитительной»[122]…

Его просили изучить утраченную технологию изготовления кольчуги из петель[123], и он привез из Алеппо оборудование, приобретенное у последнего из тех, кто делал подобные вещи, а из Тира привез раковины моллюска мурекса, из которого древние добывали пурпур, чтобы лично красить пергамент, в который собирался переплетать свои книги[124].

Хогарт мог видеть в этой долгой прогулке лишь знак выдающейся энергичности характера и духа, поставленных скорее на службу честолюбию, а не фантазии, игравшей для него меньшую роль. Но было в этом волевом юноше что-то смутное, и это не укрывалось от Хогарта. Честолюбие его протеже не имело цели: он был равнодушен к своему диплому с отличием, в котором стояли самые высокие оценки, он, вне всяких сомнений, был так же равнодушен к почету и власти, а также — инстинкт более странный — ко всем формам удовольствий, объединяющих людей. У него было мало друзей, и каждая из этих дружб напоминала убежище. Его любовь к истории имела ту же черту: убежище в прошлом, убежище в относительном одиночестве; Средние века вели его к Востоку; куда вел его Восток? К тем раскопках в Каркемише, на которых Британский музей, под руководством Хогарта, надеялся восстановить цивилизацию хеттов? Лоуренс был там помощником самого хранителя, затем — помощником Вулли, отличался исключительной эффективностью и неуловимой отстраненностью. Хогарт теперь уже знал, что он не был археологом по натуре. Вернувшись на последнюю сессию раскопок, он увидел, что большая стена ограды расчищена, склады заполнены, всё в строгом порядке. Почти всю комнату Лоуренса занимала библиотека — стихи и технические труды; еще там был револьвер, с которым тот упражнялся каждый день, и молодой арабский слуга, очень красивый. Лоуренс больше не был подростком. Помимо раскопок, он возвращался на Восток в долгие периоды каникул (работы прерывались два раза в год), которые проводил, путешествуя по стране, жил, как местные жители, одевался, как араб. Об этой стороне его жизни Хогарт не знал ничего[125], но иногда чувствовал, как проявлялось в нем «послевкусие свободы после тех двух недель на дне Порт-Саида — днем разгружать уголь на пароходах бок о бок с отбросами трех континентов, а ночью спать, свернувшись на волнорезе, которого едва касаются легкие волны»[126].

Какой неизвестный Лоуренс, менее таинственный, но не менее неожиданный, написал те письма, которые получил Хогарт? Его обычной дотошности было далеко не достаточно, чтобы объяснить эту новую метаморфозу, эту волю, часто напряженную, и страсть, которая теперь пронизывала его тон, становившийся, когда он писал, настойчивым и упорным.

«Это письмо не будет просматриваться цензурой, так что я собираюсь отпустить повода.

Турки не будут возвращаться, у них только 50000 ненадежных войск в Сирии (200000 в Дарданеллах, 200000 на Кавказе, 50000 в Месопотамии), и всей стране они уже осточертели. Ибн Рашид недавно потерпел тяжелое поражение от ибн Сауда[127] (Шекспер, к несчастью, убит в бою): Идриси находится в открытой войне с турками в Ассирии: шериф чуть не объявил уже, что он сам, вали и штаб Хиджаза нашли убежище в Дамаске. Мы послали войска с Канала в Басру для подкрепления (индийские войска там, похоже, шаткие), австралийцы, новозеландцы и некоторые индийцы собираются в Дарданеллы, вместе с французами и армией Йена Гамильтона. Нас оставят здесь, в Египте, с 20000 человек или около того. Французы настаивают на Сирии — которую мы им уступим: остается Александретта, ключ ко всей местности, как вам известно. Это будет голова багдадской железной дороги, и… естественный выход в Сев. Сирию и Сев. Месопотамию: это единственная легкая дорога из Киликии и Малой Азии в Азию и т. д. и т. п. А еще это чудесная бухта и благодаря Рас Ханзиру на юге она может быть сделана неуязвимой. Она отрезана от Сирии, это и не Сирия, и не Малая Азия. В руках Франции она обеспечит верную базу для морских атак на Египет — и помните, что, владея ей, в Сирии, при наличии обязательной службы, можно будет в любое время перебросить 100000 человек через канал за 12 дней, как только война будет объявлена. Синайская пустыня весной не представляет существенного препятствия — да и в любое время, когда железная дорога (что неизбежно) будет построена. Единственное место, откуда флот может действовать против Египта — это Александретта, потому что там нет английского порта, из которого можно ее блокировать. Смирна и Константинополь закрыты островами: в то время как у Александретты во фронте только Кипр, и вокруг вода, слишком глубокая для того, чтобы построить большую морскую бухту.

Если Россия возьмет Александретту, то с нами на Ближнем Востоке покончено. В любом случае, при следующей войне французы, вероятно, будут в Сирии под каблуком у России. Поэтому я думаю, что абсолютно необходимо, чтобы мы удержали Александретту… и благодаря Аманусу мы можем не удерживать ничего другого ни в Сирии, ни в Малой Азии. Верховный комиссар твердо стоит на той же позиции, и генерал Максвелл тоже [6 слов пропущено]. К.навязал нам это: Уинстон кажется неуверенным, и кое-кто — не Грей — возможно, Паркер, в Мин. ин. дел полностью блокирует это. Я думаю, что, возможно, вы сможете двинуть дело.

К. за вами в любом случае. Можете ли вы найти кого-нибудь, чтобы тот намекнул Уинстону, что на берегу есть источник нефти (который рекомендуют многие инженеры, но турки всегда отказываются от концессии), огромные залежи железа под Дьюртиолом, на десять миль к северу, а также уголь? Укажите еще, что это великолепная естественная морская база (нам не нужная, но никто другой не может владеть ею без ущерба для нас).

Если Уинстон поставит вопрос, мне представляется, он его пробьет: особенно с помощью К.

Тогда идите в Мин. ин. дел, если возможно. Укажите, что по Багдадской конвенции Франция отказалась от Александретты в пользу Германии и согласилась, что это не часть Сирии. Клянитесь, что это не часть Сирии — как вы знаете, там говорят по-турецки: и также скажите в Мин. ин. дел (не Паркеру, которого я когда-нибудь убью), что для нас жизненно необходимо удержать ее. Нельзя ставить на то, что Франция всегда будет нашим другом. Если у Ф. будет вся Сирия к югу от Алекс., она должна быть довольна: — сейчас она пытается всучить нам Иерусалим. Не прикасайтесь к нему даже палкой.

Заняв Александретту с 10000 людей, мы будем неуязвимы, и мы оборвем:

I. коммуникации между Малой Азией и Сирией,

II. коммуникации между Малой Азией и Багдадом, где на англичан, похоже, скоро как следует надавят.

III. Мы также освободим Кавказ, особенно после того, как центр Турции переместится в Конью. Думаю, можно ждать турецкого ренессанса, когда турки потеряют Константинополь. Они будут куда более грозными с военной стороны — и меньше с политической.[128]

Эта неделя — нечто особенное. Вы знаете, что Индия обычно контролировала Аравию — и обычно делала это довольно плохо, потому что у них не было человека, который знал бы Сирию или Турцию, и они учитывали только Залив и сохранение мира в глубоком тылу Адена. Так что они связались с Имамом, который в лучшем случае — ядовитый паразит. Египет (то есть некто Клейтон, очень хороший человек) ухватился за семью Идриси, которые являются одновременно сенусситами и ассирийцами, как вы вам известно: и несколько лет между нами было маленькое соглашение. Потом началась эта война, и Индия продолжила старую игру с балансировкой мелких властей. Я хочу стянуть их все вместе и атаковать Сирию со стороны Хиджаза во имя шерифа. Вы знаете, как велика его репутация в Сирии. Это может сделать только Идриси, так что мы разработали прекрасный альянс, давая ему все, что он хотел: и Индия отказалась подписывать. Так что мы их изругали, и, наверное, мы с Ньюкомбом отправимся в Кунфиду его советниками. Если от Идриси будет толк, хотя бы настолько, насколько мы надеемся, мы можем мчаться прямо на Дамаск и зачеркнуть для французов все надежды на Сирию. Это большая игра и, по крайней мере, в нее стоит сыграть. Конечно, у Индии нет ни малейшего понятия, во что мы играем: если мы только сможем добраться до Ассирии, мы сможем сделать остальное — или попытаться».[129]

Он предполагал, что не единственный предложил бы высадку в Александретте. Но он не собирался ждать исполнения в Каире. Высадка привлекала его сначала, потому что она вынудила бы арабов к восстанию. К восстанию тем более срочному, что оно позволило бы двинуть англо-индийский отряд в Басру, по направлению к Багдаду, в завоеванные местности. Случай участвовать в нем — а не только предлагать из бюро планы высадки, управляя картографической службой армии — представился, и он не мог допустить, чтобы этот случай прошел мимо; четыре дня спустя он снова писал Хогарту:

«Киликия во что бы то ни стало: я боюсь только просить слишком многого. И Алекс. с военной стороны — узловой пункт всего дела.

Кстати, чтобы протолкнуть это дело, если сможете, вам, наверное, полезно будет знать, что мнение здесь и в Индии очень благоприятное. Только с родины нас тормозят.

Арабские дела и впрямь летят в трубу. Я никогда не видел, чтобы что-нибудь так бесславно запарывали. Выть охота — у нас ведь потрясающий шанс.

Поэтому пробивайте А., если сможете; по-моему, это единственное, что нам остается».[130]

Глава II.

Его отъезд[131] в Кунфиду был не таким верным делом, как считалось. По многим причинам, и среди первых — его личность. Молодой человек двадцати семи лет, которому на вид нельзя было дать и двадцати пяти; маленького роста, совсем не широкий в кости, с женственным лицом, несмотря на сильную челюсть карикатурного англичанина — сплошь подбородок и зубы — но, вместо сухих губ, обычных для такого типа лица, широкие губы кхмерских статуй, которые то по-детски расплывались в инстинктивной улыбке до ушей, то их уголок опускался в намеренной усмешке, ироничность которой, казалось, была адресована как окружающим, так и ему самому. Вечно без шлема, жесткие ярко-светлые волосы взъерошены; почти всегда без ремня. Небрежный внешний вид — та небрежность, тайна которой известна лишь англичанам, которая не только не придает внешности более низкий класс, но кажется преднамеренной, как маскировка, и не исключает чистоплотности[132].

К тому же он легко переодевался, часто расхаживая по типографиям или картографическим бюро босиком, в одежде бедуина[133], что его функции скорее извиняли, чем навязывали. Мало говорил, с юмором, или точно и внятно, неторопливым, низким голосом[134]. Больше слушал, чем говорил, с напряженным вниманием. Никогда не вступал в споры: выражал свою точку зрения, выслушивал ответ и улыбался, но не отвечал. Создавалось впечатление, что он никогда не говорит, о чем он думает. Но он придумывал неожиданные шутки, которые казались внезапным появлением кого-то другого, как его манеры оксфордского профессора, казалось, не принадлежали тому романтическому бедуину, что был способен исправить по памяти неточные карты местностей, через которые проходил. Как в Оксфорде, он внушал любопытство всем, кого не раздражал.

Его очевидные дарования — восполняли ли они в нем то своеобразие, которую часто называют экстравагантностью? Самым явным была его сила воли. Эта воля, настойчивая, иногда неистовая, как бывает у людей маленького роста, в которой его ирландский юмор не мог замаскировать горечь — когда она не была связана с его личностью? По многим свидетельствам, которые кажутся невероятными, она была почти нечеловеческой: в девять лет[135], повредив ногу в драке на перемене, он вернулся на уроки, опираясь на стену, и оставался до конца уроков два часа; приятели отвезли его на велосипеде домой, где удивленный врач констатировал перелом. Одна из рек Оксфорда[136], протяженная часть которой находилась под землей, считалась несудоходной: он дошел на лодке до ее истока. Из Джебеиля, где на каникулах он продолжал изучать арабский, он вернулся в Каркемиш к условленному дню, проделав пеший переход по заснеженной Сирии, на что не отваживались даже местные жители. Во время исследований Синайской пустыни он однажды ушел без проводника, отстал от верблюдов, но отыскал дорогу; в Акабе, когда турецкий губернатор запретил посещать Фарон, он сделал плот из канистр и добрался до острова; изгнанный на следующий день из округа, он скрылся от конвоя после шести часов пути по пустыне, сделал переход на сто шестьдесят километров по неосвоенной местности и закончил путь в Петре.

Стойкость — лишь самое элементарное качество командира. Должность, которую поручили Лоуренсу, когда Британский музей предпринял раскопки древней столицы хеттов под руководством Хогарта, была должностью мэтра Жака[137] — нужно было одновременно ассистировать, фотографировать, копировать надписи, охранять статуи и, главным образом, контролировать строительные работы. Задача эта считалась нелегкой. Раскопки, очень обширные, находились рядом с тем местом, где немецкие инженеры строили железную дорогу в Багдад: потасовки, бунты, драки шли постоянно[138]. В ходу там был кнут, как в турецкой армии. Лоуренс взял бригадиром главного из вождей разбойников в округе, Хамуди; складывал деньги для оплаты рабочих в открытые ящики, которые доверил охранять ему же. Он стал наполовину инженером, чтобы ставить на рельсы вагонетки, наполовину врачом, чтобы лечить рабочих. Он спал рядом с ними, вечерами слушал их бесконечные истории. Он знал каждого из них не как рабочего, но как личность. Хамуди, любознательному в религиозных вопросах, как все арабы, он переводил Евангелие от Марка. Он охотно говорил со всеми об исламе. Он, к всеобщему ликованию, устроил «водяные горки» на Евфрате. Он внушал им сознательное отношение к тому, чем они занимаются, и к их находкам (за каждую найденную вещь полагалась премия), которые приветствовались салютом и влекли за собой пиры соответственно их важности. Ту работу, которая никогда не была для них ничем иным, кроме формы рабства, Лоуренс превращал в игру или утверждал ее достоинство. Когда из-за недостатка в деньгах работы пришлось приостановить на шесть недель, рабочие решили продолжать: им заплатили, когда пришли деньги.

Вулли замещал Хогарта. Однажды во время его отсутствия, вследствие стычки между рабочими с двух объектов, немцы приказали выпороть одного из людей Лоуренса. Тот явился к начальнику немецкой делегации, Контцену, требуя, чтобы инженер, ответственный за это, принес публичные извинения. Контцен нашел это неплохой шуткой. «Иначе, — сказал Лоуренс, — я возьму дело в собственные руки». — «То есть?» — «Найду вашего инженера, отведу в деревню и прикажу выпороть». Контцен знал, какое влияние молодой англичанин имеет среди рабочих, и что выпоротый человек был невиновен: извинения были принесены. Лоуренсу было тогда двадцать четыре года[139].

Когда турецкий губернатор вилайета отказался сдержать обещания, данные работникам на раскопках, Лоуренс спросил: «Какие из турецких ругательств самые оскорбительные?» Хамуди рассказал. «Пойдем со мной». За пять часов, которые длился путь, Лоуренс бормотал сквозь зубы эти два слова, по временам спрашивая, достаточно ли хорошо его произношение, пока оно не стало достаточно хорошим. Их с церемониями ввели во дворец. Там Лоуренс пришел к губернатору и, указывая на него пальцем, неустанно повторял два ругательства. «О Хамуди, брат мой, — сказал губернатор, — убери от меня эту угрозу, я сделаю все, что он хочет».[140]

В подобных приключениях, где блеф настолько сочетался с храбростью, Хамуди и все рабочие-арабы узнавали одного из своих. И, может быть, самое глубокое влияние Лоуренса на рабочих исходило не от его находчивости, не от технических навыков, не от его стойкости, даже не от его религиозного чувства справедливости, но от того дарования, которым он обладал — не будучи им равным, быть похожим на них. Бедный, абсолютно бескорыстный, щедрый до незнания пределов своей собственности, предпочитающий тот поиск абсолюта, который является самой душой ислама, очень смелый, отличный стрелок, равнодушный к самым редким винам, но любитель хорошего кофе, знаток ковров (которые раздаривал, как только получал), страстно увлеченный генеалогиями и диалектами, уверенный в превосходстве арабского языка Хиджаза над языком Египта так же, как француз ставит язык Расина выше языка Понсон дю Террайля, способный в качестве наказания за простительную провинность рабочего мгновенно намекнуть на скандальные выходки его деда, Лоуренс если не стал арабом, то, по крайней мере, больше не был среди них чужим. Людям нравится больше, чем принято считать, признавать и даже чувствовать превосходство, если это чувство братское.

Это было совсем не то, что обычно считают добротой, во-первых, потому что поддразнивание, иногда жестокое, не было чуждо ему (но лишь по отношению к равным и вышестоящим), а во-вторых, потому что его поведение не имело тех черт, которые неразделимы с общепринятым понятием о доброте. Оно скорее было похоже на христианское милосердие — и, возможно, на всякое подлинное милосердие[141] — сознание братства по жалкому уделу. Не народ царствует в делах сердца, но отчаяние.

Лоуренс проявлял по отношению к любому, кто был в зависимости от него, глубокую неспособность к презрению. По отношению ко всем слабым. Дети в школе Джебейля любили его, потому что он умел чинить их игрушки, но также потому, что он, казалось, говорил с ними, как с большими. Он привел своего брата, в возрасте [трех?] лет, посмотреть на статуи в Эшмолине. «Они живые?» — спросил испуганный ребенок. Вернувшись домой, Лоуренс разбил у него на глазах одну из статуй, чтобы он больше не боялся[142]. Его отношения с женщинами были своеобразными, потому что он видел в них не женщин, а индивидуумов, что часто ощущается как попытка сорвать с них украшения. Доверять — а это совсем не то же самое, что полагаться — было, возможно, существенным [пробел] его натуры, и определенно одним из самых постоянных средств воздействия. Отсюда смутное право требовать от всех не то, что ему было бы наиболее выгодно, но то, что каждый требует от самого себя в лучшие свои минуты. Во время одного из путешествий, которое он предпринял вместе с Хамуди, его свалил тиф. Турецкие власти распорядились, чтобы его вынесли из дома, где они вместе жили. Положение Лоуренса казалось критическим. Они боялись, что, если европеец умрет, его товарища обвинят в том, что он его отравил, и они будут нести ответственность. Хамуди отказался. Вся деревня пришла умолять его, чтобы он смирился. Хамуди был не тем человеком, который испугался бы всей деревни. «Ничего не бойся, — сказал ему Лоуренс, когда пришел в сознание, — вот письмо для моего отца, где я пишу, что, если я умру, ты тут ни при чем». Хамуди так хорошо выходил Лоуренса, что привез его в Алеппо если не выздоровевшим, то, по меньшей мере, вне опасности. На следующий год Лоуренс привез его в Оксфорд. Хамуди прогуливался там в скромном бедуинском наряде. Их останавливали, чтобы сфотографировать; Лоуренс отказывался.

— Что мне предлагают эти люди, а ты отказываешься?

— Дать тебе денег, чтобы они тебя сфотографировали. Ты мог бы уже стать богатым.

— И ты отказываешь им?! — рассердился Хамуди. — Ты притворяешься моим другом и спокойно говоришь, что хочешь помешать мне стать богатым!

— Да, ты будешь богатым, куда богаче, чем любой в Каркемише. А я кем тогда буду? — Лоуренс помолчал и сказал: — Я буду поводырем, который водит по улице обезьяну[143].

Хамуди понял его.

«Нет ничего из того, что делаем мы, чего он не мог бы делать лучше, — говорил Дахум. — Мы любим его потому, что он любит нас: он наш брат, наш друг и наш вождь».[144]

Достоинства, которых требовала его служба в Каире — обработка данных разведки, картография, типография, дневник передвижений турецкой армии, допрос подозреваемых, осуществление связи между такими разными организмами, как флот, Интеллидженс Сервис и египетская разведка — казались совсем иными, чем достоинства вождя клана. Очевидно, здесь плодотворность его работы была основана на других дарованиях.

Прежде всего, уникальная топографическая память. Это благодаря ей он успешно восстановил в Лондоне карту Синайской пустыни. Ребенок, который в окрестностях Оксфорда поднялся по течению подземной реки, имел склонность к картам; когда Лоуренс обошел пешком всю Сирию, он изучал ее структуру не как путешественник, а как картограф, к тому же исключительно даровитый, что так часто помогало ему завершать, обращаясь только к своей памяти, неполные карты, которые приносили ему. Дар тем более поразительный, что проявлялся перед профессионалами.

Еще одно из королевских дарований ума — делать внятной любую путаницу, которую он [изучал —?]. Ньюкомб был разочарован, когда Лоуренс и Вулли присоединились к нему в Синайской пустыне, потому что ожидал встретить «двух выдающихся ученых», к которым адресовался в письмах, но его взгляды изменились в первый же вечер: слушая Лоуренса, он почувствовал, что постиг Исход — а ведь он уже исследовал его исторические места и читал основные труды, посвященные ему; Янг после трех дней в Каркемише, прибыв в Индию, сообщил офицерам в полку, что «там есть один человек, о котором еще заговорят».[145]

Он перевернул перспективу военной архитектуры Леванта[146] в области особенно запутанной; за шесть недель объединил данные разведки, относящиеся к Синайской пустыне, в то время как считалось, что для этого необходимы многомесячные исследования[147]. Предложение высадки в Александретте, исходившее от младшего лейтенанта, было неуместным, но именно его представили генеральному штабу в Лондоне противники экспедиции в Галлиполи, и Китченер на тот момент присоединился к ним.

К тому же — исключительная быстрота ума: один из египетских шифров был разгадан турками, Лоуренс за одно утро сочинил новый. Эта быстрота иногда не обходилась без блефа: за одну неделю он, казалось, стал разбираться в типографских вопросах[148], но его сотрудники не знали, что он интересовался печатным делом уже несколько лет, мечтал жить и печатать стихи в ручной типографии вместе с одним из друзей; для того, чтобы окрашивать переплеты книг, которые он собирался печатать, он привез раковины мурекса из Тира. Но он действительно обладал чувством механизмов и страстью к ним, редкими среди интеллектуалов, чувствуя себя так же свободно, когда печатал карты, как когда чинил игрушки и вагонетки, когда конструировал «водяные горки». Его склонность к гипотезам и ереси в той мере, где они подлежали проверке, которая заставила его разработать свою дипломную работу до мельчайших, но неопровержимых открытий, как то, что норманнские бойницы копировались сарацинами, применительно к работе с механизмами стала инстинктом и жаждой совершенствования.

Равнодушие к приказам, которые казались ему нелепыми. Печатание карт остановилось за недостатком деталей, которые могли найтись в арестованной немецкой типографии, но было запрещено брать их без утверждения из Лондона; Лоуренс выкрал их и вернулся с улыбкой: «Это не составило труда».[149]

Турецкие карты Сирии, изготовленные немцами на турецкой территории, были лучше, чем карты египетских служб. Лоуренсу принесли те, что нашли у пленных: после этого ему поручили вести дневник передвижений турецкой армии, ему доверили допрос важных пленных или подозреваемых. Его арабский был далеким от совершенства, но он изучил различия в диалектах; и, узнавая по диалекту пленного, откуда он родом, Лоуренс начинал допрос, осведомляясь, что нового у видных людей в его городе.

Бескорыстие: он стремился к успеху, но не к тому, чтобы признали ту часть, которую принес в этот успех он сам.

Способность изучить все операции, которыми он распоряжался, с точки зрения тех, кому он их доверял; наконец, чувство юмора.

Но, несомненно, эти дарования не были бы настолько плодотворными, если бы не были поставлены на службу тому духу, что проявлялся со времен Каркемиша — вовлекать лично каждого в общее дело, внушать ему ответственность перед самим собой, убеждать его, что исход войны зависит от той карты, которую он изготовит, от той информации, которую он добудет.

Однако если за ним следовали и его любили, то большая часть его коллег, хотя и признавала в нем вместе с Вулли «обаятельного и заметно одаренного малого», отказывалась, в сущности, принимать его всерьез.

Конечно, ни один ассистент на всех английских раскопках не отличался такой эффективностью работы, как он. Его память была такова, что когда один фрагмент надписи на вазе совпал с другим, найденным месяцы спустя (а таких фрагментов были сотни), он сразу же нашел первый; но зато в инвентарном списке скульптур он заменял описания юмористическими намеками, не понятными никому, кроме него. Он превратил скучнейшую работу по расчистке завалов в состязание между командами, и она заканчивалась быстро, как никогда; но бывали дни, когда Вулли обнаруживал, что рабочие собрались в кружок вокруг Лоуренса, рассказывая истории, обсуждая диалекты или родословные; и, когда он в изумлении приближался, Лоуренс с улыбкой спрашивал: «Что-нибудь не так?»

Однажды, очень ветреной ночью, когда Вулли страдал от приступа лихорадки, его все время беспокоил скрип жестяного флюгера, аккуратно вырезанного из консервной банки и прибитого Лоуренсом к шесту его палатки. Хогарт, вернувшись в Каркемиш, обнаружил, что его спартанская комната в доме украшена бантиками, шелковыми розовыми ленточками, по всем углам разбросаны пузырьки от духов, а у изголовья — розовые подушечки для булавок и бессчетное число заколок для волос, «чтобы он чувствовал себя как дома»[150]…

В Каркемише Лоуренс часто носил пояс, какой носят арабы, находящиеся в поисках жены[151]; он еще не одевался, как бедуин, но, по крайней мере, вечером сменял свои шорты и рубашку цвета хаки на куртку с золотом и серебром, купленную у знаменитого вора. Он знал, насколько ставилась под подозрение его дружба с Дахумом (как утверждал Вулли, напрасно); он заставил считать ее еще более подозрительной, взяв Дахума за модель фигуры, которую изваял, чтобы украсить вход в дом[152]. Вулли был достаточно умен, чтобы разгадать в Лоуренсе непреодолимую оригинальность; но он видел во всем этом, как и в его равнодушии к женщинам, как и в его жажде высмеивать других, признак того чувства, которое было чуждо ему самому, не столько тайну, сколько то, что он называл «глубокой незрелостью»[153].

Эти особенности Лоуренса было достаточно связаны с его чувством юмора, чтобы их могли приписывать исключительно этому; но каждый, кто узнавал его на самом деле, уже не обманывался на этот счет. Чем ближе его товарищи знали его, тем больше чувствовали в нем что-то глубокое и неуловимое. Глубинное и тревожащее, и юмор иногда бывал симптомом этого, но явно не причиной.

Поверхностная форма этого юмора, в те времена не столь известная, нам знакома по мультфильмам. Лоуренс рассказывал о своей дуэли с курдом, который напал на него во время первого путешествия в Сирию: «Я шел через дикие горы, когда встретил огромного курда с жестоким взглядом, который меня увидел и промахнулся; это его разъярило. Я прицелился ему в мизинец и легко ранил. Пока он думал, я подошел к нему, вынул платок, перевязал ему палец, завязал красивым бантиком и похлопал по спине, чтобы показать свою добрую волю, потому что мы не могли объясниться на общем языке. Потом мы разделили несколько моих монет и спустились через горы рука об руку».[154] Но Микки-Маусу неведомо противоречие между инстинктивной улыбкой, почти смиренной, и иронической намеренной усмешкой; между простым руководителем строителей в полдень и переодетым студентом, вечером читающим Мэлори в позолоченной куртке, купленной у вора; между тем, кто носил платье бедуина и тем, кто был настолько равнодушен к очарованию романтики и настолько скрытным, что вернул карту Сирии, запятнанную кровью после его второй встречи с грабителями-курдами, тому, у кого ее одолжил, с извинениями, но без объяснений; между тем, кто был равнодушен к любым половым вопросам и тем, кто позаботился о том, чтобы довести двусмысленность своих привычек до грани скандала.

Как и агрессивность по отношению к столь многим вышестоящим лицам. Одному из них, когда тот заговорил, что в Синайской пустыне может оказаться недостаточно воды для экспедиции на верблюдах, обратившись к опыту американских исследователей, подтверждавших, что они остановили там свой караван, Лоуренс, который знал источники той местности, ответил лишь одно: «Наш проводник там вымыл себе ноги», — и не только с юмором[155]. Более того, когда он развлекался с другом, спрятавшись за ширмой и считая генералов, которые направлялись на конференцию в генеральный штаб, он был в восторге, когда насчитал их шестьдесят пять, когда его товарищ насчитал всего шестьдесят четыре. Враждебность, которую он испытывал к офицерам, была, во-первых, того рода, которую обычно испытывают по отношению к ним интеллектуалы. Большинство из них он упрекал в том, что они путают звание и ценность человека, заставляют подчиняться себе, намеренно приписывая субординации значимость личного превосходства. То, что полковник выше капитана, казалось, не значило для него ничего, кроме того, что он занимает более высокую должность.

Когда его диплом о крепостях крестоносцев привел его к изучению военных вопросов, он обнаружил очень живой интерес к проблемам стратегии, зная, что дарования стратега — это [пробел], научившись у Наполеона тому, что «война — это простое искусство; там все дело в исполнении»[156], через его посредство он приблизился к той тайне, которой они окружали свое знание, к той маске техничности [пробел], которую они добавляли к нему. А главное, он придавал человеческой жизни высочайшую ценность, какую обычно придают ей те, кто отказывается оберегать свою, и это недоразумение разрешается просто: для них священна всякая человеческая жизнь, за исключением их собственной. Ответственность, которую налагает командование перед лицом смерти, носила в его глазах, хоть он и не отдавал себе в этом отчета, почти религиозный характер. Несомненно, он считал истинного командира, того, в ком величайшая предусмотрительность соединяется с величайшей энергичностью, одним из самых высоких типов мужественности. Офицер, недостойный своего чина, не был в его глазах неспособным, он был обманщиком. Чувство, схожее с тем, что испытывают те антиклерикалы, которые упрекают священников в том, что сами они — не святые. И еще одно противоречие: Лоуренсу все же было известно, что военное командование порождается требованиями войны, а не морали; и, если оно требует от каждого офицера, чтобы он был достоин того, что ему доверены жизни солдат, то солдат у него и в самом деле много…

Отсюда изумление и смущение, возникшие в офицерской столовой, когда в одной дискуссии (не прошедшей без последствий) между генералами по поводу передвижения турецких войск, он вмешался в нее в таких выражениях: «Это полная глупость. Турки не прошли бы и половины предполагаемого пути. Это было бы невозможно даже с хорошими дорогами и лошадьми; а у них нет ни дорог, ни тем более лошадей, никаких транспортных средств. И их комендант — закоренелый лентяй».[157]

Грубая форма чувства, другой формой которого была фраза о проводнике, вымывшем себе ноги. Но эта неучтивость была нужна ему, чтобы не признавать достойными почтения людей, у которых вошло в привычку его получать; гнев и колкий юмор навязывали ему маску, гримасничающую, иногда ребяческую, за которой вынуждена была скрываться его чистота.

Чистота пристрастная, иногда противоречащая его поведению, с которым она плохо сочеталась. Он любил маскировать не только свое тело. Даже его друзья, упрекавшие его в том, что он создавал о себе «первоначальное впечатление детской безответственности и неуместного легкомыслия», видели в этих выходках не столько случайность, сколько провокацию. Казалось, что он прячется за персонажем, придуманным, чтобы шокировать, а иногда, может быть, даже ранить — но лишь вышестоящих или равных по положению. Этот персонаж, будь он даже полностью придуманным, был только добровольным преувеличением той части его натуры, от которой он напрасно хотел избавиться, чрезмерностью, с которой он защищался от людей, не принимавших его, как тот рассеянный, который хочет открыть у друга ящик стола и случайно открывает сразу шесть, смеясь несколько раздраженным смехом. Он страдал от своей физической стороны, от небольшого роста, после того, как из-за сломанной ноги перестал расти. Ни его склонность к бродяжничеству, ни его постоянное бегство в Средние века, а потом на Восток, ни его отказ от всех социальных условностей, который вел его к изобретательности в переодеваниях и побуждал путешествовать по Сирии так, как делал бы это домочадец Хамуди, не были поверхностными. Он часто казался анархистом, не верящим в анархию. В нем было что-то тревожащее, как во всяком, кто собирается жить, не оглядываясь на условности, и побеждает их не тем, что нападает на них, а тем, что их не замечает. Тот, кто отвергает цивилизацию во имя веры, величия или удовольствия, почти не тревожит людей, так как они привычны к подобным сделкам; совсем другое дело — тот, кто не знает, во имя чего он ей чужд — он кажется «не от мира сего», и едва ли отдает себе отчет в этом.

Иногда он был молчалив, как бывают молчаливы художники: из-за воображения достаточно сильного, чтобы обесцветить речь. Воображение художника, если оно не ориентировано на создание произведения искусства, обычно делает человека, одержимого им, чудаком. Воображение Лоуренса, однако, приняло достаточно редкую форму, которую подкрепили его технические познания: его знание оружия подпитывало его страсть к средневековой поэзии; знание археологии — его любовь к рассказам о путешествиях, к «Аравии Пустынной» Доути; и наоборот, все мечты о Востоке, одновременно пламенные и расплывчатые, которые его наполняли, брали начало в тщательном изучении сирийских крепостей, военной техники эпохи крестовых походов. С тех пор, как он прибыл в Каир, то, что ему поручили допрашивать турецких пленных, а этим он занимался теперь больше, чем картографией, вело его все в ту же точку, к Аравии, предопределенной будущим разрушением турецкой империи. Но в той мессианской Аравии, в Аравии Кунфиды, Мекки, пустынной и каменистой, где, согласно Корану, «позор входит в дом вместе с плугом»[158], он не знал ни одного города, едва ли знал несколько людей. Он никогда ее не видел.

То, что он знал — это был Левант. В Сирии присутствует Аравия лишь в виде обломков, в нескольких бедуинах на базарах, скрытных и царственных. В Каркемише он подошел к ней чуть ближе: для арабов-полукровок северного Евфрата она хранила очарование подлинника: она была местом их чистоты. Чистоты, которую Лоуренс мельком видел лишь раз: во время тех нескольких недель, когда предпринял исключительный поход по пустыне, среди безлюдия Синая.

Он жил рядом с крестьянами Сирии, Палестины, Киликии, с курдскими и арабскими рабочими на раскопках. Он любил Дахума и Хамуди. Они сильно удивляли или трогали его; в некоторых он обнаружил кораническую суровость, жизнь, затерянную в абстрактном Боге безлюдных мест. Он видел в них отблески того костра, который время простерло перед ним, но который еще был укрыт под песками. Аравия была предчувствуемым миром, последний прибой которого бился о камни этрй Сирии — этого Евфрата. То, чего он не знал в ней, очаровывало его больше, чем то, что он в ней знал: пустыня позволяла ему поселить в ней свои мечты. Населенные города, Дамаск, Алеппо, врата пустыни, открывались перед ним с тем же очарованием и той же неизвестностью, как множество разных портов открывают одни и то же море. В багдадской легенде говорится об одной принцессе: «Хотя она была скрыта под покрывалом, достаточно было тронуть ее руку, чтобы разгадать ее лицо»[159].

В Каире, озабоченном условностями и рангами, он помнил, иногда мучительно помнил, что Левант когда-то был миром его свободы. Он всегда бежал от социальных рамок или отвергал их. Больше всего на свете он любил свои бесконтрольные странствия по Англии и Франции, затем по Палестине, Сирии, Ливану; если его самая глубокая привязанность и была отдана Хогарту, то он лучше приспосабливался к своим рабочим на раскопках, к бывшим разбойникам, чем к людям респектабельным, джентльменам и генералам. Когда он вернулся в Англию на каникулы, он привез с собой Дахума и Хамуди, разместил их в своем прежнем бунгало студента[160], прежде одиноком; очарованный не столько их страстью к кранам с водой, которые они хотели увезти с собой в кармане, чтобы у них всегда была горячая вода, сколько миром Востока, который они несли с собой, и который был для него избавлением от собственного мира[161].

Пришел момент, когда молодости уже было недостаточно, чтобы оправдывать его оригинальность, часто агрессивную — особенно когда она не старалась быть агрессивной. Когда он переходил через Сирию, одетый, как араб, быть может, это был поиск не столько одиночества, сколько гостеприимства незнакомцев. В любом обществе, которое он не выбирал сам, он чувствовал себя — и сознавал это — чужаком. Чтобы быть чужим до конца, чтобы иметь на это право, он становился прохожим, странником, и тогда восстанавливалось его равновесие. Больше, чем равновесие: радость. Право, которое он, не вполне осознавая это, искал на Востоке — это право убежища. Там его чужеродность была законной. И он находился вне всякой иерархии. Восток стал для него в какой-то мере родиной, потому что это было место, где он чувствовал себя свободным.

Однако он знал о своей непоправимой слабости. И тем, что он надеялся найти в Аравии, была та вселенная, в которой он знал свою силу — вселенная, в которой человека могут сделать вассалом и оставить перед ним открытые сундуки с деньгами, вселенной, условности которой были для него несущественными и не связывали его, потому что были чужды ему. Люди, к которым он был привязан, освобожденные от левантинской размягченности и легковесности, становились способными к деятельности.

К тому же арабский мир, еще не различаемый им, который он мог лишь угадывать, как высокую фигуру в тени, искаженную и вытянутую, был предопределен талантом и ностальгией Доути. Для Лоуренса-подростка «Аравия Пустынная»[162] была настольной книгой; он написал письмо Доути, прежде чем отправиться в Сирию. Он не открывал Аравию, он узнавал ее. Среди общей путаницы она была порядком; религиозным порядком среди базарной толпы. Он остро чувствовал силу, присущую ее народу. Он узнавал в тех нескольких арабах, с которыми встречался, несравненный стиль, который одновременно придавали им храбрость, вера, праздность, бескорыстие и одиночество. Европеизированные левантинцы вызывали в нем большую антипатию, потому что он так чувствовал в арабах пустыни чистоту всего того, что первые утратили. Их преследовал зов абсолюта[163], с примитивной и все же оформленной силой, с героическим, диким и религиозным инстинктом — затерянным в глубине времен, связывающим древних семитов с животным, которое они любили или убивали, делал их охотниками, когда окружавшие их люди были связаны с растительным миром, с деревом, с посевами; которые бросали ниц своих пленных, ударив кулаком в затылок, и сдирали с них кожу заживо перед своим Богом сил. Последний зов глубин под этой турецкой империей, которая была всего лишь пеной, бродившей на поверхности.

Лоуренс не верил, что Турция может быть спасена или завоевана одной из великих наций Запада; тем более ее прежними христианскими провинциями; туранизм никогда его не интересовал: он мог надеяться лишь на Аравию. У арабского мира было позади яркое прошлое великих халифов, он располагал левантинской буржуазией в качестве управленческих кадров, агентов связи с Европой. Его офицеры показали свою стойкость: турки оказались неспособными разрушить их тайные общества. Лоуренс знал Аравию достаточно хорошо, чтобы воплотить в ней свою надежду, и достаточно мало для того, чтобы ничто не противостояло этому воплощению. Наблюдая агонию Турции, он загорелся идеей того же смешанного и мессианского коллективизма, чреватого победой, как Ленин загорелся идеей революции, наблюдая агонию царизма. Всякая абстракция, создающая человеческий коллектив — нацию, расу, клан — и наделяющая его судьбой, становится мифом: его Аравия была мифом[164].

Все это Хогарт знал, угадывал или подозревал. Но также он знал, что генералы в Лондоне, которым показывал письма Лоуренса, не могли поверить, что они были написаны двадцатисемилетним лейтенантом, и что военная «оппозиция», даже она, хвалила высадку в Александретте; он знал, наконец, что ни экстравагантность, ни непреклонная чистота Лоуренса не были, в конечном счете, беспредельными. Проказы молодого человека на его счет ограничивались заколками на его ночном столике, и ему это нравилось. Потому, что Лоуренс не мог служить иным начальникам, кроме тех, ценность которых уважал (ему было не занимать ни способности проскальзывать между пальцами тех, кто ему не нравился, ни страстной преданности тем, кого он принимал), потому что его относительная дикость сочеталась в нем с хитроумием — а его средства обольщения, когда он хотел их использовать, были велики — потому, наконец, что инстинкт всегда связывал его с людьми, которые могли определять его судьбу: его любил Хогарт, но также и Клейтон, и Сторрс. Когда генерал Хенли из картографической службы в Лондоне, где Лоуренс «выдумывал Синай»[165], встретил Хогарта, тот спросил его: «Мой протеже справляется с вашей работой?», — он ответил: «Он мог бы управлять всем отделом вместо меня».[166] Несмотря на его выходки, его служба — служба связного агента, которая ставила его в отношения с огромным числом самых разных сотрудников, офицеров флота, инженерных войск, секретной службы, авиации, картографов, гражданских служащих, типографов (не говоря уже о пленных) — была превосходной. Многие думали, что Лоуренс, если бы его направили к Идриси, проявил бы себя таким же невыносимым, каким выступал в Каире перед столькими вышестоящими офицерами. По крайней мере, что он не очаровал бы султана, как очаровал уже Клейтона — и Хамуди…

Этот молодой человек высокой культуры и значительных умственных способностей, восстающий против общепринятых условностей общественной жизни, иногда бурно, слишком часто с рассеянностью, но всегда неукротимо; решивший во всем жить на пределе, и прежде всего, на пределе цивилизованности; то агрессивный, то робкий, то аскетичный, то несерьезный, упрямый и скромный, дотошный, смелый, бескорыстный, не чуждый блефа; обладающий изобретательностью и ловкостью рук китайского ремесленника; почти столь же изобретательный, когда надо было увлечь подчиненных общим делом, способный воодушевить их неистовой преданностью, принимаемый среди арабов за своего, умеющий выводить из себя и равных, и вышестоящих, способный также на хитрость; кроме того, страстный антимилитарист, равнодушный к дисциплине, привыкший к ребяческим выходкам, несуразным и вселяющим беспокойство, одержимый этикой, но охотно прибегающий к маскировке, трезвый и романтичный, способный воспринимать великие замыслы или быть одержимым великими мечтами; достоинства которого проявлялись не так быстро, как недостатки; офицер запаса, лишенный военного образования, знающий арабский, но не знающий Аравии — разве не был он создан для того, чтобы стать британским агентом при султане Ассирии?

Такой вопрос не ставился; у Хогарта не было времени вмешаться: Министерство по делам Индии уже направило решение правительству. Оно ждало победы на Востоке не от сотрудничества с арабами, но от мощи английского флота и от экспедиции в Дарданеллах. Оно исключало всякие планы о сотрудничестве с Ассирией, как позже — с Ибн Саудом, как собиралось исключить принятие требований шерифа, и вовсе не по неведению: оно считало, что невозможно будет сохранять господство Англии над восемьюдесятью миллионами мусульман Индии, когда рядом будет арабская квазинезависимая империя. Его предубеждение против арабов было слишком сильным; и оно верило не в сотрудничество, а в силу. На пылкую надежду Лоуренса оно отвечало молчаливой волей, выражение которой выгравировано на английском оружии: «я выдержу»[167].

В этот конфликт, где нетерпение «Незваных» видело зависть, были вовлечены две главные ценности всякой империи. Лоуренс узнал сначала из Лондона, затем из Каира, что «правительство Ее Величества не собирается посылать к имаму Ассирии военных советников».

Глава III.

На той же неделе[168] Фейсал прибыл к Бакри[169]. Он был принят не без предосторожностей. Его считали другом турок, и Джемаль собирался дружески принять его в Дамаске. Даже когда он сказал, после многочисленных бесед с долгими подступами, что смиряется с турками лишь из опасения перед союзными державами, колебания продолжались: турки были его хозяевами, и тот, кто сотрудничал с ними, — каковы бы ни были мотивы, повлекшие это сотрудничество — находил в этом большую выгоду. Но Фейсал был прислан своим отцом; поведение великого шерифа было достаточно тонким, хотя лишь в негативном смысле, ведь турки уже пытались организовать его убийство; заговорщики, поскольку он был меньше скомпрометирован, видели в нем единственную фигуру, способную придать восстанию смысл и эффективность; и, если Фейсал мог казаться сторонником турок, его собеседники казались ими не меньше. Ведь если они были готовы к вооруженному восстанию, которое предполагал Хуссейн, значит, им следовало быть готовыми к сотрудничеству с союзниками, а они опасались их так же, как Фейсал. Управляющий комитет «Фетах» путем голосования вынес резолюцию[170], в которой общество решило, что, если аппетиты союзников на Востоке будут слишком очевидными, они будут защищать турок. Фейсал установил связь с руководителями «Ахад»: их начальник, Азиз Али, предписал им ту же политику[171].

Никто не знал о последнем послании Китченера великому шерифу. Их точка зрения — и точка зрения Фейсала — стала той же, что в том же месяце защищали в Каире собеседники Сторрса и Клейтона: арабы вступят в войну на стороне союзников, если последние признают их независимость после их победы.

Фейсал был поражен точностью и масштабностью действий заговорщиков. «Ахад», в котором все члены были офицерами, насчитывал четыре тысячи человек. Он контролировал девять десятых арабских дивизий. В тот момент, когда их перестали бы окружать турецкие или немецкие дивизии (последние также были размещены в арабских странах), они поднялись бы, если бы получили приказ. Фейсал меньше знал «Фетах», но угадывал, что его влияние далеко превосходило то, что ему приписывали. Он собирался в Константинополь: договорились, что по возвращении ему будут переданы условия, на которых тайные общества согласятся связать свои действия с действиями Англии.

В Константинополе его приняли почтительно. Турки охотно организовали бы несчастный случай или скоротечную болезнь, которые позволили бы заменить Хуссейна на какого-нибудь более понятливого великого шерифа, но они не хотели ссориться с арабами, пока не придет последняя крайность. Хотя после визита их политиков во французское консульство Бейрута к ним в руки попала очень подозрительная переписка между Хуссейном и некими сирийскими националистами, но они удовольствовались тем, что передали ее распечатанной великому шерифу (и отдали распоряжения вали). Они знали, что Хуссейн небескорыстен; и видели в нем не врага, а скорее хитрого политика, которого достоинство владыки Святых мест обязывало, хотел он того или не хотел, сражаться на стороне мусульман, но который собирался извлечь из своей снисходительности все возможные выгоды. Они думали, что война вовсе не освободит, а парализует его; что он будет тайно сражаться с ними, если не получит того, что хочет, но не сможет публично заключить союз с христианами; и что, если он послал Фейсала. то лишь потому, что, по его мнению, среди всех, кого он мог послать, никто не торговался бы лучше, чем тот, кто торговался бы как друг.

Итак, Фейсал, принятый султаном и всеми правителями Турции, снова уехал, увозя письма от министров к своему отцу. Он пожаловался, что великого шерифа хотят убить, и ему пылко ответили, что желают лишь того, чтобы тот жил в мире. Письмо Энвера сообщало великому шерифу о немецкой победе на реке Дунаец, об успехе его собственного сопротивления в Дарданеллах.

Через месяц после того, как Фейсал покинул Дамаск, он встретил там своих друзей[172]. Был составлен протокол, уточняющий арабские требования: признание Англией всех арабских стран, кроме Адена, отмена на этих территориях всех привилегий, предоставляемых иностранцам по капитуляциям; оборонительный альянс между Англией и арабским государством; режим благоприятствования для Англии[173]. Если бы этот протокол был одобрен великим шерифом, руководители националистов считали бы его выражением намерений арабов.

Джемаль выехал инспектировать египетский фронт. Фейсал собирался взять отпуск и провести его в Иерусалиме, он вернулся в Мекку по железной дороге из Медины. Он встретился с членами «Ахад» и «Фетах» и вез между подошвами ботинок микроскопический протокол.[174]

Он был убежден[175], что англичане никогда не примут условий, сформулированных в нем.

Прибыв в Мекку 20 июня, Фейсал узнал две важные новости. О том, что Первая арабская дивизия покинула Сирию, ее вызвали в Галлиполи. И о том, что верховный комиссар Египта торжественно объявил, что независимость Аравии и, в конечном счете, принятие арабского халифата, будут достигнуты с победой союзников. Сирия, Аравия, Судан, Ливия были [пробел] листовками. Перед трудностями операции в Галлиполи верховный комиссар и губернатор Судана настойчиво добивался этой декларации, и лондонский Кабинет, при вмешательстве Китченера, ее принял. Но ей было далеко до Дамасского протокола о независимости, там не были упомянуты ни Сирия, ни Палестина, ни Ирак.

Месяц спустя высадка в Дарданеллах обернулась катастрофой; угроза на Канале оставалась в силе; великий Сенусси, султан Дарфур, казалось, готов был объединиться с турками; они собирались взять Лахадж, потом Аден. Индийская армия, высаженная в Басре, шла на Багдад, но она еще не встречалась с турецкими войсками.

Письмо Абдуллы, датированное 14 июля, было получено Сторрсом в августе.[176] В нем содержалось другое письмо, от Хуссейна, не подписанное: оно было направлено верховному комиссару Мак-Магону, но отвечало наконец Китченеру.[177] Великий шериф не зависел больше от английской поддержки в своем восстании, о котором он объявил решительным арабам. Он поставил условия сотрудничества, указанные в Дамасском протоколе, к которым добавил признание арабского халифата (что Мак-Магон уже принял). Целью письма было одновременно принять ответственность за Дамасский протокол, придать ему авторитет, подкрепленный титулом и престижем великого шерифа, и, если англичане примут его, сделать его также хартией арабских свобод. Англичане адресовались к великому шерифу, чтобы как можно скорее подготовиться к священной войне, но также потому, что они приписывали ему политическую власть, которой он не обладал. Он принял ее.

Верховный комиссар ответил 30 августа. Он подтверждал свое согласие касательно халифата и основания независимой Аравии; но считал преждевременным уточнять ее границы.

Ответ удивительный, не объяснимый лишь тем неведением, в котором пребывали Мак-Магон и его советники, о значении и роли тайных обществ. О них подозревали только «Незваные» и их друзья. Остальные верили разве что в существование таких обществ, как легковесные египетские общества, члены некоторых из них были заняты лишь тем, что доносили друг на друга: возможно, чуть более серьезных, ведь их еще не успели раскрыть. Тайна, которая составляла силу «Ахад» и «Фетах», вносила исключительную путаницу во всякую политику, элементом которой являлась. Абдулла, член «Фетах», никогда не знал числа его приверженцев; заявлял ли он в Каире то, во что верил? Фейсал, хотя и был сыном великого шерифа, достаточно плохо знал заговор, чтобы разоблачение заставило его передумать. Англичане и турки часто думали, что за этой тайной не стоит ничего, кроме грандиозного блефа, предназначенного, чтобы извлечь из них как можно больше денег. Полный сомнений, Мак-Магон все же ответил великому шерифу так, как будто в игру вовлечен был он один: обещание халифата, признание арабской независимости, полностью теоретическое, чтобы успокоить его моральные колебания, если они будут — а кстати, и обещание направить суда с зерном, ежегодно направляемые из Египта для бедняков Мекки (с войной отправка оборвалась, и Абдулла на это жаловался). Тот же стиль иранских сказок, в котором переводчик, хотя и был неправ, счел нужным обратиться к великому шерифу:

«Высокородному господину, Отпрыску Благородных, Венцу Величия, Пальме дерева Ислама и всемогущего племени корейшитов; возвышенному, могущественному и прославленному Господину, Сыну властелинов и шерифов, почитаемых и почтенных, Его Превосходительству Шерифу Хуссейну, Повелителю мужей, Эмиру Мекки, святого города, к которому поворачиваются при молитве, посещаемого Правоверными, благословение которого падает на всех людей…»[178]

Хуссейн был изумлен, уязвлен и удручен. 9 сентября он ответил верховному комиссару и просил его — вежливо — пренебречь пустыми титулами, но не пренебрегать границами. Они требовались не только для него, но и для тех, кто был на его стороне, и согласие зависело только от их принятия или непринятия.

Когда Индия отказалась от предложения направить советников к султану Ассирии, почти все арабские дивизии были расквартированы в Сирии или Месопотамии. Высадка союзников на сирийском берегу немедленно оказалась бы, по одному приказу «Ахад», опорой для всех арабов, служивших в турецкой армии, и арабским странам были бы переданы инструкции «Фетах» относительно войск, высаженных в дружественной стране[179]. Но переговоры между великим шерифом и сэром Генри Мак-Магоном продолжались [шесть?] месяцев; Джемаль, если еще не знал имен заговорщиков и функционирования их организаций, уже догадался об их существовании — с большей точностью, чем службы в Каире, ведь заговор угрожал ему. В марте он начал вешать подозреваемых; в июне 25-я дивизия, расквартированная в Дамаске, полностью арабская и в руках «Фетах», дивизия, которая поднялась бы первой, если бы было достигнуто определенное соглашение между верховным комиссаром и великим шерифом, была направлена в Галлиполи; а затем арабские подразделения в Сирии заменялись турецкими всякий раз, когда Джемаль мог это сделать. В августе, в то самое время, когда сэр Генри Мак-Магон считал преждевременным установление границ, на главной площади Дамаска были установлены одиннадцать виселиц; приговоренные кричали под виселицами о своей вере в свободу арабов; среди них был один из основателей «Фетах», Михмисани (арестованный по другому обвинению). После долгих пыток он умер, ничего не разгласив.

«Незваные» изо всех сил старались поторопить переговоры. Напрасно: они приобрели политический характер, и верховный комиссар, хотя тоже старался их поторопить, подчинялся волоките Министерства иностранных дел. Тогда вмешалась одна из тех личностей, иногда ожесточенных, иногда решительных, иногда то и другое сразу, которые собираются брать судьбу приступом, и не раз добиваются успеха в ходе истории.

Капитан Фаруки был одним из иранских офицеров, направленных в Галлиполи со своей дивизией. Он перешел линию фронта, добрался до англичан и просил, чтобы его допрашивал офицер разведки, с целью дальнейшего его направления в штаб Интеллидженс Сервис в Каире. У него была информация первостепенной важности, которую следовало передать от имени тайного военного общества, объединявшего большую часть иракских офицеров.

Это был «Ахад». Но общество вовсе его не посылало. Счел ли он после повешений, что какое-то недоразумение разделяет арабов и союзников, и что частная инициатива его развеет? Было ли его недоверие к европейцам меньшим, чем к управляющим комитетам? Хотел ли он прежде всего сыграть в этом собственную роль? Он ее сыграл. «Ахад» не уполномочивал его, но он хорошо знал это общество. Более отважный и более неосторожный, чем все, кто встречался англичанам до сих пор, лучше информированный, чем Абдулла, он передал имена и шифры. Долгие допросы, которым он подчинялся со всей душой, вывели на свет, что «Ахад» куда более распространен, чем представляли себе самые оптимистичные из «Незваных». И он заставил их понять или предположить, насколько эти общества (Фаруки знал «Фетах» меньше, чем «Ахад», но лучше, чем то и другое знали в Каире) были связаны с великим шерифом; какой могла быть его роль; и что он ни в коей мере не собирается торговаться, он собирается добиться соглашения, которое позволяло бы ему действовать в Сирии.

Как всякого значительного пленного, его допрашивали «Незваные». Те сразу поняли, какую помощь он оказал арабскому делу, и придали ему решающую ценность в глазах верховного комиссара. Фаруки принес доказательства того, что они твердили уже шесть месяцев, он показывал, что арабское восстание — еще более неотложное дело, чем они считали…

Тогда верховный комиссар ответил и обратился к великому шерифу[180], упомянув об условиях, поставленных в первом письме, своему правительству, оно приняло их со следующими оговорками: побережье Леванта, от Мерсина до Сен-Жан-д’Акра, которое не могло считаться чисто арабским, было исключено из предполагаемого разграничения — арабы считали, что Англия и их советники будут английскими — «специальные административные соглашения» следовало заключить по поводу вилайетов Багдад и Басра. Достигнув соглашения по этим пунктам, в регионах, где Великобритания была свободна действовать, но не во вред интересам ее союзника — Франции, она «была готова признать и поддержать независимость арабов всех регионов в границах, предлагаемых шерифом Мекки».

Это было первое соглашение, одновременно точное и формальное, с Великобританией. Оно признавало, как минимум, авторитет будущих арабских государств в Дамаске, Хомсе, Хаме, Алеппо, Палестине и Аравии до Мекки. Это на него великий шериф, если бы не мог добиться большего, собирался опереться, чтобы вовлечь арабов в войну на стороне союзных сил.

5 ноября он согласился с исключением прибрежных турецких регионов (Мерсина и Адана); напротив, он настаивал, что прибрежная Сирия была всецело арабской, и к тому же отказывался от исключения Александретты. Он допускал английскую оккупацию Багдада и Басры после войны на том условии, что эта оккупация будет временной.

Мак-Магон ответил 13 декабря, приняв отказ Хусейна от вилайета Адана, теперь его отказ включить прибрежную Сирию в свободное арабское государство основывался не на том, что она не была арабской, но на том, что здесь были задействованы французские интересы. Он оставался туманным по поводу вилайета Ирак, позволяя будущему определить его судьбу.

1 января [1916 года] Хуссейн, получив длинный рапорт от Фаруки, интерпретировал ответ Мак-Магона относительно Ирака как принятие его предложений; и, научившись от своего корреспондента тому, что будущее — небесполезный персонаж, доверил в свою очередь этому призраку самому распорядиться сирийским побережьем. Не преминув при этом уточнить, что, не желая смущать доброе согласие между Англией и Францией, он не собирается оставлять никакой иностранной власти «ни на одном квадратном метре своих территорий»[181] и использует по окончании войны первый случай, чтобы восстановить целостность Сирии.

Он доверился Англии и хотел закончить опасную и уже затянувшуюся переписку, чтобы не подвергаться риску быть обнаруженным из-за формальных разногласий, когда уже достигнуты предварительные договоренности, которые он продвигал одновременно с переговорами. Верховный комиссар тоже не хотел рисковать, ведь его провал вернул бы вопрос о священной войне. И в последнем ответе[182], где — после того, как он сообщил Хуссейну, что тот не должен надеяться на ослабление англо-французской солидарности после войны — позволил ему назначить час восстания.

Хуссейн, как только отправил верховному комиссару свое последнее послание, направил своего сына Али, чтобы тот поднял воинов из племен Хиджаза, и снова направил Фейсала в Дамаск. Турки, готовившие новую экспедицию против Египта, просили войска у великого шерифа. Али был официально назначен, чтобы собрать хиджазский контингент. Фейсал прибыл в Дамаск, окруженный гвардией из проверенных вассалов, чтобы предъявить их как авангард этого контингента, и Джемаль принял их за него, с почестями, положенными их чину, и с выгодой, которую могла извлечь турецкая пропаганда. Но арабские дивизии были рассеяны; штатские были под подозрением, среди них — большое число членов «Фетах», которых арестовывали сотнями и часто пытали. Фейсал считал чудом, что ничего существенного пока не открылось (очень немногие из заговорщиков были так же осведомлены, как Фаруки). Хуссейн в Константинополе вместе с Фейсалом обращался к Джемалю, чтобы пытки прекратились, чтобы арестованные были «всего лишь» казнены! Напрасно. Общества не были разрушены, но были пока что беспомощны. Начался голод, и энергия народа обратилась против него, а не против турок. Джемаль, который весь 1915 год пытался, не считая повешений в Бейруте, привлечь сирийцев на турецкую сторону, начал террор.

А Лоуренс продолжал издавать секретный бюллетень о ситуации в турецких войсках, улучшавшейся день ото дня. Ньюкомба вернули в Англию. Хогарт, приехавший в Каир, основал там Арабское бюро[183], маленький штаб информации, отвечавший за то, чтобы передавать верховному комиссару все, что касалось арабских местностей, и подчинявшийся лишь Министерству иностранных дел. Так Арабское бюро избегало подчинения штабу Египта, и арабское дело больше не было в руках его противников. Хогарт понял из первых же писем Лоуренса, что никаких эффективных действий не могло быть предпринято в Аравии, пока люди, которых оно воодушевляло, подчинялись тем, кто был настроен к нему враждебно.

Глава IV.

Генерал Тауншенд[184] укрепился в Куте с двенадцатью тысячами человек — крупнейшей частью англо-индийского экспедиционного корпуса, уже настигнутого бери-бери[185] — чтобы остановить продвижение своего противника Нур-Эддина на Басру: Кут давал власть над Тигром. Когда он решил эвакуировать гражданское население, шесть тысяч арабов, политический офицер[186] сообщил ему, что если турки не примут их, то дети и женщины погибнут в пустыне. Тауншенд снабдил их охраной и ждал армии подкрепления[187]: 8 декабря [1915 года] генерал Эйлмер принял командование подразделениями, не включенными в экспедиционный корпус, перегруппированными, укрепленными и собранными в корпус армии на Тигре. Армейский корпус меньше чем в двадцать тысяч человек…

На следующий день начался обстрел Кута. Войска, которые поддерживали Тауншенда выше излучины реки, были переброшены в город, и осажденные были вынуждены взорвать мост. Соединиться с Эйлмером по его прибытии к Куту стало для них невозможным; у них не было дерева, чтобы навести другой мост, а чтобы перейти реку на арабских лодках, им требовалось девять дней. Но недостатка в продовольствии не было.

Месяц спустя авангард армии подкрепления атаковал. Он был разбит; интендантство Кута в тот же день обнаружило, что украдена тысяча мешков муки. Однако Нур-Эддин, по всей видимости, отступил перед основной частью корпуса английской армии. Фон дер Гольц заменил его Халиль-пашой[188], прибытие которого к Ктесифону было уже делом решенным, и обещал тому две дивизии подкрепления. Нур-Эддин уже окопался вокруг Кута, на пятнадцать километров траншей, и в Месопотамии начались дожди.

20 января [1916 г.][189], Эйлмер атаковал снова, но должен был отступить, потому что начался разлив Тигра. Он вновь предпринял атаку два дня спустя, но напрасно: он потерял четверть своих сил, индийские солдаты начали дезертировать; в Куте оставалось продовольствия на четырнадцать дней[190].

Тауншенд приказал обыскать город, нашел зерно, складированное для караванов из Персии. Он собирался предпринять вылазку с тремя тысячами еще годных к бою людей, чтобы соединиться с Эйлмером за турецкими линиями. Но это значило оставить туркам всех раненых…

Город перешел на половинный паек[191]. Цинга присоединилась к бери-бери. Начали забивать лошадей, но индийские солдаты, которые отказывались есть конину, скоро были неспособны сражаться[192]. Разлив Тигра увеличился: гарнизон и жители наводили дамбы. Эйлмер, не получая новостей о подкреплениях, которых ждал из Галлиполи, должен был атаковать без них; напротив, турецкие войска, обещанные фон дер Гольцем, прибыли в Мосул. И если бы турки разрушили большие дамбы в верхнем течении Тигра, вся равнина была бы затоплена, и наступление Эйлмера невозможно.

Но русская армия, которая только что заняла Эрзерум, спустилась к Багдаду через Персию и блокировала Кирманшах[193], последний иранский город. Хотя русские телеграммы были оглашены в Куте, дезертирство в индийских войсках увеличилось.

Слабым местом линий турецкой блокады был редут Держалла перед Эссином, который должен был первым задержать Эйлмера. 25 февраля было условлено, что Тауншенд (интенданты которого за три месяца смогли достать дерева), когда появится английский авангард, сумеет под вражеским огнем навести два временных моста в направлении этого редута.

В тот же день немецкая авиация бомбардировала Кут в первый раз.

29-го русские были в Кирманшахе; но непрекращающийся проливной дождь обездвижил Эйлмера. Турки укрепили редут. В конце недели — Эйлмер все еще не атаковал — к туркам перешли арабские перевозчики: они знали, что Тауншенд готовил временные мосты. Плавающие мины, отнесенные дрейфом, направленные против турецкого транспорта, отзывались на песчаных берегах, взрываясь среди ночной грозы с фантастическим и напрасным шумом… Наконец 8 марта на рассвете яростная канонада началась на гребне Эссина. Туман сгустился на песках, едва разрываемый взрывами снарядов Эйлмера на редуте. Защитники Кута видели, как турецкие резервы прорываются к нему в тумане, взбираясь туда, где шла невидимая битва. После полудня туман улегся. Под скорбным красным солнцем, среди размокших песков, пахнувших морем, турки занимали гребень. Редут не был взят.

Послезавтра Халиль-паша предложил Куту сдаться. Через месяц паводок мог достигнуть максимума и унести большую часть защитников. Тауншенд сознавал, что экспедиционный корпус недостаточно силен, чтобы его освободить: а Халиль ожидал еще четыре дивизии. Тауншенд передал послание в штаб Басры: стоит ли ему вступать в переговоры? Он собирался сдать город, если турки позволили бы ему соединиться с Эйлмером, вместе со своими людьми и ранеными. Басра передала послание в Лондон, там, в свою очередь, ответили: «Нет». В это время Лоуренс был вызван в Месопотамию[194].

12 марта Эйлмер был освобожден от командования[195].

Генерал Горринг, который уже взял Ансарийе, заменил его. 15-го река затопила траншеи на передовой, изолировав большинство лучших оборонительных сооружений. В конце месяца насчитывалось около шестисот случаев цинги, начиналась жара.

Горринг должен был атаковать 5 апреля. 4-го вечером осажденные увидели, что на гребне Эссина зажглись турецкие сигналы. Сначала зеленые огни, что значило: «направьте боеприпасы», потом красные: «враг наступает». Утром Горринг телеграфировал: турецкие линии на передовой были разбиты.

Артиллерия Кута обстреливала транспорт, который доставлял вражеские подкрепления к Эссину. За гребнем слышалась напряженная канонада боя. Горринг не телеграфировал. На завтрашнее утро[196] активность транспорта возобновилась: очевидно, были поспешно вызваны новые турецкие подкрепления. Цепь кораблей была затоплена, затем установился туман. Когда он рассеялся, миражная дымка укрывала Эссин, огромный, как в опере, оазис, содрогавшийся от взрывов пушек. За миражной водой поднималась к городу настоящая вода. Все годные к бою люди были брошены на дамбы. Радиостанция Кута посылала сигналы, но они терялись в тумане; главный радист, единственный техник, был ранен. Наконец в десять часов вечера пришло сообщение от Горринга: «Не стреляйте в направлении реки». И все.

На рассвете — новая телеграмма: «Взял две передовые позиции в Сеннайят. В целом четыреста метров». Сеннайят был главной турецкой позицией за гребнем. Оттуда велась самая интенсивная стрельба, которую слышали там осажденные. Настроение в Куте поднялось, как в Иерусалиме во время Пасхи: торжествующие осажденные поднимались по переулкам на террасы, где местная толпа пряталась под старыми промокшими пальмами. Курс рупии возрастал от часа к часу.

В 8-30 бомбардировка прекратилась. Потом возобновилась. К 11 часам снова установился мираж. «Готовимся к атаке», — телеграфировал Горринг. Снова ничего, кроме канонады, скрытой за миражом в глубине ночи. Наконец, в час ночи — новая телеграмма: «Атакуем только завтра на рассвете». Тауншенд, в отчаянии, к тому же больной, больше ничего не понимал и сомневался, открывать ли огонь по реке, поэтому он, не без гнева, потребовал информации, чтобы согласовать свои действия с армией подкрепления. Никакого ответа. Бой, казалось, удалялся… Назавтра на рассвете грохот канонады вновь начался, еще дальше, чем вчера. Опять никаких новостей от Горринга. Радист Тауншенда снова связался со штабом в Басре, откуда ответили:

«13-я дивизия предприняла попытку атаковать на рассвете. Обнаруженная в ста метрах от турецких траншей, вынуждена была отступить с тяжелыми потерями. Роют траншеи, перестраиваются и эвакуируют раненых».

«Раз они копаются в земле, — проворчал Тауншенд, — то атаковать больше не будут». Турецкая пехота в траншейной войне была одной из первых в Европе: это уже увидели в Дарданеллах. Продовольствия оставалось на девять дней[197]. Тауншенд собирался форсировать проход с семьюстами годных к бою людей, которыми еще располагал. Вражеские пустые траншеи, как и его покинутые траншеи, превратились в реки. Дальше — Тигр, вышедший из берегов…[198]

Лоуренс собирался прибыть в штаб Горринга.[199]

Он ожидал, что его примут прохладно, так и случилось. Когда Тауншенд вышел на Багдад, «Незваные», к всеобщему раздражению, утверждали, что его успех долго не продержится: индийская армия пока что встречала лишь арабский контингент, не собиравшийся сражаться за Турцию; все изменилось, когда они встретились с анатолийскими войсками. Они просили о достаточной организации пропаганды — располагающей достаточными средствами — чтобы объединить племена: ненависть к туркам должна была позволить армии генерала Тауншенда прибыть в Багдад освободителями, если бы она организовала вокруг себя арабские иррегулярные силы. Тауншенд отвечал им, что она прибудет туда, потому что она сильна сама по себе. Теперь же сипаи армии подкрепления уже формировали пехотные полки: их лошади, ослепленные насекомыми, больше не были пригодны для боя.[200] В Куте каждый день насчитывали столько же умерших от голода, сколько от цинги, а русские остановились в Кирманшахе.

К счастью, информаторы Лоуренса говорили, что ситуация в осаждающей турецкой армии была немногим лучше: сыпной тиф вывел из строя больше половины ее сил. И ее коммуникации — даже Тигр — пересекали пустынные пространства, где властвовали разбойники-кочевники. Турецкая армия была неспособна сохранять за собой Тигр на протяжении тысячи километров: тем более — продвигаться в пустыню.

Официально Лоуренсу было поручено подготовить выпуск карт в регионе и обучить аэрофотосъемке специалистов индийской армии. Тайно — вести переговоры о снятии осады или отходе армии Тауншенда; а со своей стороны — попытаться разрушить турецкие коммуникации с помощью арабов.

Он вышел на связь с вождями кочевников. Как утверждали его информаторы, они были готовы к восстанию, если бы только их обеспечили боеприпасами. Лоуренс знал их за отличных воинов, когда они сражались с турками, а не служили им. Города Неджеф и Кербела уже поднялись. Но надо было ударить одновременно: бедуинам сирийской пустыни — по линии турецких коммуникаций, курдам — между Мосулом и Багдадом, арабам — из великой пустыни. Чтобы парализовать осаду Кута, на первое время было достаточно, чтобы в игру вступили руалла и несколько других крупных племен; но необходимо было, чтобы арабское восстание расширилось — Кут не мог быть спасен, а Багдад взят, если бы Халиль-паша не стал из осаждающего осажденным.

Этого нельзя было предпринять без согласования со штабом армии подкрепления. Лоуренс во второй раз собирался оказаться лицом к лицу с имперской волей Индии. Но сейчас у него были на руках лучшие карты, чем когда он собирался отправиться советником к Идриси.

Снова отказ. Он заметил им, что лорд Китченер, генералиссимус, признал восстание арабов в Месопотамии против турок; на что ему было отвечено, что правительство Индии несогласно по этому вопросу с лордом Китченером, генералиссимусом. Арабы нападали на английские суда, которые поднимались по Тигру, разграбляли английские конвои. Именно арабы принесли Халиль-паше новость, что осажденные готовят два временных моста. «Арабское население в Куте внушает много беспокойства», — несколько раз передавал Тауншенд; он укрепил свою полицейскую службу. В случае поражения он ожидал генерального восстания в тылу английских войск до Басры и, несомненно, подъема в Персии и Афганистане. «У меня, — писал он, — было достаточно времени узнать, что представляют собой арабы: это бандиты, подлые и жестокие. После битвы на Курне они безжалостно перерезали глотки отступавшим туркам. Они всегда на стороне сильного. Турки хорошо их знают и умеют с ними обращаться как следует».

Беседа проходила на борту пышного пакетбота, где помещался штаб, под широкими полотнищами шатра, который укрывал от падающих лучей солнца и от мух, гроздьями облеплявших пологи вавилонских дворцов. Лоуренс заметил, что, если арабы нападают на английские конвои, то нападают и на турецкие; что арабы действительно бежали из Кута, но не в таких количествах, как индийские солдаты; что, если некоторые информаторы Халиля были арабами, то те, кто был на секретной службе Тауншенда, тоже были арабами; что от этого населения, «внушающего беспокойство», британцы не понесли ни одной жертвы, и приписывать это стараниям полиции было бы чересчур; что арабские деревни приняли экспедиционный корпус с радостью; что восстание в Неджефе и Кербеле было свершившимся фактом; что, наконец, с октября начальник английской политической службы в Месопотамии сообщал, что поведение экспедиционного корпуса толкало арабов на сторону турок. Ему было известно, что эти аргументы не убеждали его собеседников. Они сказали ему о «духе товарищества между турецкими и британскими офицерами». Большая часть офицеров колониальной армии Индии предпочитала турок арабам: недоверие к побежденным туземцам было в их природе. Презирая арабов[201], они почти не знали их, с одинаковым враждебным недоверием валили в одну кучу головорезов, торговцев коврами, шпионов и шейхов кочевых племен. Они были убеждены, что арабы лишь выбивают деньги и не сражаются.

Переговоров с верховным комиссаром Египта, если им и было о них известно, было им недостаточно. И Лоуренс понимал, что воля арабов к независимости вовсе не изменит точку зрения англо-индийского штаба, а только еще больше будет его раздражать. Они инстинктивно уподобляли офицеров «Ахад» индийским националистам, считая их скорее предателями турок, чем освободителями собственного народа. Лучшие английские офицеры в Индии считали альянс с арабами недостойным Империи; и их желание сохранить достоинство побуждало их лишь укреплять предрассудки их коллег, которым они сами были не чужды. Наконец, штабу не было неизвестно о «секретной» миссии Лоуренса. Хотя она была одобрена Китченером и главнокомандующим в Месопотамии, они упорно не одобряли ее. Сэр Перси Кокс, начальник политического бюро, отказался принимать участие в переговорах, которые «подрывали английский престиж значительно вернее, чем поражение». Лоуренс сам был уверен, что они провалятся. Он участвовал в них лишь потому, что получил приказ, и слушать, как упрекают его кадровые офицеры: «эта миссия недостойна солдата»[202], — это не ослабляло ту антипатию, которую они ему внушали. К тому же он выказывал большую агрессивность, чем обычно — организация кампании казалась ему плачевной; и арабское дело не выиграло ничего ни от его миссии, ни от его гнева.

Нет сомнений, что Лоуренс верил в глубокую эволюцию Империи, видел ее федерацией, основанной на свободном соглашении, где арабское королевство должно было найти свое место и выгоду. Нет также сомнений, что поведение Тауншенда совпадало с поведением штаба, которому было поручено помогать ему. Дискуссия, полная умолчаний (штаб не знал о переговорах, предпринятых Хуссейном), не интересовала Лоуренса: он глядел на позолоту 1900 года в баре, изъеденную всеми насекомыми Тигра, и хотел лишь пройти стороной мимо всего этого. Ценность восстания не могла быть доказана ничем, кроме самого восстания. Однако у него не было возможности это проверить. Было необходимо вмешательство авиации[203], чтобы позволить Тауншенду продержаться на время подготовки арабской интервенции. Он ничего не мог поделать, кроме того, что сам считал невыполнимым: добиваться отхода турецкой армии.

Сопровождаемый начальником Интеллидженс Сервис в Месопотамии[204], он появился за вражескими линиями как парламентер, чтобы вести переговоры об обмене ранеными. Им, согласно традиции, завязали глаза; Халиль-паша принял их тем же вечером. Они просили выслушать их наедине; миллион фунтов, затем два были с очевидным презрением и живым удовольствием отвергнуты.[205] Он оставил их на ужин[206]: вернуться к своим они должны были на следующее утро. Ужин прошел за обсуждением официальных предложений.

Халиль держался вежливо, смутно признавая, что английским парламентерам он был обязан честью отказаться от их предложений. Был подан пышный турецкий ужин, и беседа продолжалась на французском, среди великого безмолвия лагеря и осажденного города, когда тот и другой были полны умирающих, и не слышалось больше ни одного ружейного выстрела.[207] Несмотря на суждение Тауншенда об арабских обитателях Кута, Лоуренсу поручили просить, чтобы против них не было предпринято никаких репрессий. Халиль доброжелательно ответил, что вовсе не собирается предпринимать крайние меры; он повесит всего девять представителей знати. Ужин был подан в саду, под звездами Халдеи, снисходительными к мольбам.

Следовало договориться, чтобы больные и раненые индийцы были обменяны на пленных из турецкой армии; но те были в большинстве своем арабами, и Халиль не считал их турецкими пленными. Большая часть арабских пленных была заочно приговорена к смерти за то, что сдались добровольно. «Их единственное желание — перейти на сторону врага: ни одного нельзя поставить на передовую… Зачем их забирать? Чтобы расстрелять?»[208]

Как и офицеры индийской армии, офицеры Халиля твердили о подлости арабов: люди охотно считают подлыми тех, кто не по доброй воле сражается на их стороне. Но под их презрением, как и у их начальника, угадывалась враждебность арабов к ним: «Среди них нет ни одного, кому можно было бы доверять!» Лоуренс, насколько мог, поддерживал беседу, к удивлению Халиля, который спросил, откуда у него такой интерес к этим канальям. Каждая фраза генерала подтверждала то, что Лоуренс считал известным, каждая предполагала, что достаточно было лучше вести политику, и сила, затерянная в глубине пустыни, поднялась бы против этих презрительных турок и ослепленных англичан.[209]

Тонкий звон хрусталя отзывался среди поразительной тишины спящего лагеря, перед тифозным городом, агонизирующим среди библейских роз и мух…

Наутро[210] Лоуренс увидел вдалеке Кут, после чего ему завязали глаза.

Когда он снова добрался до штаба, ему объявили, что через три дня попытаются сбросить продовольствие с самолетов, и канонерка попробует прорвать блокаду.[211]

Три дня прошли[212], осажденные слышали, как за рекой снова идет стрельба. Турецкая масса перешла реку вне досягаемости пушек Кута. Город беспрерывно обстреливала артиллерия и немецкие самолеты. «Разлив задерживает нас», — телеграфировал Горринг. Снова замолкла канонада. Паек уменьшился до трех унций на человека. «Все подорожало в десятки раз», — сообщил генерал. Самолеты с продовольствием не прибыли.

16-го в полдень самолетов еще не было. Условия сдачи снова были обсуждены. Шестьсот годных к бою солдат не имели больше сил носить патронташи. Наконец — самолеты! Они должны были принести пять тысяч фунтов продовольствия: принесли три тысячи. Они вернулись на следующий день и принесли тринадцать сотен фунтов; два мешка упали в Тигр. «Посты перед Сеннайят разбиты, — телеграфировал Горринг, — жду пять тысяч человек подкрепления». Несмотря на риск расстрела турками, индийцы дезертировали лавиной.

Назавтра[213] канонада возобновилась под Сеннайят: Горринг наступал. Час за часом прибывали телеграммы из штаба: Горринг отступил перед турецкой контратакой, разбит новой атакой 13-й бригады. Еще одна турецкая контратака, в пятнадцать тысяч человек: некоторые английские соединения уже были атакованы до двенадцати раз. Самолеты с продовольствием не могли вылететь. Затем — снова буря; наконец, пять дней спустя, осажденные снова услышали стрельбу, но не появился никакой английский авангард, ни в Сеннайят, ни в Эссине. Британские самолеты облетели Кут, несмотря на туман, сбросили четыре мешка в Тигр, один туркам… Наконец, в 8 часов вечера, снова заработал телеграф: «Штаб с прискорбием сообщает, что атака на Сеннайят отбита врагом».

Два дня — ничего, кроме цинги, тифа и голодной смерти. 24-го в полночь канонерка «Джульнар» вышла, чтобы прорвать блокаду[214]. Тауншенд провел ночь на террасе штаба. Он слушал, как приближается яростная стрельба, видел, как близится торопливая дрожь канонады в ночи. Затем — тишина. На рассвете «Джульнар» увидели на мели у вражеского берега; ее винт попался в цепь, протянутую турками через Тигр. Шесть офицеров были мертвы.[215]

Она везла четыреста тысяч фунтов продовольствия.

26-го вечером генерал Тауншенд получил приказ встретиться с Халиль-пашой[216].

Фон дер Гольц был при смерти[217]. Турецкая армия, которой сдалась англо-индийская армия, состоящая из больных в лихорадке и трупов, насчитывала не больше двух тысяч пятисот человек, годных к бою.

Глава V.

Если Индия[218] вела свою игру, то Каир вел свою. Лоуренс вернулся в Египет[219] и узнал там, что арабское восстание было вот-вот готово разразиться[220].

С тех пор, как Фейсал вернулся в Дамаск, он советовал своему отцу выждать. Военные круги «Ахад» и «Фетах» начали опасаться, что Германия выиграет войну. Турецкая армия засела в Дарданеллах, но там она одерживала победы. Месяц за месяцем рассеяние арабских дивизий продолжалось, террор парализовал тайные общества, достаточно большое число их руководителей было подвергнуто пыткам, поэтому Фейсал мог каждый день опасаться, что его выдадут. Помощь, которую приносили Сирии англичане с тех пор, как начались переговоры между Мак-Магоном и великим шерифом, сначала была военной: восстание почти всех войск, размещенных на юге Тауруса. Она стала почти исключительно гражданской, потому что турецкие репрессии меньше ударили по «Фетах», чем рассеяние войск — по «Ахад». Хуссейн, одновременно с тем, как посылал Фейсалу тайные послания, которые его слуги возили в ножнах кинжала или между подошвами сандалий, официально адресовал ему приказ вернуться в Стамбул, чтобы там принять присягу на верность его семьи халифу, для успокоения младотурецких министров.

6 мая двадцать знатных пленных из числа самых значительных семейств — одни подозревались в принадлежности к обществам, другие просто во враждебности к турецкой администрации — были без суда повешены на рассвете, четырнадцать на главной площади Бейрута, шесть на главной площади Дамаска. Утром толпа обнаружила виселицы. Казнь была объявлена после полудня в газетах, распространяемых бесплатно. В первый раз арабы были казнены не за прямую или непрямую связь с врагом, а за преступление национализма: они хотели «отделить Сирию, Палестину и Ирак от османского султаната». Можно было ожидать, что Джемаль, путем заключений, пыток и казней наудачу, добился того, что «Фетах» был так же беспомощен, как пока что был «Ахад». Немецкая миссия собиралась объединиться в Хиджазе с турецкой миссией в три тысячи пятьсот человек, над которой она приняла бы командование[221].

Казни продолжались. Фейсал утверждал перед Джемалем, что у него не было никаких связей с приговоренными, разве что родственные, и старался замолвить за них слово. Паша время от времени приглашал его на прогулку. Автомобиль останавливался рядом с виселицами, у подножия которых ждали сирийские националисты с надетыми на шею петлями. И эмир, которого Джемаль доброжелательно вел под руку, проходил перед ними, как на смотре, пересекаясь с ними долгими взглядами, в то время как Джемаль наблюдал… до тех пор, пока Фейсал не получил, наконец, в пирожном послание, которое объявляло, что восстание должно начаться сейчас же: люди, собранные Али в племенах, соединились в Медине.

Он тотчас же стал добиваться позволения отправиться на инспекцию войск, собранных его братом «для священной войны и атаки на Суэцкий канал». «Было бы хорошо, — говорил он, — чтобы эти войска прибыли в Дамаск под командованием одного из сыновей великого шерифа. Например, Али, старшего…» Джемаль приказал ему самому принять командование — чего и добивался эмир[222]. Но — чего он не добивался — Джемаль сообщил ему, что Энвер собирается сам инспектировать это войско, и что они оба будут сопровождать Фейсала в Медину.

И вот генералиссимус Энвер, вешатель Джемаль, шериф и его сыновья обмениваются клятвами и почетными ритуалами. Затем все выходят, чтобы посмотреть на воинов священной войны.[223]

Они смотрят, как на пыльной равнине за стенами города разворачиваются войска: всадники на верблюдах, разыгрывая бой, нападают со всех сторон; кавалеристы шпорят своих коней, мечут копья, по обычаю незапамятных времен. «И все они — добровольцы священной войны?» — наконец спросил Энвер Фейсала. «Да», — сказал Фейсал. «И полны решимости сражаться насмерть против неверных?» «Да», — снова сказал Фейсал. В этот момент арабские вожди подошли, чтобы их представили. Шериф Модига, отведя Фейсала в сторону, прошептал: «Господин, убить ли их сейчас?» «Нет, — ответил Фейсал, — они наши гости».[224]

Шейхи возражали: два удара, и закончена война… Фейсал должен был оставаться среди них, вне слышимости, но в полной видимости, и защищать жизнь турецких тиранов, которые отправили на виселицу его лучших друзей[225].

В Медине стояли двенадцать турецких батальонов…

Наконец Джемаль и Энвер вернулись в Дамаск, но не отпустили Фейсала. Их недоверие все больше нарастало, но их отношения с семейством шерифа были характерными для старого Востока: они не доверяли Хуссейну так же, как и другим крупным чиновникам, но не больше; именно они направили его в Мекку, и они верили, что могут еще вести переговоры: шерифу всегда нужны были деньги. Война, на их взгляд, обездвиживала его: подняться против них сейчас значило войти в общее дело с неверными; сирийские националисты, быть может, на это и осмелились бы, но не шериф Мекки. И зачем ему было бы объединяться с союзниками, когда они были разбиты на большей части Востока?

Джемаль повесил еще несколько сирийских вождей; и Фейсал, еще раз вызванный им, в изумлении увидел в его руках телеграмму своего отца, который просил амнистии для заключенных националистов — и независимости Хиджаза как наследственного эмирата под его управлением[226].

После долгих колебаний Джемаль направил Фейсала в Медину. Чтобы пролить свет на это дело? Потому ли, что он считал все это лишь очередной куплей-продажей, и предпочитал — как и Хуссейн — вести переговоры через эмира? Или надеялся, что шериф посоветует отцу смириться, как бывало обычно? Или не хотел, удерживая его, обеспечить предлог для восстания в тот момент, когда арабские войска снова были объединены? Или, напротив, потому что предпочитал, как утверждал в своих мемуарах[227], вооруженное восстание, с которым собирался уверенно справиться, невыносимому недоверию, которое вызывала в нем игра великого шерифа? Несколькими неделями раньше немецкая миссия прибыла в Хиджаз. Джемаль срочно направил в Медину три батальона подкрепления под командованием Фахри-паши[228] — рубаки, в равной степени жестокого и энергичного, проверенного в «усмирении» Армении и в боях у Дарданелл. И взял в заложники телохранителей эмира.

Лоуренс собирался отправиться в Каир[229].

Через несколько дней Фахри телеграфировал[230]: «Бедуины покинули город под командованием сыновей великого шерифа. Вышлите подкрепление». Заложники бежали к руалла в Сирийскую пустыню.

5 июня Фейсал атаковал Медину. В этот день умер Китченер…

Бедуины не знали артиллерии: турецкая их устрашала. Напрасно Фейсал и его брат Али, сопровождаемые несколькими кавалеристами, которые сражались когда-то против союзников или против балканцев, атаковали под обстрелом. Одно из самых сильных племен предложило туркам, что они подчинятся, если их деревни не тронут. Фахри во время переговоров с ними поджег пригород Медины и сжег все, что оставалось там живого[231].

Переговоры оборвались, часть населения Медины была изгнана, Фейсал атаковал снова. Снова безуспешно. В тот же день его отец атаковал турецкие войска в Мекке, овладев городом в первом же бою. Турки укреплялись в фортах, стоявших на холмах, которые там возвышались, и в отдаленных казармах. Их комендант позвонил Хуссейну: «Говорят, что арабы восстали, заявляя о своей полной независимости. Сделайте с этим все, что сможете». «Мне также говорят, что они хотят независимости. Считайте, что я сделаю ради этого все, что смогу».[232] Турки обстреляли священную мечеть, убивая там молящихся правоверных; единство арабов было обретено, единство ислама — утеряно.[233]

Шериф Мекки перед мусульманским миром объявил турецкое правительство неверным. В насмешку над священной войной, которую вел халиф Стамбула, имея на своей стороне христианских союзников из Германии, ей была противопоставлена священная война, которую вел великий шериф вместе со своими христианскими союзниками из Англии. Не зная отныне, на какой стороне Бог, одни мусульмане теперь служили родине, другие — сильнейшей стороне.

Как только арабское восстание было провозглашено, племена изгнали турок из Рабега и Йенбо: затем — с помощью английского флота — из Кунфиды и Джедды, осада которой велась Фаруки[234]. Немецкая миссия, которая ждала в Йенбо турецких войск, была разбита, оставив часть своих документов: ожидалось, что она установит связь между Южной Аравией и немецким Юго-Востоком Африки, базой пропаганды и экспедиционной армией в Абиссинии, Сомали, Эритрее, Судане и, наконец, Индии; и выступит на Аден. Выжившие немцы добрались до Дамаска через Медину, где укрылись их турецкие полки. Хуссейн правил Меккой, Фейсал пытался управлять ураганом бедуинов, называвшимся армией. Но турки все еще удерживали Медину и железную дорогу. Почему Фейсал пытался атаковать город еще раз, не имея пушек?

Англичане должны были высадиться в Рабеге. Они обещали боевые средства лучше, чем у турок; время от времени Фейсал получал несколько старых японских ружей, которые взрывались, когда бедуины хотели их использовать.

Он послал Али в Рабег.

Местный шейх[235] был куплен турками. Когда Али разбил его и выгнал, то нашел в ближайших деревнях и горах оружие, выгруженное англичанами… и продовольствие. Он остался там, безмятежный, сытый до отвала. Фейсал ждал в горах… Не получая ничего из Рабега, он, по крайней мере, получил из Йенбо несколько горных орудий, несколько пулеметов с египетскими командами, которые англичане собирались там высадить. Они были посланы в Мекку, где оказались небесполезными Фейсалу, но турецкое вооружение в Медине было современным. Он снова атаковал город, взял аванпосты; но вражеские пушки покрывали девять тысяч метров, а пушки египтян — три тысячи.

Армия Фейсала еще раз отступила в горы. Каждое утро несколько десятков всадников исчезали. Фейсал не просил от своих войск большего, чем налеты на колонны турецкого снабжения, и с горечью мечтал об эффективной английской помощи, которой уже почти не ждал…

Собиралась ли она когда-нибудь прийти? Штаб армии в Египте был расположен к арабскому восстанию не больше, чем штаб в Месопотамии.

Практически не было установлено никакой связи с арабскими силами; не было проведено никакой военной разведки; не было выработано никакой тактической или стратегической точки зрения; наконец, не было никаких попыток уточнить местные условия и адаптировать к боевым нуждам материальные ресурсы союзников[236]. Генерал, командующий египетскими войсками, «что вполне естественно, не желал терпеть в своем отделе ни конкурентов, ни конкурирующих кампаний»[237], а никакого другого военного отдела не существовало. Верховный военный комиссар Мак-Магон без приказа штаба (который был в зависимости от штаба в Лондоне) должен был «вести войну в Аравии лишь с помощью атташе по иностранным делам».[238] Атташе, к которым военные практически не прислушивались, и которые не больше прислушивались к агентам Интеллидженс Сервис[239].

Восстание захватило почти все центры Хиджаза, важные боевые средства и шесть тысяч пленных; оно прекратило существование немецкой миссии в Южной Аравии, и поэтому английский флот на Красном море сохранял свободу действий; оно вскоре положило конец восстанию сенусситов и Дарфура; оно обездвижило все турецкие гарнизоны, размещенные от Маана до Индийского океана. Но турки сохраняли за собой Медину, гарнизон которой, усиленный войсками Фахри и миссии Штоцингена, насчитывал теперь двадцать тысяч человек; и железная дорога оставалась в их руках. Фахри собирался выйти на Мекку с мощной артиллерией, и его не встретил бы никто, кроме бедуинов с их египетскими пушками. И на этот раз арабы не обладали бы преимуществом внезапности.

Слова «арабское восстание» не значили больше ничего, кроме локальных волнений; совершилась обратная метаморфоза, бабочка стала гусеницей, не изменив своего названия. «Незваные» хотели навязать Турции то, чем была для Наполеона нескончаемая партизанская война в Испании. Великий шериф хотел, чтобы вооруженное восстание племен Хиджаза было связано с вооруженным восстанием в Сирии, подкрепленным крупной высадкой союзников в Александретте. И вот тайные общества и племена были предоставлены сами себе, вынуждая Турцию лишь к колониальной войне; восстание в великой Аравии заменила война в маленьком Хиджазе: как в Индии, как в Марокко, руководители восстания сражались вместе со своими вассальными племенами, и не более.

Арабы выиграли первую партию, но проигрывали вторую. Они хлопотали только о том, чтобы знать, высадятся ли союзники в Джедде, не с какими-нибудь старыми пушками, но с экспедиционным корпусом. Однако среди самих союзников не было согласия, им не хватало людей — и они помнили Кут.

Верховный комиссар был обездвижен, его «частную войну»[240] осмеивали, генерал Клейтон был смещен.

Перед его отъездом Лоуренс добился, чтобы Клейтон телеграфировал в Министерство иностранных дел, предложив его перевод в Арабское бюро; он был одним из главных редакторов его бюллетеня. Тогда он больше не подчинялся бы египетскому штабу.

Еще необходимо было, чтобы штаб не противостоял этому переводу. Самым разумным выходом со стороны Лоуренса было добиться того, чтобы в штабе его больше видеть не могли: способностей к этому ему было не занимать.

Он прибыл из Месопотамии на пакетботе, где были только два пассажира: некий генерал[241] и он. Генерал, по всей видимости, счел его фамильярным, и Лоуренс аккуратно разделил прогулочную палубу мелом на две части: для того, объяснил он генералу, чтобы они могли прогуливаться каждый по своей стороне, не опасаясь причинить друг другу беспокойство. Они подружились. Лоуренс, который получил неосторожное распоряжение сообщать все, что может по своей природе заинтересовать штаб, составил подробный рапорт, по его обыкновению, точный, где критиковал: качество литографских камней, применяемых для печатания карт, способ швартовки барж на набережной, нехватку подъемных кранов для разгрузки, отсутствие способа размещения вагонов, недостаточность медикаментов, слепоту и недальновидность медицинского корпуса — а также действия высшего командования и ведение кампании в целом. Когда главнокомандующий[242] потребовал этот рапорт, весь штаб просидел целую ночь, переделывая его. Отношения Лоуренса с его новым непосредственным начальником, противником восстания, «который заменил оценку сил противника до сотни людей оценкой до десяти тысяч»[243], были плохими. Лоуренс взял в привычку «пользоваться любой возможностью ткнуть их носом в их сравнительное невежество и непригодность в департаменте разведки»[244]; затем, опасаясь, что генеральному штабу хватит терпения с этим смириться, начал возвращать им рапорты, исправляя в них грамматические ошибки[245].

Несколько офицеров было направлено на арабскую сторону; и делегат от губернатора Судана, полковник Уилсон, имел резиденцию в Джедде. Все они, и Абдулла тоже, обратились в Каир. Великий шериф тем временем убеждал союзников, чтобы они направили к нему экспедиционный корпус, без которого, как говорил он, Мекка снова была бы захвачена, и в то же время заявлял, что враждебность правоверных не позволит предпринять высадку. Мак-Магон решил направить в Джедду для краткого пребывания единственного высокопоставленного английского чиновника, знакомого с семейством великого шерифа: Сторрса[246].

Просьба Лоуренса о девятидневном отпуске, чтобы сопровождать своего друга, не была встречена отказом.

Глава VI.

Когда Сторрс[247] и Лоуренс высадились в Джедде[248], эмир Абдулла, второй сын великого шерифа, собирался туда прибыть.

Полковник Уилсон, которого Лоуренс встречал в Каире и имел с ним тогда «короткий спор[249]», приготовил все лучшее для встречи эмира и двух английских посланников. Тишина, которая поднималась от мирных песков по улицам, мало-помалу овладевала жителями Джедды, не было шума, даже шепота; возбуждение, которое независимость принесла из Мекки в этот порт, лишенный паломников из-за войны, затерялось под великим солнцем, где, казалось, не было ничего живого, кроме гудения мух; и, выступая в сопровождении кортежа своих рабов с блестящим оружием, прежний вице-президент османского парламента, большой жизнелюб, уже одетый в светский костюм Аравии, пришел на встречу с англичанами, пока толпа молчаливо приветствовала их. Он только что одержал в Таифе скромную победу, и Лоуренс был очень заинтересован в том, чтобы познакомиться с ним.

Как применялась в Джедде власть нового государства? Не блестяще, отвечал эмир. Горожане питали к бедуинам, на которых основывалась власть Мекки, ненависть и презрение. Тут и там обычаи турецкого господства заменялись; вновь пришли обычаи, установленные Пророком: судьи получали в год по одной козе с каждого двора, им не платили, и их решения не записывались. «Когда у нас после войны будет время, — иронически добавил эмир, — мы отыщем в Коране суры, применимые к биржевой торговле…»[250]

Сторрс просил его сообщить Лоуренсу свои взгляды на военные операции, чтобы он довел их до каирского генерального штаба. Эмир посерьезнел: если бы мобильная колонна, которую турки готовили в Медине, вышла на Мекку, арабам, которые не получили оружия, обещанного Англией, оставалось «лишь умереть, сражаясь, под стенами священного города»[251].

Зазвонил телефон: из Мекки великий шериф вызывал своего сына.

Тот подошел. Он ввел своего отца в курс беседы, и великий шериф поручил ему повторить от своего имени английским офицерам то, что он собирался сказать. Он просил, чтобы одна союзная бригада была оставлена как резерв в Суэце, готовая к интервенции в Аравию. С ее помощью войска Восстания сосредоточились бы перед Мединой и атаковали бы город.

Сомнительное сосредоточение.

Лоуренс знал, как мало расположен генеральный штаб в Каире отвлекать бригаду от защиты Египта; и он был уверен, что высадка союзных войск уничтожит арабское движение[252]. Он ответил только, что не сможет успешно защищать представленную ему точку зрения, если не составит никакого личного мнения об условиях войны и о самой местности, и если не встретится с Фейсалом, командующим основной армией. Что визит к Хуссейну в Мекку для него невозможен — [пусть так], но он хотел бы, чтобы его доставили в лагерь Фейсала.

Абдулла вновь связался со своим отцом, с большими умолчаниями. Сторрс добился, не без сложностей, чтобы Абдулла написал своему брату Али, и тот позволил Лоуренсу доехать до лагеря Фейсала, если это не причинит неудобств. (Великий шериф, как всегда, загадочный, оставлял за собой возможность остановить путь Лоуренса в лагере Али, если это показалось бы ему нужным). Сторрс добился от Абдуллы, чтобы тот преобразил эту осторожную рекомендацию в приказ немедленно предоставить лучшего носильщика из своих всадников на верблюдах и надежного проводника. Лоуренс должен был переправиться морем в Рабег, где через два дня нашел бы лагерь Али.

Вечером великий шериф вызвал Сторрса к телефону. Неужели передумал?

— Хотели бы вы послушать мой оркестр?

— Какой оркестр? — в изумлении спросил Сторрс.

Хуссейн принял на свою службу духовой оркестр турецкого генерального штаба, захваченный в плен в Таифе. Они собирались играть в Мекке… и англичан поочередно пригласили к телефону, чтобы послушать их.

— Однако, — добавил великий шериф после этой любезности, — телефона недостаточно, и я сейчас же форсированным маршем направлю оркестр к вам.

Назавтра англичане возобновили беседу с Абдуллой. Можно было бы, сказал эмир, перед войной устроить это дело лучше. Достаточно было бы, чтобы он в июне поднял племена и взял в заложники паломников. Среди них было бы, разумеется, много турецких начальников и мусульманской знати Египта, Индии, Явы, Эритреи и Алжира. Эти тысячи заложников привлекли бы внимание заинтересованных крупных властей. Те оказали бы давление на Блистательную Порту, чтобы добиться свободы для своих соотечественников. Блистательная Порта, в военном плане беспомощная перед Хиджазом, должна была бы тогда или заключить соглашение с великим шерифом, или признать свою беспомощность. В последнем случае Абдулла вышел бы напрямую на европейские власти, готовый согласиться с их желаниями под гарантию неприкосновенности, данную через Турцию.

Пророк, о котором мечтал Лоуренс, имел мало общего с этим хитрецом. По меньшей мере, добавил тот с иронической усмешкой, Фейсал изо всех сил возражал перед их отцом против этого хитроумного плана.

Фейсал и Али были, возможно, менее тонкими.

Вечером[253] все собрались на ужин у полковника Уилсона. Англичане ждали Абдуллу на ступенях. Вечную тишину Джедды едва тревожило смутное пробуждение шорохов и шелест крыльев, которые приносит ночь к вратам пустыни. Позади людей [и] эскорта эмира, чье оружие и украшения слабо поблескивали в тени, плелась толпа подавленных людей, обросших бородами — как у больных и безумных, у тех, кто давно не брился — исхудалая толпа, и молчание их было как яма посреди приглушенной радости компаньонов Абдуллы. Как беглые каторжники, только что пойманные, эти люди были в обрывках формы, среди ночной толпы, одетой в белое, и в руках у них было что-то вроде огромных кувшинов, в которых англичане не сразу узнали трубы, и которые, хотя были из меди, не блестели.

— Оркестр моего отца[254], — весело представил их эмир.

Когда ужин начался, оркестр заиграл самые печальные из турецких мелодий. «Сыграйте что-нибудь иностранное», — крикнул один из гостей[255]. Со двора послышались нестройные звуки. Зазвонил телефон: шериф Мекки, в свою очередь, хотел послушать. Мелодия стала внятной: это была «Deutschland über Alles»[256]. Потребовали другой музыки, но от сырости Джедды кожа на барабанах растянулась. Их подсушили у огня, и зазвучала новая мелодия. Она называлась «Гимн ненависти»[257]… «Это, — сказал один из арабов, — всего лишь похоронный марш».[258] Но Лоуренс и Сторрс покатывались со смеху и распорядились одарить музыкантов…

Эмир Али в Рабеге, как ни был обеспокоен письмом, которое привез ему Лоуренс, выполнил инструкции, которые оно содержало. Лоуренс был связан со многими знакомыми эмира, и беседа была дружелюбной, несмотря на болезнь Али, в котором глубокое благочестие плохо смирялось с приказом помогать этому неверному. Но Лоуренс должен был его узнать: если каждый из сыновей великого шерифа был похож на Абдуллу, действия, предпринятые Арабским бюро, оказывались абсурдными, а восстание было заранее проиграно.

Действительно ли, как он писал, он выехал из Каира на поиски вождя, способного придать арабскому восстанию тот смысл, который оно несло в себе? Видимо, память обманывала его, он принял за воображаемую преднамеренность то действие, ценность которой была, напротив, в молниеносном очищении его замысла. До Джедды проблема арабского вождя не выдвигалась им ни разу — ни в письмах, ни в «Арабском бюллетене», ни в Месопотамии; для него, как и для его друзей, этим вождем был великий шериф. Именно этот ослепительный опыт, путаница в Джедде между турецкой системой и поразительным возвращением во времена хиджры[259], тонкие уловки Абдуллы на переднем плане той сцены, в глубине которой Лоуренс ощущал брожение запутанной и суровой эпопеи, — этот опыт побуждал его как можно скорее отвергнуть руководство Хуссейна, попытаться заключить его в рамки строго символические, и прежде всего поставить проблему вождя. То, что подлинный вождь существовал в великой Аравии, не было предрешено; но без этого вождя Аравии не было бы вовсе.

И, может быть, было еще что-то?

У всякого деятеля есть свой стиль действия: такой явный, что иногда он кажется не столько его чертой, сколько его судьбой. Когда Лоуренс подростком испытывал уверенность, основанную на тщательном изучении всего материала, которым он располагал, что военная архитектура Леванта не такова, какой ее считали, он вышел на поиски доказательств. Его путешествия в Сирии, его опыт в Каркемише, затем поездка в Месопотамию убедили его, что арабы не таковы, какими их считают, и он вышел на поиски доказательств. И, подобно зловещим и кровожадным духам песков, его ждали там призрачные музыканты, посланные через пустыню, проекты жизнелюба Абдуллы, невидимый и враждебный великий шериф, жонглирующий своим телефоном…

По крайней мере, он увидел, как в эмире Али проскользнула тень патрицианства, которую каждый узнавал в Горном старце[260], укрывшемся в своем запретном городе среди своих уловок и оркестров. Лоуренс узнавал ее по завуалированной враждебности, которую тот испытывал к англичанину и христианину, что на этот раз был его гостем. Он нашел его раздражительным и умным, легко устающим, нервным, упрямым: эмир был чахоточным. Но его фанатизма, болезненного благородства персидского принца, было достаточно, чтобы Лоуренс вновь вздохнул свободно. Али дезинфицировал его после Абдуллы.

Лоуренс выехал ночью[261], пересек территорию гарб, племени, которое два эмира ожидали увидеть на стороне турок. После сурового перехода через долгие кратеры, где колючие деревья с низкими ветками, которые ощипывали верблюды, казались подстриженными народцем призрачных садовников, Лоуренс, выдававший себя за сирийского офицера, перешедшего на сторону восставших, достиг лагеря Фейсала[262].

«Мы поставили верблюдов на колени у ворот длинного низкого дома. Мой проводник[263] что-то сказал рабу, который стоял там, держа меч с серебряной рукоятью. Тот ввел меня во внутренний двор, на дальней стороне которого, обрамленная колоннами черного дверного проема, стояла белая фигура, напряженно ожидая меня. Я почувствовал с первого взгляда, что это тот человек, искать которого я пришел в Аравию — вождь, который поведет Арабское восстание к его славе. Фейсал выглядел очень высоким, стройный, как колонна, в длинных белых шелковых одеждах и коричневом головном платке, закрепленном блестящим шнуром, алым с золотом. Его веки были опущены; черная борода и бесцветное лицо походили на маску при странной, застывшей настороженности его фигуры. Его руки были скрещены спереди на кинжале.

Я приветствовал его. Он пропустил меня в комнату и сел на ковер у двери. Когда мои глаза привыкли к тени, я увидел, что комната была наполнена молчаливыми фигурами, которые пристально смотрели на меня или на Фейсала. Его взгляд был сосредоточен на его руках и кинжале, который он медленно вертел в пальцах. Наконец он мягко осведомился, как я нашел путешествие. Я заговорил о жаре, и он спросил, какое расстояние отсюда до Рабега, заметив, что я доехал быстро для этого времени.

— И как вам нравится здесь, в вади Сафра?

— Здесь хорошо; но далеко от Дамаска».[264]

Глава VII[265].

— Хвала Богу, — ответил Фейсал, — и турки к нам ближе.[266]

На этом Лоуренс, вымотанный, ушел спать. Проснувшись, он осмотрел лагерь египетских артиллеристов, которых англичане высадили в Йенбо перед второй атакой на Медину. Фейсал присоединился к нему, на этот раз в одиночку.[267]

Потери были тяжелыми. Великий шериф направил мало продовольствия, ружей и боеприпасов; ни одного пулемета, ни одного горного орудия; никакой технической помощи, никакой информации. В течение многих месяцев не было даже денег, и Фейсал велел набить сундук камнями, запереть его на висячий замок, перевязать веревками, поставил его под охрану собственных рабов, и каждый вечерь этот сундук уносили в его палатку… Тридцать тысяч фунтов теперь поступали каждый месяц (Лоуренсу показалось, что сумма помощи, требуемой от Англии Хуссейном для армии Фейсала, была куда более высокой)[268]. Единственной эффективной борьбой, которую могла вести армия, была партизанская война с колоннами турецкого снабжения; для этого требовалось много скаковых верблюдов, а у эмира становилось их все меньше и меньше. Эти вылазки были доверены гарб, племени, которое удерживало берег; именно о них Али сказал, что ждал их перехода к туркам.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Лоуренс.

— Плясать под дудку Фахри, — устало сказал эмир.[269]

Турки собирались попытаться выйти на Мекку. Когда их колонна покинула Медину, Фейсал распорядился снова атаковать город тремя группами партизан, которыми командовали его братья, в то время как он перерезал рельсы. Если эта одновременная атака провалилась бы — а какая победа могла бы ждать ее, если их артиллерия была достойна лишь осмеяния? — она, по крайней мере, заставила бы турок вернуться в Медину. Нельзя было надеяться на что-то большее, чем нейтрализация атаки на Мекку.

Вслед за цепочкой рабов, несущих лампы, Фейсал и Лоуренс вернулись через пальмовую рощу в дом эмира. Его домочадцы ждали вечерней трапезы.

Лоуренс, которого все (кроме эмира) считали сирийцем, заговорил о первых казнях в Дамаске. К его удивлению, собрание — знать из Мекки, арабские офицеры, бежавшие из турецкой армии, кочевые шейхи, ни одного сирийца — стали возражать против его сочувственного тона: в ходе процесса установилась связь приговоренных с Францией и Англией. Им было неважно, Джемаль казнил их или кто-то другой: они были достойны смерти.

Теперь в молчании, лишь иногда подбрасывая некоторые каверзные вопросы, Лоуренс наблюдал. Был ли арабский национализм таким глубоким, что мог дойти до подобной суровости? Фейсал мастерски и скрытно управлял этой беседой, всегда готовой перейти в общий хохот: зная свое физическое превосходство, он проявлял готовность к шутке. Его стиль, казалось, был одновременно стилем его народа, его касты и его личности, как бывает в Европе у некоторых прелатов; и его народ, каста и личность казались в нем тремя выражениями одного и того же духа. Отражение источника этого духа Лоуренс бегло замечал в некоторых выражениях лица и словах Али.

«Я знаю, что англичане не желают Хиджаза, — наконец сказал эмир, — но разве они желали Судана? У них тяга к пустынным территориям, чтобы обустраивать их. Насильное благо, как и насильное зло — это страдание, и металл не любит пламя, преображающее его. У нашего народа будет тяжелый характер хромого калеки, пока он не встанет на собственные ноги».[270]

Некоторые из тех, за кем наблюдал Лоуренс, казались ему почти знакомыми: Мавлюд, начальник штаба, два раза пониженный в чине в турецкой армии за свой арабский патриотизм, взятый в плен англичанами и освобожденный ими за то, что просил дать ему возможность присоединиться к армии своих, когда узнал о восстании шерифа, Мавлюд, который крикнул ему, когда его разговор с Фейсалом зашел о египетских артиллеристах: «Не пишите о нас историй: оружие и бой — это будет цениться больше, чем разговоры!»[271] — он напоминал многих из пленных офицеров, которых Лоуренс должен был допрашивать, чтобы принять решение об их освобождении; и он узнавал шейхов кочевников, как узнавал бы неизвестный ему язык, происходивший от языка, ему известного. Все же их союз порождал нечто странное. Даже Фейсал… Этот сарацинский эмир побывал депутатом турецкого парламента, политиком в феске и рединготе. Великий шериф, когда его сыновья вернулись в Мекку, одетые по-европейски, направил их охранять вместе с вождями племен маршруты паломников; но кто находит свою прежнюю душу в государстве, которое когда-то покинул?

То, что объединяло этих людей, казалось национализмом, атмосферой «отечества в опасности», которая мелких сеньоров, одетых в лохмотья, вождей верблюжьих войск с варварскими косичками, до сих пор вечно одиноких между песками и Богом, делала похожими на добровольцев второго года французской революции.

Восторженность, которая требовала проверки. Ведь, хотя великий шериф им платил, они не знали, откуда шли ему деньги: сирийские заговорщики были достойны смерти в их глазах даже за частичную связь с англичанами… Лоуренс знал, что предполагать здесь патриотизм, похожий на западный — значит ровно ничего не понимать. Эти связи не имели для арабов истории: они не воспринимали ничего, кроме своих племен, и потому наши историки, привыкшие к истории оседлости, так легко видели в истории великих семитов лишь хаос. Лоуренс мало-помалу различал в тех, кто окружал его, два чувства: первое — яростное и всецело негативное: жажду прогнать турок; второе — уверенность, что арабы, как евреи — это соль земли[272], избранная раса, порождающая богов и пророков. Не то чтобы ислам играл религиозную роль: турки тоже были мусульманами. Но, так же, как всякое великое историческое движение в Европе несет в себе одержимость новой Римской империей, арабское движение несло в себе одержимость завоевательной скачкой Пророка, смешанным собранием народов, среди стука копыт и ржания лошадей, перед отбытием в неведомое. Лоуренс в первый раз встречался с патриотизмом, который относился к нашему так же, как восстание к революции — патриотизм без перспективы, опьяненный своим почином и равнодушный к своему исходу. Патриотизм, осознающий себя авантюрой.

На рассвете Лоуренс обошел лагерь. Возбуждение, которое он встречал, очень напоминало то состояние, в котором завариваются революции во всем мире, не только в Аравии: внезапное открытие мира без ограничений, эйфория переворота, влекущего за собой бегство хозяев, что несет в себе Апокалипсис, конец прежнего мира, достаточно слабого, чтобы обрушиться под веселье масс; момент, когда человеческая жизнь прекращает быть той мелочью, до которой низводит ее судьба, чтобы затеряться в сверкании братской надежды — все это сразу же поразило Лоуренса, и он обнаруживал, что идея, которая прежде была идеей арабской свободы, была похожа на это освобождение не больше, чем идея брака — на любовь с первого взгляда. Очарованный, но не ослепленный, он при этом достаточно хорошо сознавал, что этот золотой век, несомненно, закончится без золота.

Добровольцы, смеясь, перечисляли Лоуренсу (они тоже считали его сирийским офицером из-за формы хаки) мучения, которые его ожидали, если бы его вновь захватили турки[273]. Отвечая на шутки, он замечал: «Крепкие люди, но все ужасно худые, одеты в скудные рубахи, короткие подштанники, волосы прикрыты тюрбаном, употребляемым для всего подряд. Увешанные патронташами, они стреляют при первой же возможности. Долгой тренировкой они достигли умения целиться на мушку (без прицела). Хорошо стреляют на короткую дистанцию. Местность — рай для снайпера: сотни решительных людей, вооруженных легкими пулеметами, хватит, чтобы удержать дорогу»[274].

Девятьсот всадников на верблюдах могли пройти крупные расстояния, семь тысяч пехотинцев — бежать по несколько часов под самым убийственным солнцем на свете, лазать по горам, на вид непроходимым, которые знали только они одни. Алчность внушала им страсть к рукопашной схватке, ко всякому бою, обещавшему поживу. Но они служили целыми семьями: эмир нанимал на службу ружье, а не человека; после нескольких месяцев службы кто-то возвращался в племя, а сын или отец заменял его. Хотя они мечтали об огромных [пробел], они принимали добровольцев на службу только в их регионе, под командованием их собственных вождей; наконец, кровная месть, сейчас отсроченная, была всегда готова возродиться. «Из людей, способных прекрасно сражаться в одиночку, обычно выходят плохие солдаты[275]». Идея взять Медину с такими войсками была абсурдной.

Но нейтрализовать город и турецкие войска — вовсе нет.

Чего опасались Абдулла и великий шериф, чего опасался Фейсал? Что турецкая армия из Медины двинется на Мекку. Она могла это сделать, лишь перейдя через горы. Последняя заметка Лоуренса была такой: «Местность достаточно извилистая и сложная, она за пятнадцать дней поглотит тысячи турок, не оставив ни одного в правильном бою. Надо снабдить арабов автоматическим оружием и легкими пулеметами, с которыми они хорошо справятся; организовать из взятых в плен арабов турецкой армии, объединенных в лагерях Египта, регулярные подразделения под командованием профессиональных командиров, таких, как Мавлюд. Они закончат кампанию, когда армия Фейсала придет в действие. И еще нужно как можно скорее организовать в Йенбо базу и учебный лагерь, прислать технических консультантов».[276]

Начало казалось непростым.

Глава VIII.

Как и Фейсал[277], военный комитет в Лондоне ожидал атаки на Мекку. Министры напоминали о том, «что пришло из Румынии и Сербии», сообщили об «эффекте, который обеспечило бы в глазах мира поражение нового союзника, Хиджаза, если бы тот потерпел его из-за недостатка поддержки".[278] Но в глазах генерального штаба единственным средством спасти Мекку была высадка в Рабеге; эффективность этой высадки была обеспечена лишь шестнадцатью тысячами человек; это собирались изменить.

Лоуренс, высадившись в Порт-Судане, вернулся в Каир через Хартум, где находилась резиденция сэра Реджинальда Уингейта, которому было поручено военное руководство арабскими делами после Мак-Магона. Переведенный в Арабское бюро во время своей миссии, как он и ожидал, Лоуренс оказался единственным офицером разведки, который видел арабский фронт; он предстал перед Уингейтом не как докучный посетитель, но как офицер, исключительно хорошо информированный. Уингейт питал расположение к восстанию, но и к высадке, на которой штаб Египта теперь настаивал как никогда.

Однако арабские добровольцы, по словам Лоуренса, прекратили бы сражаться, если бы прибыла иностранная и христианская, хотя бы и союзная, армия; а какой был смысл в этой высадке, если не поддержка арабской армии? Но, если все противники высадки были противниками Восстания, и их предложения подразумевали, чтобы арабов просто бросили (на что не соглашался ни военный комитет, ни политические руководители), то Лоуренс, хотя и добивался отмены высадки, настаивал на возможности спасти Восстание. И он оказался в Каире не столько тем, кто просил прислать техников и пулеметы к Фейсалу, сколько тем, чьи аргументы позволяли отказаться от высадки без предательства и отступления.

Он заявил, что Рабег не имел никакого значения: что войска в Медине были парализованы не Рабегом, а присутствием Фейсала в горах Субх. Он внезапно завоевал симпатии. То, что он пренебрегал ношением ремня, стало в глазах окружающих лишь забавной слабостью. «Они стали проявлять вежливость ко мне и говорить, что я наблюдателен, что у меня есть острый стиль и характер. Они указывали, каким благом с их стороны было освободить меня для арабского дела в его трудном положении».[279]

И, чтобы все эти таланты не пропадали втуне, ему поручили печатать марки независимого Хиджаза. Хуссейн собирался провозгласить себя «королем арабских стран»[280]; Англия и Франция благоразумно собирались признать его королем Хиджаза[281].

Лоуренс, вскоре вызванный главнокомандующим, был перехвачен по пути его начальником штаба, одним из главных противников восстания. «Я был изумлен, когда при моем появлении он вскочил на ноги, наклонился вперед, схватил меня за плечо и прошипел: «Теперь только не напугайте его: не забудьте, что я скажу!»

На моем лице, вероятно, отразилась растерянность, так как его единственный глаз стал ласковым, и он усадил меня, и мило заговорил об Оксфорде, и что за прелесть быть студентом, и об интересе к моему докладу о жизни в рядах Фейсала, и о своей надежде, что я вернусь туда, чтобы вести дальше так хорошо начатое дело, перемежая эти любезности замечаниями о том, как нервничает главнокомандующий, и как он беспокоится обо всем, и как необходимо дать ему успокаивающую картину дел — хотя бы даже и в розовом цвете, поскольку они не могут позволить себе отвлекаться ни под каким видом.

В душе я был крайне удивлен и пообещал вести себя хорошо, но отметил, что я стремлюсь обеспечить арабам дополнительные припасы, оружие и офицеров, в которых они нуждаются, и, чтобы добиться этого, я должен привлечь на свою сторону все интересы, если необходимо (потому что на пути долга я ни перед чем не остановлюсь) — даже волнение главнокомандующего; на этом месте генерал Линден-Белл меня прервал, сказав, что снабжение — это его роль, и тут ему не надо напоминаний, и он считает, что сразу же, здесь и сейчас, может подтвердить свою решимость сделать для нас все, что в его силах».[282]

Доверие к Лоуренсу, то назначение и та ответственность, которые он принял на себя, основывались на сильной позиции Фейсала в горах Субх. Только эти горы защищали Мекку: только они, если бы арабы получили оружие, которое им с этих пор обещали, позволяли бы подготовить осаду Медины — или парализовать армию Фахри. Не успел Лоуренс высадиться, возвращаясь к Фейсалу, как эта позиция, по всей видимости, была потеряна.

Радио из Джедды передало ему призывы эмира. Турки объявили великого шерифа еще одним членом семьи Пророка, который собирался отправить послов во все племена. Они клеймили позором соглашение (к счастью, недоказанное) Хуссейна с христианами, провозглашали свое намерение «обратить на истинный путь сомневающихся арабов»[283], и объявили о своем приходе, которому предшествовало множество турецких дивизий. Арабы почти не верили в то, что продержатся против ста тысяч человек, экипированных по-немецки, и шейхи, которые рассчитывали на английскую помощь, не забыли о кампании в Куте.

Фахри-паша, покинув Медину с отрядом турецкого гарнизона, вышел на долину Сафра и горы Субх. Эмир, который ждал обещанного оружия, требовал срочных подкреплений из Мекки, хотя не надеялся их получить. Англичане направили несколько самолетов, но слабый египетский контингент, который их сопровождал, был больше занят тем, что защищал себя от арабов, собиравшихся их ограбить, чем войной с турками…

Несколько дней спустя — новые депеши: Фейсала атаковал Фахри, и он удалился в Йенбо. Побеги и дезертирство в его армии возросли.

Когда Лоуренс высадился в Йенбо, турки, которые спустились в долину Сафра к морю, ударили по порту Фейсала в Рабеге.

База в Йенбо была основана: провизия, боеприпасы, инструкторы. Освобожденные пленные, решившие служить шерифу (многие отказались, так как хотели служить лишь в качестве офицеров), формировали из добровольцев, выбранных среди крестьян, рабов и бедняков, подчиненных шерифу и его сыновьям, ядро регулярной армии. Наконец, хотя эмир и отступал, кочевники каждый день за справедливую награду сдавали в Йенбо турецких пленных.

Отступление Фейсала еще не вынудило его покинуть горы. Не могло быть и речи о том, чтобы он за девять дней преобразил свои войска в легкую пехоту с мощным вооружением, как предлагал Лоуренс. Все, на что он мог надеяться — что эмир, несмотря на свое отступление, удержится в горах и будет отгонять турок, пока его армия будет реорганизовываться.

Он выехал как можно скорее, чтобы встретиться с Фейсалом. Ему был дан в проводники сводный брат эмира джухейна; его земли окружали Йенбо. Молодой шейх ненавидел турок: они презирали его, сына абиссинской рабыни, за черную кожу. Лоуренс знал, что все чернокожие вожди готовы сражаться с турками и поэтому готовы служить великому шерифу. Тем внимательнее он расспрашивал того, на чьей территории должны были развернуться ближайшие бои.

Если кочевники, сказал шейх, были готовы подняться против турок, то не все их вожди были на это готовы. Его брат, эмир, выжидал, хотя большая часть его племени перешла на сторону восставших. Наследственный судья их племени служил проводником армии Фахри по территории джухейна. Шейх билли, территория которых граничила на севере с территорией джухейна, был в нерешительности. Он всему предпочитал мир, но, вынужденный сражаться, выбрал турок, и потому удерживал свою власть, боясь лишь победы арабов. Многие шейхи, решив, как и он, оставаться пассивными, не меньше, чем он, были готовы присоединиться к победителю. Те, кто ненавидел турок, не обязательно любил шерифа; застарелая кровная месть, едва сдерживаемая среди ополчения, совсем не сдерживалась в пока нейтральных племенах. Возникали тысячи проблем по части первенства и командования; наконец, даже те, кто хотел сражаться, хотели также получать плату, что оборачивалось долгой торговлей.

Однако Лоуренс не собирался поднимать разрозненные племена, которые туркам было бы легко разбить одно за другим. Он достаточно изучил тактику, применяемую Саладином против крестоносцев, чтобы знать ее эффективность[284]: он намеревался собирать армию Фейсала в каждом племени, по территории которого они проходили бы, в тот момент, когда они добирались бы до нее. Ему надо было завоевывать шейхов по одному, каждого в свой час; всякий успех в этом направлении должен был подразумевать победу. Успех тем более нелегкий, что он не мог действовать прямо. Скорее как пророку, чем как генералу, ему необходим был великий переговорщик.

Когда он прибыл в долину Нехль, которая, как ему сказали, была пуста, и где они с проводником собирались заночевать, огромная толпа теней сновала там в беспорядке: это была армия Фейсала.

До Йенбо оставался один переход…

«Масса армии Фейсала заполняла долину от края до края. Горели сотни костров из терновника, и вокруг них арабы готовили кофе, ели, спали как убитые, закутанные в свои покрывала, сгрудившись рядом вперемешку с верблюдами. Такое множество верблюдов, оставленных просто так или связанных, на всей территории лагеря создавало неописуемый беспорядок; постоянно прибывали новые, и старые ковыляли к ним на трех ногах, ревя от голода и возбуждения. Выходили патрули, караваны разгружались, посреди всего этого сердито брыкались дюжины египетских мулов.

Мы пробились сквозь эту сумятицу, и на островке спокойствия в самом центре долины нашли шерифа Фейсала. Мы остановили верблюдов рядом с ним. На ковре, разложенном на голых камнях, он сидел между шерифом Шаррафом, каймакамом Умарата и Таифа вместе взятых, его двоюродным братом и Мавлюдом, суровым, стремительным старым патриотом Месопотамии, теперь выступающим адъютантом. Перед ним секретарь на коленях записывал приказ, и в стороне еще один читал донесения вслух при свете посеребренной лампы, которую держал раб. Ночь была безветренная, воздух тяжелый, и незащищенный огонек держался твердо и прямо».[285]

Турки предприняли вылазку в тыл арабов; сражавшееся племя гарб, устрашенное мыслью, что враг может напасть на их семьи, рассеялось, чтобы соединиться с ними. Зеид, который командовал в отсутствие Фейсала, ушел на переговоры с племенами и едва не оказался захваченным в плен; тем не менее, он ушел от нападения, спас свою поклажу и верблюдов. Но его войскам не было другого выхода, кроме бегства в Йенбо.

Фейсал собрал пять тысяч человек и остановился в долине, чтобы пытаться защитить свою базу, теперь поставленную под угрозу.

Горы Субх были потеряны.

Собирался ли Фахри подняться до Йенбо или спуститься по берегу и пойти на Мекку через Рабег, который удерживал Али? У Фейсала еще не было службы разведки: его агенты, как и люди из племен, сообщали ему не столько то, что они видели, сколько то, что они выдумывали, и паника порождала чудовищ. Он перенес решение на следующий день, слушал жалобы до 5 часов утра, потом, наконец, улегся. Когда он уснул на туманной заре, Лоуренс видел, как его телохранители пробрались к нему, чтобы укрыть его своими одеялами…

Час спустя холод разбудил всех спящих. Пока рабы зажигали костер из пальмовых ветвей, новости сменяли друг друга, запутанные, нелепые; но все объявляли о приближении турок и неизбежной атаке.

Фейсал поднял весь лагерь с места. Позиция была плохой с военной точки зрения, а в случае внезапного разлива долина вся могла быть затоплена; и главное, он считал деятельность способом борьбы с паникой, которая уже охватывала армию. Арабские барабанщики начали свой лихорадочный сигнал. Огромная толпа обрела форму, распавшись на две части, будто от удара копья архангела. Эмир направился в большой пустой центр. Позади него, перед девятьюстами воинов верблюжьей гвардии, выступали под рокот боевых тамтамов его знаменосец, воин центральной Аравии с косами на груди, глашатай царицы Савской — и капитан Лоуренс.

Новый лагерь был сооружен в нескольких километрах. Аккуратный, окруженный кострами, защищенный египетской артиллерией: Фейсал начал упорядочивать дух своей армии, как собирался упорядочить лагерь. Он созвал шерифов и шейхов, принимал людей около своей палатки. Его спокойствие и молчаливость, те же, которые наблюдал Лоуренс, когда встретил его в первый раз, создавали в лагере смелую уверенность. Даже тоска, которой никто не смел показать ему, и которая стучалась в его палатку в первую ночь, когда вокруг непрерывным хором все бубнили жалобы, скоро прекратилась. Но войска потеряли убежище в горах, располагали только слабой египетской артиллерией, не были так многочисленны, как армия Фахри… Как хороший ученик Военной школы тот должен был атаковать, прежде чем спускаться к Медине. Если Фейсал был бы разбит, он вернулся бы в Йенбо: Лоуренс собирался вызвать английский флот с Красного моря, который попытался бы защитить город. Это был флот, который позволил племенам, управляемым Фаруки, взять Джедду. А если бы пал Йенбо…

Лоуренс уехал, чтобы организовать оборону Йенбо. Ночью, окольными тропками: турки уже патрулировали пространство между лагерем Фейсала и портом.

Он заснул от усталости, когда прибыл, но скоро его разбудили крики. Эмир Зеид безмятежно вступал в город. Он был самым младшим из братьев Фейсала; Лоуренс узнал его, когда был в лагере, нашел, что он достаточно расположен к его миссии и совершенно равнодушен к религиозным делам. Но Лоуренс счел его слишком юным для вождя — и Зеид был сыном турчанки. Он слышал, как тот сказал губернатору, который ехал позади него: «Дорогой мой, ведь ваш город в руинах! Я телеграфирую моему отцу, чтобы он послал каменщиков для ремонта общественных зданий». Его люди были, как и он, равнодушны к своему поражению; но их оставалось всего девятьсот.

Они защищали Йенбо не в одиночку: посланники назавтра принесли новость [о] поражении Фейсала. Фахри разбил его там, где расстался с ним Лоуренс: эмир прибыл.

Ворота, через которые вошла побежденная армия, назывались Мединскими воротами…

У Фейсала оставалось всего две тысячи человек. Остальные не попали в плен: они ушли в свои племена. И среди тех, кто следовал за ним, не было ни одного джухейна.

Однако территория джухейна окружала Йенбо.

Едва эмир обосновался, Лоуренс присоединился к нему.

Турки атаковали его артиллерией: он располагал лишь египетскими пушками под командованием превосходного арабского офицера[286]. Тот, не получив вместе со своей никуда не годной артиллерией ни дальномеров, ни мощной взрывчатки, а шрапнель его датировалась трансваальской войной[287], все же знал, что шум пушек сильнее влияет на кочевников, чем их эффективность, и, хотя не мог эвакуировать свои боеприпасы, «взрывал все в бешеном темпе, смеясь во все горло над таким способом воевать».[288]. Кавалерия Фейсала атаковала уверенно и чуть не прорвалась к турецких позициям, когда все левое крыло — джухейна, эмир которых был сводным братом чернокожего шейха, который вел Лоуренса в Нехль, ничего не объявляя, развернулось и необъяснимым образом поспешило обратно в лагерь. Остаток армии был переведен в Йенбо.

Лоуренс, обескураженный, пытался разобраться в этом загадочном сражении, когда вошел черный шейх и сел рядом с ними.

— Как? — спросил Фейсал в изумлении.

Джухейна, сказал шейх, были очень удивлены отступлением Фейсала; и все же он сам, его лейтенанты и их войска сражались всю ночь, одни, без артиллерии, пока обстрел не добрался до пальмовых рощ, и им пришлось, в свою очередь, отступить; половина людей его племени сейчас вступала в город; остальные ушли поить животных.

— Но почему во время боя вы отступили в лагерь раньше нас? — спросил Фейсал.

— Да чтобы кофе выпить. Мы сражались с восхода солнца и умирали от жажды и усталости.[289]

Эмир и Лоуренс разразились нервным смехом. Фейсал тотчас же отдал приказ джухейна обогнуть через пустыню и горы основную массу сил Фахри, атаковать исключительно его коммуникации и подкрепления, когда они стали бы наступать мелкими отрядами. Люди Фейсала и Зеида попытались бы удержать Йенбо.

Начали прибывать английские корабли. С двух сторон город был защищен морем; с двух других — равниной песка, где никто не мог бы пройти незамеченным. Вечером пять кораблей стояли на рейде, и их прожекторы ощупывали равнину, в то время как их пушки готовились стрелять, чтобы преградить пути к городу. Арабы не знали траншей; сарацинские стены были укреплены добровольцами, на их бастионах были размещены пулеметы Мавлюда. Паника сменилась возбуждением.

В 11 часов вечера с одного из аванпостов пришла весть: турки были всего в пяти километрах. С высоты минарета дозорные дали сигнал кораблям. Мощные морские прожекторы снова начали обшаривать пески, великое безмолвие которых едва тревожил шум настороженного города и последние крики на улицах, созывающие людей к оружию.

Когда рассвело[290], турки, отказавшись от Йенбо, вышли на Рабег.

Часть вторая. Поход на север

(фрагменты)[291]

Глава IX.

Подготовка к походу на Веджх[292]. Выступление (2 января 1917 г.) Мохаммед, эмир джухейна. Взятие в плен Эшреф-бея. Инцидент с джухейна и попыткой кражи верблюдов (см. «Семь столпов мудрости», главы XXI–XXV)

* * *

Мало-помалу Лоуренс учился заменять опытом — иногда горьким — арабский миф, который он принес с собой. Лагерь в Сафре не был арабским движением, он был одновременно армией крестового похода и ярмаркой; строгий ригоризм штаба Фейсала отражал арабское движение не в большей степени, к тому же оно слабело, когда эффективность английской помощи втайне становилась очевидной. Сначала Лоуренс ощутил те препятствия, которые проявлялись уже в чернокожем шейхе: кровная месть, которая делала из каждого клана обособленную армию, подчиненную исключительно ее собственным вождям, отказ сражаться далеко от территорий своего племени, право покидать армию, за исключением моментов боя, предпочтение, отдаваемое не главной цели, но той цели, которая сулит больше поживы. За пределами [пробел] Лоуренс старался прояснить природу арабской храбрости и отношение своих союзников к деньгам. Его действия основывались на них обоих; если они не были такими, как говорили враги арабов, они не были и такими, как предполагал он.

Арабы хотели получать плату. Большая часть сражавшихся вовсе не знала той щепетильности, что отличала штаб в Сафре. Все золото, что получено в бою — получено с честью. Арабы не сражались без денежного содержания, но они сражались не ради денежного содержания. Точно так же, как армии английская, французская или немецкая, их армия не была армией героев; но, как и они, это войско было способно на моменты героизма. Согласие на смерть неотделимо от веры: эту веру Восстание принесло в Аравию. Без нее ничто не стало бы возможным; но ее не хватало, чтобы возможным стало все. Она не была лишена умолчаний и противоречий. Какой патриотизм, какая вера, даже религиозная, воодушевляют толпу без умолчаний и без противоречий? Алчность арабов была меньшей, чем грабежи крестоносцев. Так часто слышать слово «выгода» — это его не беспокоило. Азия научила его за несколько лет, что стремление к выгоде и искренность лучше уживаются в одном человеке, чем утверждают европейцы. По-прежнему увлеченный мифом, вере в который он способствовал, он был чужд тому смутно-религиозному преображению, что вызывает слово «революция» в душах латинских и славянских народов, для которых революция — это великая надежда или великая память: для него Восстание было фактом.

Его силу составляли исключительно ненависть к туркам и желание свободы, которые, в конечном счете, превращали каждого араба в солдата Фейсала. На условии, прежде всего, что риск будет слабым. Как игрок соглашается на проигрыш, надеясь выиграть, солдат соглашается на смерть, надеясь избежать ее; и доброволец — точно так же, как мобилизованный, за несколькими тысячами исключений. С этих пор для восстания было необходимо, чтобы турки не могли уничтожить ни одно из племен, которое к нему присоединилось. К счастью, пустыня была его союзником.

Лоуренс не позволял своему воображению слишком долго приукрашивать инструменты, которые ему был даны. Вера, как можно больше денег и как можно меньше риска — таковы были условия развития Восстания. Возможно, способность воспринимать миф, не позволяя ему искажать натуру людей, в которых он воплощается — это выдающееся качество вождя, то, что бесспорно отличает его от эпигона, и что объясняет пессимистическую сторону всех, кто ведет за собой людей, какого бы происхождения ни была их изначальная идеология. Дантон, Наполеон, Ленин не обманывались на счет того, чего они могли добиться от народа, от армии, от пролетариата; революционеры 1848 года, 1871 года, напротив, обманывались, с тех пор, как получили власть. Миф Лоуренса поддерживал его, но не ослеплял. Если он воплощался так, что мог разочаровывать, иногда был даже грязным, то, возможно, потому, что так и воплощаются мифы. Лоуренс достаточно изучил когда-то крестовые походы, чтобы знать, что грязное и похвальное лучше уживаются в человеке, чем он обычно считает, и что проблема в том, чтобы извлечь второе из первого. Так истинный вождь не обманывается на счет людей и потому их принимает.

* * *

Встреча с «Хардингом». «Не арабы мы более, но народ». Захват Веджха. Фахри удаляется в Медину, оставляя Мекку в безопасности (см. «Семь столпов мудрости», глава XXIV, XXVI)

Глава Х.

Три недели спустя[293] был взорван первый турецкий поезд.

Из Каира, из Йенбо, из Рабега прибыли офицеры, направления которых в Эль-Уэдж добивался Лоуренс: Джойс, организовавший экспедицию в Рабег; Виккери, командовавший корпусом высадки; Гарланд, учивший обращению с динамитом два отряда египтян и аджейлей. И их начальник Ньюкомб.

Вернувшись из Лондона, он присоединился к армии во время похода на Эль-Уэдж, сопровождая эмира билли, и сказал Лоуренсу: «Не глядите на погоны: чего вы хотели бы от меня?» Еще раз у Лоуренса появилась возможность и способность увидеть, как его признают тем, от кого зависят чьи-то действия.

Гарланд, уехав из Эль-Уэджа с пятьюдесятью бедуинами, добрался до железной дороги после девятидневного похода. Через некоторое время Ньюкомб, воодушевленный им, разрушал рельсы на далеком расстоянии, в двухстах километрах севернее.[294]

Арабы Абдуллы довольствовались тем, что взрывали рельсы, которые легко было заменить; подрывные работы англичан были иной природы. Движение поездов в Медину перестало быть регулярным.

Фахри вновь завладел городом. Он организовал защиту железной дороги. День за днем агенты Фейсала сообщали эмиру о том, что происходило в Медине.

Оазис был слишком бедным, чтобы кормить город, который в мирные времена снабжали караваны из Центральной Аравии, из Дамаска и главным образом с моря. Англичане держали в руках море и порты; Абдулла из вади Аис оборвал маршрут караванов; железная дорога была под угрозой, к тому же ее не хватало для города, из которого Фахри выгнал меньше жителей, чем привел туда солдат.

Ему пришлось забивать боевых верблюдов, потому что он не мог больше их кормить.

Однако они были еще одним транспортным средством в его распоряжении, кроме самой железной дороги. Чем дольше это продолжалось бы, тем более беспомощным он был бы перед Эль-Уэджем, больше, чем перед Меккой, чем перед далекой железной дорогой. Если бы арабы и проиграли новую битву, он не мог бы больше их преследовать.

Когда Ллойд Джордж заступил на министерский пост, он потребовал, чтобы египетская армия перешла в наступление. Он ждал победы над турецкой армией в Синае, которая заставила бы забыть и о Дарданеллах, и о прискорбных потерях при Сомме. Египетская армия ответила просьбой о подкреплении в виде двух дивизий, которое он не мог послать. В декабре она была атакована турецкими силами, отведенными с границы.[295] (Немцы уже давно считали эти передовые позиции необороняемыми). Прибывшая в январе перед основной частью турецкой армии в Газу, она установила за собой мощную сеть коммуникаций, трубопровод и железную дорогу. Ее главнокомандующий, генерал Мюррей, располагал сорока тысячами человек; против него были две палестинские дивизии, одна из Анатолии, другая из Сирии.

Однако Восстание обрекло турок оставить две дивизии в Сирии и двадцать пять тысяч человек — от Синая до Йемена. Верховное командование Каира насчитывало всего нескольких специалистов, деньги и Лоуренс теперь нейтрализовали больше турецких боевых единиц, чем армия Египта обнаружила бы перед собой.

С середины марта в Эль-Уэдж прибыли самолеты, о которых Лоуренс, как только занял порт, направил запрос в Каир; маленькое флотское судно на Красном море, «Эспигль», было отдано в его распоряжение, и его капитану[296] удалось оборудовать для Фейсала радиостанцию; два бронированных автоматических пулемета с командами были направлены из Суэца. Из Йенбо и из Рабега, вне опасности от возвращения Фахри в Медину и от железной дороги, египтяне и регулярные арабские силы, французская батарея горных орудий под командованием капитана[297], наконец, английская эскадрилья, прибыли в Эль-Уэдж. Там, где лагерь был расположен широко, реззу[298] были размещены в отдельных палатках; и около них — племена, в правильном порядке, геометрически расположенные боевые средства, под защитой самолетов.

Фахри окружил Медину траншеями, защищал все места, откуда был возможен обстрел города, усилил охрану железной дороги, удвоил гарнизоны у пунктов водоснабжения, установил среди них маленькие посты, которые имели связь с патрулями…

И все же он не мог защищать девятьсот километров или ждать новых подкреплений, которые были пригвождены на севере с тех пор, как англо-египетская армия вышла на Газу. Он установил действующую оборонительную цепь от Эль-Уэджа: она была протянута из Медины до Тебука, в двухстах километрах к северу от Эль-Уэджа, люди Фейсала не добрались до нее; и более слабая цепь — от Тебука до Сирии.

Выступления англичан из Эль-Уэджа все же могли стать исключительно трудными; однако восстановление постоянного сообщения между Мединой и Дамаском, оставившее без цели наступление на Эль-Уэдж, развязало руки Фахри. Но, поскольку продолжение похода позволяло достигнуть железной дороги между Тебуком и Сирией, на мало защищенном участке, вся старательная оборона Фахри под великим солнцем пустыни могла защитить лишь те рельсы, до которых поезда из Дамаска уже не доходили.

Требовалось, чтобы Лоуренс обеспечил себе помощь северных племен, чтобы вылазки могли как можно скорее распространиться на их территории, и чтобы можно было установить там базу, севернее, чем Эль-Уэдж.

За племенами билли начинались племена атийе; их вождь пришел, чтобы клясться в верности арабскому движению. Прибрежные ховейтат собирались взять два последних турецких порта на Красном море (слишком плохие, чтобы стать базами) и присоединились бы к армии, когда она перешла бы в наступление; дальше они встречали бы одну из групп племен, с которыми больше всего считались в Аравии, руалла, под командованием Нури Шаалана. Нури был одним из великих повелителей пустыни, равный шерифу Хуссейну, ибн Сауду и Идриси. Он с тридцати лет правил своими кочевниками, хотя они его не любили — он стал эмиром, убив двух своих братьев; он был сюзереном на землях до Тигра, и Лоуренс переговорил с его вассалами перед сдачей Кута. Его благожелательное отношение к арабскому делу было несомненным: гвардейский корпус Фейсала, взятый в заложники в Дамаске, бежал к нему. Его старший сын был послан эмиром как заложник, на превосходной кобыле; и с одним из его подручных прибыло много сотен боевых верблюдов. Для похода на Эль-Уэдж у Фейсала было не больше четырех сотен….

К нему были направлены послы.

Он не восстал бы сам, поскольку турки владели дорогами на Багдад и Дамаск, от которых зависело его племя.

Но он властвовал над долиной Сирхан, длинной цепью пальмовых рощ с колодцами, которая связывала его столицу, Джауф, в чистой пустыне, с Джебель-Друз в Сирии. Эта «дорога» в триста километров позволяла сдерживать турецкую армию в Палестине; по ней эмиссары Фейсала могли добраться до восточных ховейтат, чьи территории делали достижимой ближайшую цель Лоуренса, какой бы она ни была.

Центральные ховейтат пришли, чтобы засвидетельствовать свое почтение; прибрежные — в тот же день, с трофеями, взятыми в двух портах. Оставались восточные, первые по своим боевым качествам, и по престижу своего вождя, Ауды.

Он был самым великим воином севера, последней фигурой арабского рыцарства. Среди прибрежных ховейтат и руалла его власть была такой же, как у Нури — между Сирией и Тигром, у Фейсала — в Центральной Аравии. Его двоюродный брат и десять главных его сторонников пришли засвидетельствовать почтение Фейсалу от его имени.[299] Но с Аудой нельзя было вести переговоры заочно…

Центральные ховейтат были в состоянии кровной мести и с ховейтат Ауды, и с руалла. Фейсал должен был принимать каждого вождя племени отдельно, размещать одновременно один или два новых лагеря для гостей, предусмотрительно разделенных городом… Наконец, перед ним встречались вожди этих заклятых врагов. Платы за кровь в Аравии не существовало вовсе; Фейсал уплачивал ее; и не останавливался, пока не уверял кредитора, что он получил должное, должника — что он не заплатил ничего, и обоих — что они поладили на очень почетных условиях. Эмир знал каждое племя от Мекки до Дамаска; заботился о нем, равным образом пользуясь инстинктом и мыслью, в своем аристократическом стиле превосходно исполняя эту роль Правосудия, которая позволяла ему править теми, кого он судил, более глубоко, чем феодальные почести, которые он получал от них. Наконец, он мог принять от каждого торжественную клятву на Коране: «ждать, пока он ждет; идти, когда он идет; не повиноваться ни одному турку; относиться дружелюбно ко всем, кто говорит по-арабски, будь они из Багдада, из Сирии или из Аравии; ставить независимость превыше жизни, семьи и земных благ»[300].

«Дороги на Веджх полнились роями посланников, добровольцев и великих шейхов, скачущих, чтобы принести нам присягу на верность».[301]

Но в начале марта Клейтону были переданы срочные сообщения, которые получило его командование в Каире: в них впервые объявлялось о прибытии особого курьера.

Он привез текст инструкций Джемаль-паши Фахри. Хотя шифровальная служба не могла перевести все целиком, они смогли разобрать приказ направить всю турецкую армию из Медины и с юга на палестинский фронт.

Египетскую армию в этом случае атаковали бы с фланга двадцать пять тысяч человек, располагающих артиллерией двух армейских корпусов. Штаб ожидал, что арабы возьмут Медину или разобьют армию Фахри, когда она выступит.

Взять Медину штурмом — об этом нечего было и мечтать. Фахри хорошо укрепил ее, и турки в траншеях были среди первых солдат в мире. Атаковать армию, когда она выступит, напротив, было заманчиво. Фахри, боевых верблюдов которого забивали, получил инструкции грузить пушки, боеприпасы и багаж на поезда и укомплектовать их командным составом; его выступление следовало бы по линии железной дороги через горы, где его могли бы встретить максимальные силы арабской пехоты: она была не больше той, какой была, когда Фахри выгнал Фейсала из Субха.

Из Эль-Уэджа вышли четыре колонны, направленные, чтобы установить четыре базы впереди, все рядом с железной дорогой; Фейсал отправился с основной частью арабских сил на самое благоприятное место.

Но атаку на Медину или ее блокаду следовало предпринять сначала войсками Абдуллы, самыми близкими к городу, которые Фахри встретил бы, только начав свое выступление. Лоуренс выехал в Аис.[302]

Когда Лоуренс вернулся в Эль-Уэдж[303], Ньюкомба не было, он должен был заменить его у Абдуллы с несколькими пушками и всеми пулеметами, а также подготовить атаку самой северной крепости на железной дороге, до которой мог добраться. Если бы крепость была взята, а пути перерезаны, Фейсал с помощью Джойса продвигался бы на юг, как и было условлено, и занял бы железную дорогу до соединения с армией Абдуллы. Подкрепления собирались направить из Египта через Эль-Уэдж.

Это был именно тот план, который предлагал Лоуренс. И против которого он теперь возражал: 1) потому, что арабы оказались бы слишком слабыми против малейшей укрепленной позиции; 2) что они не взяли бы Медину в любом случае; 3) что занять железную дорогу — значило бы вовлечь себя в бой против армии Фахри, и этот бой был бы проигран: арабы могли ослабить турецкую армию в походе, при условии, что сохранили бы свою мобильность, сражаясь исключительно в дефиле, «ударяя, но не продолжая»; но они не победили бы в правильном сражении; 4) что от подкреплений из Египта, от которых не страдал бы в боях Фахри, слишком страдали бы арабы, потому что, убежденные, что им больше нечего делать, они с легким сердцем забросили бы всю работу.

Он говорил, что можно было сделать кое-что получше.

Осаждаемый дизентерией, он много раз уходил во время дороги, виделся с Абдуллой совсем недолгое время, когда наконец добрался до его лагеря, а затем свалился в палатке на десять дней. Этого времени было еще достаточно, чтобы Абдулла провозгласил, что он никогда не станет обстреливать священный город (что со стороны сына великого шерифа не было нелепостью) и тем самым показал как свою слабость, так и слабость своей армии.

До этих пор Лоуренс постоянно был вынужден действовать. Простертый в этой палатке, кишевшей паразитами, где через каждую дыру проникало солнце и залетали мухи, он в первый раз, когда наконец ему удавалось отвлечься от лихорадки, противопоставил действиям, которые вел до сих пор, военные теории. Проблема, которую ставила Медина, была слишком настоятельной, чтобы откладывать размышления о ней.

В начале восстания арабы взяли Мекку и Таиф. Эти две победы были последствием не сражений, а захвата врасплох.

Потом при каждой схватке арабов разбивали, начиная от их атаки под Мединой, как и в горах Субх, как и в Нехль.

С того часа, как Лоуренс увидел, что его первые предложения приняты, до Эль-Уэджа, не произошло ни одного настоящего сражения. Однако турки не атаковали ни Йенбо, ни Рабег, они отказались от своего похода на Мекку, были заперты в Медине или прилипли к Хиджазской железной дороге. Все это происходило так, как будто всякое сражение в Аравии было бесполезным.

Если бы арабы атаковали Медину, они были бы снова разбиты; если бы они попытались преградить железную дорогу на фронт, они были бы опять разбиты; но если бы, оставаясь недосягаемыми, они каждый день атаковали бы плохо защищенные места среди девятисот километров рельсов, турецкое выступление просто не могло бы произойти: ведь Фахри не мог пойти на риск, чтобы его армия была блокирована в пустыне.

Главной целью арабов становилась материальная база противника. «Мертвого турка легче заменить, чем локомотив». Мюррей тяжело продвигался через Синай, следовал километр за километром вдоль своей железной дороги, трубопровода, новых дорог. Пародируя Тацита: «Они превращают страну в пустыню и называют это миром»[304], Уэйвелл говорил о египетской армии: «Они превращают пустыню в фабрику и называют это войной»[305]. Но эта фабрика навязывала индустрию и туркам: а Лоуренс считал, что лучше зарыть ее песками. Если бы он заботился не о том, чтобы развязать бой, но о том, чтобы взрывать мосты и поезда, парализовать армию Фахри, а затем армию Палестины, техническое превосходство переходило к арабам: Египет поставлял им больше мин, чем было локомотивов у турок. Важный элемент во всякой внезапной атаке — они могли иметь превосходство в вооружении. Пятьсот отборных арабов с автоматами были сильнее, чем пятьсот турок с ружьями, даже если бы у тех были пулеметы и несколько пушек. С такими легкими отрядами, которые ударяют и скрываются в пустыню, недосягаемые, можно было каждую неделю атаковать множество вражеских постов, с верной победой и малой кровью.

Объектом, который навязывал Мюррей, была Медина. Ведь Мюррей, верный традициям военный, считал, что «цель всякой войны — уничтожение вооруженных сил противника»[306]. Арабская армия была в глазах каирского штаба лишь самым эффективным средством взять или изолировать Медину.

С начала кампании все арабские действия сходились — часто в мечтах — на Медине, как турецкие действия — на Мекке. Эта армия шерифов, которую Лоуренс хотел создать, чтобы с ее помощью поддерживать партизанскую войну иррегулярных сил, и в его глазах имела одну цель — Медину. Если он, когда выступал в Ведж, мог надеяться, что турки, оставленные в Медине, были обездвижены, потому что Фахри вынуждала к этому потеря верблюдов — что он планировал? Перерезать железную дорогу, чтобы снова выступить против изолированной Медины. Но что теперь значила Медина?

Она не была базой для Фахри: он не мог туда удалиться. Ведь арабы не были еще достаточно сильными, чтобы разбить турецкую армию в Хиджазе, и надо было надеяться не на то, что она уйдет оттуда, а что она останется там. Для этого достаточно было сделать работу железной дороги сомнительной, чтобы Фахри не мог предпринять выступление, поддерживаемое исключительно железной дорогой. Этим занимались подрывники Эль-Уэджа. Надо было, чтобы такие же отряды подрывников были присоединены к войскам Абдуллы. И чтобы обороне железной дороги была противопоставлена угроза ей с фронта Трансиордании, где Фахри не мог ее охранять.

Так же, как страсть Лоуренса, всегда ориентированная на Дамаск, ход войны призывал его на север. Ключ к Аравии был на палестинском фронте: целью этой войны было уничтожение не армии в Медине, но той армии, которая атаковала Мюррея. Если бы армия Мюррея была разбита, Медина была бы рано или поздно освобождена, а Мекка взята. Лоуренс всегда подозревал, что арабы, иррегулярные силы, не могли в одиночку добиться решительной победы; что им следовало быть на службе у регулярных сил. Эти силы он надеялся отыскать в армии, формирующейся под командованием Мавлюда. Но чем была эта армия, никогда не бывшая шерифской, в сравнении с армией Мюррея?

Арабское движение каждый день расширялось, так почему оно не должно было расшириться до Дамаска, до Алеппо? Одно лишь взятие Эль-Уэджа, угрожая железной дороге, сделало невозможным сосредоточение турецких сил против Мюррея; почему нельзя было сделать то же самое практически везде, где существовало арабское движение? Почему бы — не пренебрегая организацией армии шерифа — не рассматривать арабское движение в целом как пятую колонну египетской армии?

Действия арабских сил не против какой-либо позиции или турецкой армии, а против Хиджазской железной дороги освобождали Мекку, запирали Фахри в Медине и, несомненно, позволяли освободить Мюррея от угрозы в двадцать пять тысяч человек; то, что Лоуренс делал инстинктивно, отныне он собирался делать систематически.[307]

В первую очередь — завоевать арабскую базу в тылу турок, поддержанную флотом, защищенную племенами, и обосноваться на севере достаточно прочно, чтобы установить тесную связь между Фейсалом и Сирией. Организовать в Палестине и в Сирии иррегулярные отряды, как те, что существовали на арабских территориях во власти турок, способные в решительный момент нападать на турецкую железную дорогу. Многие члены «Фетах» были готовы основать такие группы. Теперь он заботился не о том, чтобы выиграть время посредством партизанской войны и создать маленькую армию, но о том, чтобы как можно скорее поставить национальную партизанскую войну на службу армии, такой же сильной, как турецкая армия.

Так, руководствуясь точной стратегией, но с такой высокой ставкой, что она казалась утопической, Лоуренс принял тактику, которая определялась отказом от сражения. Он знал, как мало офицеров штаба приняли бы такой план, который, казалось, противостоял всякой военной теории: от Клаузевица до Мольтке и Фоша, не забывая о Наполеоне, всякая война тяготела к сражению. Лоуренс, офицер запаса, сильно рисковал, что станет, как во времена «Незваных», фигурой любителя, увлеченного химерами. И, несомненно, стал бы, прежде всего в собственных глазах, если бы ему не были знакомы военные теоретики.

Когда-то, готовя свой диплом[308], он изучал осаду средневековых замков, потом — крепости и кампании Сирии, очень тщательно, потому что его страсть к картографии была не меньшей, чем к археологии, кроме того, он изучал кампании ради них самих, читал теоретиков, посетил великие поля сражений во Франции[309]; наконец, увлеченный философией войны, он изучил все капитальные труды[310]. Великие полководцы, которые выигрывали сражения так же, как художники создавали шедевры, писали о философии войны так же, как художники о философии искусства: опыта много, философия слабая, и средства войны как таковой спутаны со средствами собственной войны. Все их усилия тяготели к тому, чтобы выдавать свое искусство за науку, в существование которой они тем больше были склонны верить, что, если не существовало способа выигрывать сражения, то явно существовали способы их проигрывать. Лоуренс видел, как в XIX веке одержимость сражениями, известная идея о том, что «цель всякой войны — уничтожение вооруженных сил противника», сменила другие идеи, особенно ту, что «война — это изучение коммуникаций», которая имела такое значение в XVIII веке. Он видел по кампаниям Наполеона, как первая идея мало-помалу поглощает вторую, и мысль императора: «я не желаю ничего, кроме сражения»[311] заменяет собой мысль Бонапарте: «тайна войны — в ногах, а не в оружии»[312]. Это привело к изучению его малоизвестных предшественников, Гибера, Бурсе[313] и их учителя: маршала Саксонского[314]. Он нашел в нем самого трезвого из теоретиков. Однако Мориц Саксонский — выигрывавший все сражения, которые развязывал — выступал свидетельством того, что «умелый генерал может всю жизнь вести войну, не позволяя вовлечь себя в сражение»[315]. Так Лоуренс, знавший, что во многих отношениях война, которую он вел, была, несмотря на пулеметы, войной XVIII века, понимал, что его план защищен авторитетом, который отодвигал в сторону все другие.

Тем не менее, сначала он испытывал колебания, настолько стала господствующей теория XIX века, настолько формула Фоша «война тяготеет к тому, чтобы найти центр армии противника и уничтожить его путем сражения» была вне конкуренции. Но турки не уничтожали арабов в сражении, поскольку те отказывались от сражения. И арабы не уничтожали турок, потому что не были достаточно сильны, и потому, что они могли делать кое-что получше, чем пытаться вести правильное сражение: они могли расширять свое восстание до тех пор, пока оно не позволило бы армии Мюррея выигрывать свои сражения.

Поэтому теперь Лоуренсу было недостаточно знать о слабых местах железной дороги и о передвижениях турок. Поскольку его действия были тем эффективнее, чем шире они распространялись, его служба информации должна была функционировать в Синае, в Маане, в Палестине, до самой Сирии, так же, как на протяжении всей Хиджазской железной дороги. Куда бы ни выступила против турок армия Мюррея или Фейсала, позади нее были бы арабы, которые, как только придет день, должны были подняться, уверенные в том, что скоро соединятся с армией, которой идут на помощь, и оборвать турецкие коммуникации. Такой план нуждался в системе разведки исключительной протяженности и точности, а кампания, которую планировал Лоуренс, становилась одной из самых обширных кампаний Интеллидженс Сервис за всю войну.

Единственное условие — у него в распоряжении должна была находиться база на северных границах Аравии.

Однако с каждым днем в палатку Фейсала приходили все новые вожди с севера. И в тот же вечер, когда вернулся Лоуренс[316], «распорядитель поспешно вошел и что-то прошептал Фейсалу, который повернулся ко мне с сияющими глазами, стараясь быть спокойным, и сказал: «Ауда здесь». В этот момент полог палатки был откинут перед зычным голосом, который проревел приветствия нашему Повелителю, Предводителю Правоверных. Вступила высокая, сильная фигура с изможденным лицом, страстным и трагическим. Фейсал вскочил на ноги».

Это был вождь восточных ховейтат, легендарная личность, от которого Лоуренс ждал освобождения Маана и Акабы, с тех пор, как его двоюродный брат и десять его вождей прибыли засвидетельствовать Фейсалу почтение от его имени.

За тридцать боевых лет он потерял две трети своих людей; те, кто оставался, были лучшими воинами в Аравии. Они совершали набеги на Алеппо, Басру, Эль-Уэдж — север Сирии, Красное море и Персидский залив. Не было среди них никого, кто не был бы ранен. Ауда имел двадцать девять жен, тридцать ран, почти все его родственники погибли в бою. «Его ум был наполнен стихами о старых набегах и эпическими сказаниями о битвах, и он изливал их ближайшему слушателю. Если слушателей не было, он, видимо, пел их сам себе своим потрясающим голосом, низким, звучным и громким. По временам, казалось, он был одержим проказливым бесом, и в общем собрании мог придумывать ужасающие истории о личной жизни своих хозяев и гостей. Он говорил о себе в третьем лице и был так уверен в своей славе, что любил рассказывать при всех истории, направленные против самого себя. И при всем этом он был скромным, простым, как дитя, прямым, честным, добродушным, и его горячо любили даже те, кого он смущал больше всего — его друзья».[317]

Он собирался предложить взять Акабу с тыла.

Красное море имеет форму улитки с двумя рожками, Суэцким заливом и заливом Акабы, которые кончаются двумя городами. Акаба выдавалась больше всего в тылу турецкой армии — и была недоступна с моря[318], защищенная отвесными гранитными утесами. Лоуренс знал тот город, где закончились его исследования Синайской пустыни. Если бы арабам удалось взять его с суши, подкрепления и помощь сразу же принес бы флот. Территории Синая лучше охранялись турками; но Сирийская пустыня, которой ничто не угрожало, охранялась меньше. Взятие Акабы поставило бы под угрозу одновременно северную секцию железной дороги — наименее защищенную — и турецкую армию, противостоящую армии Мюррея; оно, наконец, сделало бы возможной связь с армией Египта партизан Леванта и всех остальных сирийских революционеров. Это сделало бы возможным все, что планировал Лоуренс.

Приказы, переданные с особым курьером, следовало выполнять. Войска Фейсала были готовы. Присутствие Лоуренса не было необходимым для попытки захвата железной дороги, которой руководил бы Ньюкомб, уже находившийся рядом с Абдуллой. План Ауды начинался с похода на тысячу километров на вражескую территорию, без пушек, без пулеметов, без регулярных войск, со смехотворным количеством провианта. Лоуренс располагал лишь динамитом и золотом. Ауда, связанный с Нури Шааланом, сам властвующий над несколькими племенами Сирхана, добился бы от эмира руалла нескольких сотен отборных воинов, которые подкрепили бы его собственных. Он утверждал, что, когда они прошли бы турецкие линии, к ним присоединились бы племена по соседству с Акабой, как те многие, что присоединились к Фейсалу; и Фейсал это подтвердил. Это означало двухмесячный поход через пустыню, чтобы потом без современного оружия атаковать город с армией, которую следовало набрать на месте…

Египетская армия после того, как ее переместили на передовые позиции турок, ждала поражения под Газой[319]; и тот, кто опрашивал пленных, подтвердил исключительную слабость в обороне Акабы с суши… Придя к соглашению с Фейсалом, Лоуренс спокойно сообщил генералу Клейтону о своем отъезде[320] и начал то предприятие, которое сделало из него «самую романтическую фигуру в войне»[321].

Глава XI.

Выступление на Акабу (9 мая). Шериф Насер. Эль-Курр. Путь через плато лавы. Переход через железную дорогу. Эль-Хоуль. Отказ зайти в пустыню Нефуд. Инцидент с отставшим Гасимом, потеря раба Нури Шаалана. Прибытие в Небк. Посольство Ауды к Нури. Сирхан и его змеи. Возвращение Ауды. (см. «Семь столпов мудрости», главы XXXIX–XV) [322].

Но вечером Ауда изложил Лоуренсу свои переговоры с Нури Шааланом и сообщил ему, что встретил непредвиденное препятствие. Он преодолел его, но не забыл; эмир дал ему документ, опубликованный большевиками (которые тогда публиковали секретные соглашения из царских архивов), переведенный на арабский и обширно распространенный турками: он утверждал разделение арабских территорий между Англией и Францией после победы союзников: две колонии и две зоны влияния. Ауда торжественно заверил Нури, что этот документ фальшивый: и Нури поверил в это, потому что документ был принесен ему турками.

Это было соглашение Сайкса-Пико.[323]

Лоуренс знал лишь соглашение, заключенное между Хуссейном и Мак-Магоном, которое отдавало арабам все территории, завоеванные к югу от Александретты, даже сам полуостров, Палестину и Сирию. Именно на этом соглашении великий шериф и Фейсал основывали свои переговоры с ним.[324]

Не было доказательств, что текст, принесенный Аудой, был именно тем, что опубликовали большевики; даже если это было так, не было доказательств, что те его не сфабриковали. На то, чтобы написать текст фальшивого соглашения, хватило бы талантов у любого чиновника Министерства иностранных дел. Если Лоуренс не оспаривал его, то потому, что это соглашение было в его глазах не откровением, а подтверждением. «Не будучи круглым дураком, я понимал, что если мы выиграем войну, обещания арабам станут пустой бумагой, и я предупредил Фейсала об опасности, которая ему угрожала».[325] Но одно дело — подозревать предательство, и совсем другое — узнать о нем. Никто еще не совершал самоубийства из подозрения; причиной служит разоблачение.

Когда Ауда назавтра возобновил беседу, он узнал, что Лоуренс собирается выступить, один, чтобы проникнуть больше чем на тысячу километров на вражескую территорию. Если он вернется, тогда, в свою очередь, Ауда соединится с воинами. Он предпринял эту неистовую вылазку уже не через пустыню, плохо просматриваемую, но через самое сердце Сирии и Палестины: он решил лично встретиться с друзскими эмирами, с вождями внутренних племен и с губернатором Дамаска, членом «Фетах»[326].

Глава XII.

Со времен его приезда к Фейсалу[327] его отношения с арабами сильно изменились. Как в Каркемише, он употребил все свои силы, чтобы стать одним из них — в той мере, в какой эта метаморфоза совершилась, она прежде всего пропитала его преданностью. Преданность для араба — не просто достоинство, это фундамент самой исламской этики, глубокая область, одна из тех, в которых обретают смысл поступки людей, которым Бог открылся через пророка-воина, людей, для которых религия и битва соединяются: такое же, каким для пламенного христианина является милосердие. Без нее нет ислама, как без милосердия нет христианства.

Культ преданности среди арабов еще больше удивляет европейца, потому что их верность слаба. В исламе почти не существует верности ничему, кроме ислама, одержимой, пропитанной абстракцией, которую являет собой Бог, всегда отвергающей других людей и почти не верящей в людей, но верящей, именно поэтому, в связь, установленную между двумя людьми, в последний признак соглашения — обмен кровью. Даже на Западе преданность часто начинается там, где кончается закон. Наш разум прежде всего не хочет обманываться в положении дел, разум арабов — как наш во времена феодализма — не хочет обманываться в людях. Когда Хуссейн испытывал недоверие к английской делегации, он не продолжал дискуссии до бесконечности, он вызвал полковника Уилсона и спросил его: «Это правда?» И полковник смолчал, но не обманул его[328]. Обычай и цивилизация считали исламских вождей мастерами по части верности, в той мере, в которой наши вожди считаются мастерами по части разума… Фейсал, Насер, Ауда доверяли Лоуренсу. Эмир следовал всем его предложениям; он одобрял поход на Акабу еще тогда, когда англичане в Эль-Уэдже, уверенные в его провале и верные полученным письменно инструкциям, не ждали ничего, кроме диверсии. «Никогда лейтенанту, — писал с горечью Лоуренс, — не приходилось отдавать столько сил тому, чтобы прикрывать своих генералов![329]» В глазах арабов он был не лейтенантом, а дружественным вождем, одетым, как они, который носил золотой кинжал шерифов Мекки; в глазах Фейсала он был не лейтенантом, а гарантом. Таким же, как Уилсон для Хуссейна. Он не был послом, делегатом, но был частным лицом, вынужденным к преданности всем тем, кто принимал ее, и которому доверял Фейсал.

Лоуренс всегда советовал эмиру быть бдительным. Но сказать правду шейхам — значило отделить арабское движение от Англии, парализовать армию в Египте и вынести приговор восстанию. Он не мог помогать своим друзьям иначе, как их предавая. И с каждым днем все больше.

Пропаганда шерифов собиралась заменить в Сирии пропаганду тайных обществ; Англия обещала им независимость; те из их членов, которые продолжали действовать, несмотря на террор, основывались на этом обещании, которое Лоуренс должен был повторить снова, чтобы мобилизовать колеблющихся, каждый из которых рисковал не только смертью, но и пытками. Никогда ему не приходилось так проповедовать арабскую свободу, как с тех пор, когда он узнал, насколько она была под угрозой.

Он мог обманывать, лишь когда рисковал собой больше, чем каждый из тех, к кому он обращался: близость смерти предстает во всех этических конфликтах как таинственное утешение. Он вышел в путь совсем не для того, чтобы избежать двойной игры, к которой был принужден, а чтобы завоевать право ее продолжать[330].

И драма, в которую он оказался вовлечен, носила не только моральный характер. Поступки, на которые толкает роль, не только укрепляют эту роль, они иногда открывают далекие перспективы. Его роль все меньше и меньше была незаметной, в последнее время его много раз вовлекало в нее нечто большее, чем опасность. Когда ему пришлось срочно отбыть в Эль-Уэдж в лагерь Абдуллы[331], его эскорт был в спешке сформирован из арабов двух враждебных кланов, атбас и аджейлей. Их застарелая кровная вражда уже возобновлялась два раза, сначала в Йенбо, затем в Эль-Уэдже. Лоуренс, страдая от острой дизентерии, в дороге много раз исчезал; среди компаньонов, лишенных вождя, не прекращались перебранки. В дороге один из аджейлей был убит. Его товарищи обвинили Ахмеда, атба[332].

«Я послал всех искать Ахмеда и потащился назад к багажу, чувствуя, что именно сегодня, когда я был болен, можно было бы и обойтись без такого происшествия.

Лежа там, я услышал шорох и медленно открыл глаза — прямо на Ахмеда, который склонился спиной ко мне над своими седельными сумками, которые лежали прямо за моей скалой. Я нацелил на него пистолет, а затем заговорил. Он положил свою винтовку в стороне, чтобы поднять вещи, и был в моей власти, пока не подошли другие. Мы провели суд сразу же; и через некоторое время Ахмед признался, что они с Салемом повздорили, он вспылил и внезапно застрелил его. Наше расследование закончилось. Аджейли как сородичи убитого требовали крови за кровь.

Затем возник ужас, который заставляет цивилизованного человека бежать правосудия, как чумы, если у него нет в распоряжении несчастного, который послужит ему платным палачом. В нашей армии были и другие атбас[333]; и дать аджейлю убить одного из мести значило поставить наше единство в опасность из-за ответной мести. Это должна была быть формальная казнь, и, наконец, в отчаянии, я сказал Ахмеду, что он должен в наказание умереть, и взвалил ношу его убийства на себя. Возможно, они не посчитают меня пригодным для кровной вражды. По меньшей мере, месть не сможет пасть на моих приближенных, так как я иностранец и не имею рода.

Я заставил его войти в узкую лощину на уступе, сырое, сумеречное место, заросшее деревьями. Ее песчаное русло было изъедено струйками воды с обрывов от последнего дождя. На краю она была расколота трещиной в несколько дюймов шириной. Стены были отвесные. Я встал на входе и дал ему некоторое время отсрочки, которое он провел, плача на земле. Потом я заставил его подняться и выстрелил ему сквозь грудь. Он с криком упал на траву, кровь била струей через его одежду, и он извивался, пока не подкатился туда, где был я. Я выстрелил снова, но трясся так, что только сломал ему запястье. Он продолжал звать, но тише, теперь лежа на спине ногами ко мне, и я наклонился и застрелил его в последний раз в шею под челюстью. Его тело некоторое время сотрясалось, и я позвал аджейлей, которые похоронили его там, где он был, в лощине. Потом бессонная ночь тянулась для меня, пока, за часы до рассвета, я не поднял людей и не заставил их собираться, стремясь уйти подальше от вади Китан. Им пришлось подсадить меня в седло».[334]

Никто не приносит другого в жертву безнаказанно. Револьвер Лоуренса в этот день вовлек его в арабский мир глубже, чем это могли сделать его мысль и его воля; несомненно, это вовлечение больше влияло на него, когда он рисковал потеряться в пустыне, чтобы найти несносного Гасима, чем забота о собственном престиже. Отныне арабское восстание должно было стать для него не страстью, а делом. Ради свободы народа можно принести человеческую жертву; но не ради установления протектората. Убийство очищает дело тем более настоятельно и тем более глубоко, что дело не очищает убийства.

Он ненавидел немцев и русских, потому что они могли оказаться хозяевами в арабских странах. Его симпатия к французам преобразилась в яростную враждебность, с которой он встретил их в Сирии. Хотя большинство из его друзей были миссионерами, он стал врагом миссий, когда узнал их влияние на Востоке. Этот арабский мир, который он упорно стремился освободить, по соглашению[335], о котором он узнал, был наполовину отдан французам, а другая половина, Ирак, получала ту власть, которую он ненавидел больше всего[336]: разве он казнил Ахмеда ради того, чтобы поддержать власть Министерства по делам Индии?

К тому же он был вовлечен в судьбу Аравии чувством менее чистым, чем преданность, менее драматичным, чем дикое явление абсурда, но более интимным и, быть может, более глубоким, чем и то, и другое.

В девять лет[337] он придумал игру: прежде чем его четыре брата засыпали, он возобновлял рассказ, прерванный накануне, который продолжался на следующий день: в крепости с навесными бойницами, сестре памятников волшебной страны в форме пирамид из конфет, игрушечные животные, принадлежавшие детям: Физзи-Фузз, плюшевый медведь, лис, барсук, все игрушки и кот, живший в доме, царствовали над маленьким народом мышей-сонь, лошадей и других маленьких пушистых животных, защищая крепость против бесчисленных врагов, сильных и тем более плодовитых на хитрости, что они не имели формы: Противников. Пушистый народ одерживал победу, но, вечер за вечером, Противники возвращались, и схватка возобновлялась, то в причудливой прозе, то в импровизированных стихах.

Его юность была бродяжничеством от замка к замку через Англию, Францию, наконец — Сирию.[338] Он посвятил им свою дипломную работу. Жалкий форт на индийской границе, где он был заперт в тридцать пять лет[339], вернулся трагическим эхом его детской эпопеи. И оттуда же явилась последняя крепость, куда привела его судьба: казарма, в пути к которой настигла его смерть.

Нет сомнений, что он чувствовал себя, почти всю свою жизнь, в осаде. Всегда он окапывался в какой-нибудь крепости с некоторыми избранными друзьями, которых он принимал в нее, прежде чем поднять подвесной мост. В колледже он жил почти один и прогуливался по двору, лишь когда он становился пустым; изучение английских замков-фортов вызволило его из Оксфорда; других замков-крепостей — из Англии, а его диплом — из Европы. Своим ученым бродяжничеством он добивался того, что ставил превыше всего: одиночества и общения с незнакомцами. Археолог в Каркемише[340], он, не считая Хогарта и редких посетителей[341], из европейцев виделся лишь с Вулли. Интеллидженс Сервис была также франкмасонством и убежищем, молчаливой крепостью среди бесконечной абсурдности униформ; и он мечтал еще осуществить прежний план — издавать стихи в ручной типографии, вместе со своим другом Ричардсом, где-нибудь далеко в сельской местности[342]… Чтобы разрушить «реальность», искусство вымысла предлагает человеку лишь три средства: бежать от своего настоящего, своей страны, своего общественного класса. Лоуренса всегда влекло к себе прошлое; с юных лет его жизнь проходила вне Англии, и он лишь вынужденно жил среди того класса, к которому принадлежал. Неодолимое заточение, которое он носил с собой, было проникнуто тем чувством, которое — хотя иногда оно расцветает, а иногда проявляется вызывающим образом — неотделимо от каждой жизни, которая прикасается к авантюре. Это страстное отторжение социального удела. Я назвал бы его страстью к свободе, если бы не видел в нем прежде всего негативной ярости, которая знает то, что хочет разрушить, куда лучше, чем то, чего хочет достичь. Социальный удел — все, что может вынуждать человека воспринимать себя так, как воспринимают его другие. Отказ от него начинается с отказа от постоянного ремесла, от общественного класса, от семьи, с жажды кочевничества; два его крайних выражения — отказ от гражданского состояния, в ментальном плане, и страх перед зеркалом, в физическом плане. Это одновременно отказ быть только тем, что ты есть, и отказ быть судимым — связанный с равнодушием ко всякому другому образу, без которого эта страсть была бы только честолюбием. Отказ не от своего социального удела, но от всякого социального удела: «Я не один из вас, вы не можете меня знать, не судите меня — не трогайте меня».[343]

Преодолеть постоянное и подспудное чувство пленности могут только искусство (всегда в своем роде вымысел) и авантюра. Я понимаю под авантюрой деятельность, связь которой с ее целью не является строгой — деятельность, цель которой частично неизвестна. Это может быть деятельность завоевателя, исследователя, предпринимателя, игрока (который, если и выигрывает, то не знает, как надо выигрывать), когда человек сознательно видит в случайности союзника, а не противника. Освобождение Аравии несло свою силу в глазах Лоуренса в той неизвестности, что оно несло в себе, и которую он заставил возникнуть. Оно было открытым миром, который позволял ему отбить атаку тех, кто осаждал старый замок его детства. Годы спустя он, сам того не осознавая, только и делал, что пытался включить в свою жизнь этот азарт первого дня творения.

Если Аравия не была бы освобождена, дверь тюрьмы снова захлопнулась бы; установление колонии — жалкая игра для того, кто чувствует себя акушером целого мира. И падение было бы тяжелым, как никогда, не потому, что, начиная со своего приезда, он обманывал, а потому, что он обманывался. Лондон не обсуждал свои планы с агентами Интеллидженс Сервис; обман был не в этом, но в том, что ничто так хорошо не служило обману в истинной игре, чем иллюзия, наконец им достигнутая, его собственной свободы. Известен рассказ о пытке надеждой, когда инквизитор, увеличивая приметы, позволяющие узнику надеяться на возможность избавления, давал ему преодолеть все преграды — и ждал со стражей в том месте, где тот чувствовал себя наконец свободным, чтобы снова бросить его в темницу[344]. Лоуренс поверил, что он действует по воле судьбы; но он действовал — до нового приказа — по воле Министерства иностранных дел.

Необходимо было, чтобы он дал арабам все шансы, которыми они располагали, чтобы заставить аннулировать соглашение[345] (оно ведь аннулировало корреспонденцию Мак-Магона и Хуссейна!); но прежде всего было необходимо ответить на его разоблачение действием — как ни рискованно было оказаться неспособным на какое-либо действие — необходимо было, чтобы он стал единственным хозяином своей судьбы. Если он бросил на весы свою жизнь, то судьба Аравии, даже английская победа на палестинском фронте, возможно, зависели от частной судьбы лейтенанта Лоуренса. Он играл сам, лично, в ту головокружительную игру, которую знают некоторые великие игроки — не только за столом или рулеткой — где проигрывают всё и нечего выигрывать. Желание выиграть скорее маскирует подлинного игрока, чем проявляет: он хочет играть лишь затем, чтобы прежде всего иметь возможность проигрывать. Игра — это конфликт между ним и рулеткой — цена физического осознания судьбы, связанная с упоением противостояния ей. Желание истинного игрока — играть всегда, а не выиграть, чтобы выйти из-за стола и жить в сельской местности; последнее желание характерно как раз для не-игрока. Лоуренс был вынужден к игре по самым высоким ставкам, где на кону была жизнь, потому что это единственное средство, которое заставляет человека ощущать противостояние со своей судьбой на равных.

Сейчас мало что значили соглашения и дипломаты. Тот, кто идет туда, где его могут убить, перестает быть «действующим» — быть обманутым. Делая значительно больше, чем Англия и арабы были вправе ждать от него, он играл, не предавая их, и смертельный риск, выбранный им самим, давал ему глубокую свободу[346]. «Если Бог есть, и если я убью себя, чтобы доказать мою свободу, — говорил Кириллов, — я стану царем».[347]

Патология не имеет отношения ни к великому поступку, ни к великому делу, потому что, если невроз — когда это невроз — приносит плоды, его нельзя свести к обычным неврозам. Лоуренс разрешал свою драму в своем деле, которое несло следы этой драмы, потому что побуждало его каждый день рисковать своей жизнью; но оно становилось рациональным, потому что этот риск был необходимым, он приносил ему максимальную выгоду. Как офицер принимает решение спасти свою роту благодаря самоубийственному шагу, на который решается один из его солдат, Лоуренс трезвый поставил на службу своей страсти Лоуренса очарованного. Приняв свое решение, он собирался делать все, чтобы спасти ту жизнь, которой мог пожертвовать. Если бы ему удалось это предприятие, для Фейсала стало бы возможным, опираясь на Акабу и английскую армию, при поддержке скоординированных сил сирийских комитетов, взять и сохранить Дамаск. Возможно, соглашение превращало болезнь свободы, которой был одержим Лоуренс, в средство нового рабства; но, может быть, оно превращало тот почти самоубийственный поступок, на который он решился, в средство арабской свободы[348].

Он отбыл 4 июня, сопровождаемый шейхом Дами[349] и одним из его охраны. Без грима, без маскировки, лишь в простой арабской одежде. Он планировал, обманув всякую турецкую слежку тем, что сделает огромный крюк, посетить сначала начальников тайных обществ и шейхов на северных границах Сирии, до турецкой границы в Азии, затем подготовить к восстанию земли друзов, и наконец — племена и оседлые деревни между Палестиной, Мааном и Акабой; последние оказались бы уверены в том, что с тыла им помогут, как и в помощи английской армии, если бы та перешла в наступление[350].

Пройдя четыре дня по пустыне, он добрался до Пальмиры[351]. Ему следовало сначала положить конец кровной мести, которая существовала между бишр и ховейтат, затем, объединив два племени, подготовить каркас восстания; и, познакомившись с вождями, обеспечить отправку денег, динамита и тайных курьеров. Это восстание не было необходимо в ближайшие месяцы. В ожидании его надо было набрать несколько подрывников, которых он мог бы скоро призвать.

Из двух вождей, с которыми он хотел встретиться, один уехал на Евфрат, другой собирался прибыть в укрепленную резиденцию в Дамаске.

По крайней мере, он добрался до других заговорщиков. Они приняли посредничество Дами, который представлял Фейсала перед ними в случае разногласий между племенами, и они объединили людей, предназначенных, чтобы взорвать мосты Оронта. Лоуренс направил динамит и инструктора. Таким образом, передвижение турецких войск, когда пришел бы день, могло быть парализовано от Турции до Хомса.

Для того, чтобы парализовать его от Хомса до Дамаска, лучшей базой был сам Дамаск. Лоуренс, завербовав в Пальмире тридцать пять кавалеристов на верблюдах, добрался до Баальбека[352]. В старом оазисе, где храм Солнца вздымал к пустынным небесам руины самой высокой колоннады в мире, среди майских сирийских садиков, заполненных мелкими провинциальными розами, он присоединился к вождям метовила, затем повел их, чтобы проследить за взрывом моста в Баальбеке. «Грохот взрывов динамита — подчас самая эффективная пропаганда».[353] Было 10 число. Три дня спустя он добрался до Эль-Габбана, в пяти километрах от Дамаска.

Там он встретился с Али Риза-пашой, губернатором Дамаска — и президентом «Фетах». Али подтвердил Лоуренсу то, во что он верил, предполагал, предчувствовал, то, что утверждал его опыт и что составляло его надежду: не только то, что «Фетах» был все еще в силе (он сам был тому доказательством, ведь турки были в таком неведении о его роли, что сделали его губернатором Дамаска), не только то, что вся Сирия готова была подняться, если смогла бы надеяться на то, что ее восстание вскоре поддержит армия из Египта, но и то, что турецкие оккупационные силы были смехотворными. Армия — все еще превосходная — была на палестинском фронте; но тот, кто начал бы сражаться в тылу, встретил бы там лишь призрачные силы. Дамаск охраняли пятьсот турецких жандармов[354]. Напротив, нельзя было ожидать никакой помощи от арабских полков османской армии: все были направлены на северные фронты; даже батальоны арабских рабочих в Дамаске были разоружены. Али думал, как и Лоуренс, что арабский рейд, поддержанный пулеметами, может захватить Дамаск, но сохранит его лишь на несколько дней; и что следует продвигаться шаг за шагом.

Продолжая двигаться на юг, Лоуренс встретился с шейхом племени леджас, потом с шейхами друзов. Он полагался только на «Фетах», союзников и самого себя: к северу от Мертвого моря с шерифами не считались. Леджас были готовы к бою. Друзы выставили условия; Лоуренс счел их приемлемыми и передал их. Наконец, в Азраке, он встретился с Нури Шааланом.

После Ауды Лоуренсу оставалось только вести переговоры. Нури был благоразумнее, чем другие вожди: с ним считались в племенах, его территории достигали тыла турецкого фронта. Лоуренс констатировал, насколько полезен был его обширный крюк — и в то же время, насколько неизбежной была его стратегия «в глубине»: каждый из вождей, равнодушный к своему соседу на юге, которого египетская армия встречала бы вначале, был насторожен по отношению к своему соседу на севере, и первые вопросы Нури относились к друзам. Он не заявил бы о себе раньше них. Неважно: Лоуренс решил добиться принятия условий, которые они выставили[355]. Нури предполагал оставаться нейтральным и пожимать обе руки; но, когда его убедили, что он этого не сможет, он, в остальном противник турок, собрал продовольствие и терпеливо готовился к своему вооруженному восстанию — не без опасения, что его опередят[356]. Туркам уже не было неизвестно о присутствии Насира и Ауды в Сирхане. Лоуренс просил Нури, чтобы он информировал их об этом сам; и предположил бы, что арабы собираются пойти на Дамаск. Войска, направленные на дамасский фронт, вероятно, взяли бы с сектора Ауды, еще более спокойного, чем палестинский… Положение Нури рядом с турками было под угрозой, как и экспедиционный отряд, перед тем, как они смогли бы действовать[357]: 18-го[358] Лоуренс был на обратном пути в Небк, где отряд, сформированный Насиром и Аудой, ждал, готовый выступить.

Как он и предвидел, Нури показал ему соглашение Сайкса-Пико. И Лоуренс ответил: «Последние по времени обещания Англии аннулируют это соглашение».[359]

Глава XIII.

Теперь он контролировал, организовал или подготовил, от севера до юга: группу племен, способных действовать в тылу Хомса и Хамы; одно в тылу Сидона, Тира и Сен-Жан-д’Акра; два в долине Иордана; одно рядом с Дамасской железной дорогой в Бейруте и одно рядом с Хайфинской железной дорогой в Иерусалиме; четыре между Дераа и Амманом, вдоль Джебель-Друз. Достаточно было восстать Нури Шаалану, чтобы соединить последние с английскими силами, если бы экспедиция Лоуренса открыла им порт Акаба. 19 июня Насер, Ауда, Лоуренс и аджейли, пятьсот человек, тщательно отобранных, вышли в пустыню, чтобы пересечь горловину Аба-эль-Лиссан, занятую турецкой армией.

Поездка к могиле сына Ауды. Разрушенные колодцы в Баире. Распространение обманных сведений о походе на Пальмиру. Колодцы Эль-Джефера. Попытка атаки на Аба-эль-Лиссан и потеря станции. Остановка на перевале. Атака Ауды и взятие перевала (включая эпизод с застреленным верблюдом и стихами). Допрос пленных о состоянии Маана. Взятие турецких постов и вступление в Акабу. Город, разрушенный бомбардировками. Нехватка продовольствия и невозможность телеграфировать о победе. Переход до Суэцкого канала. (см. «Семь столпов мудрости», главы XLV–LV).

Лагерь был еще более необычным, чем поля арбузов, затерянные в пустыне: обширный, какими часто кажутся военные квартиры среди великой полуденной жары, но без единого часового, без единой собаки, предоставленный лишь мухам… Порядок, в котором он находился, не позволял предположить бегство. В пустых кабинетах, которые Лоуренс проходил один за другим, пустые столы отражали, несмотря на черные решетки, защищавшие комнаты от насекомых, яростное солнце с улицы; в других кабинетах были нетронутые груды карандашей, бумаг, резинок, как будто их владелец должен был вернуться через секунду-другую; но весь лагерь был пуст. Кабинет высшего офицера был открыт, и на стене там висел телефон.

Лоуренс вызвал генеральный штаб в Суэце, объявил, что он пересек пустыню, чтобы сообщить важные новости, и хочет переправиться через канал.

— Сожалеем. Не наше дело: обратитесь в Управление внутреннего водного транспорта.

Так он и сделал.

— Сожалеем, — ответил Внутренний водный транспорт, — нет свободного корабля. Мы вышлем его завтра, чтобы доставить вас в карантин.

— Что? Какой карантин?

— Вы же не думаете, что можете покинуть зачумленный лагерь, не пройдя карантин?

Столы, где ни бумаги, ни карандаши не были тронуты, принадлежали мертвым[360].

Переговоры с Внутренним водным транспортом. Реплика телефониста. Лоуренс добирается до Суэца. Поездка в Каир по железной дороге (включая черногорского драгуна). Алленби на станции. Встреча с Клейтоном. (см. «Семь столпов мудрости», глава LVI).

Алленби, изучив рапорт, вызвал Лоуренса тем же вечером.[361]

Он знал положение дел, потому что служил генералом в Южной Африке, где его прозвали бульдогом[362] за энергичность, результаты которой он теперь собирался увидеть. Несомненно, Алленби был убежден, как все, кто прибыл из Франции, что лишь артиллерия решает исход битвы; но, в прошлом офицер кавалерии, он способен был принять мобильную войну, которую штаб его предшественника попытался предложить ему.

То, что он запомнил в рапорте Лоуренса — использование восточных племен Сирии в конце войны. Когда Лоуренс прибыл в Джедду в первый раз, почти тайно, Медина была мощной турецкой базой, Мекка — под угрозой, а арабская армия — ордой партизан, способной в лучшем случае удержать свои горы. Теперь Медина была блокирована, Хиджаз был свободен, и Лоуренс ждал, чтобы Алленби призвал арабскую армию в Акабе, в двухстах километрах от его собственного центра — чтобы она стала правым крылом его армии. И все это сделал маленький босоногий человек, в таинственном облачении, которого одни считали мифоманом, а другие — чем-то вроде героя, и который, не сказав ни слова о том, что сделал сам, со страстной отвлеченностью математика излагал колоссу Алленби, что сделали арабы.

Но главнокомандующий знал, что все это сделали не столько арабы, сколько он сам. Лоуренс никогда не получал задания брать Акабу. Ему была предоставлена свобода, но он не был исполнителем лишь своих собственных планов; приказы штаба всегда касались Медины. И Медина не была взята, а железная дорога не была занята. Для Алленби накануне его наступления, как прежде для Мюррея, было необходимо, чтобы армия Фахри оставалась блокированной. Однако теперь она была блокирована — взятием Акабы.

После отъезда Лоуренса турки обнаружили признаки деятельности подрывников в пустыне: они засыпали колодцы. Но Акаба была в четыре раза ближе к железной дороге, чем Эль-Уэдж, и угрожала не только Хиджазской железной дороге, до которой участники вылазки могли добираться, не обращая внимания на колодцы, но и одной из двух северных веток, по которой прибывали турецкие подкрепления на палестинский фронт.

Акаба, однако, была лишь капитальным этапом. Сама арабская армия, поднявшись от Йенбо в Эль-Уэдж, затем из Эль-Уэджа в Акабу, должна была подняться от Акабы в Хауран и от Хаурана в Дамаск; каждое продвижение вдоль моря английской армии, из Газы в Джаффу, из Джаффы в Хайфу, из Хайфы в Бейрут, должно было корреспондировать с продвижением арабов по другому берегу Ливана. Могло статься, что арабское продвижение опередило бы английское, поскольку английская армия сдерживала армию турецкую.

Лоуренс побуждал Алленби видеть в арабской армии не столько армию как таковую, сколько нечто вроде флота[363]. Она всегда была очень слабой. Фейсал проиграл столько же сражений, сколько и выиграл, потому что племена покидали его, когда он покидал их территорию, за исключением десятка тысяч националистов и торговцев. Но эти иррегулярные войска удерживали пустыню, своего рода море; и турецким войскам в Сирии и Палестине, вытянутым по двум берегам Ливана, приходилось не меньше считаться с внезапными нападениями из пустыни, которые те наносили, чем с нападениями англичан с моря.

Фахри в Медине был нейтрализован, когда его коммуникации были поставлены под угрозу. Можно было бы нейтрализовать Фалькенхейма[364] и всю вражескую армию тем же путем. У турок мало было грузовиков, дороги их были плохими; всю их армию поддерживали две линии железной дороги, объединенные в одну на ста пятнадцати километрах к северу и к югу от Дамаска. Лоуренс предложил вынуждать их с самого начала к постоянным атакам, чтобы охранять железную дорогу по всей ее длине; две из турецких дивизий тогда покидали палестинский фронт. Потом пришел бы день — будь то такой же поход, как на Акабу, или сосредоточение арабских сил, или генеральное восстание — когда была бы оборвана главная линия, и вражеская армия была бы изолирована в тот самый момент, когда ее атаковал бы Алленби.

Для ведения своей войны он не просил ничего, кроме нового автоматического оружия и динамита; для восстания по всей Сирии — ничего, кроме денег.

Он внушал Алленби любопытство. Генерал знал от своей собственной службы разведки о тех препятствиях, которые пришлось преодолеть Лоуренсу, обо всем, что заставляло его сказать: «Многие армии принимают добровольцев, но не во многих продолжают добровольно служить», обо всем, что вынудило его предпринять рейд на Акабу, имея в распоряжении лишь пятьсот человек. Но Лоуренс все это преодолел, он поднял руалла и ховейтат в Сирхане, думанийе в Аба-эль-Лиссан, все племена, окружающие Акабу. Алленби понимал, что его талант был не столько в том, чтобы видеть правильно то, что другие видели неправильно, сколько в том, чтобы видеть что-то там, где другие не видели ничего, делать огромную путаницу чем-то вразумительным. Только этот человек видел, что он может сделать из арабов больше, чем партизан, и видел даже то, что поддержка регулярных батальонов Мавлюда [пробел] иррегулярных сил английской армии.

Окружение Алленби считало арабское движение подозрительным, потому что его надо было оплачивать. В штабе не доверяли торгашескому патриотизму. Лоуренс говорил, что арабский патриотизм не преображал людей в героев, но делал их способными сражаться, но на свой лад, что не было лишено эффективности. Прошли первоначальные недели апокалипсиса, и он смирился с тем, что арабы хотели сражаться с турками так, чтобы выгода была как можно больше, а опасность — как можно меньше. Возможности рассчитывать на них в решительный момент для него было достаточно.

В какой момент, если не в тот, который назначил бы Алленби? Одна арабская колонна не могла сражаться с одной турецкой дивизией, но могла помешать ей добраться до другой дивизии, которую атаковал бы Алленби, и поддержать ее. Лоуренс располагал значительными войсками, на условии, что их нельзя было объединять; и бесконечным фронтом — от Мекки до Алеппо — на условии, что его нельзя было устанавливать. Поднимаясь к северу, Фейсал терял большую часть кочевников полуострова, которые последовали за ним в Уэдж; но он находил там не только руалла и крупные племена, расселенные по всей длине бесконечного берега, где сирийская пустыня преобладала над Ливаном, но и оседлых жителей. Крестьянские воины Хаурана, веками вовлеченные в бои ради защиты своих полей, не могли находить убежище в пустыне на случай поражения, но они были менее алчными и более надежными солдатами, чем хиджазские всадники на верблюдах; и их можно было мобилизовать, как друзов, десятками тысяч. Фейсал, объяснял Лоуренс, действовал бы не менее эффективно в Сирии, чем в Аравии. В Аравии его действия опирались на шерифов. В Сирии шерифы были малочисленными и не пользовались влиянием; но если Фейсал был в Мекке сыном великого шерифа, в Дамаске он был руководителем «Фетах». Сирийские офицеры турецкой армии, чиновники, интеллектуалы Дамаска, Бейрута и Иерусалима, местные шейхи годами принадлежали к «Фетах» или его филиалам. Снова работа Лоуренса состояла в разведке, а затем в упорядочении того заговора, который он не мог бы сам создать, чтобы этот заговор мог действовать. Сирия была огромным тайным обществом.

Романтическая сторона всего этого могла бы привести Алленби к недоверию; но человек, который говорил ему, что собирается подготовить в Сирии четкую организацию, установить связь не только с друзскими и хауранскими эмирами, но и с губернатором Дамаска, применив свою теорию, дал английской армии лучшую базу в Турции: Акабу.

Во время объяснений Лоуренса главнокомандующий не отрывал глаз от карты.

— Хорошо! — сказал он. — Я сделаю для вас все, что смогу.[365]

Меньше чем через год в распоряжении Лоуренса было пятьсот тысяч фунтов золотом.

Глава XIV.

Планы турок отбить Акабу. Переброска в Акабу арабских сил. Инцидент с переговорами Мохаммеда и Ауды с турками[366]. Атака турок от Петры через вади Муса[367]. Гувейра[368] и конфликт Ауды с племенными вождями. Потеря зрения шерифом Аидом.

На рассвете поход возобновился.

С этих пор участки, занятые тамариндами, группировались: начиналась долина Рамм. Это был один из грандиозных геологических сдвигов, где первые народы видели следы секиры богов, одна из тех священных дорог, величие которых хранит память об атаке восставших ангелов. Вдыхая запах тамаринда, Лоуренс погружался в мир космогонии, в крепость своих детских грез, выросшую в масштабе Геракла…[369] Арабы молчали, как в пустыне.

Подрывные работы под мостом на повороте. Вылазка на железную дорогу.[370] Взрыв паровоза и разграбление поезда (включая тифозный вагон и попытки нападения арабов на Лоуренса; сержанты Стокс и Льюис практически не упоминаются). Переход через вади Рамм.[371] Триумфальное прибытие в Акабу Рейд на железную дорогу под Мааном. Дальнейшие подрывные работы на железной дороге. (см. «Семь столпов мудрости», главы LX, LXI–LXVIII).

Часть третья. Ключ к Дамаску

Глава XV.

Совещание с Алленби[372]. Стратегическое положение Дераа. Необходимость взятия Дамаска арабской армией. Решение о восстании одновременно со взятием Иерусалима. Планы передвижения арабских войск. План установить базу в Азраке и взорвать мосты в долине Ярмук. (см. «Семь столпов мудрости», главы LXI–LXX).

Шериф Насер отбыл в Мекку. Лоуренс выбрал шерифа Али[373], харита, который знал Сирию. Когда-то узник Джемаль-паши в Дамаске, этот харит был более молодым и менее варварским Аудой, привыкший к арабскому молодечеству — преодолеть километр, стоя одной ногой в стремени верблюда, скачущего рысью, а потом прыгнуть в седло; способный поднять с земли по одному человеку каждой рукой — но также убедительный оратор; он должен был сыграть в Азраке после похода ту же роль, которую играл Фейсал в Акабе.

Капитан Вуд как технический консультант. Абд-эль-Кадер и его прибытие в Мекку (включая реплику Фейсала о его безумии и честности). Состав войск, предпринявших поход[374]. Трудности с самого начала. Переход между Аба-эль-Лиссан и Мааном. Встреча с Аудой и Заалом. Эпизод с английскими пушками. «Берегись Абд-эль-Кадера». Встреча с бени-сахр[375]. Необходимость изучать диалекты и генеалогию. Два шейха, присоединившиеся к походу. Прибытие в лагерь серахин и ночная беседа (см. «Семь столпов мудрости», главы LXX–LXXIV).

Лоуренс из принципа никогда не вмешивался в проповедь Восстания; но этой ночью у него не было выбора: он заговорил. Не о Восстании; о пустыне. Сначала он должен был возродить старинную ненависть и презрение кочевников к оседлым жителям, упоение добровольно избранной нищетой, ничтожество городов в их мерзостном блеске перед одиночеством, усыпанном звездами и осиянном безмолвием Бога. Что еще составляло закон пустыни, как не вечный отказ от того, что принимается мирскими людьми, ее презрение к тысячеликому демону, которого городская толпа зовет счастьем[376]?

Нет примеров, чтобы на Востоке не прислушались к тому, кто говорит о Боге. Даже одобрительные возгласы замолкли. И чувство, которое, как ощущал Лоуренс, возникало перед ним из тени, окружавшей их тесный круг, было смирением.

Восстание, продолжал он, похоже на пустыню. Что можно в ней завоевать? Ничего. Акаба взята — надо идти на Ярмук. После Ярмука — следующий поход. Восстание требовало страданий пустыни — самых великих, сражений пустыни — самых опасных. Восстание шло от города к городу, не для того, чтобы там обосноваться, но для того, чтобы достичь того огромного города, который звался Аравией, и о котором оно не знало, так же, как кочевник не знает тех мест, куда толкает его пустыня. Но воины Восстания несли его в своих сердцах, как Бога, чей образ оно представляло собой [пробел], и, когда они становились несчастными, это было их преображением.

В то время как города кишели благоразумными рабами.

На протяжении тысячелетий восточная пустыня считает бесполезным то время, когда она не внимает пророку. Пророк — это человек, который открывает другим часть божественного в них, о которой они не ведают. Поспешная, лихорадочная речь, которую слушали серахин вокруг угасающего костра, куда никто уже не подкладывал пальмовые ветки, были словами пророка. Лоуренс, не сознавая того, в первый раз — может быть, и в единственный — проповедовал не евангелие Пустыни, не евангелие Восстания, а свой собственный закон; в первый раз тоска, снедавшая его, обрела форму, став в то же время потрясающей заразительностью момента откровения. Под пустыней, под восстанием, ставшими неистовыми символами его драмы, те, кто окружали его, внезапно почувствовали доисламскую наготу, инстинкт, затерянный в глубине времен, который видел связь древних семитов с животным, которое убивает, или которое убивают они, в то время как окружающие их народы были связаны с растениями; инстинкт, который заставлял их бросать ниц своих пленных, ударяя их кулаком в затылок, и сдирать с них кожу заживо перед своим Богом сил. И серахин, слушая этот призыв в его жестоком одиночестве, верили, что слышат братский голос своих мертвецов, погребенных под песками, призыв к возрождению всей их расы — призыв их Бога, «кроме которого, нет иного Бога».

Еще до того, как он замолчал, Лоуренс знал, что они пойдут на Ярмук.

Глава XVI.

Исчезновение Абд-эль-Кадера.[377] Отделение от отряда пулеметчиков. Переход до моста мимо станции Дераа. Неудачная попытка взорвать мост[378]. Нападения на поезда, включая проезд турецкого поезда мимо Лоуренса, слова о судьбе, преследующей их, и ранение Лоуренса при последнем взрыве поезда Джемаль-паши[379] (см. «Семь столпов мудрости», главы LXXV–LXXVIII).

Глава XVII.

Установление плохой погоды. Превращение замка Азрак в генеральный штаб, его посетители и обитатели[380]. Шериф Али как идеальный заместитель Фейсала. Вылазка Лоуренса на разведку в Дераа[381], его взятие в плен и побег[382](см. «Семь столпов мудрости», главы LXXIX–LXXX).

Они выехали обратно в Азрак. Реззу из племени вульд-али остановили их; это было одно из племен, еще не присоединившихся к Фейсалу.

— Кто вы? — спросили, по обыкновению, реззу.

За голову Лоуренса давно уже была объявлена цена; когда поезд Джемаля был взорван, эта цена поднялась до двадцати тысяч фунтов. Может быть, он не мог выдержать новой схватки под другим именем, может быть, вновь явился на свет закон пустыни, который он проповедовал серахин, яростное стремление идти все дальше, которое уже так далеко его завело и сейчас вело к мосту Нисиба, а может быть, смертельный риск снова стал для него самым притягательным исцелением от его внутреннего краха.

— Эмир Оранс, — ответил он.

Имя это передавалось из уст в уста; один за другим, реззу подошли, чтобы приветствовать его, с любопытством, потому что его лицо было знакомо им по турецким афишам, где объявлялась цена за его голову; и также с почтением, в котором он не мог обмануться. В первый раз он встретил в глазах людей того легендарного персонажа, которого столько арабов втайне приветствовали в своих сердцах, так же, как те, кто приветствовал его на дороге, и которого не перевешивали ни его разрушенная душа, ни поруганное тело.[383]

Пребывание в Азраке после разрушения «личной целостности». Переход до Акабы, включая встречу с вражеским реззу, «внутренний диалог» и потерю направления[384]. Победа Мавлюда над турецкой колонной. Прибытие Лоуренса в Иерусалим[385] (см. «Семь столпов мудрости», глава LXXXI).

Он прибыл как побежденный; он был принят как один из творцов победы. Армия продолжала наступление. В его памяти, неумолимо враждебной, казалось, иссякли успехи, осталась лишь одержимость поражением; но если бы ему даже удалась операция в Ярмуке, обильные восточные дожди сделали бы тщетным его успех; а Алленби теперь придавал совсем иную важность установлению арабского центра в Азраке — на той же широте, что и его собственная цель, Иерусалим; к тому же — тайное проникновение в область Дераа. Акаба была спасена битвой в Петре, там, где и предвидел Лоуренс; и теперь он так же владел пустыней, как английский флот — морем. Наконец, генерал был еще меньше расположен скупиться на похвалы за успехи своих сотрудников, когда во время своей встречи с Лоуренсом получил весть о вступлении своего авангарда в Иерусалим.[386]

Глава XVIII.

Главнокомандующий не считал, что Лоуренс не играл никакой роли в его победе — он даже включил его в торжественное вступление армии в город. Его друзья собрали по одному элементы формы коменданта, и также участвовали в нем, с военной помпой, которая заставляла забыть, что исторические ключи от священного города, ключи, взятые Саладином, растерянные первые лица города напрасно предлагали разным офицерам авангарда, пока их наконец не приняли два повара-шотландца[387].

Но, пока станция Дераа не была взята, Дамаску ничего не угрожало. Только Дамаск обрек бы на отход от Леванта турецкую армию; и целью Алленби было не завоевание Святых мест, а выход Турции из войны. На севере Иерусалима турки засели в горах, где зима не давала Алленби их выгнать.

Генерал теперь ждал от арабов, чтобы они достигли Мертвого моря, через которое шла самая крупная партия вражеского снабжения, и прервали это снабжение.

Задача, предназначенная для Лоуренса, который сам надеялся сделать больше.

Турки были разбиты в Петре, арабы обосновались в Азраке; Маанская железная дорога больше не могла с военной точки зрения поддерживать город, из которого Лоуренс сделал еще одну Медину.

Вылазки Мавлюда и бедуинов. Планы взятия Тафиле. «Собаки, вы не узнаете Ауду?» Прибытие Зеида и Джаафара, отъезд Ауды. Битва при Тафиле.[388] Операция на Мертвом море[389]. Наступление зимы и неготовность английского интендантства к погодным условиям (см. «Семь столпов мудрости», главы LXXXII–LXXXVII.).

Лоуренс и его охрана также ждали, в привилегированных условиях: четырнадцать человек на одну комнату, среди зеленого дыма, вшей и ручьев воды, стекающих по глиняным террасам. Ненависть начала подтачивать этих людей, созданных для суровости и набегов, каждый из которых видел во всех остальных тюремщиков, задерживающих его в этой мерзкой и холодной тюрьме, когда, едва туман чуть развеивался, за ним виднелись пальмовые сады и проглядывали источники.

Впервые с тех пор, как сформировалась охрана Лоуренса, в ссоре между двумя из них были обнажены кинжалы. Остальные их разняли. Но закон, действующий среди охраны, был нарушен, один из людей ранен: оба виновных подлежали кнуту. Все собрались в одной из комнат, когда начальник начал удары в другой. Лоуренс и все остальные слушали удары и крики, не видя, что происходит там. Дикость арабских наказаний была ему знакома; но на этот раз вызывала в нем слишком беспокойные воспоминания. Скоро он отдал приказ остановить удары.

Виновный, Авад, принимал их не без криков, но без жалоб. Второй, Махмас — тот, кто первый ударил кинжалом — плакал. Арабы не отличали нервное изнеможение от слабости, и Махмас бежал, покинутый всеми. Назавтра Авад [пробел] верблюдов на водопой, когда Лоуренс позвал его. Араб ждал нового наказания. Лоуренс дал ему ценный головной платок, в награду за прежние заслуги [пробел]. Этим же вечером Авад распевал во все горло, продав платок за четыре фунта.

Лоуренс подарил ему платок, потому что не забывал Дераа. Твердость Авада была так же чужда его личности, как твердость Махмаса — тому, что арабы считали в нем слабостью. Судьба посылала Лоуренсу, который чувствовал себя неумолимо запятнанным — разрушенным — избиением в Дераа, тайную насмешку над самым жестоким [моментом] в его жизни.

Он ожидал, когда кончатся великие холода, чувствовал, как блохи набрасываются на его воспаленные раны, [перечитывал] «Смерть Артура»[390] и тосковал по [Азраку]. Вскоре после того, как верблюды снова могли идти в бой, он выступил через горы к Иерихону, вдоль Мертвого моря, так же, как обошел вдоль Красного моря, когда выступил на Акабу.

Поход за деньгами.[391] Исчезновение денег в руках Зеида.[392] Прибытие Лоуренса в штаб Алленби к Хогарту.[393] Обед с Клейтоном. Совещание у Алленби и его планы взятия Маана, Дераа и Дамаска. (см. «Семь столпов мудрости», главы LXXXVII–XCI.).

Глава XIX.

Бои у Маана.[394] Противоречивые новости о взятии англичанами Аммана. Провал взятия Сальта.[395] Рейд Насира на железную дорогу. План атаки арабских сил тремя группами на Маан, Иерихон и Дамаск. Визит к великому шерифу.[396] (см. «Семь столпов мудрости», главы XLIII–XCVII.)

Глава XX.

Планы операций Алленби. Рейд имперского верблюжьего корпуса на Маан (включая инструкции Лоуренса для них).[397] Посещение Азрака и Акабы. Переговоры с Нури Шааланом (включая эпизод с желанием его сына попасть в охрану Лоуренса).[398] Переговоры Фейсала с Алленби по поводу Дамаска и переписка его с Джемалем. Возвращение Лоуренса в Азрак[399]. Поход верблюжьего корпуса в Муаггар и отказ от подрывных работ.[400] Статья Хуссейна и бунт офицеров Фейсала.[401] Решение брать Дераа и Дамаск (см. «Семь столпов мудрости», главы XLIII–XCLIX, CI–CII, CIV–CVI.).

Глава XXI.

Поездка в Азрак на бронемашинах.[402] Прибытие самолетов и арабских вождей. Лагерь в Умтайе.[403] Подрыв моста имени Абд-эль-Хамида и подрывные работы египтян на железной дороге.[404] Воздушный бой. Станция Мезериб. Турецкие коммуникации парализованы. Тревожность населения. Подрыв моста в Нисибе.[405] Положение на фронте регулярной армии. Встреча Лоуренса с Алленби.[406] (см. «Семь столпов мудрости», главы CVIII–CXIII.).

Глава XXII.

Положение турецкой армии после взятия исторической Палестины. Прибытие самолетов в Умтайе.[407] Массовые поджоги в окрестностях. Встреча с турецкой колонной. Спор Лоуренса с английским офицером[408] по поводу похода на Шейх-Саад[409] (см. «Семь столпов мудрости», главы CXIV–CXV).

Узнав о походе на Шейх-Саад, штаб Алленби и начальник французской миссии считали арабскую колонну пропавшей. Но здесь играла роль не осторожность, и, несомненно, Нури об этом знал; потому что Лоуренс решил выступать, если Нури позволил бы себя убедить, в обществе только своей охраны и иррегулярных войск. Ведь он сам должен был принимать участие в изгнании турок, чтобы быть уверенным, что его не опередит английская кавалерия и не вступит раньше арабов в Дамаск. «Арабы получат то, что они возьмут[410]», — было заявлено сирийскому комитету в Каире. К противнику турецкому теперь добавился друг-противник — английская армия.

Часть четвертая. Делатель королей

Глава XXIII.

Планы атаки на Эзраа, Газалу и Дамаск. Прибытие в деревню Тафас. Смерть Таллала.[411] Вступление в Дераа.[412] Встреча с генералом Бэрроу (см. «Семь столпов мудрости», главы CXVI–CXVII).

Глава XXIV.

Все это было лишь генеральной репетицией.[413]

Было условлено, чтобы австралийцы соединились с Бэрроу на юге Дамаска; новозеландцы, которые вышли на Амман, оставались далеко позади.

Бэрроу поручил Лоуренсу образовать его правый фланг. Он вышел в наступление на Дамаск вдоль Джебель-Друз; это тем лучше ему подходило, поскольку Насер выступил после прибытия Фейсала и изгнания турок. Лоуренс решил провести ночь[414] в Дераа, чтобы закончить организацию города; и присоединиться к арабским войскам на завтрашний день. Но навязчивые воспоминания о пытках, которым его там подвергли, были таковы, что, закончив свою работу, он ушел спать на аэродром, среди своих охранников: Дераа внушала ему ужас. «Там, в последний раз, начальник моей охраны принес мне рис на серебряном блюде…»[415] Задолго до рассвета он разбудил шоферов.

В полдень он присоединился к штабу Бэрроу. Арабские войска были рядом. Лоуренс покинул автомобиль, сел на верблюда и явился к палатке генерала. Тот заявлял ему, не без презрения, что верблюды не успеют за кавалерией; он был ошеломлен, увидев Лоуренса на верблюде, аккуратного и бодрого, а ведь он должен был выехать из Дераа в четыре часа тридцать минут.

— Когда вы покинули Дераа?

— Сегодня утром.

— А где вы остановитесь этим вечером?

— В Дамаске.[416]

И Лоуренс удалился на этом спорном верблюде.

Вскоре Роллс обогнал кавалерию, которая наступала с исключительной осмотрительностью. Лоуренс знал, что до Дамаска лежит дружественная местность. Он оставлял в каждой деревне записку для британских разведчиков, чтобы поторопить их наступление. Наконец, он добрался до Насира. В то время как регулярные войска и отряд руалла поднимались вверх справа от индийцев, Ауда и Нури Шаалан были впереди британской кавалерии и преследовали последнее турецкое подразделение.

Лоуренс видел их на равнине: две тысячи человек и группы людей в лохмотьях, которые пытались разбить наступающих арабов своими горными орудиями. Это было все, что оставалось от IV армии.

Руалла атаковали их, чтобы загнать за высоты Джебель-Маниа, за которыми ждал Ауда и племя друзов. Они предпочитали сначала остановить их, задержать между ними и английской кавалерией:

— Такая армия вам годится? — спросил Насир у Лоуренса. Тот обогнал индийский авангард всего на пять километров; он вернулся назад, и Насир занял позицию позади колонны, на ферме, наполовину укрепленной, которая перегораживала долину.

Лоуренс нашел старого и угрюмого полковника, который командовал Первым полком: тот, в отчаянии от того, что ломает идеальный порядок в своих рядах, все же направил эскадрон — но приказал отступить, когда турки обернули против них свои пушки. Лоуренс в бешенстве вернулся к нему: напрасно. Насир теперь рисковал, что его разобьют за фермой, всего в нескольких километрах от британской армии… Наконец Лоуренс нашел генерала Грегори: за конной артиллерией снарядили погоню, и еще до наступления ночи турки, бросив фургоны и пушки, в беспорядке бежали к двум пикам Мании.

За этими пиками ждал Ауда.

От IV армии, армии Аммана и Дераа, которая сражалась в Петре и Тафиле, удерживала Маан, занимала Моаб с тех пор, как Лоуренс взял Акабу, к концу ночи оставались лишь трупы ее последних солдат, пленные, а пушки и оружие уже были наполовину покрыты песком, у подножия пустынных гор, как на батальных картинах…

Лоуренс провел ночь[417] в Кисве, где австралийская кавалерия ждала индийскую. Между ним и Дамаском теперь находилась лишь толпа, предназначенная для лагерей пленных. В своем арабском костюме он прогуливался по ночным улицам, как по улицам Дераа, когда его осаждала бессонница. В Дераа он снова увидел солдат: в Каире, в генеральном штабе Алленби, «солдат» не было. Те, что были в Дераа, были индийцами, что позволяло ему полагать их лишними в этом месте, посреди пустыни, где те, кто сражался, были свободными людьми, где не существовало дисциплины, кроме добровольной. Те, что были в Кисве, были белыми людьми. Никогда он до такой степени не видел в униформе «ливрею низкого рабства»[418]. Эти арабы, от которых он устал до предела своих нервов, казались ближе к нему, чем свои. И это вызывало в нем не гордость, а унижение.[419]

Следующим утром он был в Дамаске. Поставив Бэрроу перед свершившимся фактом, он не имел никакого намерения играть в ту же игру с Алленби. Тот не видел препятствия в том, чтобы позволить Фейсалу принять то, что ему надлежало; иначе инструкции, данные Бэрроу и австралийцам, обездвижили бы Лоуренса, как только бы он их встретил. Пока что арабское восстание обеспечивало дружественную местность, освобождало его от необходимости занять столицу и управлять ею против воли ее жителей, в тот момент, когда он должен был выйти на Алеппо. К тому же было недопустимо, чтобы Лоуренс дал своим подчиненным возможность организовать против Фейсала то же положение, перед которым он сам поставил Бэрроу; чтобы в общей сумятице австралийцы не вступили в Дамаск, не подождав индийцев — тем более, арабов — а главное, вступили бы не как враги, но как освободители.

Большая часть дамасских чиновников ранее принадлежала к арабским тайным обществам. И губернатором все еще был Али Риза, который встречался с Лоуренсом, когда тот предпринял рейд на Пальмиру в прошлом году. Посланники Лоуренса принесли ему совет — или приказ — провозгласить временное правительство под управлением его союзника по тайному сирийскому комитету, Шукри эль-Айюби. Когда-то подвергнутый пыткам по приказу Джемаль-паши, Шукри был национальным мучеником. Турки вывели войска из города; арабы и британская армия вступили в него на следующий день; и после 4 часов дня Лоуренс привел в него три тысячи кавалеристов руалла.

Всю ночь на горизонте вспыхивали бледные пучки лучей света: склад боеприпасов в Дамаске взорвался. «Дамаск горит…»[420] Но, когда Лоуренс увидел город на рассвете, он оставался нетронутым под высокими, узкими столбами дыма от нефтехранилищ. Какой-то кавалерист, остановив на скаку коня, который мчался к центру, вручил ему гроздь знаменитого винограда из оазиса: «Добрые вести! Дамаск приветствует вас!»[421] Это был посланник Шукри.

Турки до сих пор не знали имен глав тайных национальных обществ, и они поставили под командование Али Риза-паши армию, которая была теперь разбита австралийцами; не имея времени перестроиться в Дамаске, они вышли на Алеппо, и необходимо было за ними последовать. Шукри, еще до того, как получил послание от Лоуренса, сформировал правительство, и последние немецкие генералы при уходе иронически отдали честь, проходя мимо шерифского знамени, которое развевалось на городской гостинице. Сопровождал Шукри — Лоуренс не поверил глазам — эмир Абд-эль-Кадер, алжирец.

Тот, после того, как покинул Лоуренса на марше в Ярмук, вступил в большую друзскую деревню — занятую турками — развернув знамя, в сопровождении своих всадников, объявил, что берет власть над всем Джебель-Друзом от имени эмира Фейсала, и утверждает на своих постах всех чиновников; после чего вышел в поход через горы, делая в каждой деревне то же оригинальное заявление. Турецкий губернатор посоветовал ему быть сдержаннее, тот ответил, размахивая саблей, что ей он снесет голову Джемаль-паше. Присутствующие друзы, так же как и губернатор, сочли это добавление излишним; он назвал их сукиными детьми и добровольными рогоносцами, и, все еще размахивая саблей, стремглав ринулся завоевывать Дераа.

Когда он добавил к предшествующей речи, что Лоуренс собирается взорвать мост в Ярмуке, турки посмеялись над ним; но, когда они узнали, что арабская вылазка достигла Ярмука, они направили Абд-эль-Кадера к Джемалю, который использовал его, хотя эмир сам того не подозревал, как агента-провокатора.

Посланцу все это было неизвестно. Он объявил, что Абд-эль-Кадер провозгласил независимость Сирии под королевской властью Хуссейна: внук героя, брат эмира Саида, очень популярного в Дамаске, он заявлял, что спас жизнь Фейсала, и некоторых воодушевили эти речи.

Лоуренс знал о том почтении, которое внушает на Востоке всякое религиозное безумие, и он знал, что Абд-эль-Кадер был не первым безумцем, пришедшим сюда, которому после размышлений могут довериться. Была [пробел] ирония в том, что энтузиазм, реализм и трезвость Фейсала и его окружения — столько продуманности, столько чутья, столько осмотрительности, отваги — и само возрождение народа привели к тому, чтобы в Дамаске вручить власть безумцу. Совладать с британской империей и Францией, чтобы сделать простака Джухи[422] наследником великих халифов!

И не было ничего опаснее, чем на глазах у англичан начать распоряжение властью с борьбы среди арабов; по меньшей мере, пока не была бы установлена администрация Фейсала. Если эмир должен был подавлять бунт в стране, где постоянно существовали кровная месть и соперничество, это было прискорбно, и все же не более того; если бы он, бросив все силы на подавление бунта, должен был обратиться к англичанам, чтобы спасти город от эпидемий, голода, всеобщих беспорядков — то сам расписался бы в неспособности арабов к самоуправлению.

Лоуренс поспешил в Дамаск. Уже было условлено, чтобы Насир, представляющий Фейсала, вступил прежде него. Лоуренс пошел к ручью, чтобы побриться, и поскольку был одет как араб и располагал автомашиной, его взяли в плен индийцы[423]. Прежде чем он отвязался от них, Насир добрался до города, и, когда Лоуренс, среди плясок, объятий и возгласов пробился к городской гостинице, то нашел его там, в компании Нури Шаалана и Шукри; рядом с ними были Абд-эль-Кадер и его брат. Не успел Лоуренс сказать и слова, как этот брат закричал, что внук великого Абд-эль-Кадера и Шукри эль-Айюби, потомок Саладина, сформировали правительство и объявили Хуссейна «королем арабов» на фоне беспорядочного отступления турок и немцев.

Шукри, символ и мученик, ни в коей мере не был государственным человеком; тем более — властной личностью. Пока общий гул нарастал, он прошептал на ухо Лоуренсу — тот протиснулся к нему, ошеломленный странной речью, которую только что услышал — что алжирцы поддерживали турок до самого их отступления, после чего ворвались в зал, где тайно собрался националистический комитет, и взяли движение в свои руки. Они располагали людьми своего клана — единственной вооруженной армией в Дамаске до прибытия руалла.

Лоуренс обернулся к Насиру, чувствуя, что он колеблется. Алжирцы принадлежали к одному из первых исламских семейств; разве власть, которую они взяли от имени Пророка, не была взята по воле Бога? И вот в этой городской гостинице, с мебелью «под Людовика XV», вновь возникал Восток красных султанов[424] и коронованных безумцев — а через несколько часов должны были прибыть австралийцы. Прежде чем Насир ответил, плотная толпа, которая окружала его, раскололась, как яйцо — позолоченные круглые столики и опрокинутые люди полетели в разные стороны. Ауда и вождь друзов, Султан-эль-Атраш, набросились друг на друга.

Пока их усмиряли — в одну комнату пятеро потащили Ауду, в другую трое — Султана, и они дали клятву не сражаться друг с другом три дня (за которые Лоуренс должен был тайно вывезти вождя друзов за пределы города), — алжирцы увели за собой Насира. Лоуренс посадил Шукри в свой «роллс» и объехал город: бывший узник, Шукри, человек, наиболее любимый народом Дамаска, медленно следующий по улицам, в сопровождении всадников, которые кричали: «Губернатор!», был для народа символом освобождения, таким же мощным, как арабское знамя. «Когда мы вышли в город, нас приветствовал народ на мили вокруг: раньше были сотни, теперь — тысячи. Каждый мужчина, женщина и ребенок в этом городе с населением в четверть миллиона человек, казалось, вышли сегодня на улицы, ожидая только вспышки нашего появления, чтобы их души воспламенились. Дамаск сходил с ума от радости. Мужчины в знак приветствия срывали с голов фески, женщины — покрывала. Жители швыряли цветы, ткани, ковры на дорогу перед нами: их жены наклонялись через перила балконов, крича от радости, и обливали нас из ковшиков благовониями. Нищие дервиши взяли на себя роль глашатаев, они бежали спереди и сзади, завывая и царапая себя в неистовстве; а сквозь выкрики и пронзительные вопли женщин пробивалась волна ревущих мужских голосов, скандирующих: «Фейсал, Насир, Шукри, Оренс», которая начиналась здесь, катилась по площадям, вдоль по рынку, по длинным улицам, к Восточным воротам, вокруг стены, и назад, в Мейдан; и вырастала стеной крика вокруг нас, у крепости»[425].

Прибыл генерал Шовель.[426] Лоуренс встретил его на границе садов оазиса. Он описал энтузиазм, который отзывался далеким эхом при их беседе. Он представил Шукри как нового губернатора, уверил, что через двадцать четыре часа административные службы будут налажены. Он сказал, что сам он завтра будет в распоряжении генерала, которого город снабдит всем, в чем он будет испытывать нужду. Он взял на себя ответственность за общественный порядок; но хотел бы надеяться, что войска не вступят в город до завтрашнего дня, потому что этой ночью предстоял такой разгул, какого не бывало со времен великих халифов.

Шовель был в такой же ситуации, как и Бэрроу. Его начальник штаба, который должен был обеспечить преследование турок до Алеппо, почти не ждал, что возьмет на себя ответственность за управление более чем двухсоттысячным городом. Сделать это без потери времени — означало военные методы, достаточно грубые; а как поддерживать массовые реквизиции и законы военного времени в городе, который, ликуя, встречает союзников?

Британские войска вошли в город лишь на следующее утро.

А Лоуренс поспешно вернулся в городскую гостиницу.

Абд-эль-Кадер не появлялся. Лоуренс послал, чтобы его разыскали. Посланнику сухо ответили, что он и его брат спят. «Хорошо, так разбудите же их!» Второй посланник ответил, что они идут, но это было неправдой. «Тем лучше; потому что через полчаса я пойду их искать с английскими войсками».[427] Посланник выбежал бегом.

Явная умеренность Лоуренса, которая, казалось, хотел убедить алжирцев, удивляла Нури Шаалана. Он более твердой рукой управлял поколениями руалла. Лоуренс не хотел подвергаться риску конфликта с Насиром до прибытия Фейсала; войска Нури Саида собирались вступить в город через час-другой, но он их еще не обнаружил; алжирцы, которые претендовали на то, что установили строго религиозное правительство, и прикрывали его именем Хуссейна, имели своих сторонников, включая даже Насира…

Наконец, когда было объявлено о бегстве турок, тысячи друзских всадников стали спускаться с гор. Не только всадники Султана эль-Атраша, но и те, которые всегда защищали турок — единственные сирийцы, которые вступили в бой с европейцами. Они требовали платы за свои услуги, состоявшие из шествия по улицам; Лоуренс послал их к черту. Весьма неортодоксальные мусульмане, они посмеивались над религиозным энтузиазмом Абд-эль-Кадера; но не над грабежами. Тем охотнее они присоединились к алжирцу, вместе с Султаном эль-Атрашем, которого Лоуренс должен был заставить покинуть Дамаск.

— А что же англичане? — спросил Нури Шаалан. — Вы боитесь, что они не придут?

— Если они придут для того, чтобы наводить порядок в арабском правительстве, они могут уйти не скоро.

— Тогда, — сказал Нури, задумавшись на мгновение, — у вас в распоряжении все руалла.

Когда алжирцы прибыли, вооруженные, агрессивные, в сопровождении своей охраны, руалла уже собрались вокруг городской гостиницы, где Лоуренс планировал созвать муниципалитет и ассамблею религиозных вождей; их охрана прохаживалась по коридорам, а пулеметы Нури Саида уже были на площади и стояли на позиции. От имени Фейсала Лоуренс сместил гражданское правительство, установленное накануне, объявил Шукри военным губернатором и тотчас же передал в его распоряжение Нури Саида с его войсками, интенданта и начальника полиции. Брат Абд-эль-Кадера закричал, обращаясь к Насиру, обвиняя Лоуренса как иностранца и христианина. Насир, подавленный, в отчаянии, ничего не отвечал. Абд-эль-Кадер вскочил на ноги и торжественно проклял Лоуренса; доведенный до неистовства агрессивной бесстрастностью последнего, он кинулся на него с обнаженным кинжалом… и покатился по ковру: на его пути стоял Ауда. С тех пор, как его оторвали от вождя друзов, он искал драки. Пока его отрывали от Абд-эль-Кадера, Нури Шаалан небрежно объявил, что вопрос о христианах и мусульманах здесь не стоит, и что руалла поддерживают эмира Оренса.

Алжирцы удалились, хлопнув позолоченной дверью. Лоуренс знал, что для него это лишь передышка. Во время этой передышки следовало создать декорацию, которая оформилась бы потом в настоящее правительство. И он оказался перед лицом той драмы, которую победившие повстанцы встречают на следующее утро после своей победы.

Насир ожидал, что должности будут отданы арабам-победителям, в крайнем случае — членам тайных обществ. Всякое восстание, что среди мотивов тех, кто его готовит, ставит на первое место этические мотивы, тяготеет к желанию, чтобы самые высокие посты были распределены между лучшими, и удерживать их для тех, кто имел смелость восстать. Однако все арабские вожди, вместе взятые, были неспособны установить в Дамаске какую-либо власть: рассчитывалось, что они установят лишь коранические суды, как это было в Джедде. Прежние заговорщики были способны стать отличными кадрами, главным образом потому, что сами были не слишком чисты: добродетель Шукри привела к поддержке алжирцев; добродетель Насера — к их принятию. Вожди маленьких локальных комитетов, смелые, знающие друг друга, на целые годы окопавшиеся в администрации во время своей тайной деятельности, были лучшей силой нового государства: но их было немного. Настолько, что в полицию, спешно укрепленную, приходилось призывать тех, кто служил прежнему режиму, если их прошлая покорность казалась залогом их будущего послушания. Насир, ошеломленный, смотрел, как Шукри утверждает на своих постах инженеров, которые годами его оскорбляли, а теперь униженно пришли к нему. Почему бы не утверждать тех полицейских, которые его арестовали? Лоуренс констатировал, что те, кто предпочитает всему любую форму власти — большие умельцы по части низкопоклонства.

Нури Саид и Нури Шаалан одобряли это; они «знали»[428]…

Полиция была восстановлена, размещение войск было обеспечено: Шовель привел четырнадцать тысяч лошадей. Турки многое сожгли. Можно было многого ждать от соседних деревень; не было почти ни одной, где бы не действовали местные делегаты «Фетах». Транспорт обеспечивали сначала двенадцать сотен верблюдов Нури Саида, животные, взятые у турок, и Палестинская железная дорога. Надо было платить. Турецкой валюты больше не существовало: австралийцы и индийцы нашли центнеры денег в разграбленных поездах, и давали на чай банкноты в 500 фунтов. Лоуренс выпустил банкноты, обеспеченные золотом Акабы; но лишь к полудню нашел типографию, чтобы их печатать. Публично выкликали добровольцев, чтобы те не давали распространяться поджогам, так же, как в Йенбо в ночи созывали к оружию, когда Фахри шел походом на город вслед за бегущим Фейсалом… Не было воды: главный водопровод был завален трупами. Не было ни одного уголка в тени, где не лежали бы мертвые турки. Санитарная служба была доверена армии, сбор пленных — иррегулярным силам: тех было более шестидесяти тысяч, а остальные не знали, что им с собой делать. Охранники и приговоренные покинули тюрьмы: из них сделали казармы, и Шукри объявил амнистию. Несколько тонн продовольствия, спасенного от пожаров, на турецких складах можно было немедленно распределить между самыми несчастными. Телеграф был налажен: почта могла подождать. Через открытые окна городской гостиницы уже проникали крики торговцев прохладительными напитками; также они продавали хиджазские флажки…[429]

Глава XXV.

30 октября — Лоуренс собирался прибыть в Лондон — ему было поручено изложить министру желания арабов. Пять дней спустя он представил рапорт:

1. В Аравии Хуссейн был королем и собирается им остаться.

2. В Сирии Фейсал собирается сохранить за собой всю территорию, за исключением полосы земли вокруг Бейрута, которая будет уступлена Франции. Иностранные советники, выбираемые им, будут зависеть исключительно от него.

3. В Палестине арабы настроены против создания еврейского государства Палестины, принимают еврейскую инфильтрацию под английским контролем, но не под международным. Если будет выбран последний, Фейсал требует, чтобы судьба Палестины решилась путем плебисцита, и окажет поддержку арабским крестьянам, которые отважатся противостоять экспроприации.

4. В Ираке арабы ожидают, что англичане сохранят контроль над страной через арабскую администрацию.

5. Проблема курдских территорий, столь же сложная, как проблема армянских территорий, будет рассмотрена позже.

Эмир, по словам Лоуренса, располагал всеми мусульманами, участвовавшими в боевых действиях, всеми евреями, почти всей арабской администрацией, созданной турками: он был способен управлять Сирией. Наконец (Лоуренс имел привычку учитывать желания тех, к кому он адресовался, когда успех его планов зависел от них), от него можно было бы ожидать признания турецких долгов.

Король Хуссейн числил себя на стороне Англии вскоре после поражения Кута, когда она была слабейшей стороной на Востоке. Чтобы освободить Аравию, он согласился на союз с христианами, на оскорбления, презрение или ненависть мусульман Турции, Афганистана, Индии; отказался от предложений сепаратного мира, сделанных Турцией, даже когда они предоставляли ему халифат, признавали автономию Сирии и независимость Аравии; «что можно поставить в пример державе, которая сперва инициирует восстание, а потом втихомолку ведет переговоры с Турцией».[430]

Поставив, таким образом, Англию в положение морального долга перед Хусейном, Лоуренс предлагал, чтобы соглашение Сайкса-Пико считалось недействительным, поскольку мир, подписанный Россией, снова поставил его под вопрос; чтобы дискуссия началась сначала, и арабов допустили к участию в ней на равных с теми державами, которые были заинтересованы в восстановлении Востока.

Германия рухнула: принципам Вильсона была противопоставлена обычная замена турецких колоний английскими и французскими. Турецкий порядок был заменен тем порядком, что навязывали оккупационные армии; они отступили бы, когда мир был бы подписан. Порядок, который последовал бы за тем, что принесли они, не мог родиться ни из завоевания, как турецкий порядок, потому что союзники не собирались аннексировать Левант; ни из религии, слишком слабой за пределами Аравии в узком смысле; ни из национализма, потому что победа, уничтожив общего врага, собиралась разбить и арабский национализм, по меньшей мере, на три патриотизма: Сирии, Месопотамии и Хиджаза; было столь же трудно организовать сирийцев для управления Хиджазом, как нелепо было организовывать бедуинов для управления Дамаском или Багдадом.

Мир для арабов, говорил Лоуренс, не мог быть основан ни на одной идеологии, ни на конфедерации швейцарского или американского типа, на которую арабы были неспособны. Ее нельзя было основать ни на чем, кроме семейства; и только одного — семейства короля Хуссейна.

Следовало создать четыре государства[431]: Хиджаз, Сирия, Верхняя Месопотамия и Нижняя Месопотамия. В Хиджазе оставался королем Хуссейн. Фейсал становился королем Сирии; его братья, Абдулла и Зеид — королями Багдада и Мосула. Это удалось бы сделать путем плебисцита, и та роль, которую они сыграли в войне против турок, заставила бы арабское население их принять их с энтузиазмом. Последний[432] из сыновей Хуссейна, эмир Али, помогал бы своему отцу в Мекке и стал бы его преемником.

Министерство иностранных дел[433] собиралось контролировать скаты от индийского Средиземноморья до Персидского залива и обеспечить там мир; Лоуренс собирался организовать новую омейядскую империю, арабское государство протяженностью от Адена до иранской границы, обещанное великому шерифу и Семи Сирийцам. Его реалистический романтизм не позволял ему игнорировать препятствия, которое встретило бы исполнение такого плана; он уже пытался ослабить их и готовил арабов — а именно Хуссейна — к большим уступкам, чем те, на которые они собирались согласиться; главным образом в Палестине и в Месопотамии.

Несомненно, он думал, что ни Хуссейн, ни Фейсал, ни арабы не станут настаивать на возрождении империи Омейядов; и, несомненно, считал слишком поспешным уточнять права арабов в Месопотамии. В первый раз возникали те явно противоречивые чувства, которые сделали из него потом одновременно фигуру освободителя и символ империализма, чучело которого было сожжено.[434] Для него внутренняя и внешняя политика не объединялись; если он добивался для арабского государства во внутренней политики полной свободы, он ничего подобного не добивался во внешней политике.

Свобода во внешней политике — это возможность поддерживать союз с тем, с кем считаешь нужным. Но Лоуренс никогда не полагал, что внешняя политика арабских стран расходилась бы с политикой Англии. Турция выбыла из строя; Россия — из войны. Аравия, удерживаемая Францией, от Красного моря до Индии, была немыслима; политика Франции была слишком связана с политикой Великобритании, чтобы вступить в игру, которая могла бы вызвать тревогу одновременно за Индию и за Суэц. И у арабов было все, чтобы добиться поддержки от самой крупной европейской державы в Азии. Империя защищала их больше, чем они защищали ее. Они теряли бы все это лишь ради той формы независимости, которую составляет право политика балансировать. Скромная уступка, по сравнению с привилегией быть союзником самой мощной империи в мире. Наконец, у Англии всегда была своя собственная система ценностей; для какого англичанина вхождение народа — особенно народа азиатского — в империю могло значить что-либо, кроме чести и выгоды?

Если только он вошел бы в империю не как колония, но как доминион. И Лоуренс собирался сделать арабские королевства «первым цветным доминионом в империи»[435].

Отсюда его равнодушие по поводу контроля, который неизбежно установило бы Министерство иностранных дел над этими королевствами, и его страстная защита свободы их подданных. Арабы плохо знали, что такое свобода, но слишком хорошо — что такое рабство: достоинство — сложная идея, но что такое пощечина — всякому ясно: «Мы хотим, — говорили Лоуренсу соратники, которые окружали его, — чтобы нас арестовывали арабские жандармы, судили арабские судьи, с нас взимали налоги арабские сборщики: и, если мы должны подчиняться, то подчиняться арабам».[436] Вопрос о косвенном рабстве стоял перед ними не больше, чем для чехов и поляков мог тогда стоять вопрос о том, какая крупная держава в Чехословакии или Польше будет поддерживать их внешнюю политику. Жителю страны, которая предполагается свободной, нет необходимости, чтобы иностранцы не располагали над ним никакой властью, лишь бы они не располагали очевидными привилегиями. Свобода в глазах арабов была прекращением божественного права иного народа.

Обеспечить управление освобожденными территориями мог лишь арабский принц, предпочтительно Фейсал. Все действия Лоуренса совершались рядом с феодальными вождями; думая о безымянных соратниках, о бедуинах, выбранных, чтобы сопровождать его в Акабу, он чувствовал себя очень далеким от всякой республиканской концепции: эти люди жили среди феодальных связей, не воспринимая никаких других; для них куда больше, чем для него, свобода означала свободу их вождя. В тайных обществах Багдада, Бейрута и Дамаска феодальная связь лишь приняла новую форму, еще более настоятельную. Что до тех, кого Лоуренс называл левантинскими адвокатами, не сражавшихся ни в армии, ни в «Фетах», то он считал их неспособными сделать из Аравии что-либо, кроме страны полукровок, и считал, что они куда скорее, чем арабские вожди, готовы продать свои мандаты. Для половины тех людей, на которых Лоуренс собирался основать арабскую империю, Фейсал был принцем; для другой половины он стал вождем.

Но Франция требовала выполнения соглашения Сайкса-Пико; и правительство Индии обосновалось в Багдаде.

Соглашение оставляло Ливан Франции и делало Сирию — и Мосул — зоной французского влияния. Если Франция соглашалась на то, чтобы считать себя причастной к переписке сэра Генри Мак-Магона и британскому ответу Семи Сирийцам в Каире, на которых Лоуренс основывал свой проект, и при составлении которых с ней не советовались, то эти территории переходили к арабам, за исключением, возможно, Бейрута и пояса ливанских территорий, которые его окружали.

«По какому праву?» — спрашивала Набережная Орсэ[437]. Арабское восстание развязала английская интервенция; с первого дня вооруженного восстания до взятия Дамаска, арабы добивались существенных субсидий — и получали их; Фейсал в отсутствие своего отца обсуждал с Турцией условия сепаратного мира. Все это была политика, и Франция не собиралась вставать в позу моралиста; но они признавали, что арабы ничего больше не сделали, и не считали, что перед ними в моральном долгу держава, с которой арабы слишком часто торговались.

Французские права на Сирию, соглашение Сайкса-Пико, не могли быть аннулированы лишь потому, что арабы вступили в Дамаск. Франция могла согласиться, что арабы могут претендовать на Багдад, столицу халифов, потому что английская армия его взяла, тогда как они претендовали на Дамаск, который французская армия не брала: эта армия, очевидно, была занята другим — Верденом, например. Война была везде одна. И если арабы первыми вступили в Дамаск, то армия, которая взяла Дамаск, была армией Фейсала или армией Алленби?

Что касается вопроса об эмире, о короле Хусейне и об их роли, то Франция не была связана с ними никаким соглашением. С ней не советовались, ни когда велась переписка между сэром Генри Мак-Магоном и королем, ни когда был написан ответ Семи Сирийцам в Каире. Кроме того, Англия не выказывала особенной симпатии к националистам Багдада, которых Фейсал больше не поддерживал; Набережная Орсэ заявила, что не согласна на то, чтобы эмир требовал все от Франции, которая ни в чем не была замешана, и ничего — от Англии, которая обещала ему все.

Одно из двух, добавляли они: или точка зрения Англии является имперской, и тогда ей не стоит удивляться, что Франция последовала за ней и признает на Сирию свои права, которые признал за ней ее союзник; или Англия становится на точку зрения Вильсона, и тогда Франция удивляется, что она не спешит даровать Багдаду те свободы, которые предлагает даровать Дамаску. Два правительства согласились на формуле: «Франция в Сирии — так же, как Англия в Месопотамии»[438].

В Месопотамии, управляемой правительством Индии. И Лоуренс оказался перед самым давним и самым упрямым из своих противников.

Он знал его силу. Он знал, что там настроены против его замысла. Едва вернувшись в Лондон, он уже понимал, до какой степени обещания, сделанные арабам, рискуют остаться пустой бумагой.

Но король пожелал принять его наедине. Георг V отметил его услуги, оказанные Англии, и собирался вручить ему знаки отличия кавалера ордена Бани и ордена «За особые заслуги», когда Лоуренс остановил его: он сообщил королю, что правительство поручило ему заключить с арабами соглашения, которые, как считал он, не собирались выполнять. Возможно, ему пришлось бы даже вступить в бой на стороне своих прежних товарищей по оружию против французских войск, союзников Великобритании; и ему было бы желательно не принимать награды, которые он явно не смог бы носить. Он просил у короля позволения отказаться от них.

Случай был беспрецедентным.[439]

На следующей неделе, 7 ноября, Англия и Франция подписали следующую декларацию:

«Франция и Великобритания поощряют создание национальных правительств в Сирии и Месопотамии… Далекие от того, чтобы навязать их населению те или иные учреждения, эти державы не имеют иной цели, кроме обеспечения, посредством своей поддержки и материальной помощи, нормального функционирования правительств и учреждений, которые это население свободно учредить для себя».[440]

Вмешательство короля или совпадение? Беспорядки в Сирии доходили до предела, и начальникам оккупационной армии нужна была декларация, которая рассеяла бы всякую двусмысленность…

Если это и не аннулировало соглашение Сайкса-Пико, то, по крайней мере, этот решительный текст позволял Лоуренсу основать свои действия не только на справедливости, но и на праве.

Он нуждался в этом.

19 числа государственный секретариат по Индии в Лондоне телеграфировал[441] основные пункты плана Лоуренса в Дели и Багдад, где к ним сразу же отнеслись враждебно[442]. Английский верховный комиссар в Багдаде, сэр Арнольд Уилсон, решил считать англо-французскую декларацию недействительной. Энергичный, ненамного старше Лоуренса, страстный, не видящий в либерализме ничего, кроме симптома слабости, плохо знавший арабов (он сделал свою карьеру в Индии и на юге Персидского залива), убежденный, что всякое эффективное управление вызывает протесты и готовый видеть в этих протестах доказательство эффективности управления, считал то, что называлось «школой западной Аравии», символом которой теперь был Лоуренс, лишь группой блестящих утопистов без опыта управления, и собирался сделать из Месопотамии еще один Белуджистан. Едва телеграмма, содержащая план Лоуренса, пришла к нему, как он поспешно направил список знатных людей второстепенных городов, которые требовали администрации исключительно английской; через несколько часов он ответил другой телеграммой на вопросы, которые были ему поставлены, протестуя против проекта в целом, отвергая всякое разделение Месопотамии и всякое шерифское вмешательство. Через четыре дня он предложил англо-индийскую администрацию, замаскированную под арабский эмират — эмират, из которого он собирался исключить всех членов семьи Хуссейна; наконец, он предложил плебисцит.

Это был мастерский удар. Всякий, кто проживал в колонии, где был хозяин, знает, что этот плебисцит был бы подготовлен губернатором. Уилсон, однако, не лицемерил. Он считал правительство туземного государства, во имя принципов мирной конференции, неприемлемым, и ждал, что эта авнатюра за минимальное время скомпрометирует английскую власть. Из арабских классов он знал лишь те, которые были больше всего привязаны к английской власти — торговую буржуазию; а из представителей этого класса — лишь самых смиренных. Из шейхов — лишь тех, кто были обязаны ему своей властью или получали от него субсидии. Эти люди в его глазах формировали каркас Месопотамии. Кроме них, были еще, как в Индии, население и мятежники, которых, при достаточной энергичности, можно было заставить замолчать. Плебисцит позволял выиграть время; эмират должен был лишь несколько подождать, а сэр Перси Кокс, самый популярный среди высоких английских чиновников, для начала управлял бы Багдадом в течение пяти лет. За эти пять лет исключительно английская администрация принесла бы в Месопотамию мир и процветание, а об арабской независимости было бы забыто. Этот плебисцит позволял бы на правовом основании отменить англо-французскую декларацию, объявляя, что администрация Багдада «основывала отныне свою власть на инициативе и свободном праве местного населения»; наконец, она выводила из игры Лоуренса и его друзей, любителей, создающих химеры, стремящихся оторвать от Короны колонию, за которую он цеплялся…

Хотя с самого начала он совещался лишь с верными шейхами, крупными торговцами, собственниками, представителями знати, связанными с английскими политическими офицерами, и неарабскими меньшинствами, враждебными к выдвижению арабского эмира, хотя осторожный текст, направленный из Лондона, был заменен текстом, содержащим волевые указания, с первой же недели начались затруднения. Знать святых городов публично заняла позицию; церковные авторитеты Кербелы объявили неверным всякого, кто смирится с немусульманским правительством. Арабы Багдада, равнодушные к «делегатам», назначенным правительством, единодушно выбирали в мечетях своих собственных делегатов, которые требовали единства Месопотамии от Мосула до Басры, под властью мусульманского короля, сына великого шерифа.

Те, на кого рассчитывал верховный комиссар, и кто был отвергнут, теперь разгневанные, подписали соглашение с Арнольдом Уилсоном. Заявления в мечетях были приписаны «неуполномоченным лицам», заявление из Кербелы было ловко скрыто, шесть главных участников протестов были депортированы, а религиозные вожди узнали о своей отставке. И вот результаты плебисцита ненавязчиво объединили с теми, что прогнозировал верховный комиссар.

Глава XXVI.

С окончанием войны первым желанием Лоуренса было сделать так, чтобы Министерство иностранных дел послало его заниматься делами Востока на мирной конференции.

Перед Фейсалом он представлял Алленби; перед Алленби — Фейсала; теперь он представлял лишь себя самого.

Снова говорить от имени эмира было недопустимо.

Как и дать самому эмиру право голоса.

На следующий день после того, как он покинул турецкий фронт, начальник штаба Алленби временно разделил Левант на три зоны, и доверил управление северной зоны (почти идентичной «синей зоне» соглашения) французской армии, южной зоны (Палестины) английской армии, а восточной зоны (внутренняя Сирия) — арабской армии. Три администрации зависели от главнокомандующего. Итак, Фейсал продолжал управлять Дамаском и не подчинялся никому, кроме Алленби.

Франция согласилась с этим разделением, потому что ее верховный комиссар был подчинен главнокомандующему, и потому что эта администрация, строго военная, не планировалась на будущее. Но Фейсал назначал своих арабских чиновников не от имени главнокомандующего, он назначал их от имени своего отца, короля Хиджаза. Через несколько дней после взятия Дамаска, он попытался (несмотря на предупреждение Лоуренса) занять Бейрут отрядом шерифских всадников[443]. Он собирался произнести речь, которая приветствовала бы Ливан как «драгоценный камень арабской империи», призывала бы слушателей «пробить брешь во всяком влиянии, противоположном этой концепции, не заботясь ни о пустых дипломатических формулах, ни о чувствах, популярных среди населения»[444].

Однако если Франция имела виды на Сирию, то Ливана она требовала — Ливан не был арабским, он был христианским.

В Париже, как и в Бейруте, Фейсал из подозреваемого стал врагом. Потому что ему нужна была Сирия; потому что ему нужен был Ливан; потому что ему не нужна была Месопотамия, на которую он имел столько же прав, сколько и на Сирию, и куда больше, чем на Ливан. Французы в Сирии и все его противники начали видеть в нем не столько вождя Восстания и арабского национализма, сколько маску, под которой скрывалась Англия[445]. Дипломатическая и финансовая поддержка, которую та ему оказывала (она все еще выделяла ему субвенции) казалась им способом лишить Францию Сирии, не пренебрегая в открытую соглашениями с ней. Набережная Орсэ заявила, что признает эмира лишь как военного вождя армии партизан, военного администратора восточной зоны оккупированных османских территорий[446]. Ни одно, ни другое не оправдывало его присутствия на конференции. По какому праву он представлял бы Сирию, если не по праву завоевания? Никто не давал ему полномочий, и он не был сирийцем[447].

Фейсал считал, что сможет продержаться без английских подкреплений против французов.

Для большей части офицеров, которые окружали его, и которые принадлежали к армии Египта, Франция была в Сирии незваным гостем. В палестинских боях она участвовала лишь эпизодически[448]. Ее интересы в Леванте не могли быть поставлены на один уровень с защитой Индии. Когда война закончилась, альянс Франции с Англией больше не имел смысла. Дружба, рожденная между французами и англичанами на полях сражений во Франции, не достигла английской колониальной армии; там еще не забыли Фашода[449], и для них это была не столько общая война, сколько война, в которой Англия спасла Францию[450]. Как и Министерство иностранных дел Англии, они считали соглашение Сайкса-Пико устаревшим: третья подписавшая сторона, Россия, выбыла из войны, и при общей ситуации трудно было ждать его исполнения. Наконец, если Франция действительно собиралась оккупировать Сирию, имея виды только на Ливан, почему она составляла свой оккупационный корпус главным образом из армянских легионеров, ненавидящих мусульман, присутствие которых вызвало бы восстание, сближая сирийцев с турками? Две французских дивизии оставались в Италии, один французский экспедиционный корпус отбыл на Черное море… Почему французский верховный комиссар не располагал десятой частью тех чиновников, которые, как он заявлял, были ему необходимы[451]?

На это французы в Сирии (для которых последний аргумент был слишком обоснованным) отвечали, что их задача стала бы легче, если бы большая часть английских офицеров разведки меньше вдохновлялась шерифской кампанией пропаганды против них (она возобновляла темы, поднятые немцами во время войны), и не воображала Францию такой, какой она действительно казалась тем, кто видел ее армию в Сирии: нацией обескровленной и разбитой. И если бы наиболее яростная антифранцузская пропаганда сторонников шерифов не находила в Египте свои центры, пропагандистов, печатников и надежное убежище.

Но этот локальный конфликт ни в коей мере не отражал отношений между Англией и Францией. Если армия Египта была против Франции, Лондон не был. Война и тайная дипломатия привели Англию к принятию противоречивых соглашений. Соглашений, которые она собиралась выполнять, изменяя их, по соглашению со своими партнерами. Если Клемансо был намерен совещаться с Ллойд-Джорджем, то Ллойд-Джордж был намерен сотрудничать с Францией, никоим образом не разделяя настроений египетской армии.

Лоуренс это знал. Он знал также и то, что многие английские политики благоволят к арабскому движению, одни из сочувствия, другие — из национальных интересов. От столкновений в Сирии, которые не были для него неприятны, он не ждал ничего. Именно конференция определила бы судьбу арабского государства. Именно в Лондоне, а потом в Париже, эмир должен был защищать Сирию; если он сам был для Франции лишь военачальником, то его отец был королем Хиджаза; Лоуренсу удалось сделать так, чтобы Фейсал был приглашен английским правительством[452], а потом он предложил пропустить его на конференцию как представителя Хиджаза.[453]

* * *

В тот момент, когда Фейсал высадился, его популярность среди мусульман Сирии, Палестины и Ливана была всеобщей. Почти все вожди тайных обществ были мусульманами; число назначенных улемов[454] собирались утроить; обесценившийся турецкий фунт был заменен египетским фунтом, акции, припрятанные во время войны, вновь появились, их тотчас же расхватала оккупационная армия — сто тысяч покупателей. Война обогатила кочевников, отделенных от городов с давних лет: они заполонили базары. Удаление турок и их агентов из органов управления и из армии вызвало всеобщий карьерный рост. Наконец, Фейсал уехал для того, чтобы защищать сирийское единство, которого мусульманский Левант ждал с таким же нетерпением, что и независимости.

Его путешествие было символичным. Эмира принял в Бейруте[455] генерал, который командовал английскими войсками; французский генерал собирался пригласить его, но гражданские власти, которым король Хуссейн не объявил о приезде эмира, воздержались в отсутствие верховного комиссара от каких-либо шагов. Мусульмане приветствовали Фейсала, христиане закрывали двери перед ним. В Марселе инструкции, данные вышестоящим офицерам, которым было поручено принять эмира, приказывали относиться к нему как «к личности высокого ранга, командующему армией, но не признавать в нем никакой дипломатической особы». К Лоуренсу, который его ожидал, следовало относиться как к другу, если он появится в английской форме; и игнорировать, если он наденет арабский костюм. Он надел арабский костюм — что тоже было символично.[456] Он уехал, чтобы ждать Фейсала в Дувре.[457] В Париже эмира принял президент Республики[458]; но арабский вопрос не поднимался. Франция еще больше, чем король Хуссейн, хотела убрать его; французская миссия Хиджаза сообщала о путешествии его сына в таком духе, что король вполне мог бы лишить его полномочий…[459]

Фейсал, по прибытии в Лондон 10 декабря, был принят королем; Лоуренс был его переводчиком. Он был в арабской одежде.

— Считает ли приличным полковник Лоуренс, — сказал один из высоких чиновников, который собирался проводить эмира к королю, — что подданный Короны, офицер британской армии предстает перед своим сувереном в иностранной военной форме?

— Когда судьба заставляет человека служить двум господам, приличнее будет доставить неудовольствие тому, кто могущественнее.[460]

Встреча не принесла Фейсалу ничего, кроме уверенности в симпатии короля. Встречи с политическими лицами Англии, которые устроил Лоуренс, если и дали ему уверенность в их поддержке, тревожили его… Он не переставал надеяться на то, что соглашение Сайкса-Пико не было в точности таким, какое опубликовали турки вслед за большевиками; и на то, что конференция сочтет его недействительным. Когда он прибыл в Лондон[461], то говорил лишь о его параграфах. В целом он ощущал, что почти не знает английского и французского[462], и, главным образом, не разбирается в европейской дипломатической игре. Этот город, самый крупный в том мире, где он оказался впервые, этот Запад, открытый ему после четырех лет сражений и одиночества, все же не так беспокоил его, как его собеседники, которые не уставали провозглашать свободу мира, и каждый из которых добивался от него отказа от какой-нибудь из арабских территорий. Он прибыл во Францию, имея за плечами декларацию от 7 ноября, и узнал, что Франция хочет занять Ливан и контролировать Сирию; он прибыл в Англию, имея за плечами тайный союз и два публичных совещания, и узнал, что Англия претендует на Месопотамию и на Палестину. Достаточно проницательный, чтобы понять, что вильсонизм — не обман, но лишь одна из действующих сил, он напрасно искал возможности его использовать. Прежде всего он хотел спасти Дамаск и не мог на это надеяться без помощи Англии; но как он мог противостоять английским аппетитам, относящимся к Палестине? Все англичане, с кем он был единственно связан в Европе, — Лоуренс первый, — советовали ему уступить; но если бы он уступил, отец сразу же лишил бы его полномочий. В телеграммах, получаемых из Мекки, Хуссейн отвечал ему приказом добиться безоговорочного исполнения полученных обещаний. Эмиру было известно, насколько эти обещания были вытянуты его отцом, не только по поводу восстания в Хиджазе, но и по поводу привлечения арабского движения на сторону союзников: он сам опасался алчности союзных держав еще больше, чем турецкого владычества, с того дня, когда эти соглашения были приняты. Но как он мог появиться на конференции после формального лишения полномочий?

Если бы он безоговорочно согласился вступить в игру Англии — он был связан лишь с ней и доверял только ей — ему казалось, что помощь, которой он ожидал, с каждым днем оказывалась бы все более ненадежной.

В глазах тех, кто, всецело поглощенные русской революцией, реконструировали Европу под отголоски падения трех империй, Сирия, еще не родившись, уже принадлежала прошлому: когда в январе конференция открылась в Париже[463], лорд Бальфур забыл представить на ней делегата от Хиджаза.

Лоуренс убедил трех высоких лиц, в том числе лорда Сесила, возразить. Драммонд, который сначала колебался, пригласил его на ужин с Бальфуром. Тем же вечером его друг Филипп Керр обратился к Ллойд-Джорджу.[464]

Фейсал нашел французов очень скрытными и спрашивал, ошеломленный забывчивостью Бальфура, не бросила ли его Англия; Лоуренс обнаружил его, вернувшись с ужина, грустно бродившим вокруг гостиницы, в 2 часа утра, в парадном арабском наряде, среди ледяного тумана улицы Риволи…

На следующий день[465] Бальфур представил кандидатуру Хиджаза. Пишон выразил протест. Клемансо принял делегата. Хиджаз, возражал Пишон — это лишь зародыш нации; сама Англия отказалась признать за Хуссейном титул короля арабских стран. Бальфур и Ллойд-Джордж отвечали, что Англия и Франция, по крайней мере, признали независимость Хиджаза. Два делегата были приняты.[466]

Фейсал стал оптимистичнее; Лоуренс — куда меньше.

Живописность конференции сначала его забавляла, и он начал дневник с заметки о прибытии шестидесяти печатных машинок для английской делегации, врач в которой оказался акушером. «Все удивляются, как он догадался, что конференция будет длиться, по меньшей мере, девять месяцев!»[467]

Его улыбка быстро стала кривой. Арабская свобода была здесь более чуждой, чем в штабе Каира; чтобы о ней здесь — хотя бы мимоходом — выслушали, она должна была так хорошо переодеться, что очень напоминала бы рабство. Он предвидел это заранее; но каждый человек предвидит заранее, что ему придется умереть, и все равно смерть застигает его врасплох.

Это чувство, банальное и нестерпимое, он ощущал с тем большей силой, что его порождала не одна конференция, с самого возвращения он испытывал его перед своей цивилизацией в целом. Он чувствовал себя столь же отдаленным от вновь обретенной Англии, как и от Ислама, когда он встретился с ним в первый раз, столь же отдаленным, как был бы отдален от Фив или Вавилона.

Он встретился с Ллойд-Джорджем. Эта встреча не могла заставить что-то сделать, но ее целью было убедить; в Аравии он тоже часто так делал. Равнодушному к политическим партиям, чуткому к характерам, ему понравился характер премьера; Ллойд-Джордж был удивлен даром изложения, которым обладал Лоуренс, поразительным в той смутной области, которую только он мог сделать понятной.[468] Но победители собирались создать новый мир за счет побежденных, а не за свой счет. Английская колонизация в Индии, как и французская — в Северной Африке, мало сочетались с рождением крупного и явно независимого мусульманского государства. Англия не собиралась быть менее верной соглашениям, заключенным с евреями, чем тем, которые заключила с арабами, и чем больше утверждалось желание Франции обосноваться в Ливане и контролировать Сирию, таким образом приближаясь к Суэцу, тем больше Англия собиралась укрепиться в Палестине. Проект орошения Месопотамии рассматривался в целом: правительство Индии надеялось принести в долины Тигра и Евфрата культуру хлопководства, преобразовать эту пустыню во второй Египет — который оно не собиралось передавать Абдулле. Висячие сады Вавилона начали очаровывать лорда Керзона, и снова заговорили о мосульской нефти.

Клемансо, более озабоченный эффективностью, чем дипломатическими обычаями, даже больше, чем конституцией Франции, много раз принимал решения, остававшиеся секретными, на частных встречах с Ллойд-Джорджем. Несомненно, ни Лоуренс, ни Фейсал не знали тогда о той беседе, в ходе которой Клемансо сказал: «Я не хочу трений между нами в Азии. Что вы требуете?» — получил ответ: «Палестину и Мосул», — и согласился, «несмотря на оппозицию Набережной Орсэ», отказаться от того и другого за точно обозначенные компенсации[469], хотя соглашением Сайкса-Пико первая была помещена под международный мандат, а второй — в зону французского влияния. Но Ллойд-Джордж не мог требовать, чтобы Франция отказалась от прав, которые содержало соглашение, когда Англия не только не собиралась отказаться от Месопотамии или от какой-либо части территорий, которую признавало за ней соглашение, но и собиралась добавить к ним другие. Если Фейсал не знал о соглашении между двумя премьерами, он знал их весомость. Какова бы ни была симпатия Ллойд-Джорджа к арабскому делу, Лоуренс обнаружил пределы сил самого сильного человека в стране, и этой страной была Англия.

Уже стало очевидным, что декларация от 7 ноября — единственное соглашение, принятое одновременно Францией и Англией, признающее арабские свободы — рассматривалось двумя державами лишь как согласие на участие туземцев в правительствах Среднего Востока. 29 декабря министр иностранных дел Франции заявил с трибуны Палаты, что Франция не собирается отказываться ни от каких своих прав на Левант; а правительство Индии обосновалось в Багдаде на веки вечные.

Лоуренс хотел, чтобы эмир разговаривал с Англией лишь на одном языке: «Вы заключили со мной соглашение: я оплатил его кровью своих людей: выполните его».[470] Англии оставалось вести переговоры с Францией. Он признавал, что его страна, зная, что эта декларация была мало совместима с соглашением Сайкса-Пико, предвидела, что Франция откажется от своих требований в Сирии после некоторых компенсаций; эти компенсации теперь требовалось найти Англии. Поведение, которое он предполагал, как всякое моральное поведение в политике, было раздражающим и неуязвимым: оно превращало Фейсала в нечистую совесть Англии.

Но эмир знал, что его скоро вызовут на комитет конференции. Его не могла поддержать ни враждебная Франция, ни равнодушная Италия, ни Соединенные Штаты, благожелательные, но чуждые арабским проблемам. Англия была его единственной поддержкой; его единственные друзья в Европе были англичанами, Англия была больше связана с ним, чем другие нации, Алленби был единственным гарантом ценности сотрудничества арабов с его армией. Как претендовать на Месопотамию и Палестину, если против него выдвинут английские силы, по меньшей мере, равные тем, которые уже содержались там? Как отказаться от них, не усиливая подозрений и враждебности Франции, не предавая волю к единству сирийских обществ, которую он должен был встретить по возвращении?[471]

Он адресовал конференции меморандум[472], который, говорят, был вдохновлен Лоуренсом. 4 января[473], отпечатав его для себя, для Министерства иностранных дел, для всех, кто его поддерживал, он подписал согласие нас открытие Палестины для сионистской иммиграции, ни в чем не отказываясь от арабских прав, но молчаливо признавая существование Палестины, отделенной от арабского государства. Он так тревожился, что вслед за подписью написал по-арабски под английским текстом: «Для того, чтобы арабы добились своей независимости, как требовал мой меморандум от 4 января в Министерство иностранных дел правительства Великобритании, я даю свое согласие на вышеизложенные статьи. Но, если малейшие изменения будут внесены в этот меморандум, я не буду больше связан ни единым словом настоящего соглашения, которое становится ничтожным и недействительным, и за это я не собираюсь нести никакой ответственности».[474]

6 февраля, в три часа пополудни Фейсал в великолепном арабском костюме, и его переводчик Лоуренс в форме хаки, но с арабским «агалем» на голове (униформа армии шерифа) представились перед Уилсоном, Ллойд-Джорджем, Клемансо и Орландо, каждый из которых был в сопровождении своего министра иностранных дел.[475]

«От имени моего отца, который по просьбе Великобритании и Франции вел Арабское восстание против Турции, я пришел требовать, чтобы народы, говорящие по-арабски, в Азии, за линией, которая тянется от Александретты в Диарбекир и до Индийского океана, были признаны независимыми и суверенными под гарантию Лиги Наций[476]… Подтверждение государств, существующих в этом регионе, определение их границ, как и формирование ожидаемых новых государств и их границ, должны установиться между нами путем переговоров, после того, как желания их обитателей будут выяснены. Подробные предложения по этим вторичным пунктам будут сделаны моим правительством в соответствующее время и в соответствующем месте.

Уверенный, что союзные державы придают больше важности телам и душам людей, говорящих по-арабски, чем своим собственным материальным интересам, я основываю свою просьбу на принципах, провозглашенных президентом Вильсоном в Маунт-Верноне».[477]

Он настаивал на арабской воле к единству так же, как настаивал на их воле к независимости, апеллируя к тому, чью сторону приняли в войне арабы, и с вежливой твердостью отвергая соглашение Сайкса-Пико. Он принял временную помощь и интервенцию Англии в Месопотамию и Палестину, а Франции в Ливан, на условии, что принципы суверенитета и единства арабов будут сохранены.

«Наконец, я благодарю Великобританию и Францию за помощь, которую они оказали арабам в их борьбе за свободу, и намереваюсь от их имени просить вас об исполнении обещаний, которые были ими сделаны».

Он не упоминал ни о письмах Мак-Магона, ни даже о декларации Семи Сирийцам. Обращаясь к Ллойд-Джорджу и Клемансо, он обращался только к декларации от 7 ноября; не прошло еще и трех месяцев, забывать о ней было бы слишком рано. Он обращался к Вильсону, вспоминая Маунт-Вернон.

Его речь произвела большое впечатление[478] (которое ничего не значило); но, не считая того, что никакие речи не могли изменить затронутых интересов, никто из тех, кто слушал его, не знал, в какой мере эмир представлял Сирию. Провозгласив от имени арабов единство их зарождающегося государства, Фейсал выразил фундаментальный принцип арабского движения, а именно, принцип тайных обществ — принцип людей, которые, будучи в армии или вне армии, встали на сторону союзников. Но комитету было неизвестно о тайных обществах. Если бы он о них и знал, то видел бы в них лишь наиболее решительную часть сирийских энергичных людей, но не отражение самой Сирии: конференция планировала присоединиться к пожеланиям большинства арабов; не было очевидным, что их пожелания в Сирии совпадали с пожеланиями «Фетах». Фейсал был представителем не столько народа, сколько победившего заговора; к тому же он был таковым для очень малого числа людей в Европе — и, конечно, не был ни для одного из своих слушателей, из которых никто не знал даже названий тайных обществ. В их глазах он был представителем Хиджаза, претендующим от имени Хиджаза на единство и независимость арабов. Это единство и эта независимость, если бы их признали, послужили бы Хиджазу и его властям. Как отдать управление арабским государством наименее цивилизованному народу из тех, что составляли его, как позволить бедуинам управлять Дамаском и Багдадом? Вымысел, с помощью которого Лоуренс добился присутствия Фейсала за тем столом, где, то с гневом, то с небрежностью, разыгрывались судьбы народов, обернулся против эмира. Если он не представлял Хиджаз, то он не представлял ничего. Конференция собиралась принять делегацию центрального сирийского комитета…[479] А в его кабинете многими неделями собирались телеграммы с бесчисленными подписями, из которых одни давали Фейсалу полномочия, другие их отрицали… Конференция собиралась принять ливанскую делегацию…

Дискуссия, которая последовала за представлением, ничего не принесла (один спрашивал, сколько арабских воинов поддерживало союзников[480], другой — был ли планируемый мандат унитарным или коллективным), когда Фейсал предложил, чтобы комиссия по расследованию, назначенная конференцией, посетила Сирию и Палестину и довела бы до его собеседников желания населения Леванта. Президент Вильсон подчеркнул это предложение и заявил, что его поддерживает.

И комитет изменил свое решение.[481]

Глава XXVII[482].

Едва стала известна речь Фейсала[483], его противники набросились на «хиджазский империализм».

Еще с большей яростью, потому что очевидна была неспособность Хиджаза управлять новой омейядской империей; и с тем большей оправданностью, что чиновники Дамаска были назначены Фейсалом от имени его отца. Почти все были, тем не менее, офицерами, знатными людьми из Дамаска или Багдада; ни один не был бедуином. Но эмир, в плену условностей, которые давали ему право голоса, не мог это подчеркнуть. Его сотрудники отвечали по его приказу французской газете «Тан»[484], что Хиджаз «не собирается вмешиваться в дела ни одного арабского государства» — в то время как он добивался, требовал создания этих государств — и «что у него нет никаких обязательств ни перед какой властью», а это делало ситуацию еще более двусмысленной. «Тан» замечала, что Хуссейн и Фейсал жили на английские субвенции, предполагала, что англо-индийская администрация была готова сменить хиджазскую. Центральный сирийский комитет, который координировал деятельность франкофильских комитетов и тоже требовал сирийского единства, прибыл на конференцию, чтобы спросить: «неужели Сирия была спасена от власти Порты лишь затем, чтобы заменить ее властью Хиджаза?» Англичане иронически заметили, что президент этого комитета, поэт Шекри Ганем, жил вдали от Сирии уже двадцать лет; на что им ответили, что аргументы ссыльных не обязательно лживы, и что комитет не ограничивается его президентом…

Лоуренс когда-то видел удивительное явление, которое поражает восставший народ, едва он начинает восстание: когда на место агонизирующих форм жизни приходит апокалипсис, заставляющий людей верить, что дни их не просто избавились от обыденности, что рядом с ними откровение, что самая жалкая жизнь отныне имеет смысл. Надо ли было пробуждаться с каждым днем Восстания, если арабское движение исчезло, как пыль, поднятая кавалерией, скачущей на Дамаск? Было ли оно игрушкой властей, в лучшем случае — истории, как он стал опасаться с того дня в Сирхане, когда узнал о соглашении Сайкса-Пико? Его прошлое превратилось в рабство, тем более смехотворное, что было отмечено некоторыми царственными моментами. Он вспоминал Исмаилию, когда после пустыни, где затерялись эпопеи Ауды, как фигуры на носу кораблей в море, после разрушенных колодцев, пыльных роз в садах Баальбека и крестьян, обращенных динамитом, взятия Акабы, заброшенных бараков в Суэце во власти Царицы Чумы, с пишущими машинками и промокашками, оставшимися на местах, он увидел офицеров, собравшихся в книжном магазине на станции, поглощенных новыми книгами, в то время как от одного конца поезда де-люкс к другому проходили генералы, не отвечая на их приветствия. Уже там Восстание было лишь абстракцией, последовательностью точек на карте: жизнь продолжалась, не замечая его. Конференция была Исмаилией этой войны. Ничтожность всего, что свершили арабы, утверждали не разрушенные империи, не послы Германии в Компьене, не груды костей в Вердене: а только то, в чем всякое действие соединяется с таинственной областью, по ту сторону комедии интересов, под некой тайной маской — неумолимая мощь абстракции, которая позволяет человеку отстраняться от жизни. «Когда умирает один человек, — сказал Филипп Бертло[485], которого Лоуренс каждый день встречал на конференции, — я знаю, что это такое, и меня может это тронуть; двести тысяч смертей — это статистика».[486]

Теперь, когда он освободился от конференции, от тысячи вмешательств, которые цеплялись за него — если не в последней надежде, то, по меньшей мере, с неослабеваемой волей, он начал писать: по тридцать страниц в час, редактируя их иногда по двадцать четыре часа без передышки; он не редактировал — он вспоминал. Он вступил на трагический путь между конференцией и восстановлением своего прошлого. Какую книгу породила бы эта лихорадка? Из того, о чем он писал, один, в комнате гостиницы арабской делегации, напротив которой деревья Булонского леса еще не покрылись листвой, он извлекал историю Восстания. Но то, что он писал — это было что-то другое, он сам не совсем понимал, что именно: то, что побуждала писать его память, его военные заметки, календари 1917 и 1918 года, на которых напротив чисел он отмечал: Йенбо, Эль-Уэдж, Сирхан, Абу-эль-Лиссан, Акаба, Тафила, Дераа, Дамаск; и все, что могло защитить эти дни, то возвышенные, то жестокие, которые теперь, как он видел, навсегда уходили в абсурдный мир, величайшим и искривленным символом которого была конференция.

Но за теми драмами, которые вырывала из его памяти лихорадочная работа, разворачивалось, как поток тоски за мимолетными, напряженными фигурами сновидения, более глубокое, непобедимое сознание абсурдности; то, что открылось ему, когда в первый раз он увидел улицы Лондона глазами чужестранца — фундаментальная абсурдность жизни.

Археология когда-то подготовила его к этому: ничто лучше, чем тысячи развалин, обращенных к мертвым богам, не вынуждает нас ощущать все, что есть в нас эфемерного, видеть, как сходят в небытие великие исторические декорации — и наша сойдет тоже. Под благосклонным светом туманностей прошлое, душа которого навсегда потеряна, делает все настоящее абсурдным — так сказать, сделанным из поступков, в которые люди вкладывают себя полностью, тогда как эти поступки могли бы быть и другими, и были где-то еще, и где-то есть, что они не обязательны, но условны и предназначены небытию.

Потом начались его странствия; опыт Ислама, всецело обитающего в Боге, где религиозная война еще была общепринятой формой войны, и перед которым Европа была так же беззаконна, как перед богами Каркемиша. Наконец, пустыня и ее повелительная вечность.

«Мы забрались далеко от извилистых равнин северной Сирии к развалинам римского периода, которые арабы считали дворцом, выстроенным в пустыне приграничным принцем для своей королевы. Глина для этого здания, как говорили, была для вящей роскоши замешена не на воде, а на драгоценных цветочных маслах. Мои проводники, принюхиваясь, как собаки, вели меня из одной разрушенной комнаты в другую, приговаривая: «это жасмин, это фиалка, это роза».

Но, наконец, Дахум увлек меня за собой: «Пойдем, узнаешь самый сладкий запах», — и мы пошли в главное помещение с зияющими оконными отверстиями на восточной стороне, и там пили раскрытыми ртами бессильный, чистый, ровный ветер пустыни, трепещущий рядом. Это медленное дуновение рождалось где-то за далеким Евфратом и тянулось через множество дней и ночей вдоль сухой травы до первой преграды, рукотворных стен нашего разрушенного дворца. Казалось, оно лениво бродило вокруг них, лепеча по-детски. «Это, — сказали они мне, — лучше всего: у него нет аромата». Мои арабы отворачивались от ароматов и роскоши, выбирая вещи, в которых человечество не имело доли и не участвовало».[487]

Ребенок, который питался яблоками и водой, аскетичный бродяга, человек, для которого «признать наше обладание телами уже достаточно унизительно, чтобы дополнять это подробностями и недостатками»[488] обнаружил, что там его инстинкт был не аномалией, но самим смыслом жизни. В цивилизации лишений он нашел нечто лучшее, чем самый чистый запах. Он нашел там растворение человека — не в какой-либо бесконечности, но в деспотичном абсолюте; он нашел там присутствие Бога. Этот запах, в котором не имел доли человек, принадлежал Аллаху. Экзальтация жажды и голода в одиночестве, заводящих араба так далеко от самого себя, что он сжигается Богом, способный смешаться с ним, уже не с очищенной его частью, но с теми частями, в которых все другие народы признают демонов. Тому, кто находится в Боге, все позволено. На определенные призывы, которым Европа отвечала лишь шепотом, пустыня отвечала своим священным криком. И вскоре война научила Лоуренса, до чего он сходится с народом, враждебным к жизни и не опьяненным ничем, кроме вечности.

Смутное неистовство, которое преодолевало его боль с того дня, когда он вернулся в школу, несмотря на сломанную ногу, яростное раздвоение, которое на всякое страдание отвечало: «еще!»[489] и позволяло ему выдерживать все, что выдерживали арабы — и, больше того, метафизический бунт, исступленно поднявшийся в его почти лихорадочном пророчестве при рейде на Ярмук — все это сделало из него вождя. Он узнал, в ту самую ночь, когда увещевал серахин вокруг гаснущего костра, что иногда эта ярость загнанного зверя вызывала Бога среди тех, кто его окружал; что, как запустение пустыни, она пела свою великую хвалу лишениям. Неважно было, что она затерялась в том Боге, в которого он не веровал; ему казалось, что, возможно, она больше не обернется против него самого, если начнет питаться лишь им самим; что она могла бы, как ярость его людей, обрести когда-нибудь родственную себе форму. «Я не думаю, что пророки находили Бога в пустыне, но в одиночестве они более ясно слышали живой глагол, который несли с собой».[490]

Но слишком быстро он почувствовал себя непоправимо отделенным от людей, среди которых никакая мораль не вызывала тоски; до такой степени подвластных божественной воле, что ни трагедия, ни даже самоубийство не существовали для них[491]; для которых, наконец, психология была немыслима. Запад пренебрегает Богом, но не пренебрегает человеком; араб не берет человека в расчет. Восток, всецело пребывающий в Боге, был лишь миражной дымкой перед небытием. Если Лоуренс жаждал бедности, воздержания, отказа — то в физическом плане, но не в плане духовном. Письменность — главный источник богатства всякой цивилизации, даже самой пустынной, и Лоуренс, которому хватало терпения, чтобы выучиться обращению с динамитом, ремонту пулеметов или бронемашин, генеалогиям пустыни, особым нравам каждого племени и характерным особенностям каждого нового диалекта, Лоуренс так и не научился бегло читать арабскую литературу.

В нем, в его сизифовой попытке связать себя с арабами, была тревожная часть Сизифа, объединяющая трагические судьбы — любовь к своему камню. Он мечтал об Исламе, который сделал бы его завершенным, а не подвергал метаморфозе; на пороге метаморфозы он останавливался. Его проповедь свободы, даже от Бога, достигаемой перед безнадежным сражением, была только страстной защитительной речью: оно выражало его временную страсть, но не его веру. Хотя он чувствовал, что человек находит веру лишь при условии, если он согласится раствориться в ней, и хотя он не мог жить без веры, он не смирялся с таким растворением, которое побудило бы его отречься от самого себя — от того себя, от которого он в то же время яростно стремился освободиться. Как и пустыня, его постоянная политическая проповедь и его подспудная этическая проповедь были достаточно сильны, чтобы оторвать его с корнями от собственной личности и от Европы; недостаточно сильны, чтобы сделать его своим узником — чтобы обратить.

Отсюда безысходный конфликт между желанием «так хорошо подражать арабам в войне, чтобы они, в свою очередь, подделывались под него самого»[492] и желанием сохранить неуловимые пути к отступлению, которое отделяло его от них, как только угасала общая экзальтация; его жажда найти под множеством поступков, которые связывали его с Исламом, ту мысль, которая разделяла его с ним: в часы досуга на войне он читал Аристофана, «Смерть Артура», оксфордскую антологию поэзии; и повторял, что ни страсть к свободе, ни одержимость абсолютом не оправдывают купли-продажи, что и то, и другое — просто яркие мифы. Но, хотел он того или нет, он нашел другой смысл жизни, экзальтированный до смерти толпой, которая окружала его. Если он и не мечтал стать исламским завоевателем, уничтоженным Богом, суфием, опьяненным божественным единством в садах Таифа, маска так прикипела к его лицу, что его пробуждение в Англии тоже стало лишь мгновением вселенского сна. Он вновь обнаружил, пройдя через дух к душе, то, что испытал в Каркемише. Английская жизнь, с которой его столь многое связывало, была для теперь так же неправедна, как жизнь Вавилона! Живым глаголом, что звучал среди его одиночества, было сознание его неисцелимой свободы.

Мы знаем, что цивилизация есть житейская условность — но исключаем при этом собственную цивилизацию. И из цивилизации, обнаруженной в прославленных вождях, в решающее время и место, из своей цивилизации, которая, казалось, не столько основывала мир на достоинстве, сколько провозглашала это, он не находил сначала ничего, кроме осязательной ненасытности слепых, торжественность которой не маскировала смехотворную жадность перед горькой вечностью, в которой его тоска была еще полнее. Когда Фейсал — между двумя поражениями — должен был отвечать на официальные речи, Лоуренс устроил так, что он декламировал по-арабски суру «Корова», одну из самых звучных в Коране[493]; после чего он импровизировал ответ, как будто переводя. Он утверждал, что делал это даже перед комитетом конференции: выдумка символическая и уравновешивающая, потому что в его глазах все участники конференции только и делали, что тоже декламировали некую суру о корове, которую надежда переводила народам как благожелательный и ребячливый переводчик.

Некоторые моменты потрясения — религиозное откровение, первый симптом смертельной болезни — одним ударом выворачивают с корнем нашу жизнь: она еще здесь, на вид нетронутая, но перевернутая. Она больше не является своей собственной истиной, пройдя через Бога или через смерть. Итак, Лоуренс оказался перед Европой и перед самим собой в таком положении, что нигде не встречалось для него потерянной истины.

Это смертельное одиночество изгоняла только та книга, которой он упорно занимался, «опьяненный усталостью и бессонницей больше, чем де Квинси своим опиумом».[494] В разладе с миром, он мог лишь исчезнуть сам или воссоздать в искусстве такой мир, который не был бы с ним в разладе: искусство избегало вселенской абсурдности таким же образом, каким избегало смерти. Неважно, что рок, стирающий цивилизации, стирает и их шедевры: все, что выжило, каким бы временным оно ни было — это таинственная победа над уделом человеческим. Не только великие произведения одерживают временную победу над смертью, но их вселенная — это сущностное очищение творения, реванш человека. Сила искусства (является его средством красота или нет) — в его способности противопоставлять реальному миру, подчиненному судьбе, мир, подчиненный человеку. Самый деспотичный Бог не может ничего против музыки, против греческого скульптора, который сделал из листа артишока лист аканта[495], против романиста, способного вырвать у этого Бога жалкий жребий самоубийства или казни, чтобы создать подвластные себе судьбы Анны Карениной и Жюльена Сореля. Лоуренс знал это всегда, и поэтому он писал во время своего бродяжничества первую книгу (которую сжег[496]), поэтому вел так много заметок в Аравии, поэтому самые скорбные из его поражений не оказывались безысходными. Человека действия определяет его отказ ставить что-либо превыше действия, и вся его жизнь ориентируется на него, даже если, как Дизраэли, он пишет книги. Для него дух — это средство действия; для Лоуренса действие было средством духа. Его действие, каким бы ярким оно ни было, оставалось спутником, подчиненным его выражению, его метаморфозе в переживании; в том смысле, в каком Малларме говорил, что мир был создан для того, чтобы появилась хорошая книга[497], Лоуренс добивался действий, которые происходили для того, чтобы привести к трезвому опыту, подлежащеу дальнейшей передаче. Для него, как для всякого интеллектуала, человечество развивается на широком фоне сознания, которое противостоит людям, или которое они обогащают, этот фон более важен и менее уязвим, чем они; и высшая функция человека — сделать жизнь постижимой. Его спасало от тоски и одиночества только это постоянное, и часто отчаянное, стремление преобразить в ясность путаницу того, что было до этого времени его судьбой.

Но он считал, что полная трезвость заканчивается обвинением по отношению к сущности жизни. Три книги, которые восхищали его больше всех, которые он называл титаническими: «Заратустра», «Карамазовы», «Моби Дик».[498] Три разновидности оков отмечали жизни трех гениев, непоправимо отделенных от людей. Всякое высокое одиночество тяготеет одновременно к обвинению и к проповеди; всякий, кто открывает абсурдность мира, срывает крепкую повязку, защищающую глаза людей: стремление найти или обнаружить тех, кто похож на них. И «Моби Дик», вымысел лишь наполовину, внушил Лоуренсу, что трагическая жизнь — обвинение, по меньшей мере, такое же мощное и, возможно, более убедительное, чем человеческое воображение. Восстание в легендарных землях, поддерживаемое с первых шагов неистовой верой, воодушевленной чужестранцем, которому не удалось остаться связанным с ним самому и который бросился в действие от сознания своего непоправимого одиночества; портрет такого человека, воля которого (и, возможно, некоторые более трагические черты) отпечатывались на этой толпе, чтобы ей придать ее собственную форму; его возвращение из мира, сожженного Богом, где всякая мораль обращается в прах, в призрачный мир «своих», где ничто не спасало его от неумолимой свободы; эта конференция великих держав, где Фейсал не мог говорить от имени своих, а говорил от имени своего отца, который его ненавидел; конференция, которая куда больше, чем кладбища, становилась забвением, и где Лоуренс созерцал, день за днем, как она сдирает кожу с того, что было его жизнью — нескромно ли было видеть во всем этом такое же яростное выражение абсурдности человека, как в обвинении «Заратустры», в великом инквизиторе «Карамазовых», в бесплодном возбуждении моряков «Моби Дика» перед морем?

Что до проповеди, то он не знал, чего искал; она ускользала в провалы памяти, почти всегда непрямая, выраженная главным образом пустыней, которая беспрестанно уводила человеческие действия в свое небытие. Пустыня восхищала Лоуренса, как море восхищало Мелвилла, горы — Ницше; и, подобно им, он придавал отказу человека смириться со своим ничтожеством торжественный оттенок вечного героизма. Когда, во время своего рейда против моста Ярмука, Лоуренс должен был объединить серахин перед угасающим костром, он воодушевил в них застарелую ненависть кочевников к оседлым людям, проповедуя закон пустыни. Он вспоминал их лица перед огнем, сонные, потом восхищенные, наконец, опьяненные смирением, которое рождало в них сознание принятия человеческого рабства. Как он вспоминал теперь свои сбивчивые, торопливые слова? Возвращаясь к этим лицам, неподвижным и преображенным отблесками огня на пальмах, он снова изобретал заразительное пророчество, которое этой ночью заставило его сойти за пророка.[499] Закон пустыни, уточнял он в своих отрывистых, лихорадочных словах, еще больше одержимый усталостью, чем когда он взывал к серахин среди холода арабской ночи, прежде всего выражался в трех ницшеанских словах: иди все дальше.[500] Лишь тот, кто не идет никуда, кроме своего будущего, идет в вечность, и самоотречение — высшее из действий человека.

Свободный человек — тот, кому не только нечем владеть, но и не на что надеяться. Надежда — высшая ловушка демона, она прилепляет человека к его будущему счастью. Будущее, к которому идет кочевник — не счастье, но битва: если пустыня священна, то потому, что в этом месте надежда означает смерть.

Что значит жить? Сражаться с судьбой, со всемогущей силой, которая неумолимо катит мир к неизвестным целям, и всякую жизнь — к смерти. Жизнь имеет смысл только вне всякой надежды, только в те пламенные моменты, когда человек противостоит всемогуществу в отчаянной трезвости. Почему они так долго любили войну, эти жалкие серахин, потомки стольких завоевателей, если не потому, что человек достигает Бога, лишь бросив собственную жизнь на божественные весы, если он не знает воплощения иного, чем в своей собственной крови? Рай, который Пророк дарует воинам, умирающим в бою — это не обещание; каждый носит в себе свою божественность. Бог не во всемогуществе, но в борьбе с ним. В вечном отказе, повторяемом миру, в яростном призыве к страданию, в стремлении всегда пройти еще дальше, снова крикнуть: «еще!» из глубины адского круга. Бог — это то, что создает человек по ту сторону судьбы.

Так Лоуренс соединял в одно целое эту экзальтацию пустыни, Восстание и себя самого — и все же с лихорадочным вниманием, когда вновь попадал в настоящее, следил за событиями, которые стремительно разворачивались в Сирии.

Глава XXVIII.

С тех пор, как исчезла турецкая армия, в Дамаске был основан «Нади эль-Араб», Арабский клуб. Уже перед взятием Дамаска Лоуренс считал, что независимость арабов столкнется с враждебностью европейских держав и должна быть навязана им самими арабами.

Можно было исключить их армию из Сирии, демобилизовать ее; к тому же она не была политическим инструментом. Клуб им был. Он объединял членов прежних арабских обществ, множество новых последователей — осознавших это в последний час — и всех членов шерифской администрации; Фейсал и Али Риза (вновь ставший губернатором Дамаска) были среди руководителей. Как французское масонство, как турецкий комитет «Единения и Прогресса», Клуб, о существовании которого было известно, хранил в тайне свои действия и состав. Его программа была той же, какую раньше тайные общества внушали Хусейну — основание великой независимой Аравии, от Хиджаза до Персии, включая Сирию и Месопотамию; его непосредственная цель — независимость Сирии, единственной страны, где у Фейсала одновременно были в распоряжении армия и администрация.

Из другой части «Фетах», объявившего в начале февраля, что сохранять тайну теперь незачем, образовалась «Партия независимости»; ее члены разделились на три части — в Сирии, в Палестине и в Ираке. Французы, которые знали меньше, чем Лоуренс, о прежних тайных обществах Леванта, были поражены, встретившись с ними, с тех пор, когда на Востоке узнали о речи Пишона, утверждавшего, что Франция сохраняет свои права на Сирию, и кампания протеста поднялась в Средиземноморье до самой Индии.

Многие из членов «Арабского клуба» раньше принадлежали к комитету «Единения и Прогресса». Они больше не опасались разбитых турок, и, поскольку турки теперь тоже находились под угрозой, сблизились с ними. Настолько, что, когда поезд, перевозивший господ Сайкса и Пико, вышел из строя из-за аварии на одной маленькой станции Северной Сирии, все работники железной дороги вышли на прогулку; и два переговорщика, обсуждавших судьбу Среднего Востока, чинили тендер сами вместе со своими секретарями, под насмешливыми взглядами поселян… Наконец, пушки демобилизованной турецкой армии мало-помалу исчезали из лагерей: отныне у Клуба были свои склады оружия.

Клуб сначала предпринял попытку доказать конференции волю к независимости Сирии с помощью гигантской петиции; самым сильным аргументом, который противопоставляли Фейсалу, был тот, что сирийцы не уполномочивали его говорить от своего имени. Ораторы были разосланы во все города; публичные собрания, проповеди в мечетях, распространение газет, брошюр, прежних немецких трактатов против Франции, призывы в кофейнях, иногда заключение в тюрьму непокорных (пропагандистов сопровождали шерифские жандармы) — все было применено. В таких мерах и не было необходимости: крестьяне считали, что выбирают между толерантным мусульманским правительством и фанатичным христианским; всех сирийцев унижало то, что их считают неспособными к самоуправлению; и если кто-то и предпочитал Францию, то лишь потому (за исключением христиан), что верили в ее способность обеспечить порядок лучше, чем сторонники шерифов; они стремились прежде всего к своему спокойствию и не могли противостоять членам Клуба, самой эффективной силе в Сирии. Через пятнадцать дней после речи Фейсала на конференции в Дамаске произошла крупная манифестация. Под тремя лозунгами: что Сирия — не более отсталая страна, чем балканские государства во времена провозглашения их независимости; что конкурс иностранных технических специалистов, которых она собирается вызвать, ни в коей мере не должен затрагивать политическую власть — достаточно, если им будут платить; что Франция и Англия согласились 7 ноября признать независимость Сирии.[501]

Члены Клуба считали невозможным отрицать протяженность и глубину арабского движения в Сирии и видеть в Фейсале только делегата короля Хиджаза. Толпы, которые во всех крупных городах внутренней Сирии претендовали на собственного суверена, провозглашали свое равнодушие — иногда свою враждебность — к Хиджазу, свое стремление к сирийской Сирии, вождем которой видели его. В Дамаске, в Алеппо сторонники Франции и Англии, казалось, затерялись среди национального движения. Пока что Фейсал и Лоуренс не преследовали иной цели, кроме народного совещания, предложенного эмиром комитету, которое привлекло бы внимание президента Вильсона. Сэр Марк Сайкс вернулся из Леванта, обеспокоенный соглашением, которое он подписал, потрясенный волей сирийских организаций к единству[502]. Ллойд-Джорджу, Бальфуру, своим друзьям среди французов и сионистов он сообщил об опасности той политики, в которую ввязываются их державы. Фейсал очень ждал его вмешательства, но Сайкс умер через несколько дней после возвращения.[503] Все же 20 марта, в ходе частной встречи между Клемансо, Сайксом, Вильсоном и Ллойд-Джорджем, президент Соединенных Штатов предложил, чтобы комиссия по расследованию, сформированная из назначенных представителей четырех держав, была направлена в Сирию, а затем в другие арабские страны.[504] Ллойд-Джордж доложил, что Англия, как и в 1912 году, не заинтересована в Сирии, и ее интересуют только Мосул и Палестина; он в принципе одобряет комиссию. Клемансо заявил то же, но на условии, чтобы комиссия была направлена равным образом в Палестину и в Месопотамию.

25 [марта 1918 года] президент Вильсон официально поставил свое предложение на конференцию, и оно было принято.

Этим вечером Фейсал впервые выпил шампанского…[505]

Комиссия должна была констатировать волю Сирии к своей независимости и единству, которые Клуб собирался провозгласить таким образом, чтобы не могло остаться никакой двусмысленности. Но прежде всего ей было поручено определить ту державу, которую сирийцы наиболее охотно примут как мандатария. Понятие «мандат» было тогда очень расплывчатым[506], и его переводили то как «сотрудничество», то как «покровительство», то как «протекторат».

С тех пор, как Ллойд-Джордж ответил Клемансо, что у Великобритании нет интересов в Сирии[507], Фейсал почти не ожидал больше английского мандата. Теперь он тем больше ненавидел Францию, потому что больше ее опасался. Он упрекал ее, не без причин, за армянских добровольцев, за постыдную оккупацию; но он прекратил заявлять, что Сирия больше помогала изнуренной Франции, чем та помогала Сирии. Его начальник штаба, Нури Саид, утверждал в Каире, что французские офицеры просили милостыню на улицах Парижа, но Фейсал, который ходил по улицам Парижа, встречал на них мало офицеров; и он знал, что французскую армию ни в коей мере не представляют неряшливые зуавы[508] Бейрута.

Понятно, что Франция выставляла себя защитницей христиан Леванта и не могла поставить там этого мусульманского принца, потомка Пророка; тем более она не собиралась считать, что лишает его исторической столицы во имя соглашения, по которому с ним советовались не больше, чем с Францией — по английской декларации с Семью Сирийцами в Каире. То, что придавало силу позиции Набережной Орсэ, было особенно для него невыносимо: «Зачем упрекать нас в оккупации Ливана, если она не так сурова, как оккупация Англией Месопотамии, и ни в чем не упрекать Англию? Зачем так упорно претендовать на христианский Бейрут, и так слабо — на Багдад, столицу халифов? Так энергично поддерживать арабское движение в ливанских пригородах и безропотно позволять вешать своих друзей в Ираке?»[509]

Самым эффективным средством выгнать французов, казалось ему, было добиться американского мандата. Из двух мандатов множество сирийских мусульман выбрали бы его; Соединенные Штаты были самой богатой страной в Мире, а Франция, как считалось, лежала в руинах. Соединенные Штаты были далеко, их вряд ли можно было заподозрить в колониальных амбициях, и сирийцы, обосновавшиеся в Америке, любили ее. Лоуренс был убежден, что под мандатом Франция не могла подразумевать ничего, кроме «протектората», когда была вынуждена изменить статус своих североафриканских колоний[510]; тогда как Соединенные Штаты придавали этому слову такое значение, какое им было удобнее придавать. Наилучшим мандатарием был самый равнодушный и самый удаленный. Наконец — и главное — Франция не приобретала, даже не требовала, мандата на Средиземноморье вдоль Евфрата, и отдать Франции Дамаск — значило отдать Иерусалим и Багдад Англии, разделить великую Сирию.

Тогда как, если можно было надеяться на то, что мандат доверят Соединенным Штатам, они обладали бы им одновременно в Леванте и на Среднем Востоке. И множество влиятельных сирийцев было готово поддержать мандат, который, за отсутствием независимости, обеспечивал хотя бы единство.

Фейсал нанес визит информатору президента Вильсона, полковнику Хаусу[511]. Лоуренс был переводчиком.

— Я послан моим народом, чтобы встретиться с различными нациями Европы и выбрать среди них мандатария, которого мы предпочтем. Мне очень нравятся англичане…

Лоуренс заметил, что мандат на Сирию не может быть принят Англией, иначе Франция обвинит ее в лицемерии.

— Я узнал американцев, — продолжал эмир. — Мне известно о конфликте, который возник между Францией и Англией по поводу Сирии: как смотрят Соединенные Штаты на то, чтобы принять американский мандат на эти земли?

— Это очень сомнительно, — ответил полковник Хаус.

— Могу вас уверить, что арабы скорее умрут, чем примут французский мандат…[512]

В таких беседах Фейсал терял свою главную силу в глазах союзников. Любой, кто собирается обсуждать способ своего рабства, тот уже становится рабом.

Алленби из Дамаска настаивал на возвращении эмира, «чтобы усмирить экстремистов»…[513]

Пока что Клуб встречал расположение своего штаба. Но в Алеппо массовая манифестация закончилась резней армян[514]. Потом в мечети Омейядов мусульман убеждали массово записаться в шерифскую армию, чтобы с оружием в руках защищать страну от иностранной оккупации. Публично продавались ружья. С конца января сэр Марк Сайкс в Дамаске слышал в официальных речах, что арабы не потерпят английского вмешательства ни в Иерусалиме, ни в Багдаде, и что они могут лишь принять британских советников. Клуб не обладал ни тонкостью Фейсала, ни его осторожностью. Он с большей решительностью хотел более строгой независимости. В Дамаске 25 марта ждали второй манифестации, которая, несомненно, закончилась бы, как в Алеппо. Учитывая поведение английских властей, Риза-паша должен был сделать так, чтобы она была иной.

Чем эффективнее была политика Клуба для того, чтобы сделать явными сирийские претензии, тем уязвимее она становилась, когда развивалась и тяготела к вооруженному сопротивлению или восстанию. Клуб яростно нападал на Францию в Сирии, но Франции там не было: там были Англия и Фейсал. Франция не пришла бы в Сирию без уверенности в том, что Англия обеспечит ей поддержку; Англия была враждебна восстанию, и умеренные примкнули бы к ней. Экстремисты были готовы к бою; но также готовы претендовать на Багдад и Иерусалим. Фейсал, какова бы ни была его враждебность по отношению к Франции, беспокоился о том, что может найти в ней открытого врага в тот час, когда он не сможет рассчитывать на твердую поддержку английской армии. Он хотел прежде всего выиграть время — до прибытия в Сирию комиссии по расследованию. Он напрямую связался с Клемансо. Он знал, что тот менее враждебно настроен, чем Набережная Орсэ[515], больше прислушивается к английским аргументам, способен внушить свою волю. По поводу Сирии президент хмуро заявил: «Я не завоеватель!»[516] Он уступил Мосул и французские права в международном контроле над Палестиной. Его единственная позиция, прежде чем решено было направить комиссию, была сформулирована: «Франция в Сирии — так же, как Англия в Месопотамии». Чего он хотел от главы арабского правительства в Дамаске?

Гарантий для христиан, защищаемых Францией, и поддержки французских интересов.

Фейсал знал, что он обязан защищать христиан, какая держава ни стала бы мандатарием. Сирия в любом случае ожидала своего развития от иностранного капитала; экономическое превосходство перед войной принадлежало Франции. И Фейсал надеялся, путем принятия концессий, о которых Клемансо заявлял ему, разоружить своих принципиальных французских противников: «права», обеспеченные миллионами, которые Франция инвестировала в Сирию, казались ему более убедительными, чем права, обеспеченные крестовыми походами.

Устав воевать, он заявил: «Я буду вам другом, но никогда не буду вашим рабом»[517], и согласился.

Клемансо, считавший, что не стоит предоставлять побежденным союзникам самим выбирать лексикон их поражения, признал эмира начальником арабского правительства Дамаска, которому следовало доказать свою власть.

Можно по-разному толковать такое соглашение, от коммерческой сделки до завуалированного протектората; и его толковали тем более свободно, что его текста не существовало. Соглашение было написано; но эмир, понятия не имевший, как представить его в Арабском клубе, отложил его подписание, предпочитая «сначала вернуться в Сирию, чтобы подготовить дух населения». Комиссия должна была скоро туда отправиться…

Он отбыл на военном французском корабле.[518] Набережная Орсэ — раз в жизни согласившись в этом с Лоуренсом — выразила желание, чтобы тот его не сопровождал.[519]

Глава XXIX[520].

Престиж Фейсала достиг апогея в то время, когда эмир высадился в Бейруте.[521] Условия его соглашения с Клемансо оставались секретными, известно было лишь то, что Франция признала его власть. Городские сирийцы не без облегчения увидели, что их вождь наконец представляет Сирию, освобожденную от всякого покровительства Хиджаза. Он объявил о прибытии комиссии.[522] Его приверженцы в клубах, мобилизованные, встречали его от лица Сирии. В глазах умеренных он был тем, с кем власти согласились вести переговоры; в глазах экстремистов — тем, кто заставил Францию прислушаться к ним, а Англию — вспомнить о соглашениях с ними; представители двух держав в Бейруте на этот раз оказали ему почести, подобающие принцам. «Вот сын Пророка и наследник власти, — было сказано после его молитвы в великой мечети. — Если он прикажет, вы должны повиноваться ему, ибо он знаменует своего Предка…» Речь, которую он произнес перед толпой после прибытия, начиналась словами: «Независимость не дают, ее берут. Мир дал нам ее; нам остается взять ее, полностью, абсолютно», — а во второй речи, обращенной к созванной им знати, добавил: «Международная комиссия скоро прибудет в Сирию, чтобы прислушаться к гласу народа; ее рапорт будет нашим проводником на конференции. Будем действовать заодно, чтобы обеспечить нам абсолютную независимость. Если, не дай Бог, вы не нуждаетесь в ней, я нуждаюсь в ней сам, и я уверен, что просьбы о помощи, прежде чем мы будем уверены в независимости, угрожают нам порабощением, которого мы никогда не примем».

Эта речь была призывом к христианам: мусульман Фейсал уже убедил. Французов эти речи беспокоили только наполовину, потому что они находили там похвалы Клемансо и считали согласие с эмиром достигнутым. Но если в Париже Фейсал с прискорбием чувствовал слабость Клуба, в Бейруте и главным образом в Дамаске он чувствовал его силу; все прошлое его представало перед ним снова. Соглашение значило еще меньше, чем коммерческая сделка…

7 мая он встретился в Дамаске с видными политиками арабского движения. Сирийцы больше не страшились хиджазского империализма: Хиджаз собирался признать свое подчинение объединенной Сирии.

— Присутствующие не являются представителями своей страны по закону, но по духу представляют свое сословие или свой титул. Я спрошу вас: одобрите ли вы мои действия?

— Да, — закричали слушатели.

— Позволяет ли мне нация впредь управлять нашей внутренней и внешней политикой?

— Да здравствует наш эмир Фейсал!

— Поможет ли мне она добиться всего, чего я прошу, без условий?

— Да будет твоя воля!

Нури Шаалан поднял руку, и тотчас же наступила тишина:

— Мы, арабы, и наши семьи, и наши палатки, в твоем распоряжении, и более твои, чем твои собственные руки. Тот, кто поступит иначе, будет отвергнут Исламом!

Фейсал на этот раз далеко преступал позицию, принятую в Бейруте: его авторитет, который, по соглашению с Клемансо, ему было «поручено доказать», зависел от энтузиазма тех, кто его слушал. Он не только сказал: «Покажите, что вы не бараны, которыми торгуют! Те, кто нуждается в Америке, Англии, Франции или Италии — не наши. Мы заплатим советникам и техникам, как своим наемным работникам»[523]; он, кроме того, претендовал на независимость не только Сирии, но и Ирака. Через десять дней[524] он добивался от французского верховного комиссара отмены соглашения Сайкса-Пико, отмены административного контроля над Ливаном, право самому назвать всех иностранных советников; и требовал, чтобы Франция поддержала его претензии на Палестину, Мосул и Ирак. Тогда он принял бы французский мандат. Первым долгом мандатария было, в его глазах, обеспечить сирийское единство[525]. Верховный комиссар, с которым велась беседа, перенес встречу в Париж, и, месяц спустя, согласился на административную независимость, но настаивал на правах Франции на приграничную ливанскую зону и отказался от всякой поддержки претензий на Ирак, Мосул и Палестину, от всякого вмешательства в английские дела. Фейсал заявил о независимости без условий. Комиссия по расследованию прибыла в Иерусалим.

Но это уже не была международная союзная комиссия. Франция объявила ее бесцельной после соглашения Фейсала с Клемансо; и, констатируя, что не собирается заниматься Месопотамией, она не послала делегатов. Тем более этого не сделала Англия. Комиссия, ограниченная американскими членами, оказалась лишенной полномочий.[526]

Но, возможно, не лишенной эффективности по отношению к президенту Вильсону; а он — по отношению к будущей Лиге Наций, которая одна решила судьбу Сирии. Эмир, несмотря на свои речи, казалось, умалчивал о клубах и о Партии Независимости[527]; многие из их членов ждали, что услышат о параграфах соглашения с Клемансо… Именно для того, чтобы не быть отвергнутым ими, Фейсал был так резок. Они добивались выборов национальной ассамблеи. Далекий от того, чтобы противостоять подобной ассамблее, Фейсал сам готовил выборы. Отважная политика, потому что партия не собиралась ограничивать выборы арабской зоной, но включить в них всю Сирию, Ливан, Палестину и Месопотамию. Будь то страсть, неосторожность или ловкость эмира, но весомость арабского движения побуждала его вновь обратиться к требованиям, которые его отец когда-то представил сэру Генри Мак-Магону.

Алленби обратился к нему и просил ограничить выборы своей собственной зоной, а французы запретили их в Ливане. Они публично имели место в Дамаске, тайно — в других странах, на которые претендовала Партия независимости, и 20 июня ассамблея, собранная в Дамаске, приняла имя Сирийского конгресса и объявила себя легальным представительным органом Сирии.[528]

Она была им лишь наполовину. Выборы проводились в спешке, потому что Конгресс заседал до прибытия комиссии, и были двухступенчатыми, по турецкой системе, из них было исключено множество христиан[529], большинство ливанцев, которые при турецком господстве не голосовали; католики и евреи Палестины воздержались. Но она претендовала на то, чтобы представлять мусульманское население, и, несомненно, представляла политически активную его часть.

2 июля [1919 года] перед американскими членами комиссии Конгресс потребовал признания независимости Сирии, включая Палестину, под королевской властью Фейсала; признания независимости Ирака; отмены соглашения Сайкса-Пико и декларации Бальфура. Он отвергал всякую политическую опеку, принимал на двадцать лет помощь Соединенных Штатов, «на условии, что эта помощь не повлияет на полную независимость страны»[530]. Если не Соединенные Штаты, тогда он принимал Англию. Он формально отказывался от французского мандата и не соглашался на еврейское государство.

Решения были принятыы единогласно, за исключением того, которое принимало иностранную помощь — экстремисты хотели исключить его.[531]

С того дня, как мирная конференция признала — возможно — арабскую независимость, только армия, способная защищать Сирию против французской интервенции, превращала бы Конгресс в нечто большее, чем пустое собрание. Эту армию указания, направленные от Алленби Фейсалу, не позволяли ему расширять, но общества втайне ее готовили.

Французские войска в Ливане были малочисленными. Если Франция должна была предпринять в Сирии военные действия, дорогостоящие и трудные, то разве французское общественное мнение, уставшее от войны, не навязало бы правительству уход из Сирии?

Общества должны были действовать быстро. Они опасались, что смена английской оккупационной армии французскими войсками как минимум во всем Ливане пока что не была решена на конференции[532], где готовили еще и другие планы:

«Упорно приходят новости, — телеграфировал Фейсал в Париж, — где говорится, что ведутся тайные переговоры между правительствами, разделяющими Сирию, и эти новости произвели большое брожение. Народ поднялся при мысли, что с ним обращаются как с рабом, и что он стал разменной монетой. Сильный своим единством и своей правотой, полный решимости бороться за свое существование, он снимает с себя всю ответственность, в настоящем и в будущем, за последствия подобного решения, если оно будет принято в пренебрежении к его справедливым притязаниям».

Но служба французской разведки 2 сентября представила план шерифского наступления «в преддверии войны с крупным государством». Две регулярные дивизии должны были выступить на Бейрут; третья — на Александретту; менее важный корпус — на Триполи. Племена объединялись с этими дивизиями во время их похода к берегу.

Несколько дней спустя «политический офицер» со стороны Алленби, в сопровождении французского делегата, привез Фейсалу предостережение маршала.[533] Он напоминал, что Великобритания отказалась от всякого мандата на Сирию, что она одобряет создание еврейского национального Дома в Палестине, что она не собирается навязывать сирийцам правительство против их воли; но что, как главнокомандующий оккупационной армии, ответственный перед конференцией за безопасность в стране, он не замедлит подавить смуту.

Едва комиссия выехала в Европу, Ллойд-Джордж вызвал Фейсала в Лондон.[534] Послание Алленби побуждало эмира отправиться туда.

Ему пришлось вступить в игру, следствием которой было это послание, и о которой он почти ничего не знал.

Франция начала яростную кампанию в прессе против английского поведения в Сирии. Жалобы французов[535] стали после этого громкими и публичными. Однако частное соглашение Клемансо и Ллойд-Джорджа, относящееся к Мосулу, не было еще подтверждено Палатой. Несмотря на оппозицию Набережной Орсэ, было условлено, что у Англии будут развязаны руки в Палестине, и что ее войска, оккупирующие Мосул, останутся там, хотя провинция принадлежала к зоне французского влияния; и в ответ — что Франция, уступив город, оставляла за собой участие в пользовании нефтью, и что права, которые она приобретала по соглашению Сайкса-Пико, оставались за ней.[536]

Но два дня спустя после речи Фейсала перед комитетом Пяти Англия предложила Франции изменить соглашение. Клемансо был против; после долгих месяцев дискуссия между двумя премьер-министрами закончилась фразой Клемансо: «Если бы в декабре[537] вы мне сказали, что, требуя Мосул, вы одновременно требуете большую часть севера и восток Сирии, я сразу же отказал бы вам в Мосуле». Однако Англия едва ли могла, после того, как предложила Франции отказаться от Мосула[538] в обмен на удержание Дамаска, требовать, чтобы она покинула Дамаск, добившись ее отказа от Мосула лишь наполовину.

Главным образом потому, что, несмотря на заверения, которые Фейсал дал английскому штабу, и хотя там считали их смягчающим элементом, который ни в коем случае не собирались исключать, эмир был публично вовлечен по вопросу Ирака в политику, противопоставленную политике самых мощных сил в Англии; а по вопросу Палестины — в политику, противопоставленную политике самого английского правительства.

16 сентября на борту Фейсал узнал, что конференция приняла кардинальное решение относительно Сирии: 1 ноября английские войска следовало вывести и сменить французскими по всей Сирии, кроме четырех крупных городов: Дамаска, Алеппо, Хомса и Хамы, где их сменили бы арабские войска. Они оставались в Месопотамии и в Палестине. Арабы продолжали занимать четыре города и управлять ими. Но они должны были «с этих пор требовать от Франции, а не от Англии, помощи и советов». Скоро французы должны были оказаться перед ними в Ливане, не какие-то отряды, а французская оккупационная армия.

И по прибытии эмир получил номер «Таймс», где был опубликован первый призыв Лоуренса к общественному мнению.[539]

Лоуренсу пришлось вернуться из Парижа в Оксфорд, когда его отец умер[540]; оттуда он отправился в Каир, чтобы возобновить свои заметки и подкрепить свою память подшивкой «Арабского бюллетеня»[541]. Когда он летел пассажиром на одном из бомбардировщиков «хэндли-пейдж»[542], который английское правительство направило в Египет, над долиной Роны он написал предисловие к своей книге. В Риме его самолет потерпел крушение при ночной посадке[543]; два пилота погибли. С тремя сломанными ребрами и перебитой ключицей, с рукой в гипсе, он добился, чтобы его отправили на другом самолете эскадрильи, как только он вышел из госпиталя.

Когда, месяц спустя, он скрылся, чтобы спокойно писать, предполагали, что он собирался организовать вооруженное восстание в Сирии; и Алленби получил приказ запретить ему продолжать путь, если он отправится через Египет. Полковнику Уэйвеллу было поручено обзвонить руководство всех портов и аэродромов, предупредив, что за тайную высадку Лоуренса они отвечают своей военной карьерой. Сам же Лоуренс, срочно вызванный к Уэйвеллу по прибытии из Каира, был спешно доставлен к нему, непричесанный, с непокрытой головой и без ремня, чтобы узнать, в чем его подозревали — и отужинать с Алленби[544].

Он уехал, не в Дамаск, а в Лондон, где, сойдя на берег, узнал о неотвратимом решении конференции.

Если он еще не был той легендарной фигурой, которой ему вскоре предстояло стать, он уже не был и «политическим офицером», которого до сих пор окружала профессиональная тайна, и масштабы его успеха были известны лишь нескольким людям. Начиналась его легенда.

Американский журналист Лоуэлл Томас[545] был направлен в Лондон в 1917 году, чтобы посетить фронт и предпринять, по возвращении в Соединенные Штаты, серию конференций в пользу союзников. Служба английской пропаганды направила его на Восток, где Алленби готовил наступление. Лоуренс тогда был на устах у всех офицеров в Каире, которые не забыли ни его неряшливости, ни его ироничности, и яростно нападали на его идеи, его тактику и его личность; но эхо его действий, далеких и почти неконтролируемых, исходило одновременно от Арабского бюро и от слухов на базарах, делая из него идеального героя репортажа. Лоуэлл Томас встретил его в Иерусалиме, в костюме принца Мекки. Его инстинкт журналиста был достаточно верным, а личность Лоуренса — достаточно своеобразной и иногда достаточно захватывающей, чтобы журналист понял, что может рассчитывать на эпическое приключение.

Он был послан на несколько недель к арабским войскам, в сопровождении оператора. Он смог вернуться в Соединенные Штаты лишь после войны; когда он говорил о западных фронтах, сборы были скудными. Но кампания в Палестине была мало известна, а кампания в Аравии — совсем неизвестна. Эти битвы были возрождением военной романтики, которую мрачные гекатомбы Европы потопили в трясине Фландрии. Публика валом валила на эти эпопеи, подкрепленные документальными премьерами, которые он представлял публично, так что ему пришлось нанять для представления самый большой зал в Нью-Йорке; и Бертон, один из первых английских импресарио, услышав Лоуэлла Томаса, решил повторить его конференции в Лондоне.

Он пригласил его на пятнадцать дней; Лоуэлл Томас провел там месяцы. Неведение, в котором пребывали англичане, как и американцы, о подробностях кампании на Востоке, интерес к этой необычайной истории — истории двух героев, попавших в анналы империи, организаторский талант Бертона, который отважился на святотатство — снял Ковент-Гарден, чтобы показывать там кино — сделали из первой конференции единственную «крупную премьеру» после войны, и зал каждый день был полон, хотя стоял август месяц, и вся Англия отправлялась в отпуска, которых не бывало пять лет. Сближение имен Алленби и Лоуренса придавало не меньше славы последнему, вчера еще неизвестному.

В глазах публики, уже не только лондонской, письмо в «Таймс» было подписано освободителем Аравии.[546]

Англия мало знала об арабском вопросе. Редакция кратко изложила его. Лоуренс публиковал соглашения, относящиеся к Среднему Востоку, и сообщал, что, несмотря на кажущиеся разночтения, все они подразумевали участие арабов в управлении Сирией и Месопотамией; было условлено, что арабы будут представлены в решающем обсуждении на конференции, где устанавливалась бы форма этих правительств.

Он добавил, что «если он участвовал в Восстании, то потому, что английское правительство позволило ему верить в свое намерение сдержать обещания, данные через него, арабам; и что он хочет довести до них и до английской публики, что сожалеет о том, что совершил, потому что эти обещания английское правительство явно не имеет намерения выполнять»[547].

Письмо вышло 11 сентября: первая часть его была полностью опубликована, вторая часть полностью отброшена. 15 числа было подписано соглашение по поводу смены войск[548]. 19 числа Фейсал прибыл в Лондон. В тот же день он был принят премьером и министром иностранных дел, и официально введен в курс соглашения 15 сентября.

На следующей неделе Лоуренс написал лорду Керзону:

«Дорогой лорд Керзон, я придаю этой ноте форму частного письма, чтобы вы свободно могли поступить с ним, как захотите.

Если меня будут просить заставить Фейсала принять парижское соглашение последней недели благоразумно, я укажу ему, что, хотя оно строго временное, но его временность может так установиться в Сирии, что оно станет основой постоянного соглашения.

Я предложу Фейсалу просить офицеров правительства и убедить французов согласиться с нами относительно Сирии по следующим пунктам:

i. что после вывода войск существующая арабская администрация станет гражданской, и что выборная ассамблея из зон А и В ратифицирует это соглашение и позицию Фейсала,

ii. что это новое правительство затем будет признано, как обещано англо-французской декларацией от ноября 1918 года (Польша и Словакия — параллели для военного признания).

iii. чтобы новое правительство принесло ему полное удовлетворение, он должен добиться некоторых толкований и добавлений особых пунктов, и предложить свои, прося у правительства Его Величества гарантий того, что наши обещания, относящиеся к арабскому характеру правительства Месопотамии, были сдержаны надлежащим образом, и чтобы сейчас снять напряжение ситуации на местах (где ожидают решения мирной конференции), там снова примет полномочия сэр П. З. Кокс, а действующий в настоящее время депутат[549] будет назначен за пределы провинции[550].

Фейсал не ждет, что сэр Перси Кокс внесет какие-либо особенные изменения. Необходима перемена не фактов, а духа.

Мое личное стремление — чтобы арабы были нашим первым коричневым доминионом, а не нашей последней коричневой колонией. Арабы будут настроены против вас, если их пытаться толкать, и они так же упрямы, как евреи: но можно вести их, не применяя силы, куда угодно, если номинально идти с ними рука об руку. Будущее Месопотамии так огромно, что, если она от всей души будет на нашей стороне, мы сможем с ней вертеть всем Средним Востоком».[551]

От Лоуренса не укрылось, что Фейсал теперь был почти обезоружен. Американская комиссия телеграфировала в конце августа свои заключения, благоприятные для арабского дела, президенту Вильсону, но тот, покинув Европу, отныне казался равнодушным к Востоку; и отчет комиссии остался секретным. Сама суть позиции президента, право народов распоряжаться собой, — на него больше не ссылались. Еще немного, и его объявили бы старомодным. Англо-французская дружба укреплялась. Алленби собирался вызвать в Каир начальника «Комитета сирийской национальной обороны», Ясим-пашу, чтобы запретить ему продолжать вербовку тайной армии, пригрозив ему арестом.

Но если Ллойд-Джордж, очевидно, решил оставить Фейсала один на один с французами, он все же, очевидно, не бросил его. И Лоуренс, считая смену войск неизбежной, собирался разрешить колебания премьера признанием де-юре правительства Фейсала и признанием де-факто прав арабов в Месопотамии.

Проблемы, поставленные в Сирии, следовало еще более настойчиво поставить в Багдаде. Арабские массы восстали лишь в Сирии, арабская армия сражалась лишь в Сирии. Тогда как Дамаск, занятый Фейсалом, можно было назвать освобожденным городом, Багдад, взятый и занятый генералом Модом в 1917 году[552], можно было назвать завоеванным городом. Месопотамия управлялась оккупационными войсками, потом правительством Индии, единственно способным быстро обеспечить генерала Мода опытными колониальными администраторами. Дух английской администрации в Месопотамии, ее верховного комиссара Арнольда Уилсона, был духом правительства Индии. Но месопотамские офицеры сражались вместе с армией Фейсала; и если тайные общества Багдада не вмешивались в боевые действия, то потому, что командованию англо-индийской армией, которая сражалась в Месопотамии, было запрещено — как во времена Кут-эль-Амара — всякое сотрудничество с ними. Ноябрьская англо-французская декларация обещала им свободу Месопотамии, как обещала сирийцам свободу Сирии.

Верховному комиссару было поручено разработать проект статута о Месопотамии, который он собирался защищать в Париже и Лондоне в начале марта. Он требовал следующего: английский верховный комиссар как высший начальник; никакого эмира; английская администрация, которой содействовали бы арабские советники; военный контроль, усиленный авиацией; Мосул; разделение Месопотамии на провинции.

Арнольд Уилсон покинул Лондон, уполномоченный на управление в духе этого проекта[553], который встретил достаточно живое противостояние; но для лорда Керзона, не ожидающего никаких предубеждений против решений конференции, инструкции верховного комиссара значили только одно: «Продолжайте так, как было в прошлом».

Он вернулся в Багдад в мае. 29 числа, в день рождения короля, город надеялся, что верховный комиссар объявит об окончании военного режима, даже если это окончание не будет немедленным. Он ничего не мог сказать и ничего не сказал. Он укрепил правительственные силы некоторыми административными мерами, попытался добиться от Лондона включения Мосула в Ирак. Напрасно.[554]

Через несколько дней иракские офицеры, которые служили в штабе Дамаска, написали генералу Клейтону: «Суровость английских чиновников в Ираке начинает отдалять их от населения; если англо-французская декларация имеет какой-то смысл, им пора изменить свое поведение». Хотя письмо было подписано главными высшими офицерами, его приписывали Фейсалу. Уже в январе эти офицеры подчеркнули, что англо-французская декларация подразумевала, «что никакая часть Ирака не останется подчиненной иностранному господству». Уилсон считал их обманщиками, но Лоуренс знал, что за ними стоял не Фейсал, а сила, более значительная в Багдаде, чем эмир — «Ахад».

Эти офицеры плохо информированы, без обиняков ответил Уилсон Лондону: пусть они придут и все увидят сами. Что они увидели? Подготовку провинциальных ассамблей. Они требовали независимости, им предлагали стать генеральными советниками. Один из главных офицеров, которого приняли в Багдаде как подчиненного чиновника, когда он считал, что был вызван как советник, вернулся в Дамаск; а Уилсон подчеркнул, что арабы сами не знают, чего хотят. Министерство иностранных дел вежливо ответило, что изучает «возможность участия арабов, совместимого с военной оккупацией». «Ахад» не хотел ничего подобного; он хотел окончания оккупации. Ни прибытие в Багдад пятисот пятидесяти жен англо-индийских военных и чиновников, ни установление твердой модели культуры хлопководства не сулили ему этого.

В июле офицеры из Дамаска, переодетые бедуинами, оказались в Месопотамии. «Настроения, — сказали они, вернувшись, — благоприятствуют вооруженному восстанию». Иракцы не могли понять, почему они были не только колонизированы, несмотря на повторные обещания властей, но и подчинены оккупационному режиму, в то время как Дамаск был свободным. «Всякий культурный араб в Месопотамии принадлежит к одному из тайных обществ», — гласил рапорт полиции, направленный в Лондон 9 июля.

Верховный комиссар верил, что его поддержат племена и крупные собственники. Однако племена севера Евфрата имели более тесную связь с Алеппо и Дамаском, чем с городами Ирака; поэтому были под воздействием шерифской пропаганды. Племена Среднего Евфрата, шииты, проникшиеся религиозным национализмом святых городов, Неджеда и Кербелы, были невосприимчивы к любому английскому влиянию. От севера до юга племена были еще более труднодоступны, чем для сбора налогов; они так ненавидели большую часть своих шейхов — назначенных во время войны англичанами — что часто были не столько против англичан, сколько против шейхов, которые защищали англичан. Они были вооружены — их вооружал Дамаск и турки — и знали свою силу со времен Восстания. Шиитские религиозные сановники хотели — безнадежно — теократии; и религиозная агитация, которую они вели, сама по себе ориентировалась на национальное мусульманское государство, которого требовали арабы свободных профессий (у адвокатов, врачей и офицеров Ирака было много общего — они учились в Константинополе и уже встречались с Западом), настолько отличающиеся от них, что Арнольд Уилсон не хотел из-за этого придавать им значение. В течение лета две мусульманские секты, соединенные членами-националистами, бок о бок исполняли церемонии, впервые после появления шиизма… Самый высокий шиитский сановник — субсидируемый англичанами — собирался умирать, и ему наследовал националист. Наконец, крупных собственников верховный комиссар признавал меньше, потому что считал их администрацией достаточно твердой и порядочной, чтобы она часто не была навязчивой. Единственный класс, который правительство пока что находило полезным себе, был класс феллахов[555]; но они предпочитали еще более жалкие условия жизни под правлением арабского короля — и они не участвовали в боевых действиях.

В тот же день[556], когда конференция распорядилась о смене войск, Лоуренс в секретной докладной записке, адресованной Министерству иностранных дел, написал: «Я ожидаю восстания в Месопотамии примерно в марте»[557].

В тот момент, когда Англия, более чем уставшая от войны, пыталась вывести свои войска из Сирии, она не скоро согласилась бы послать другие войска на Средний Восток; восстание поставило вопрос о том, что делает индийское правительство в Багдаде. Как все люди, способные на долговременные действия, Лоуренс был пристрастен, но не был лишен гибкости: со всеми, кому он собирался служить ради исполнения своих замыслов, он говорил на языке, способном их убедить и даже очаровать. Убеждать лорда Керзона было слишком рано; но Лоуренс назначил срок. Месопотамия, теперь такая же плодородная, как Египет во времена Вавилона, Багдад, ставший метрополией арабского мира, как во времена Аббасидов[558], которые были навязчивой идеей лорда Керзона — от них, как предсказывал Лоуренс, можно было бы ждать проарабской политики, в тот день, когда было бы покончено с имперской политикой.

Наконец, он в первый раз надеялся послужить принципу: «Франция в Сирии — так же, как Англия в Месопотамии»[559], которому он был пока что обязан своими поражениями. Либеральная политика в Багдаде вынуждала французов к либеральной политике в Дамаске. Но все, что проигрывали обе державы, выигрывали арабы. И теперь арабская Месопотамия усиливала позицию Фейсала, осторожного, поскольку Франция укрепилась в Ливане.

В тот же самый день, когда Лоуренс написал лорду Керзону, в Лондон прибыл профессор Йель[560].

Член американской комиссии по мирным переговорам, Йель принял участие в комиссии, направленной в Сирию. Его обязанности, его знание политики Среднего Востока, его личный авторитет позволяли ему не быть незваным гостем; то, что он не был уполномочен своим правительством по арабскому вопросу, давало ему полную свободу действий — но делало гипотетическими результаты его действий. Он анонимно опубликовал в «Таймс» набросок плана, который, как виделось ему, могли применить англичане, французы и арабы[561]. А именно: принятие первоначального проекта Лоуренса (потому что Хиджаз рано или поздно был бы вовлечен в такой план), которое не исключало прав Франции. Лоуренс считал, что арабы смогут его принять (но как смогли бы принять его арабские клубы?), Йеля нельзя было заподозрить в пристрастности; и он представлял в Париже не арабское дело, как Лоуренс, а дело мира на Среднем Востоке.[562].

Для начала его принял посол Соединенных Штатов, затем — начальник штаба Интеллидженс Сервис.

Знал ли он об исключенной части письма в «Таймс»?[563]

«Все обещания, сделанные арабам полковником Лоуренсом, — заявил он, — будут отметены».[564]

Йель тотчас же встретился с Фейсалом, который только что прибыл в Лондон[565]. «Я не приму никакого изменения по поводу военной оккупации Сирии, — сказал эмир. — Если Великобритания выведет войска, я в последний раз обращусь к Соединенным Штатам; и если те откажутся действовать, то вернусь в Сирию, чтобы вести мой народ в вооруженном сопротивлении иностранной оккупации».[566]

С Лоуренсом Йель еще не встречался.[567]

Самое срочное, сказал тот, — добраться до маршала Алленби и Ллойд-Джорджа. Премьер-министр и лорд Керзон уже начинали считать ситуацию в Месопотамии тревожной и сомневались, что англичане сохранят свое положение без крупных войск, если у них не будет поддержки дружественного местного правительства. Лорд Керзон теперь, похоже, склонялся к тому, чтобы поддержать такое правительство; утверждали, что сэра Перси Кокса вызвали в Багдад. Лорд Сесил и сэр Генри Мак-Магон благоприятствовали либеральной политике.

Йель не думал, что у него есть право просить встречи с Алленби, тем более с Ллойд-Джорджем, без полномочий со стороны своего правительства. Было уже 8 октября; и он сомневался, что эти полномочия дошли бы до него перед началом исполнения соглашения Ллойд-Джорджа-Клемансо, назначенным на 1 ноября.

Два дня спустя маршал сам распорядился вызвать Йеля и уверил его в симпатии к «плану, о котором полковник Лоуренс собирался с ним говорить».

И, когда Йеля принял министр обороны, Йель с изумлением узнал, что тот согласился с его планом.

Он поспешно вернулся в Париж: по формуле, выдвинутой Францией, арабское правительство в Месопотамии ставило правительство Фейсала в Сирии вне опасности.

Пересекая Ла-Манш, Лоуренс написал Ллойд-Джорджу:

«Дорогой мистер Ллойд-Джордж!

Должен признаться, в глубине души я всегда думал, что в конце концов вы бросите арабов: так что сейчас я не знаю, как вас благодарить. Все это затрагивает меня лично, потому что во время кампаний я уверял их, что наши обещания сохраняют свою заявленную ценность, и подкреплял их своим словом, насколько оно ценилось. Однако, дав согласие по сирийскому вопросу, вы сдержали все обещания, которые мы дали, и исполнили, возможно, больше, чем они когда-либо заслуживали, и я очень утешен тем, что вышел из этого дела с чистыми руками.

Если когда-нибудь я смогу что-нибудь сделать для вас в ответ, дайте мне об этом знать.

Мое первое выражение благодарности — повиноваться Министерству иностранных дел и Министерству обороны и больше не видеться с Фейсалом».[568]

Расстроенная телеграмма Йеля остановила это письмо.

Его начальники в американской комиссии по мирным переговорам отныне запретили ему вмешиваться. Президент Вильсон отбыл в Соединенные Штаты, не оставив им никаких полномочий для того, чтобы вмешаться в дело подобной важности. В интересах Соединенных Штатов был скорее предупредить, чем облегчить установление английской нефтяной монополии в Месопотамии, способной вытеснить американскую нефть из Индии и Китая. Хотя план Йеля был строго политическим, вмешательство Соединенных Штатов предполагало согласие на его экономические последствия, и крупные американские компании не собирались быть устраненными из раздела месопотамской нефти[569]. В самой Англии Адмиралтейство, Англо-Персидская компания, министерство по делам Индии ждали, что приобретут в Багдаде и Мосуле неограниченную власть, отрицая те права, которые план признавал за арабами в Месопотамии. Наконец, рапорт американской комиссии (Йелю, участвовавшему в его редактировании, было известно, что он благоприятствовал арабам) оставался секретным, побуждая представителей Соединенных Штатов к осторожности. Они считали нелепым превышать свои полномочия (в тот момент, когда американская политика шла полным ходом), выступая против интересов самых крупных экономических сил своей страны, чтобы еще раз принять роль жандармов, от которой президент Вильсон устал, и для которой, как ему было известно, у него не хватало силы воли.

Некоторые из собеседников Йеля — Гарвин, Хогарт — уже заговорили о нефти…

Франция собиралась назначить генерала Гуро верховным комиссаром в Сирии[570], главнокомандующим армией, которая должна была высадиться в Леванте. Фейсал передал Ллойд-Джорджу протест арабского правительства[571]. Он подчеркнул, что если эти войска не ограничат свою оккупацию внутренней Сирии лишь под формальное заверение Алленби, то английские войска оккупируют весь остаток страны до окончательного решения Лиги Наций. Он еще раз обратился к декларации Семи Сирийцам и ноябрьской англо-французской декларации, подчеркнув, что смена войск в глазах всех арабов станет началом исполнения соглашения Сайкса-Пико, против которого они не переставали бороться, и снова требовал, чтобы собранию делегатов от Англии, Франции и Соединенных Штатов было поручено вместе с ним разрешить сирийский вопрос, основываясь на принципах, провозглашенных союзниками, и сделанных ими обещаниях.

20 [сентября 1919 года], агенство «Рейтер» сообщило, что «урегулирование сирийского вопроса возложено отныне на Францию и на самого эмира». Через два дня состоялась долгая встреча его с Клемансо и Филиппом Бертло [пробел], такая же тщетная, как его последняя встреча с Ллойд-Джорджем. Не менее тщетным был его призыв к Соединенным Штатам, на который ответили, что смена войск решилась на конференции, и у них нет полномочий ставить ее под вопрос. Ужасная болезнь, которая сразила президента Вильсона[572], как только он выехал с конференции, позволяла американской политике отстраниться от европейских дел. Заключения комиссии по расследованию в Сирии так и остались секретными…

На следующей неделе делегация двенадцати членов Сирийского конгресса направилась в консульства европейских держав в Дамаске, чтобы заявить, что Сирия требует независимости и единства…

Вмешаться в борьбу одновременно против Франции и Англии, при поддержке лишь арабских клубов, было бы впору какому-нибудь из мусульманских вождей, бунтарей по духу, таких, как Абд-эль-Керим или Султан-эль-Атраш. Фейсал не был ни тем, ни другим.

Он, несомненно, был способен на смелость. После того, как он осторожно и вдумчиво выбрал Англию, окончательная победа которой казалась ему верной, он был вдохновителем и символом арабского движения. Сама искренность, «последовательная искренность»[573] Востока, вдохновляла по очереди его арабскую душу и его левантинскую душу, позволяла ему на конференции выступать не столько от лица ограбленного принца, сколько от лица самой Аравии; защищать непоколебимо права своих, и каждый день, когда было нужно, вновь появляться перед европейскими государствами горестным и терпеливым призраком их нечистой совести. Но, если тот варварский принц, которого по возвращении из Константинополя отец направил вместе с кочевниками охранять дороги паломников, являлся в его лице в самые тяжкие дни Восстания, то теперь в его лице явился бывший депутат турецкого парламента.

Прежде всего он хотел выиграть время. Лига Наций не принимала решений уже в течение многих месяцев; со времен войны на Востоке произошло столько непредвиденных событий, что подождать более благоприятной конъюнктуры не было нелепостью. Англичане пришли и ушли; французы собирались прийти, и, возможно, уйти тоже. Клемансо в послании, объявлявшем населению Леванта о прибытии генерала Гуро, подчеркивал временный характер смены войск, намерение Лиги Наций и Франции учитывать желания народов. Англия оказывала давление на эмира, чтобы тот вел переговоры с Францией, а Соединенные Штаты все больше и больше отходили в сторону, Фейсал не мог ждать поддержки ни от кого, кроме Франции. Возражал бы он или нет, французские войска собирались оккупировать Ливан; пока что лучше было встретить их союзником, чем врагом. Наконец, из своего соглашения с Клемансо он извлек лишь преимущества. Он возобновил переговоры с ним, признал — до решения Лиги Наций — оккупацию Ливана и сирийского берега и отныне больше не просил помощи ни от кого, кроме Франции.[574]

Глава ХХХ[575].

Смена войск прошла не без волнений — все же менее тяжелых, чем опасались. Фейсал отправился морем в Бейрут.

После прибытия он встретился с генералом Гуро[576] и передал ему послание, где Клемансо сообщал тому о соглашениях, заключенных между Францией и эмиром. Генерал сообщил, что со времени его прибытия Телль-Калах, пограничный пост, был атакован последователями шерифов; Эль-Хамман, взятый ими, снова оккупирован французами и снова атакован иррегулярными силами под командованием офицеров из правительства Дамаска; что в Мерджайуне произошел бой; что регионы Тир и Саида были захвачены; шейх Салех, особенно враждебный Франции, был назначен из Дамаска эмиром в горах ансарийе, где укрывались банды, атаковавшие территорию, контролируемую французами. Что в правительстве Алеппо собирались заменить Джаафар-пашу на Рушди-бея, бывшего турецкого офицера с дипломом Военной школы Берлина, первой целью которого было парализовать железную дорогу, недоступную для французских войск в целях их операций против турок. И что, наконец, правительство Дамаска находилось с ними в постоянной связи.

Пять английских дивизий в Киликии были сменены шестью французскими батальонами, из которых три состояли из армян: один француз на двадцать англичан. Турки Мустафы Кемаля, разочарованные решением, которое доверяло грекам оккупацию Смирны, но еще слишком слабые, чтобы атаковать их, тотчас же начали партизанскую войну против «горстки людей», с которыми Франция собиралась удержать Киликию, и Гуро не располагал подкреплениями.

— А что касается арабов, вы считаете себя в состоянии подавить мятежи? — спросил он эмира.

— Легко: ведь это я их вызвал.

Это были клубы, которыми Фейсал располагал все меньше и меньше. В Дамаске, а потом в других городах, он был принят с беспокойством, если не с враждебностью. Он согласился на расчленение Сирии и на французский мандат. Его власть над Конгрессом и над партиями была велика лишь постольку, поскольку этого хотели они сами. Соглашения, которые он заключил с Францией во время своей предыдущей поездки, оставались наполовину секретными[577]; но французская армия в Тире, в Бейруте, в Латакии, в Триполи, французские советники в Дамаске — это было у всех на виду. Толпы встречали эмира криками: «Независимость! Единство!» Разве не был он всей душой с ними, с Рушди-беем, для которого Мустафа Кемаль в открытой войне с общим врагом был больше, чем союзником? Очевидное сопротивление Сирии французской оккупации — не могло ли оно заставить англосаксов вернуться к их решениям? Как во время его первого приезда, Сирия возродила его.

Через девять дней после его приезда в Дамаск[578], небольшая группа сторонников шерифов попыталась взорвать мост Литани; потом шейх Салех в горах ансарийе подготовил вооруженное восстание мусульман в районе Латакии. Турки восстали в Морахе, куда французские войска, парализованные разрушением железной дороги в Райяке, должны были эвакуироваться в начале февраля. Иррегулярные силы шерифов атаковали под Тартусом один из французских складов боеприпасов.

В октябре и ноябре в Багдаде и в штабе Дамаска волнения возросли. Офицеры заметили, что ни один из провинциальных советов, обещанных Арнольдом Уилсоном, не был сформирован, и что верховный комиссар не собирался собирать их до следующего года. В Лондоне Монтегю, обеспокоенный рапортами полиции и больше, чем Уилсон, расположенный принимать «Ахад» всерьез, собирался публично объявить, что Великобритания, в той или иной форме, остается в Ираке; и встретил формальную оппозицию английской делегации на мирной конференции. 10 ноября лорд Керзон решил обратиться к сэру Перси Коксу из Тегерана; но тот требовал полной власти[579], а Керзон, вовлеченный в либерализм, который он проповедовал в Париже, не мог этого принять. Арнольд Уилсон считал себя хозяином в стране. «Я считаю, — телеграфировал он, — создание арабского правительства согласно предложенным пунктам несовместимым с эффективным британским управлением, и вообще с эффективным управлением. Несколько лет, предшествующих назначению арабских губернаторов или высших чиновников, исключая только назначение в качестве советников, принесут быстрый упадок власти, закона и порядка, за которым последует анархия и беспорядок… Эффективное британское управление жизненно необходимо, чтобы сохранить существование Месопотамии как независимого государства или как административного единства».

Месяц спустя[580] его администрация заняла оазис Дейр-эз-Зор. Границы между Турцией, Сирией и Ираком в Сирийской пустыне пока что были определены лишь в суете перемирия. Арнольд Уилсон опасался, что широкая область степей и песков, среди которых располагался оазис, не была благоприятной на случай турецкой атаки; но ему требовалось, чтобы пальмовая роща не была занята никем, кроме гражданских чиновников, и штаб отказал во всякой помощи в северной части пустыни[581]. Арабы в Дамаске немедленно проявили враждебность. Через несколько дней[582] после их прибытия англичане эвакуировали Дейр-эз-Зор, который заняли сторонники шерифов и сделали в нем центр антианглийской пропаганды: их гражданские и военные чиновники, которым платили нескрываемо больше, чем арабским чиновникам Ирака, распределили субсидии шейхам, подняли налоги на территориях, контролируемых англичанами. Племена начали нападать на британские конвои.

Фейсал лишил полномочий чиновников; но очевидно было, что он не хотел — или не смел — снять их с должности.

Дейр-эз-Зор обеспечивал связь между шерифской Сирией и Мосулом, где «Ахад» был реорганизован в марте 1920 года.

Тем не менее Фейсал проповедовал осторожность. Клемансо собирался отойти от дел… Но Мустафа Кемаль в своей прокламации к восставшему населению Аинтаба, сказал: «Арабское правительство поддерживается или будет поддерживаться нами». Делегация клубов предписывала эмиру отвергнуть всякое иностранное сотрудничество. Конгресс издал декрет в декабре о призыве всех мужчин от двадцати до сорока лет; военные бюро настаивали на нем, включив в шерифскую армию воинов Хаурана, враждебных ко всякой службе вне территории их племен, и те дезертировали. В Дамаске на похоронах одного из вождей партизан, который устроил резню среди христиан, речь оратора клуба заканчивалась словами: «Он клялся не отступать, для того, чтобы кровь французов обагрила наши реки…»

И 8 [марта 1920 года[583]] Конгресс отложил новый созыв до декабря, после манифестации в сто пятьдесят тысяч человек объявил независимость Сирии, понимая под ней и Палестину с Ливаном, и объявил Фейсала королем Сирии, а Абдуллу королем Ирака.

Телеграмма Англии и Франции без околичностей предписывала Фейсалу ждать решения мирной конференции[584]. Но если первые решения Конгресса, который требовал независимости и единства Сирии перед лицом мощной английской оккупационной армии, были только пустой манифестацией, эти новые решения застали страну в брожении, когда Англия была мало расположена к бою, а французская армия была всецело занята турецкими партизанами. Гуро, не имея подкреплений, опасался скоро оказаться без власти. Победы турок казались уроком арабским клубам. И Фиуме[585], за событиями в котором они страстно, научил их, что иногда можно направить руку властей.

Харим и Антиохия были атакованы арабскими партизанами, на дорогу в Александретту постоянно совершались набеги, виадук Раджуна был разрушен, Кадмус занят сторонниками шерифов. Иррегулярные силы шейха Салеха проникли в Баниас, христиане Бекаа укрылись во французской зоне. Операции неуловимых партизан напоминали те, которыми руководил Лоуренс (шерифская Сирия играла роль убежища, которым прежде была пустынная Сирия), и ими руководили его прежние товарищи. Рушди-бей, все еще губернатор Алеппо, заявил: «Поскольку невозможно объявить войну, вступайте в отряды и выкуривайте французов из страны, чтобы они не могли считать себя нашими господами!» И война в Киликии продвигалась: вслед за войсками Мустафы Кемаля французы эвакуировали Урфу.

Гуро, сначала тронутый обаянием и умеренностью эмира, стал считать, что с ним играют. Он предпочитал Рушди-бея, открытого противника, принцу, который вернулся из Франции как союзник, но постоянно сотрудничал с его врагами. Фейсал снова строго придерживался условий соглашения, которые не предписывали ему отдать железную дорогу в распоряжение французов; и не считал себя связанным моральными обязательствами по тому соглашению, которое его вынудили подписать.

Провозглашение Абдуллы королем Месопотамии со стороны Дамасского конгресса считалось в Багдаде лишь фанфаронством. В то же время верховный комиссар счел нужным заметить, что делегация, которая представляла Ирак на Конгрессе, была делегацией «Ахад», и принять к сведению рапорты английской полиции, которые сообщали ему, что армия арабских партизан, готовых к восстанию, собирается выступить на Мосул. Оазис Дейр-эз-Зор, во власти сторонников шерифов, всегда обеспечивал связь между Дамаском и Мосулом. Уилсон не верил в то, что Мосул восстанет: никакая часть его администрации не добилась такого неоспоримого успеха: она сделала город чистым и почти исцеленным от «турецкой клоаки».

Англичане, так же, как эвакуировали Дейр-эз-Зор, эвакуировали и оазис Абу-Кемаль[586]. Легенда об арабской армии под командованием Абдуллы, которая всегда преследовала англичан, ходила по Ане и вскоре — по Мосулу, обосновалась на базарах Багдада. Вылазки племен против английских конвоев на севере стали систематическими. Сообщение между Мосулом и Багдадом держалось на волоске — на таком же волоске, какой Лоуренс так долго держал натянутым между Дамаском и Мединой; и политические офицеры узнавали его метод, которому следовали уже не вожди племен, но их прежние арабские сотоварищи.

В первый раз Арнольд Уилсон предложил то, что столько раз предлагали ему с разных сторон до прекращения войны: доверить высокие посты арабам, которым помогали бы английские советники, и избрать иракскую Палату. Он организовал подготовку конституции, которой хотел одновременно удовлетворить Лондон, ответить на претензии шерифов и придать администрации Ирака ту форму, которую единственно считал эффективной. Комитету, а именно комитету Бонэма[587], было поручено сделать подготовительный рапорт.

В Лондоне Монтегю, перед неизбежностью предоставления мандатов[588], оказывал давление на комитет Керзона, чтобы тот заявил о стремлении видеть в Месопотамии национальное правительство и арабское государство; лорду Керзону и ему было поручено редактировать декларацию. Уилсон просил, чтобы ее публикацию отложили до получения рапорта Бонэма[589]. Лорд Керзон выбыл в Сан-Ремо, прежде чем декларация была закончена.

И решение конференции наконец стало известным. Весь Восток ждал его девятнадцать месяцев. 16 апреля [1920] года соглашение Рапалло урегулировало вопрос Мосула; 23-го соглашение Сан-Ремо вручало Англии мандат Лиги Наций на Палестину и Месопотамию; Франции — мандат на Сирию и Ливан.

Король, Конгресс, клубы, общества были обескуражены. Сначала — изумлены. Лига Наций не забыла обещаний, данных сионистам; Великобритания получила мандат на Палестину лишь на условиях применения декларации Бальфура. Но Великобритания забыла обещания Хуссейну и Семи Сирийцам, Франция забыла декларацию от 7 ноября [1918 года], Америка — декларацию Маунт-Вернона. Все забыли о праве наций на самоопределение, которому уже семь лет сами учили Восток — и даже о том, что Восстание вообще имело место.

Экстремисты уже не раз говорили об «амбициях европейских держав». Это уже были речи заговорщиков. Они опасались, что однажды те окажутся слишком сильными в Дамаске и в Багдаде: будут там полновластными хозяевами. Тогда как Фейсал, все переговоры которого оказались тщетными, считал, что оказался игрушкой в чужих руках. Англия и Франция заняли в Сирии место Турции, и вопрос нефти был урегулирован. Экстремисты хотели ответить на распределение мандатов объявлением войны Франции. Турки победили оккупационную армию; почему бы сторонникам шерифов не сделать то же самое? Французы искренне верили, что Сирия желала французского мандата, и не смирились бы с тем, что их страну втянули в колониальную войну, чтобы навязать этот мандат. Фейсал же думал, что решения Сан-Ремо связывают Францию и Англию, и противостоять сразу обоим государствам было абсурдно. Он подспудно ожидал изменения этих решений, когда он вернулся бы в Европу[590]. Даже Алленби утверждал ему, что права арабов будут обеспечены. Его отношения с Арабским бюро не были разрушены, и английские агенты консультировали его, не теряя доверия. А о том, что Америка отныне решила уйти от дел на Востоке и в Европе, ему было неизвестно.

Он отказался объявлять войну[591]. И, поскольку он отказался принимать решения, безоговорочно требуемые экстремистами, но оставался с ними, он оказался на их стороне так же, как если бы он их принял.

Те — прежде всего, бывшие вожди Восстания — были теперь одержимы отчаянной ненавистью к властям. Они желали войны не ради победы, но так, как желают участники жакерий[592], которые восстают не затем, чтобы захватить власть, но затем, что им лучше умереть в сражениях, чем жить в мучениях. Востоку для того, чтобы восстать, нужно меньше надежды, чем Западу. От Средиземноморья до Евфрата мятежи расширялись, предвещая генеральное восстание. В Сирии возобновилась скрытая война, еще более упорная, еще более дикая. Нападения на посты, грабежи и резня отвечали на атаки шерифских городов арабскими племенами, враждебными Фейсалу, которые находили убежище на ливанской территории: 2-е бюро последовало своей частной политике, как Арабское бюро много раз следовало своей…

Лондон так же опасался последствий публикации мандата в Багдаде, как и в Дамаске. Рапорт Бонэма исходил от комитета Керзона. Он предлагал сформировать Совет арабского государства под британским контролем, членов которого мог смещать верховный комиссар. 5 мая Уилсон, который узнал о назначении мандата лишь через «Рейтер» и объявил о нем почти без комментариев, наконец получил из Лондона декларацию: правительство приказывало принять незамедлительные меры, после консультации с советами и подтверждения общественным мнением, к новому шагу вперед в развитии национальной жизни[593]. Уилсон не опубликовал эту декларацию и ответил: «Консультации с советами и опрос общественного мнения могут иметь лишь один результат. Экстремисты, которые, следуя примеру своих сирийских коллег, требуют абсолютной независимости Ирака, с Абдуллой или без, угрозами и призывами к религиозному фанатизму, пока идет рамадан, будут нападать на тех, кто до этих пор ждал от правительства плана, предлагающего разумные шансы на успех, который они могли бы поддержать»[594]. Он предложил отложить применение проекта Бонэма. Комитет в Лондоне отказал ему, но согласился, чтобы Уилсон не публиковал декларацию.

30 мая в Багдаде узнали, что армия партизан, вышедшая из пустыни под командованием некоего Тамиль-бея, наступает в направлении Мосула. Верховный комиссар послал на разведку самолет, с которого ничего не увидели. Эта армия, если она существовала, скоро должна была выйти на связь с гвардией Телль-Афара.

Добившись отсрочки решения о публикации декларации Лондона, но не добившись этого по поводу рапорта Бонэма — который ничего не декларировал — Уилсон создал в Багдаде впечатление, что Великобритания не собирается ничего менять. Митинги в мечетях умножились; пулеметчики правительства начали патрулировать улицы. Группа из пятнадцати делегатов-националистов потребовала вручить верховному комиссару их предложения, чтобы тот передал их в Лондон. Тот попытался сначала избежать встречи, потом принял делегатов 2 июня. Он приказал четырнадцати местным представителям знати, известным своей послушностью, присоединиться к ним; войска были подняты по тревоге, и военный корабль собирался занять позицию на Тигре перед дворцом правительства.

Уилсон изложил свою политику, сообщил, что декларация «по линии рапорта Бонэма» будет в ближайшее время, подчеркнул, что ничего не удастся добиться торопливыми действиями. Всякий беспорядок немедленно встретится с силой, и военные власти вмешаются «при необходимости»[595].

Делегаты ответили, что независимость была обещана Месопотамии в конце 1918 года; что идет уже 1920 год; что в этом нет ничего торопливого; и что они требуют свободы прессы и правительства, которая была им обещана англо-французской декларацией. И, к удивлению верховного комиссара, добрая часть четырнадцати смиренных присоединилась к делегатам, подтверждая, что о независимости взывает весь арабский народ…

Ночью 3 июня английский майор гвардии Телль-Афара был убит[596] одним из своих иракских офицеров; 4 июня разведчики восставших вошли в город, за ними последовала армия и важные силы племен зубур и шаммар. Британский гарнизон был перебит; пулеметчики, тотчас же посланные из Мосула, взяты в засаду, их слуги убиты; самолет разведки сбит. Укрепившись в городе, племена атаковали все военные конвои, отважившиеся выйти на дорогу между Багдадом и Мосулом, и националистские послания все призывали встать против армии, чтобы атаковать Мосул, готовый к приходу восставших.

5-го английская колонна, посланная из Багдада против Телль-Афар, вызвала на связь аванпосты восставших, которые ответили ей — и вступила в город, не встретив противника. Арабская армия и восставшие племена исчезли в направлении Дейр-эз-Зора. Собирались ли они начать вылазки? Англичане, численность которых была очень малой, опасались этой тактики больше, чем кампании; но в городах, где ждали освободительной арабской армии под командованием Абдуллы или Зеида, ставших героями экстремистов, были сильно разочарованы. Однако в тот же день была распространена первая прокламация, подписанная ядром «Ахад», которая объявляла о том, что англичан вскоре изгонят.

Уилсон хотел энергичных действий, а не каких-то уступок, которые разрешали ему телеграммы из Лондона. 9-го он ответил: «Мы не можем сохранять нашу позицию мандатариев политикой примиренчества по отношению к экстремистам… Мы должны быть готовы предоставить людей и деньги, чтобы сохранить протяженность нашей власти на последующие годы. Мы должны быть готовы, невзирая на Лигу Наций, очень медленно вводить демократические или конституционные институты, применять которые в странах Востока за последние годы пытались со столь малым успехом. Если правительство Его Величества считает такую политику неприменимой или превышающей наши силы (что возможно), я считаю, что лучше будет пойти по другой дороге — какой бы устрашающей, и, с местной точки зрения, ужасной она бы ни была — и вывести войска из Месопотамии»[597].

На следующей неделе комитет Керзона решил отправить Уилсона в отставку и поручил объявить в Багдаде о назначении сэра Перси Кокса и его приезде в ближайшее время. Этого было недостаточно, чтобы рассеять недоверие. 30 июня пятнадцать делегатов-националистов потребовали нового созыва генерального совета Ирака, от которого ждали немедленной и полной декларации независимости.

В тот же день арабы Нижнего Евфрата освободили своего шейха, арестованного политическим офицером в Румайте; их племя взяло в осаду политический штаб и гарнизон города, который изолировало, перерезав железную дорогу; соседние племена атаковали и изолировали тем же образом ближайший город, Самава. Племена подчинялись приказам, исходящим от святых городов, и ими командовали бывшие офицеры шерифской армии. Уилсон (сохранявший свои функции до прибытия сэра Перси Кокса) имел в распоряжении лишь четыре тысячи двести английских солдат и тридцать тысяч индийских, из которых только три тысячи пятьсот были мобильными. Он отказался верить тревожным рапортам политических офицеров: главнокомандующий и его штаб были в отпуске, в Персии. 1, 2 и 3 июля подкрепления, очень слабые, не вышли на связь с восставшими; 7-го экспедиция подкрепления была разбита и вынуждена отступить. 13-го племена юга Неджеда выступали на Абу-Сукаир; 14-го поднялись бени-хассан, 20-го была осаждена Кафа, Кифл атакован; колонна подкрепления трех отрядов Манчестера, плохо снабженная водой и неспособная к бою в ужасную жару июльской пустыни, была истреблена. Весь Средний Евфрат восстал. 30-го английские войска были выведены со всего Евфрата до Хиллы — линии обороны Багдада.

Но потери в Урфе, а потом в Бозанти заставили Францию понять нелепость — и опасность — позиции, в которой оказался Гуро, которому было поручено удерживать Киликию тремя батальонами метрополии; и подкрепления были направлены. Кемалистский «фронт» был стабилизирован. Фейсал собирался выехать в Лондон, когда 14 июля получил ультиматум Гуро[598]. Тот с рассеянностью, иногда благосклонной, следил за политической игрой Фейсала; если он сам был вынужден к политике, то по обязанности, а не по склонностям, и легко путал политику с политиками. Но сообщничество сторонников шерифов с турками глубоко задело его: парализовав железную дорогу, Фейсал мог заставить их сражаться — и убивать солдат, служивших Франции. Он плохо знал арабскую проблему, но очень хорошо знал условия военной операции. Он считал, что его предали. Он требовал: свободы использовать железную дорогу в Райяке, оккупации ее станций и Алеппо; демобилизации шерифской армии; принятия сирийской монеты; лишения свободы предполагаемых заказчиков покушений на французов; безусловного признания мандата Франции на Сирию. Он ждал ответа через четыре дня. Восемьдесят батальонов на этот раз были собраны на границе.

Фейсал — и Хуссейн — обратились к Англии, которая отказалась вмешиваться. Частная телеграмма лорда Керзона советовала эмиру любой ценой избегать враждебности. Гуро, не получив ответа, отдал приказ своим войскам перейти Антиливан[599]. Фейсал телеграфировал, что принимает ультиматум.[600].

Ему было известно о риске, которому он подвергался, но он считал партию проигранной, когда она разыгрывалась в Сирии, и хотел любой ценой выиграть время, чтобы вернуть ее в Лондон.

Телеграмма о принятии ультиматума не дошла до Гуро: телеграфная линия была оборвана. В тот же день арабские повстанцы на дороге Триполи стали угрожать тылу французских войск. Разбитые, они поспешили в Дамаск.

Через два дня они встретились на проходе в Мессалун с шерифской дивизией под командованием министра обороны. Узнав, что французы продолжают наступление, он стал считать недействительным приказ о демобилизации. Это был бывший турецкий офицер, член «Фетах», говорили, именно он нацелил пушку, искалечившую Гуро при Дарданеллах. Самые решительные члены клубов присоединились к нему. Но часть войск в Дамаске была уже разбита, восстание, спровоцированное ультиматумом, было по приказу Фейсала подавлено шерифской полицией. За участниками боевых действий стояло не национальное восстание, а мятеж.

С рассвета до 10 часов утра они удерживали 3-ю дивизию армии Леванта. В 10 часов министр был убит в атаке[601], французские танки вступили в бой — и на следующий день армия вошла в Дамаск, где дома стояли закрытые, немые и слепые.

Фейсал выехал в Хайфу — через Дераа…[602]

Глава XXХI.

Лоуренс забросил редактирование своей книги, больше даже не вспоминал о ней; часами оставаясь без движения, он ждал, чтобы стерлось навязчивое сознание того, что все его замыслы обрушены. «Все обещания, сделанные арабам полковником Лоуренсом, будут отметены».

Но его прошлое, к которому он чувствовал упрек и отвращение, пыталось сделать его одной из возвышенных фигур Англии; этого человека, почти сведенного с ума лишениями, обманом и бессилием, неумолимое зеркало газет искажало, делая из него освободителя.

Успех конференций, начатых в Ковент-Гардене[603] Лоуллом Томасом, стал таким, что ему пришлось возобновлять их каждый день в огромном зале Альберт-Холла — который прежде никогда не снимали больше, чем на один сеанс. Теперь они назывались не: «С Алленби в Палестине и завоевание священной Аравии», но: «С Алленби в Палестине и с Лоуренсом в Аравии». Министры и аристократия приходили, чтобы послушать; ведущий конференций был приглашен королем. Родился «Лоуренс Аравийский». Казалось, что реальность, взятая отвлеченно, позволяла людям любить романтику, не чувствуя себя детьми; аудитория воодушевлялась этой фигурой, в которой они видели лишь имперского героя, одну из тех жизней, которая утешает людей в противостоянии с богами. Какая биография нашла бы за пять месяцев такое количество читателей? Лоуэлл Томас обратился к Австралии, чтобы предпринять там свои конференции: с августа [1919 года] по январь [1920 года] его слушали в Лондоне больше миллиона слушателей.

Его репортажи были на удивление подготовлены для романтического восприятия. Средства красноречия, за исключением тех, которые относились к актерскому искусству, были такими же, как средства журналистики: и те, и другие пытались выпрямить в одну линию сложный и часто противоречивый мир, а затем акцентировать трогательные элементы. Лоуэлл Томас делал ораторский репортаж о приключении.

«Я часто в течение месяцев, проведенных в Палестине рядом с Алленби, слышал, как говорят об этом таинственном человеке. В первый раз я услышал о нем и о его деяниях, когда следовал из Италии в Египет; австралийский морской офицер сказал мне по секрету, что один англичанин, как считают, возглавляет армию варваров-бедуинов, где-то в непроходимой аравийской пустыне. Высадившись в Египте, я слышал рассказы о его фантастических подвигах. Его имя всегда произносилось вполголоса…»[604]

Так начиналась конференция, которая заканчивалась словами:

«Это было 31 октября 1917 года, в 7 часов утра — полководец самой крупной армии Аравии за пять веков, молодой человек двадцати девяти лет, который меньше чем за год стал самой влиятельной личностью в Аравии со времен Гарун-аль-Рашида, одним словом, Лоуренс официально вступил в древнюю столицу арабской империи. Все население города и десятки тысяч бедуинов из соседней пустыни давились на улице, «называемой Прямой»[605], когда Лоуренс вошел в ворота города, одетый в костюм принцев Мекки».

Лоуэлл Томас инстинктивно понял и чувствовал это по воздействию своих первых конференций: тем, что неодолимо толкало приключения Лоуренса стать легендой, были их декорации. Очарование Востока не столько исчезло, сколько отступило; когда Константинополь стал слишком привычным для воображения, оно перешло к святым городам, к пескам и Евфрату как исходу их мечтаний. Недаром принцессы и носильщики «Тысячи и одной ночи» блуждали по ночным улицам Багдада; покорителю Триполитании или Болгарии было бы труднее стать легендой.

Лоуэлл Томас и сам чувствовал тягу к этим декорациям, он по опыту знал, как живописны маленькие окна палаток эмиров, перекрещенные черными шнурами вместо решеток, какие бывают в сарацинских домах, и за ними — странствующие бедуины, с заплетенными в косы волосами, ружьями и пиками, среди пустынных земель. Все это смешивалось с миром Библии, и возрождение Аравии соединяло иной мир с миром предков, почти знакомым, как в тот момент, когда на золотой маске, найденной в Микенах, едва ее сняли с черепа, к которому она была прибита гвоздями, появилась надпись: «Агамемнон»…

Ничто так не порождает очарование, как двойная удаленность в пространстве и во времени: воображение стеснено, если оно действует слишком близко к нам. Аравия обладала и тем, и другим, и это действовало в первую очередь на самого Лоуренса. Кажется, что ограничения, довлеющие над уделом человеческим, ослабевают, когда меняется декорация; миры, одновременно далекие и ушедшие в прошлое, двор Тимура или Семирамиды, позволяют нам локализовать там наши мечты. Дети мечтают о стране Кукании, где воплощают свои дневные желания, а взрослые — о таинственных странах, где воплощают свои ночные надежды. Ничто так не укрывало взятие Акабы дымкой поэзии, как упоминание о «взятии морского порта царя Соломона». Говорить о Петре, цитируя Бертона — «город цвета роз, древний, почти как время», и о происходящих битвах — как о «битвах бедуинов в городе теней» — это создавало вокруг того, для кого имя каждого из этих городов означало один из подвигов, на редкость благоприятный для мифа ореол. И само предположение о том, что факты можно возвысить до легенды, порождало декорацию, равную течению веков, обыденного, но неумолимого присутствия смерти, противопоставленную механической стали современной войны — когда между арыками и пальмами, затерянными в призрачных туманах Азрака, скользил геометрически правильный кортеж бронемашин. Такие фразы, как: «пулеметы Лоуренса были выстроены батареей в храме Исиды»[606] — вызывали не только воспоминания, но и восхищение этими рапортами, в которых мы привыкли видеть реальность, навязанную живому и неживому, восхищение, которое, быть может, обогащает всякое искусство, и, без сомнения, самую тонкую поэзию, так же, как и самую лучезарную легенду.

В истории публика любит не только декорации прошлого, но также знакомство с властью, которое она дает. И все же об игре, часто такой ограниченной, с главой государства, она мечтает как о высшей свободе. То, что зачаровывает ее во власти — ее умаление; не потому, что она обязательно подразумевает несправедливость, но потому, что люди слишком убедительно чувствуют собственное рабство, чтобы не мечтать об освобождении других людей. Но все же человеку в здравом рассудке трудно видеть в истории последовательность королевских капризов; и, если его желание свободы отказывается легко воплощаться во властителях, есть чувство, где зависть и братство смешиваются — желание увидеть, что и властители подчинены некоему рабству. Романтизм, фельетон, кино, очень хорошо чувствующие тот призыв, который мечты широких масс адресуют истории, но также и всю противоречивость ответа, который дает им история, поняли, что персонаж, кристаллизующий эти рассеянные мечты — это Серый кардинал, герой, который вдохновляет, иногда исполняет, и под влиянием которого действует король. Всемирный успех «Трех мушкетеров» показывает, как много людей любит убегать на несколько дней в тот мир, где политика Франции и Англии зависит не от судеб наций и не от мысли Ришелье, а от приключений д’Артаньяна[607].

Этот серый кардинал, который еще более обаятелен, если добавит к своей таинственности молодость и энергичность, был воплощен в Лоуренсе. Триумф Лоуэлла Томаса был обязан собой его способности развертывать цепь приключений; но также и тому, что, как он доказал, кампания в Аравии, освещенная под особым углом, могла вызывать на свет одну из самых древних грез человечества.

Самое большое преимущество репортера, изображающего своих персонажей — представлять свой рассказ как правду: история Лоуренса была более захватывающей, чем любой современный ей вымысел, потому что она «происходила на самом деле»; и публика хотела знать, как она могла произойти. Она всегда любит романтику, но предпочитает, чтобы ее писала судьба, а не фантазии авторов. Эти приключения разворачивались на Востоке, там, где возможно все, и где власть европейца иногда достаточно велика, чтобы его судьба приобретала форму романа: если индийские авантюристы не становились английскими принцами, то ведь западные авантюристы становились принцами Великой Индии. И все же слушатели не так верили бы тем эпизодам, о которых им рассказывал Лоуэлл Томас, если бы не знали, что за Лоуренсом стояла самая романтическая и, как предполагалось, одна из самых мощных организаций в войне: Интеллидженс Сервис.

С давних времен тайна, которая окружает этот знаменитый род войск, ждала своих символов. Это она делала правдоподобным вступление Лоуренса в область романтики. Верить в то, что история делается не теми, кто ее делает — в этом есть что-то утешительное, но инфантильное; ничего инфантильного нет в том, чтобы верить в тайные действия тех, чья обязанность — действовать втайне.

А Лоуэлл Томас обладал исключительной способностью укрывать в тени своего рассказа Интеллидженс Сервис, благодаря которой этот рассказ основывался на правде. «Я восхищался Лоуренсом, — говорил он, — больше, чем любым из людей, которых я встречал, а я всю жизнь провел в путешествиях и обошел семь морей»[608]; он любил его и за личные качества, и как романист — своего героя; он чувствовал, что он совсем не был эпическим разведчиком; и также чувствовал, что, если вывести на первый план Интеллидженс Сервис, Лоуренс стал бы агентом, в то время как он должен был стать — и был — вдохновителем. Серый кардинал должен вдохновлять, а не служить. Как Фейсал и арабские вожди, как деньги, подразумевалось, что Интеллидженс Сервис имела второстепенное значение.

К тому же роль английской армии приобретала бы ту же важность, что и роль армии арабской. Не то чтобы Лоуэлл Томас стремился создавать ложную картину: он посвящал Алленби другие конференции. Но о численности восточных войск было тогда известно очень мало (на Парижской конференции, на вопрос: «Сколькими бойцами располагал эмир Фейсал?» он ответил: «От тридцати до ста тысяч»[609]), а главное — законы повествования вынуждали автора диктовать свои законы своему персонажу. Итак, английская армия оказывала в решающий момент поддержку арабской армии, а не арабская армия была одним из подкреплений английской армии. Та, в свою очередь, если не в мыслях, то в чувствах слушателей, была на втором плане.

Наконец, роль, сыгранная тайными арабскими обществами, была скрыта, потому что Лоуэлл Томас не знал их; и воля к возрождению империи Омейядов подкрепляла, с торжественностью великой мечты, все продвижения Лоуренса со времени его отъезда из Йенбо.

Настоятельное чувство романтики заставляло оратора сделать Лоуренса тем, чем аэды делали своих героев: единственным вдохновителем великих коллективных действий, в которых он участвовал. Разве кристаллизованные в одном человеке множественные силы, которые оживляют эпопеи, не придают ему сверхчеловеческий характер? Заменив пучок таких сил личными способностями, Лоуэлл Томас придал ему форму, которой всегда одержимо воображение: способность убеждать словом и примером. Он поставил на первый план проповедь Лоуренса. Власть слова, главное орудие основателей религий, связано с самыми устойчивыми нашими мечтами; революционные легенды непрестанно показывают нам ее. И Лоуэлл Томас, наконец, наделял эту фигуру, вчера еще неизвестную, обаянием большим, чем обаяние человека, освобожденного от общего рабства, или серого кардинала; тем обаянием, которое апеллировало к Востоку: обаянием вооруженного Пророка.

Так Лоуренс стал человеком, который в одиночку задумал план построить арабское единство и изгнать турок; сумел своим красноречием мобилизовать племена; воодушевил всю страну преданностью, символом которой была «его гвардия головорезов, готовых умереть по одному его знаку»[610]; стал вождем клана, военачальником, создателем стратегии первых восстаний и стратегии армии на Мертвом море; героем, получившим пятьдесят девять ранений[611]; интеллектуалом, который — во время стольких ярких действий — был одержим лишь поэзией, философией и судьбой народов Востока, равнодушным к Кресту Виктории[612] и чину генерала[613], которые он презирал, и отныне имевшим лишь одну заботу — скрыть свою славу некоронованного короля и создателя империи в библиотеке Оксфорда, у камина, среди друзей[614].

Эту легенду он сначала принимал. Тогда она была лишь обширной вспышкой вокруг его имени, толкованием в глазах толпы тех стихов, которыми начинаются «Семь столпов»:

«И потому, собрав в своих руках волны людей,

Я начертал свою волю звездами по небу».[615]

Лоуэлл Томас встречался с Лоуренсом на очень короткое время[616], и в нем было слишком мало историка, чтобы распутать его сложные действия. Легендарный персонаж, которого тот создал, интересовал Лоуренса так же, как интересовали его собственные фотографии, его образы, то, что говорили или писали о нем. Он пять раз приходил смотреть на этот романтический портрет, на того человека с экрана, в котором он так мало себя узнавал. Он проскальзывал один, тайком, на общедоступные места. Если его узнавал кто-нибудь из охранников, он краснел, смущенно смеялся и удалялся, пробормотав какую-нибудь отговорку.[617] Казалось, в эту минуту он сам для себя был серым кардиналом…

В то же время он отказывался от интервью, от приглашений, от всего, что «придавало ему ценность». Но легенда, которую провозглашали газеты, которая отражалась в статьях, в отголосках и упоминаниях, прошла мимо Лоуэлла Томаса, как прошла на первых порах мимо сотоварищей Лоуренса — она стала легендой Англии, как была легендой Аравии, когда Лоуэлл Томас встречался с ней на базарах Каира и Иерусалима, такой необычайной, что, можно было подумать, ее герой был вымышленным персонажем, а не тем молодым офицером, которого так ругали в штабе. Она снова претерпела метаморфозу, в той мере, в которой стала массовой, и теперь была невыносимой.

Лоуренс жил в уединении. Он был сделан fellow[618] колледжа Всех Душ в Оксфорде, чтобы свободно завершить свою историю Восстания[619]. Его окружали картины и книги, три молитвенных коврика, подаренных боевыми товарищами; большой портрет Фейсала кисти Огастеса Джона, которому было заплачено за него алмазом, украшавшим «агаль», подаренный ему Фейсалом; колокол с последней станции, взятой в Хиджазе; и на камине маленький терракотовый кавалерист, игрушка, найденная им в Каркемише в могиле ребенка…[620] Это уединение почти не защищало его. Он надеялся осесть на месте — и питал отвращение к этой надежде; он так страдал от мысли о разочаровании — от влияния, придавшего ему это желание, от того, что он предоставлял другим право судить себя (что он болезненно ненавидел) — и стал покорителем Лондона.[621] Он, несмотря ни на какую маскировку и фиоритуры, в отношениях с людьми тяготел к простоте — и оказался лишенным ее. Более двадцати незнакомых женщин предложили ему руку. Однажды американский финансист вошел в его студию в колледже Всех Душ: «Я приехал из Соединенных Штатов, полковник Лоуренс, чтобы задать вам один простой вопрос. Вы — единственный человек, который ответит на него честно. Следует ли мне, при нынешних условиях на Среднем Востоке, инвестировать свои средства в нефтяное дело Персидского залива?» «Нет», — ответил Лоуренс, не поднимаясь с места. «Это все. Я знаю, что мое путешествие этого стоило. Благодарю вас… а, кстати, здравствуйте!»[622] Против тех, кто ожидал увидеть Байрона, равного своим персонажам и вдохновенным песням, этот маленький молчаливый человек, чудаковатый и намеренно неловкий, мог защищаться лишь еще более едкой иронией или еще более упорным молчанием.

И все же, как можно было сомневаться, что в нем была страсть к «публичности», которая много раз служила его легенде? Но как примирить эту страсть — и его ужас перед встречей со своей легендой, перед тем, чтобы извлекать из нее признание и честь? Почему, когда он приходил смотреть конференции Лоуэлла Томаса, он прятался? Почему, считая, что он должен прятаться, он все-таки приходил?

Он был относительно равнодушен к своему авторитету у людей и до глубины души озабочен тем, чтобы воздействовать на их воображение. Область воображения и область жизни несоединимы. Их единственная связь — это комедия, и, несмотря на то, что утверждали его враги, Лоуренс не был комедиантом.

Он не был Лоуренсом Аравийским, потому что Лоуренс Аравийский существовал не в большей степени, чем Роланд или Зигфрид. Его личность могла быть лишь разочарованием. Ни одно живое существо не скроено по меркам легенды. То, чего ждали от него его почитатели — чтобы он играл роль Лоуренса Аравийского; почему человек, который был способен сыграть роль арабского вождя, не мог бы сыграть роль английского героя?

Потому что роль арабского вождя он не играл, а принял. Он был мастером дела, а не мечты. Ни д’Аннунцио, ни даже Байрон его не привлекали. Он не собирался сам играть в пьесе, которую написал. Но то, что эта пьеса следовала своим путем памяти, и то, что он тайно приходил смотреть, как ее показывают, и слабый вес мистера Т. Э. Лоуренса — все это не могло разрушить Лоуренса Аравийского.

Со времени бегства Фейсала[623] легенда об освободителе преобразила все его поступки в обман. В нем восхищались безграничной силой, а он в это время был бессилен. Той двусмысленности, из-за которой множество газет сделало его супершпионом, тогда еще не существовало. Никто не считал, что он предпринял кампанию в Аравии в интересах британской колониальной политики: все знали, что на мирной конференции он только и делал, что добивался решений в пользу арабов; его единственные публичные выступления — статьи, которые он публиковал — были направлены на их защиту. Более чистый персонаж его легенды был достаточно близок его сердцу, и его поражения только сближали их; но он знал, что не был этим персонажем. Чем больше его признавали этим персонажем, тем более острым становился обман. Он ненавидел не других, а самого себя. Самая тягостная драма была не в том, что он был практически побежден: напротив, поражение, потому что оно не было окончательным, стало отсрочкой его драмы; драма была в том, что он не считал себя освободителем Аравии — не потому, что потерпел поражение, но потому, что не был им никогда.

Орел терзал Прометея потому, что Прометей хотел принести огонь людям; но он хотел принести им огонь потому, что испытывал к ним любовь. Лоуренс в действительности не испытывал любви к арабам и знал об этом. Не больше, чем к Фейсалу, несмотря на очевидно уважительное товарищество[624], которое не исключало взаимных уловок. Что до других, «Ауда был не ближе к нему, чем король Артур»… Этот человек, в котором всю жизнь была глубокая жажда почитания, не встретил ничего, что мог бы почитать, в том деле, за которое получил пятьдесят девять ранений. Разве он мог чувствовать по отношению к Фейсалу то, что чувствовал к Алленби![625]

Он верил, что восстание возможно, в то время, когда его связывало с арабами то, что удаляло его от Европы. Его замысел был строго интеллектуальным, великолепный план, рожденный силой воли и ясностью ума. Потом его товарищи стали связаны с ним сражениями, физической связью, братством, одновременно глубоким и наполненным недомолвками, как показали переговоры Ауды после Акабы.[626] Он тоже был связан с ними. Но братство по оружию, каким бы глубоким оно ни было, в мирное время включает в себя лишь тех людей, которых объединяет что-то еще, кроме войны; иначе от этого братства остается не больше того, что остается на поле боя, когда бой закончен. Ауда среди ховейтат продолжал жизнь Ауды, а Лоуренс пытался в Англии продолжать жизнь Лоуренса. Он чувствовал себя связанным с ними — и, несомненно, его битва за Багдад связывала его так же, как когда-то битва за Акабу — он знал, что связан и снаружи: гордостью, обещаниями, гневом по поводу того, что его одурачили, пуританским долгом — но не тем очевидным чувством общности, которое составляет силу подлинного братства. Тот идеальный образ, который внушала ему легенда, вызывал в нем чувство бессилия и предательства. Если в нем не было того, что было необходимо для триумфа арабского дела, почему он не отошел от него? Горе тому герою, который не может преодолеть в себе одиночество души…

Легендарный персонаж, в котором так инстинктивно воплощалась английская мечта, был не менее чужд ему, чем арабы. Сознание абсурдности мира, которое он так ощутил на мирной конференции, в этом он ощущал еще яснее. Ирония его жизни бросалась ему в глаза все время, пока он работал над своей книгой и должен был день за днем излагать те события, отражение которых возвращала ему легенда. Он начал писать осенью; в декабре [1919 года], когда Фейсал снова уехал в Сирию после своего соглашения с Клемансо, Лоуренс потерял свою рукопись на станции Рэдинг: пересаживаясь с поезда на поезд, он забыл ее в буфете… Сначала он чувствовал, что спасся. Потом, по настоянию Хогарта, из-за того, что, как ему твердили, он был «единственным человеком, который содействовал Восстанию от начала до конца, и единственным грамотным в арабской армии», а также из опасения, что «все обещания, данные полковником Лоуренсом, будут отметены», и в надежде, что такая книга поспособствует тому, чтобы с арабами поступили по справедливости, он решил снова, по памяти, предпринять этот огромный труд.

Лоуренс легендарный, который преследовал его, и с которым он не переставал себя сравнивать, вынуждал его к навязчивому анализу самого себя; его книга была постоянным конфликтом с его воспоминаниями, желанием довести их до полной точности, не просто восстанавливая, но восстанавливая с трезвостью. Можно представить себе героя «Красного и черного», который пытается писать свои мемуары с точностью Стендаля, или Пруста, воспоминания которого стали бы воспоминаниями партизанского генерала… Эта «эпическая поэма интроспекции», о которой он мечтал, принуждала его к экзамену на осознание своего прошлого, мгновения за мгновением; экзамену, который, не имея отношения к морали, ставил под вопрос его натуру. Навязчивое «Кто я?», принявшее форму: «Кем я был?», мучительный, но всегда безответный допрос все время побуждал его откладывать ответ, который парализовал бы его рассказ. Каждый день в этом лихорадочном походе на Дамаск Лоуренс хотел остановиться; но он слишком хорошо помнил не только события, но и то упоение, которое Дамаск внушал ему и тем, кто был вместе с ним, то неистовство, которое день за днем бросало их в завтрашний день, чтобы избегать этой пульсации, всецело связанной с будущим, которая вливала жизнь в его повествование, как пульсация его крови. Отсюда — вопрос, все более напряженный, всегда разный, о его одиночестве и «непохожести, которая не позволяла мне быть никому другом — только знакомым, сложным, угловатым, неудобным, кристаллическим»[627].

Его самой убедительной маскировкой был не арабский костюм, выбранный главным образом потому, что он позволял ему больше требовать от самого себя, но согласие на жестокость. «Кровь всегда была на наших руках: нам было дано дозволение на это. Раны и убийства казались призрачными, настолько краткой и болезненной была наша жизнь. В сравнении с горечью такой жизни горечь наказания должна была стать беспощадной. Мы жили одним днем и так же умирали. Когда была причина и желание, мы записывали свой урок пистолетом или кнутом непосредственно на угрюмой плоти страдальца, и дело закрывалось без апелляций».[628] Виновные, которых ему приходилось приговаривать, приговоренные, которых приходилось казнить, раненые друзья, которых приходилось приканчивать, жестокие часы в Дераа, героизм и низость, которых никто не знал за ним, люди его охраны, которых били кнутом, и после этого они целыми днями прятали глаза[629] — какой след оставляло все это в Лоуренсе, какие ложные удовольствия или какие изменения это порождало? «Вспышки жестокости, извращений, похоти пробегали по поверхности нашей жизни, не тревожа ее… То, что кажется мне иногда жестокостью или садизмом, я считал тогда неизбежным и неважным».[630]

Неизбежным — да. Неважным? У него была слишком хорошая память. Те три титанические книги, которые восхищали его среди всех, «Карамазовы», «Заратустра», «Моби Дик» — были евангелиями одиночества; но пустыня Заратустры и море Мелвилла меньше отделяли их от людей, чем зло, отделявшее Ивана — и, помимо Ивана, проповедь Достоевского об абсурде, которая отзывается от Кириллова до великого инквизитора. Достоевский помнил расстрельную команду, нацелившую на него ружья[631], и каторгу; Лоуренс тоже познал свои принудительные работы. Знаменитая фраза, кульминация протеста Достоевского против Бога: «Ничто не может возместить страдание невинного ребенка от мучителя»[632] тяготеет лишь к тому, чтобы вынудить к возрождению христианскую проблему зла; но тот, кого преследуют, таинственным образом становится из покорствующего обвиняющим. «Зло, которое содержится в этой истории»,[633] — это была первая фраза книги, которую писал Лоуренс. Аравия заставила его вынести больше, чем он рассчитывал, и благородная душа не может безнаказанно выдержать ни ремесло судьи, ни ремесло палача — ни Дераа. Несомненно, выйти из ада не проще, чем остаться в нем, и совершенно невозможно, вернувшись, обнаружить себя снова в том же мире, который покидал. Человек, которому не удается подвергнуться метаморфозе, смутно призывающей его, если он продолжает жить, может лишь изменить мир или его разрушить.

Связь Лоуренса с Ницше была еще более тесной. Борьба Ницше против Евангелия скрывает от нас то, что его понятие о человеке, о том человеке, к которому адресуется Заратустра, христианское — в том, что для него, как и для Христа, человек — это раб. Под словами: «Человек — это то, что следует преодолеть» следует понимать: «Человек — это то, что следует освободить». Ницше также адресовался к грешнику, и от этого исходит тот аккорд, где сливается в современной мысли один из существенных элементов его размышлений с размышлениями Кьеркегора. Всякая его проповедь на первый взгляд рассматривает в человеке основной грех — смирение со своим рабством; но под этой проповедью, в его тоске, видно более глубокое, оригинальное — сознание этого рабства, которое является, возможно, лишь рабством перед смертью. Речь идет о том, чтобы избежать метафизической зависимости человека, победить деспотизм течения времени в наших венах, спастись с помощью вечного возвращения, как делает это мусульманин с помощью экстаза и христианин с помощью причастия. Однако Лоуренс верил не в искупление, а в грех, не в благодать, а в обвинение Достоевского, не в вечное возвращение, а в обвинение Ницше.

В этих людях, в которых Лоуренс видел своих учителей, было и другое общее чувство, помимо чувства одиночества: чувство неисцелимости. И их жизнь тоже несла клеймо неисцелимости. Неизлечимой болезни, создающей то состояние, вспышка которого у множества других людей создает сходное состояние, из-за болезни это происходит или нет. Даже гений не избавляет Достоевского от эпилептического припадка, не избавляет его от знания, что в каждую минуту к нему может вернуться спящее чудовище; но такие чудовища — присутствие в себе того, что отвергается всей остальной личностью — не обязательно физиологические: они более или менее глухо рычат внутри тех, кому «не нравится тот «я», которого они могут видеть и слышать».[634]

Половина первой главы «Семи столпов» кажется вступлением к рассказу, где эротизм играет основную роль; закрыв книгу, мы видим, что не играет никакой, за исключением малоудивительной истории Дауда и Фарраджа и происшествия в Дераа. Первого Лоуренс касается лишь мимоходом, второго — лишь в роли жертвы. «Наша жизнь не сводилась к тому, что я описал (есть вещи, которые нельзя повторить хладнокровно из чистого стыда)».[635] Здесь обширна теневая сторона. Такие фразы, как: «Плоть и кровь раздирали наши утробы странными желаниями…»; «Некоторые, в стремлении покарать похоть, которую не могли предотвратить полностью, находили дикую гордость в уничижении тела и свирепо отдавались тому, что сулило им физическую боль или скверну»; «Я любил то, что ниже меня, и там, внизу, находил свои удовольствия и приключения»; «Мои чувства были как грязь, налипшая на ноги»[636] — выявляли ли они гомосексуальность, предполагаемую во многих местах, провозглашаемую во вступительном стихотворении, но отрицаемую теми, кто знал Лоуренса всю его жизнь?[637] Или они выявляли более глубокое и более мучительное одиночество?

Что за важность в тех призраках, которыми мы населяем эту тень? Когда идет речь о поступках и желаниях, это не меняет ничего. Здесь идет речь о самой натуре Лоуренса, сходной с натурой святого Августина, который полагал человека таким, что даже его любовь оскверняет Бога; но святого Августина, не верующего в благодать. Лоуренс все время был привилегированным объектом своего презрения. Неважно, каким был его мотив — желание славы, ненавистное той части его личности, которую он предпочитал, обстоятельства его рождения, его физическая сторона, которую он никогда не принимал, его маленький рост, с которым он не мог смириться, механизм его памяти, в которой, казалось, для него не иссякали (если он не делал ее инструментом своей работы, и если его воля не контролировала ее) унизительные или горькие воспоминания; неважно, был ли этот мотив невозможностью примириться с тем представлением, которое он имел о самом себе, или о своей роли в Аравии, или о форме своей сексуальности. Неважно, идет ли речь о чем-то меньшем, о чем-то отдельном, или обо всем сразу, или о самой жгучей среди этих тайн. Кто способен постигнуть в человеке меру боли и стыда, кроме него самого? Постоянное возрождение презираемых им желаний, непоправимое присутствие в нем того, что он отвергал, для человека, в котором наследственная и настоятельная идея долга смешивалась с одержимостью силой воли, уже позволяло создать трещину той же природы, что и неизлечимая болезнь, обвинение мира такое же сильное, как то, что причиняет навязчивое присутствие смерти. Самое глубокое сознание человека не глубже, чем сознание непоправимости, сознание рабства. Какое другое значение, кроме абсурда, могла вселенная иметь для Данаид?

Если Лоуренс упрямо шел по раскаленным камням, если он двигался под песчаной бурей, пока его веки не оказывались в крови, если он возвращался за турецкую линию фронта после пыток в Дераа — если ребенком он старался вернуться в школу со сломанной ногой[638] — то потому ли, что он испытывал, как говорили его друзья, склонность к страданию; или потому, что на тех высотах, где он находил тщеславное и восполняющее одиночество, он хотел испытать господство воли, действие ради самого действия, власть над жизнью, которая при иных обстоятельствах лишь ускользала от него? В какой-то точке здесь соединяются абсурд и воля к власти. Если всякое человеческое усилие — лишь водоворот под ветром смерти, что значит власть? Что значит слава самого древнего завоевателя перед лицом геологической иронии? Но, если идет речь не о том, чтобы поставить под вопрос ценность мира, а о борьбе с непобедимым возвращением страдания, тоски или унижения в самом себе, нет такой власти, нет такого труда, которые не могли бы помочь в этом и к которым не взывал бы дух, неумолимо неудовлетворенный.

Что было общего у этого опустошенного человека с ученым, героическим и лучезарным юношей из легенды? Он отказался от наград в Аравии не из равнодушия, но из гнева на то, что желал их.[639] Из всего, что он сделал, что было сделано им не против собственной воли? Его ясность ума, его смелость, взятие Дамаска, вся эта кампания в Аравии — он все швырнул демону, преследовавшему его, чтобы замедлить его поступь. Видя, что сделало человеческое воображение из его успеха, он спрашивал себя, неужели всякая слава основана на обмане и надувательстве — подозревая, что тот невинный герой, которым заменяли его, если бы он подвергал себя такому же допросу, доходя до презрения к себе, не был бы способен ни на что. События, вошедшие в его легенду, уже казались ему поступками кого-то другого!

Старые генералы в Каире слушали, потрясенные, мнения этого лейтенанта, изучившего весь турецкий тыл? Клейтону не было и сорока лет, а другие вовсе не считались с этим растрепанным юнцом.

Он знал все арабские диалекты от Тауруса до Мекки? Он позаботился о том, чтобы изучить особенности некоторых диалектов, и благодаря этому разгадывал происхождение пленных, которых допрашивал; но эта иллюзия создавалась, потому что он заранее готовил и проверял то, что собирался сказать, и потому, что разница между арабскими диалектами, на которых говорят в Сирии, огромна…

Арабские вожди признавали в нем одного из своих? Никогда, разве только при совсем коротких встречах, никто не принимал его за араба[640]. Одним тем, что он был выбрит, он был более чуждым в армии Фейсала, чем со своим головным платком и «агалем» в Лондоне. Достойным восхищения было не то, что он создавал подобную иллюзию, но именно то, что все считали его англичанином и христианином, и при этом ему удалось до такой степени впитать в себя душу араба, что товарищи считали его примером, и не раз выбирали его в судьи, зная, что он не один из них…

Он сделал все в одиночку, разгадав, что Англия может достучаться до арабского движения, поднять пустыню своим пророчеством? Он и хотел бы этого, но этот лубочный образ[641], который снова и снова возвращался, снова и снова заставлял его приближаться к границе своих сил. Он слишком быстро понял и констатировал после прибытия в Каир, что всякое политическое и историческое действие основано на коллективности; что нет английской революции без пуритан, нет французской революции без масонства. Интеллидженс Сервис, Арабское бюро, «Фетах» — он все время действовал через организацию, которая служила ему, как и он служил ей. Превыше всего он ставил свободу мысли, но уже знал, что первое условие действия — это подчинение всякой мысли элементарному миру, по сущности своей нечистому, манихейскому (мы — это добро, а наши враги — это зло) и единственно эффективному миру для действия.

Неважно, в конце концов, было то, что воображение жаждало видеть в таком множестве преодоленных препятствий не работу, неустанно предпринимаемую вновь, а непобедимую силу демиурга; воображение нуждается в общепринятых героях — и всегда воплощает одних и тех же… Но, если его легенда терзала его из-за его поражения, не меньше она терзала его из-за удобной чистоты того героя, которым его заменяли. Во время кампании, писал он, «внутри всегда скрывалась Воля, нетерпеливо ожидая случая вырваться наружу. Мой ум был непредсказуемым и молчаливым, как дикий кот, мои чувства были как грязь, налипшая ему на ноги, и мое «я» (всегда осознававшее себя и свою неловкость) убеждало этого зверя, что внезапно выскакивать — нехорошо, а питаться убоиной — вульгарно. Итак, его, запутанного в сети нервов и нерешительности, не стоило страшиться; но все же это был настоящий зверь, и эта книга — его паршивая шкура, высушенная, натянутая и выставленная всем на обозрение».[642] Он не рассчитывал на то, что его демона в последней засаде узнают за этой откровенностью; но то, что о нем совсем не будут знать, и будут восхищаться Лоуренсом по причине этого незнания, казалось ему сарказмом судьбы.

Во время одного из тех дней, когда он фактически правил Дамаском, к нему пришел австралийский врач, чтобы просить помощи по поводу турецкого госпиталя. Когда он вошел в невероятную тишину длинных коридоров и дворов, заполненных солнцем, как библейские львиные рвы, там было множество людей, брошенных умирать от дизентерии, тифа и холеры, распростертых среди множества трупов. Ни санитаров, ни врачей, ни носилок, ни медикаментов. Лоуренс нашел турецких врачей, арабского майора, чтобы командовать ими; снарядил могильщиков из наиболее пригодных больных, распорядился составить список умирающих, похоронить мертвых, отскрести лопатами склеенные человеческие останки, снарядил санитаров, помог всему, чему можно было помочь. Затем он поспешно вернулся в ставку правительства, чтобы не допустить голода, ожидая, прибудут ли поезда. Он проспал несколько часов, его преследовали во сне трупы, в которых копошились крысы, среди солнечного света и тишины госпиталя. Назавтра он нашел британского майора (кстати, присланного по его приказу), который спросил его, говорит ли он по-английски. Лоуренс оставался в арабской одежде, он рассеянно слушал, глядя вокруг: через три дня госпиталь уже мог бы стать нормальным. «Это вы здесь ответственный?» — спросил майор. «Да». «Скандал! Позор! Выходит за все рамки! Расстрелять надо!» Лоуренс, на грани нервного срыва, разразился истерическим смехом: майор яростно выкатил глаза: «Скотина чертова!» Лоуренс отвечал пронзительным хохотом. Тогда майор дал ему пощечину и ушел большими шагами.[643]

Лоуренс Аравийский был еще одним персонажем под маской, и потому царственным. Чувства, которые он вдохновлял, иногда вызывали в Лоуренсе тот же конвульсивный смех.

Может быть, он смирился легче бы с присутствием этого огромного и невыносимого двойника, если бы тот не пробуждал к жизни обвинителя более тонкого, известного только Лоуренсу, к которому он мог апеллировать: Лоуренса Аравийского образцового. Лоуренс говорил о персонаже своей легенды, что это был не тот тип человека, которым он хотел бы стать; да, этот персонаж был лишь нелепым наброском другого, который очень отличался от того, каким Лоуренс представлял себя; того, кто был достоин в его собственных глазах всех тех восторгов, которые окружали Лоуренса Аравийского. Его легенда влекла его стать настоящим героем, воплотить его так, как в своей книге он пытался поселить его в области духа. Чувство, которое он вызывал с тем большим [пробел], чем больше его выставляли напоказ, было чувством соперничества.

И это соперничество, становилось еще более яростным, когда его неудовлетворенность внутренней жизнью отрицала для него действие. Восстание на Евфрате не прекращало расширяться: поднялась вся Месопотамия.[644] Горькие колосья из брошенного им зерна, разве они избегали вселенской абсурдности? Не могло быть абсурдным для человека, который глубже всего в себе сознавал свое рабство, стараться использовать свой прорыв в историю как средство для достижения свободы народа.

Ситуация с арабскими националистами в Багдаде очень отличалась от той, что была в Дамаске. Англия несла крупные расходы в Леванте со времен поражения турецкой армии; там, где Франция только начинала платить, Великобритания уже потратила шестьдесят миллионов фунтов. Арабский национализм поддерживали во Франции лишь экстремисты, слишком слабые, под предводительством Мильерана; в Англии за ними была симпатия большинства тех, кто интересовался Востоком, множества специалистов, многих министров. В глазах французов Фейсал был врагом и, возможно, агентом Англии; в глазах англичан он был другом. Все члены Арабского клуба были против Франции, но умеренные стояли за Англию. Великобритания могла осуществить опыт арабского королевства таким же образом, как могла осуществить опыт лейбористского правительства: противники подобного опыта опасались бы неопытности тех, кому он был бы доверен, но не их измены. И в этот момент, когда экономический кризис в Англии стал острым, в Лондоне узнали, что оккупация Месопотамии — бедствие с финансовой точки зрения. Либеральная политика все еще находила в Кабинете и даже в Министерстве по делам Индии стойких защитников. Наконец, силы, которые противостояли созданию арабского правительства — и сам лорд Керзон — были именно теми силами, которые ни в коем случае не соглашались с выводом войск из Месопотамии.

С 22 [июля 1920 года] Лоуренс занял позицию в «Таймс»[645].

Глава XXХII[646].

«Во время дебатов на этой неделе в Палате общин по Среднему Востоку ветеран Палаты выразил удивление, что арабы Месопотамии подняли оружие против нас, несмотря на наш мандат, внушенный благими намерениями. Его удивление отзывается эхом то здесь, то там в прессе, и мне кажется, что оно основано на неправильном понятии о новой Азии и об истории последних пяти лет, поэтому я хотел бы вторгнуться на страницы вашей газеты и дать ситуации свое толкование.

Арабы восстали против турок во время войны не потому, что турецкое правительство было таким уж плохим, но потому, что они хотели независимости. Они рисковали своими жизнями в бою не для того, чтобы переменить хозяев, стать британскими подданными или французскими гражданами, но для того, чтобы завоевать собственную свободу.

Годятся они для независимости или нет, это остается испытать. Достоинства — не критерий для свободы. Болгары, афганцы и таитяне располагают ею. Свободой наслаждается тот, кто для нее достаточно хорошо вооружен, или достаточно мятежен, или населяет столь тернистую местность, что его сосед извлечет из оккупации больше расходов, чем выгоды. Правительство Фейсала в Сирии пробыло полностью независимым два года, сохраняло общественную безопасность и общественные службы на ее территории.

У Месопотамии было меньше возможности испытать свое оружие. Она никогда не воевала с турками и лишь формально воевала против нас. Соответственно, нам пришлось назначить там администрацию военного времени. У нас не было выбора; но это было два года назад, а мы еще не перешли к мирному времени. Действительно, нет ни следа изменений. «Крупные подкрепления», согласно официальным сообщениям, теперь посылаются туда, и численность нашего гарнизона составит в следующем месяце шестизначную цифру. Кривая расходов пойдет вверх до 50 миллионов фунтов на этот финансовый год, и все же от нас потребуются еще большие усилия, так как желание независимости в Месопотамии растет.

Неудивительно, что их терпение иссякло через два года. Правительство, которое мы установили, — английское по своей форме и ведется на английском языке. Поэтому в нем управляют 450 британских офицеров, и нет ни одного месопотамца на ответственном посту. В турецкие времена 70 процентов гражданских служащих исполнительной власти были местными. Наши 80000 солдат там заняты полицейскими обязанностями, а не охраной границ. Они сдерживают народ. В турецкие времена два армейских корпуса в Месопотамии состояли на 60 процентов из арабов среди офицеров, на 95 процентов — среди других чинов. Подобное лишение привилегии участвовать в обороне своей страны и управлении своей страной вызывает у образованных месопотамцев недовольство. Это правда, мы увеличили благополучие — но кому оно нужно, если на другой чаше весов лежит свобода? Они ждали и приветствовали новость о нашем мандате, потому что считали, что это означает для них доминион и самоуправление. Теперь они теряют веру в наши благие намерения.

Лекарство? Я вижу исцеление лишь в немедленном изменении политики. Вся логика того, что делается сейчас, неверна. Почему англичане (или индийцы) должны погибать ради того, чтобы создать арабское правительство в Месопотамии, что является заявленным намерением правительства Его Величества? Я соглашаюсь с этим намерением, но я заставил бы самих арабов заниматься этой работой. Они это могут. Мой невеликий опыт поддержки власти Фейсала показал мне, что искусство управления требует больше характера, чем мозгов.

Я сделал бы арабский язык правительственным. Это заставило бы сократить британский персонал и вернуться к найму квалифицированных арабов. Я собрал бы две дивизии из местных добровольческих войск, полностью арабских, от старшего дивизионного генерала до младшего рядового. (Существуют тысячи обученных офицеров и унтер-офицеров). Я доверил бы этим новым подразделениям поддержание порядка, и сделал бы так, чтобы страну покинул каждый британский солдат и каждый индийский солдат. Эти изменения заняли бы 12 месяцев, и тогда мы удерживали бы Месопотамию так же надежно (или так же ненадежно), как удерживаем Южную Африку или Канаду. Я считаю, что арабы в таких условиях были бы столь же преданными, как вся остальная Империя, и они не стоили бы нам ни гроша.

Мне скажут, что идея коричневого доминиона в Британской Империи — это гротеск. Но план Монтегю и план Милнера близки к ней, и единственной альтернативой кажется завоевание, которого рядовой англичанин не хочет и не может себе позволить.

Конечно, в Месопотамии есть нефть, но мы не становимся ближе к ней, когда Средний Восток остается в состоянии войны, и я думаю, что если уж она так нам нужна, то она может послужить предметом сделки. Арабы явно готовы проливать за свободу свою кровь; что уж говорить о нефти!»[647]

Проект «первого цветного доминиона» был наконец представлен общественному мнению. Но Лоуренс меньше адресовался к обществу, чем это казалось. Он считал самым эффективным на этот раз косвенно повлиять на политических руководителей Англии. Какая политика, если не эта, могла отныне проводиться в Багдаде? Англия все еще не выводила войска из Месопотамии, продолжая политику полковника Уилсона. Сэр Перси Кокс, вызванный из Тегерана в Лондон, был тем больше против вывода войск, что это вызвало бы, как он говорил, немедленное возвращение турок и резню всех арабов, которые во время войны и после нее поддерживали Англию. К тому же — потерю Мосула. И, чтобы вывод войск прошел без кровопролития, требовалось послать из Индии множество солдат, лишь затем чтобы применить политику, рекомендованную полковником Уилсоном. Сэр Перси Кокс считал, что у национального правительства есть некоторые шансы на успех. И когда после долгой дискуссии между разными авторитетами, которым была теперь подчинена Месопотамия, у него спросили, согласится ли он — в случае поражения — с подобной попыткой, он ответил: «Да».

Но в течение первой недели августа восставшие вожди объединились и провозгласили в Кербеле священную войну против англичан, и племена к северу от Багдада, в свою очередь, восстали. Уилсон обратился к Индии и Великобритании за новыми подкреплениями. Началась кампания в прессе под девизом: «Долой войска из Месопотамии!»

8 [августа] Лоуренс писал в «Обзервер»:

«В Англии чувствуют, что французская оккупация Дамаска и изгнание ими Фейсала с трона, на который избрали его благодарные сирийцы — в конечном счете, плохая награда за дары Фейсала нам во время войны: и мысль о том, что нам не хватило великодушия по отношению к восточному другу, оставляет в нас неприятный осадок. Храбрость и искусность Фейсала в государственных делах заставили восстание в Мекке распространиться за пределы Святых городов, пока оно не стало весьма активной поддержкой для союзников в Палестине. Арабская армия, созданная на поле боя, превратилась из толпы бедуинов в организованные и хорошо экипированные войска. Они взяли в плен тридцать пять тысяч турок, вывели из строя еще столько же, взяли сто пятьдесят пушек и сто тысяч квадратных миль османской территории. Это была великая услуга в нашей крайней нужде, и мы чувствовали, что должны вознаградить арабов: и Фейсала, их вождя, вдвойне, за ту преданность, с которой он направлял главную активность арабов, когда и куда приказывал ее направить Алленби.

Но на самом деле мы не вправе критиковать французов за это. Они только последовали, весьма скромным образом, в своей сирийской сфере тому примеру, который мы показали им в Месопотамии. Англия контролирует девять десятых арабского мира, и неизбежно заказывает музыку, под которую должны плясать французы. Если мы следуем арабской политике, они должны стоять за арабов. Если мы бьемся с арабами, они должны биться с арабами. Мы проявим недостаток юмора, если будем упрекать их за бой под Дамаском и за разгром сирийской попытки самоуправления, в то время как сами мы ведем бои под Багдадом и пытаемся представлять месопотамцев неспособными к самоуправлению, срубая каждую голову, которая поднимается среди них.

Несколько недель назад начальника нашей администрации в Багдаде просили принять нескольких знатных арабов, которые собирались настаивать на частичной автономии. Он прибавил к их делегации нескольких собственных выдвиженцев и в ответ сказал им, что пройдет долгое время, прежде чем они будут готовы к ответственности. Смелые слова — но их ноша тяжело пала на манчестерцев на этой неделе в Хиллахе.

Эти восстания стали регулярными. Сначала арабы одерживают предварительные победы, потом британские подкрепления выходят как карательные отряды. Они пробиваются (наши потери легки, арабские тяжелы) к своей цели, которую тем временем бомбит артиллерия, самолеты или пушки кораблей. Наконец, возможно, деревня сожжена и район усмирен. Странно, что мы не используем в этих случаях отравляющий газ. Бомбить дома — ненадежный способ добраться до женщин и детей, а наша пехота всегда несет потери, стреляя в арабских мужчин. Газовыми атаками все население мятежных районов можно было бы аккуратно стереть с лица земли; и как метод управления это было бы не более аморально, чем теперешняя система.[648]

Мы осознаем, каким бременем является армия в Месопотамии для казны Империи, но не так ясно видим, какое это бремя для Месопотамии. Армию нужно кормить, и всех ее животных нужно кормить. Боевые отряды теперь составляют восемьдесят три тысячи единиц, но паек требуется на триста тысяч. На каждого солдата приходится три работника, чтобы обеспечивать и обслуживать его. Каждый десятый в Месопотамии сегодня принадлежит к нашей армии. Зелень страны подъедается ими, и процесс еще не дошел до высшей точки. В целях безопасности они требуют, чтобы мы удвоили существующий гарнизон. Когда местные ресурсы будут истощены, это увеличение войск будет увеличивать их стоимость больше, чем в арифметической прогрессии.

Эти войска нужны лишь для полицейской работы, чтобы сдерживать подданных, о которых в Палате Лордов сказали две недели назад, что они сами желали нашего продолжительного присутствия в их стране. Никто не может вообразить, каким будет наше положение там, если один из трех ревнивых соседей Месопотамии (которые все вынашивают планы против нас) атакует нас снаружи, когда внутри еще существует нелояльность. Наши коммуникации очень плохи, у наших оборонительных позиций оба фланга висят в воздухе, и в последнее время, кажется, были два инцидента. Мы не можем положиться на наши войска так, как во время войны.

Затем, военные работы. Следует построить огромные бараки и лагеря, сотни миль военных дорог. Огромные мосты, которые могли бы выдержать грузовики, находятся лишь в отдаленных местах, где используются только местные вьючные животные. Мосты сделаны из временных материалов, и их содержание обходится очень дорого. Они бесполезны для гражданского правительства, которому уже приходится принимать их по высокой цене; итак, новое государство начинает свое поприще с навязанных ему долгов.

Английские государственные деятели, начиная с премьер-министра, льют слезы над тем бременем, которое налагает на нас Месопотамия. «Если бы только мы могли собрать местную армию, — сказал лорд Керзон, — но они не станут служить («разве что против нас», — несомненно, добавил его светлость про себя). Если бы только мы могли найти арабов достаточно квалифицированными, чтобы они могли занять административные должности!»

При этом дефиците местных талантов поучительна параллель с Сирией. У Фейсала не было трудностей с набором войск, хотя и были огромные трудности с их оплатой. Однако условия были другими, так как он был без достаточных оснований лишен доходов со своей таможни. У Фейсала не было трудностей с тем, чтобы организовать администрацию, в которой все пять лидеров были уроженцами Багдада! Это была не слишком хорошая администрация, но на Востоке люди не так придирчивы, как мы. Даже Афинам Солон дал не лучшие из всех законов, а лучшие из тех, которые они смогли бы принять.

Британцы в Месопотамии не находят ни одного компетентного лица — но я настаиваю, что история последних нескольких месяцев выявила их политическое банкротство, и их мнение не должно вовсе иметь для нас веса. Я знаю десять британских чиновников с испытанной и почетной репутацией в Судане, Синае, Аравии, Палестине, каждый из которых и все они вместе могут организовать арабское правительство, сравнимое с правительством Фейсала, в Багдаде за следующий месяц. Это правительство тоже не будет идеальным, но оно будет лучше, чем у Фейсала, потому что ему, бедному, чтобы его было легче ослабить, было запрещено прибегать к иностранным советникам. За делом в Месопотамии будет стоять британское правительство, и для приличного человека управление будет детской игрой, пока он будет управлять, как в Египте Кромера[649], а не как в Египте Протектората. Кромер властвовал над Египтом не потому, что Англия давала ему войска, и не потому, что в Египте любили нас, и не по какой-либо внешней причине, но потому, что он был таким хорошим человеком. В Англии есть масса первоклассных людей. Последнее, что там было бы нужно — это гений. А то, что требуется — разрушить все, что мы там натворили, и снова начать в качестве советников. Нет толку латать существующую систему. «Уступки чувствам местного населения» и подобная чушь — только результаты слабости, порождающие еще большее насилие. Мы достаточно велики, чтобы признать ошибку и перевернуть страницу: и мы должны это сделать с криком радости, потому что это сэкономит нам по миллиону фунтов в неделю».[650]

13-го англичане вывели войска из Калат-Сикара после атаки восставших, позволив им поверить в новую победу; в тот же день они потеряли два бронепоезда, 15-го — множество кораблей на Евфрате; и на севере 12-го были потеряны Дилтарва и Багуба[651], Шавабан (где все английские политические офицеры оказались перебиты) — 13-го, Ханикин — 14-го. В Лондоне с разочарованием узнали, что Багдад блокирован. Когда 22 августа умеренная «Санди Таймс» опубликовала третью статью[652] Лоуренса, в сопровождающей ее передовице было написано:

«Для чего мы находимся в Месопотамии? Бессвязные объяснения, которые дает правительство, создают впечатление, что власти в растерянности, и скорее стремятся скрыть свои промахи, чем поправить их. Но их невозможно скрывать дальше… Люди, которым мы поручили восстановить страну, никогда не контролировались и не сдерживались. Они ничуть не меньшие расточители и милитаристы, чем какой-нибудь турецкий паша».[653]

«Английский народ завели в Месопотамии в ловушку, из которой трудно будет выйти с достоинством и честью. Его заманили туда упорным сокрытием информации. Сообщения из Багдада — запоздалые, неискренние, неполные. Дела обстоят куда хуже, чем нам говорят, наша администрация — более кровавая и неэффективная, чем известно обществу. Это унижение для нашей имперской истории, и скоро воспаление может зайти слишком далеко для обычного лечения. Сейчас мы недалеки от катастрофы.

Грехи комиссии — это грехи британских гражданских властей в Месопотамии (в особенности трех «полковников»), которым Лондон предоставил полную свободу. Их контролирует не какой-либо из государственных департаментов, а то пустое место, что отделяет Министерство иностранных дел от Министерства по делам Индии. Они извлекают выгоду из необходимой скрытности военного времени, чтобы пользоваться своей опасной независимостью и в мирные времена. Они оспаривают каждое предложение подлинного самоуправления, посылаемое им с родины. Недавняя пылкая прокламация об автономии, выпущенная из Багдада, была набросана и опубликована в спешке, чтобы предвосхитить более либеральное заявление, которое готовилось в Лондоне. «Бумаги о самоопределении», благоприятствующие Англии, были вырваны в Месопотамии в 1919 году путем официального давления, демонстраций аэропланов, депортаций в Индию.

Кабинет не может снять с себя всю ответственность. Они получают чуть больше новостей, чем общество: они могли бы настаивать, чтобы получать их больше и качественнее. Они посылали подкрепление за подкреплением, не наводя справок. Когда условия стали слишком тяжелыми, чтобы терпеть это дальше, они решили послать верховным комиссаром истинного автора существующей системы, с утешительным посланием к арабам, что его душа и политика полностью изменились.[654]

Но та политика, которую мы провозглашаем, не изменилась и не нуждается в изменениях. Просто существует прискорбный контраст между нашими заявлениями и нашей практикой. Мы сказали, что прибыли в Месопотамию, чтобы нанести поражение Турции. Мы сказали, что остались там, чтобы освободить арабов от угнетения турецкого правительства и сделать доступными для мира ее ресурсы — зерно и нефть. Мы потратили почти миллион человек и почти тысячу миллионов фунтов на эти цели. В этом году мы тратим девяносто две тысячи человек и пятьдесят миллионов фунтов на те же цели.

Наше правительство хуже, чем турецкая система. Они содержали войска в четырнадцать тысяч местных рекрутов и убивали в год в среднем двести арабов, чтобы поддерживать мир. Мы держим девяносто тысяч человек, а также самолеты, бронемашины, боевые корабли и бронепоезда. Мы убили около десяти тысяч арабов во время восстания этим летом. Нельзя надеяться, чтобы эта цифра сохранилась в среднем: страна бедная и малонаселенная; но Абдель-Хамид рукоплескал бы своим учителям, если бы видел нашу работу. Нам говорят, что цель восстания была политической, нам не говорят, чего хочет местное население. Возможно, именно того, что обещал им Кабинет. Министр в Палате лордов сказал, что нам требуется столько войск, потому что местное население не зачисляется в войска. В пятницу правительство объявило о гибели нескольких местных новобранцев, защищавших своих британских офицеров, и сказало, что служба этих людей еще недостаточно признана, потому что их так мало (добавив, в багдадских традициях, что они — люди дурного нрава). Их семь тысяч, ровно половина прежних турецких оккупационных войск. С надлежащими офицерами и распределением, они освободили бы половину нашей армии, находящейся там. Кромер контролировал шестимиллионный Египет с пятью тысячами британских войск; полковнику Уилсону не удается контролировать трехмиллионную Месопотамию с девятью тысячами войск.

Мы еще не достигли предела наших военных свершений. Четыре недели назад штаб в Месопотамии направил докладную записку, запрашивающую еще четыре дивизии. Кажется, ее переправили в Министерство обороны, которое теперь послало три бригады из Индии. Если северо-восточную границу нельзя будет обнажать дальше, то откуда брать остальных? Тем временем наши несчастные войска, индийские и британские, в тяжелых условиях климата и снабжения обеспечивают полицейские функции на огромной территории, каждый день дорого расплачиваясь жизнями за сознательно ошибочную политику гражданской администрации в Багдаде. Генерал Дайер был смещен с командования в Индии за куда меньшую ошибку, но ответственность в этом случае лежит не на армии, которая действовала лишь по приказу гражданских властей. Министерство обороны изо всех сил пыталось сократить наши войска, но решения Кабинета противостоят ему.

Правительство в Багдаде вешает арабов этого города за политические выступления и называют это восстанием. Арабы не восстают против нас. Они все еще номинально турецкие подданные, номинально в состоянии войны с нами. Для того ли нужны эти незаконные казни арабов, чтобы спровоцировать ответные меры против трехсот британских пленных, которых удерживают арабы? И если так, то для того ли, чтобы их более сурово наказывали, или для того, чтобы убедить оставшихся наших солдат сражаться до последнего?

Мы говорим, что находимся в Месопотамии для того, чтобы развивать ее на благо всего мира. Все эксперты говорят, что трудовые ресурсы — главный фактор ее развития. Насколько убийство десяти тысяч деревенских и городских жителей этим летом помешает производству пшеницы, хлопка и нефти? До каких пор будем мы приносить миллионы фунтов, тысячи солдат имперских войск и десятки тысяч арабов в жертву той форме колониальной администрации, от которой нет пользы никому, кроме самих администраторов?»[655]

Бои в Афганистане, смуты на северо-западе Индии, в Египте и Палестине. Офицеры и агитаторы Фейсала, укрывшиеся в Трансиордании, ждали случая возобновить борьбу, не зная, с какой армией; и самое серьезное: Мустафа Кемаль, который сначала заигрывал с Англией, теперь был ее противником и оказался на стороне Советского Союза.

Греко-турецкая война продолжалась. С июня по сентябрь греки побеждали; но турки собирались разбить Армению, созданную в сентябре президентом Вильсоном. Военная помощь России позволила бы кемалистской Турции больше не быть разоруженной. И Англия, которая нуждалась в мире настолько, что в июле покинула Кавказ с его нефтью, знала, какое влияние Турция, враждебная западным державам и находящаяся на грани революции, могла оказать на турецкие меньшинства Месопотамии, на курдов Мосула, на лучших из солдат Среднего Востока.

Сэр Перси Кокс прибыл в Багдад в октябре.[656] Хотя подкрепления, посланные из Индии, заняли некоторые города, вооруженное восстание было далеко не разбито; опасались, чтобы оно не вспыхнуло и, главное, не пришло на курдские территории — а Турция претендовала на Мосул. Администрация была так же неспособна обеспечить мир, как и собрать налоги.

Инструкции, полученные сэром Перси Коксом, существенно не отличались от тех, которые получил Арнольд Уилсон, но предполагалось, что он действительно станет их применять. Временное арабское правительство, которое новый верховный комиссар поручил сформировать, оставалось подчиненным, контролировалось английскими советниками. Но сэр Перси Кокс объявил об амнистии приговоренным по обвинению в вооруженном восстании; о преобразовании армии в национальную; о возвращении офицеров шерифской армии Сирии, рассеянных по Трансиордании, Киликии и Хиджазу; о создании иракской гражданской администрации; наконец, о выборах арабского суверена. Имя нового верховного комиссара — которое за те месяцы, когда происходила вся эта полемика, было противопоставлено имени полковника Уилсона — приняло символическое значение. Наконец, вооруженное восстание было отчаянным предприятием; политические лидеры Багдада, если бы они захватили власть, были мало уверены в том, что им удастся обратить к порядку восставшие племена, и думали, что Англия не выведет войска из Месопотамии; а шерифское правительство будет потом разбито в Багдаде, как было разбито в Дамаске. Через пятнадцать дней после прибытия сэра Перси Кокса было установлено временное арабское правительство под председательством религиозного вождя суннитов Багдада, Накиба.[657]

Джаафар стал — что показательно — министром обороны.

Из Лондона лорд Керзон тормозил это движение, которое принимал неохотно. Угроза генерального восстания курдов в Мосуле оставалась в силе. Тем временем верховный комиссар телеграфировал, что временное правительство оказалось не менее эффективным, чем была англо-индийская администрация, подтверждал, что эксперимент можно было продолжать…

В ходе беседы с Ллойд-Джорджем Лоуренс заявил полушутя, что не было иного лекарства, кроме отставки лорда Керзона. Ллойд-Джордж ответил улыбкой. «Если нельзя исключить лорда Керзона из Министерства иностранных дел, — сказал Лоуренс, — надо убрать Средний Восток от него…»[658]

Был ли это еще один парадокс? Ллойд-Джордж собирался освободить Месопотамию от контроля Министерства иностранных дел, отыскав в Министерстве по делам колоний личность первого ранга, которой можно было доверить Средний Восток. Он мечтал о Уинстоне Черчилле.

Тот после беседы с ним, в свою очередь, вызвал Лоуренса. Он встретился с ним в первый раз, когда был секретарем государства по обороне, во время конференции. «Вы должны увидеться с этим незаурядным молодым человеком»,[659] — сказали ему. Черчилль тогда не знал о подробностях кампании в Леванте. В конце завтрака он заговорил об орденах, которые король хотел вручить Лоуренсу, и от которых тот отказался. Черчилль думал, что Лоуренс отказался от них публично, во время приема военных, и выразил возражения против такого поведения. Лоуренс, не уточняя фактов, просто ответил: «Это было единственное средство, которым я располагал, чтобы сообщить королю о том, что пытаются сделать от его имени»[660].

Другая встреча, несколько недель спустя, последовала за этой. Черчилль был поражен необычайной личностью своего собеседника, сдержанной силой, которая обнаруживалась в его медленном, низком голосе. Он помнил, что после их первой встречи он в первый раз затребовал рапорты по арабскому вопросу и расспросил Ллойд-Джорджа…[661]

Потом возникла легенда. И, когда поражение Фейсала стало очевидным для Черчилля, тот думал о Лоуренсе с сочувствием. Он не менее, чем Ллойд-Джордж, хотел вывести войска из Месопотамии. У него не было средств — и желания — продолжать политику лорда Керзона. Усмирение Ирака обеспечивало усмирение Индии, восставшие племена на афганской границе были неспособны противостоять возвращению армии с Евфрата. Лоуренс заявил, что можно больше не тратить денег, вернуть войска в Индию, никого не убивать и при этом остаться в Багдаде.

Оставалась нефть. Но разве не было очевидно, что арабский король, дружественный Англии, обеспечивал бы ее разработки не хуже, чем правительство Индии, политика которого не обеспечивала их вовсе?

Лоуренс выработал первый план организации Среднего Востока; опыт показал, что этот план, какие бы препятствия он ни встречал, был предпочтительнее, чем тот, который был принят. Лоуренсу было поручено весной 1919 года[662], вместе с Хогартом и мисс Белл, разработать проект будущего английского мандата на Месопотамию: то, что он предлагал, и то, чему так твердо противостоял Уилсон, теперь было вынуждено принять английское правительство. Лоуренс объявил о вооруженном восстании в Месопотамии, сообщил о курдской угрозе.[663] Он принес хорошо проработанный план, который одобрили многие специалисты.

Этот план, прежде всего, подразумевал полное прекращение традиционного разделения ответственности между Министерством иностранных дел, Министерством обороны и Министерством по делам Индии; затем — комплекс реформ, изложенных в его статьях, из которых некоторые были уже предприняты; наконец, выборы арабского короля и отзыв мандата (само это слово было уже ненавистным на Востоке), который был бы заменен соглашением между королем и Великобританией.[664]

Само собой, этот план встретил множество противников; но также и множество сторонников. Политика Кабинета не всегда была политикой англо-индийской администрации. Чего хотело английское правительство? Обеспечить оборону Индии; неважно, какими методами, лишь бы они были эффективными. Предложения, внесенные Монтегю, который представлял Министерство по делам Индии в комитете Керзона, всегда были ближе к предложениям Лоуренса, чем к предложениям лорда Керзона; Министерство по делам Индии в Лондоне никогда принципиально не одобряло политику полковника Уилсона. Ценность плана Лоуренса была скорее в однородности, чем в оригинальности: каждая из тех мер, которую он рекомендовал, была уже одобрена высшими чиновниками — начальником ВВС[665], экспертами, посланными в Багдад, сэром Перси Коксом, Монтегю — которые ни в коей мере не принадлежали к «школе восточной Аравии». Наконец, инструкции, которые сэр Перси Кокс получил по отъезде из Лондона, должны были уничтожить хрупкое здание временного правительства: завершить кадровое пополнение иракской армии — означало обратиться с призывом к офицерам, изгнанным из Сирии, почти все из которых были месопотамцами; организовать администрацию силами изгнанных и отозванных арабских чиновников; которые были когда-то членами «Ахад» и «Фетах». И сейчас, когда в каждом местном кафе до рассвета говорили о будущем короле Багдада, кто мог бы быть этим королем, если не Абдулла или Фейсал, в то время как администрация и армия были бы полностью шерифскими?

Но если Англия не могла больше в одиночку сохранять мир в Месопотамии, то для возвращения мира в Багдад было бы недостаточно арабского короля. Англия находилась там, чтобы быть союзником меньшинств — христиан, евреев, ассирийцев (за исключением курдов) — которых тревожила бесконтрольная мусульманская власть, какой бы она ни была; некоторых арабских племен, вожди которых считали себя вассалами английского короля, так же, как часть марокканских пашей, считали себя вассалами скорее Франции, чем султана; наконец, умеренной части населения больших городов, которые отвергали скорее унизительную форму мандата, а не присутствие англичан, и которые желали арабского короля, который был бы дружественным, а не враждебным Великобритании. Ее противниками были курды и арабские националисты: большинство племен и все левое крыло шерифского движения. Нужно было, чтобы король, не теряя поддержки экстремистов и склонных к бунту племен, советовался с умеренными, племенами, подчиненными Англии, и обеспечивал права меньшинств. Одни националисты поддерживали бы мир не больше, чем полковник Уилсон: единственным способом установить мир был союз — и ловкость короля.

А король не мог поддерживать свои охранительные меры английской армией, которую прежде всего следовало направить в Индию. Пока национальную армию заменяла оккупационная армия, а может быть, еще годы спустя после этого, могла ли защитить Ирак его собственная армия против угрозы курдского восстания и восстановления Турции? Лоуренс хотел, чтобы обещания, данные арабам, были сдержаны; Ллойд-Джордж хотел, чтобы нефть Мосула была защищена, и эта защита не обходилась так дорого, чтобы английский народ, в конце концов, потребовал бы отказа от нее, но и без риска, что при малейшей неосторожности она была бы потеряна.

Никто не принял бы план освобождения Ирака, если бы он не защищал нефть лучше, чем делала бы это армия Индии. Лоуренс предложил Черчиллю защищать страну, пока иракская армия не была бы сформирована, совместными действиями бронемашин и английской авиации.

Идея контроля с помощью самолетов исходила от одного из руководителей ВВС, Тренчарда, которому Черчилль полностью доверял; Лоуренс согласился с ней, как соглашался со всем, что служило его замыслу, затем добавил к ней свой план использовать бронемашины.[666] Сила курдов, как сила всякого инакомыслия в Ираке, была в их мобильности: та самая сила, которую Лоуренс противопоставил туркам. Он часто опасался во время своей кампании, что турки или немцы могут методично использовать свои бронемашины против арабов; тогда восстание было бы разбито. Для того, чтобы нейтрализовать их в случае провала, а также сохранить за арабами мобильность, были вызваны пулеметчики из Каира. Против всякого вооруженного восстания король Ирака располагал неуязвимой полицией пустыни.

У Турции еще не было авиации…

Великобритания могла рассчитывать на лояльность короля Багдада — которого она бы короновала — и на лояльность иракской армии, которая защищала бы свои аэродромы, лишь в той мере, в какой она решилась бы признать арабские свободы, так сказать, независимость правительства в своей внутренней политике. Фальшивый король не помог бы ничем: новые мятежи сменились бы восстанием. Поэтому Лоуренс поставил условием не только своего сотрудничества, но и эффективности своего плана твердую волю со стороны министра по делам колоний и Ллойд-Джорджа полностью признать арабское государство и свободу короля — наконец сдержать обещания, которые когда-то ему было поручено дать арабам.

Черчилль понимал, что план Лоуренса имеет принципиальное значение. Он не был, подобно лорду Керзону, одержим Месопотамией, как несбывшейся любовью; и, какое бы стремление к власти он ни испытывал, имперские предубеждения не ослепляли его. Он собирался вступить в игру против тех сил, которые противостояли исполнению плана Йеля; против Министерства иностранных дел, лишенного Среднего Востока, которое должно было ответить на протесты Франции, для которых Фейсал был побежденным повстанцем; наконец, против Министерства обороны, яростного противника отступления индийских войск. Против множества предубеждений со своей собственной стороны. Против одной из самых солидных связок английских сил.

Глава XXXIII.

Лоуренс вернулся в Оксфорд.[667] Он внушал своим сотоварищам такое же любопытство, какое внушал тем, кто был в штабе Каира, тем, кто был на конференции. Существенная разница отличала его от них, несмотря на его очевидную веселость, его слегка отстраненную сердечность, которую все называли робостью, если не считать той опытности, которую ему не удавалось скрывать за ней. Студенты на нескольких конференциях настаивали на том, чтобы ему дали слово для доклада. Он, чуть ли не украдкой, пробрался к креслу, заговорил о Восстании, не сказав ни слова о себе самом, и, слушая его низкий голос, за несколько минут все, кто его слушал, поняли, с каким авторитетом этот маленький человек с взъерошенными волосами, на вид не старше тридцати лет, управлял течениями и водоворотами арабского мира, превращая его в упорядоченный поток — они поняли, что слушали Лоуренса Аравийского. Дарование делать понятным сумятицу коллективных страстей, ясность ума, позволявшая Лоуренсу распутывать сразу по несколько нитей в самых запутанных областях, а также основывать на этом свои действия — то, что сделало из него стратега и на чем было основано его влияние на таких разных людей, как Фейсал и Ллойд-Джордж, Ауда, Харит и Черчилль — все это казалось несовместимым с его юмором, иногда шекспировским, иногда ребячливым, но все чаще и чаще едким, который до такой степени сближал Лоуренса со студентами, что он казался одним из них. То впечатление легкости, которое чаще всего исходит от человека, будь то из-за его склонности к гипотезам, его утверждений или его желания покорять, предполагало привилегированный образ его самого, сбивающий с толку; Лоуренс, казалось, всегда основывался на своем опыте и никогда не говорил о нем. Поэтому его товарищи удивлялись, когда видели, как на какой-нибудь недоступной башенке развевается хиджазский флажок, или узнавали, что Лоуренс решил, чтобы вынудить колледж улучшить состояние почвы в одном из дворов, посеять там грибы; или, когда великолепного павлина, предложенного ему колледжем и с удовольствием принятого, он назвал Натаниэлем в честь лорда Керзона (который был не только министром иностранных дел, но и ректором университета).

Лоуренс готовил похищение оленя[668] из Колледжа Магдалины, которого студентам следовало утащить в маленький мощеный двор колледжа Всех Душ и защитить от всех возражений Колледжа Магдалины на основании документов о том, что он принадлежал к стаду колледжа Всех Душ, где пасся на мостовой с незапамятных времен[669], когда он узнал, что Черчилль собирается принять пост министра по делам колоний[670], создать секцию по Среднему Востоку, отныне ответственную за дела Месопотамии[671], и назначить его туда в качестве политического советника.

Когда Черчилль решил вызвать Лоуренса к себе, их общие друзья спрашивали: «Вы хотите запрячь в упряжку дикую лошадь?»[672] К его удивлению, Лоуренс принял предложение.

Войти в Министерство по делам колоний было ему, конечно же, неприятно. Чтобы взять Акабу, ему пришлось научиться разбираться в верблюдах; чтобы взять Дамаск — в стратегии и организации секретной службы; чтобы взять Багдад, ему требовалось стать чиновником.

Черчилль удивлялся его поведению еще больше, чем его согласию. Лоуренс показывал себя веселым (часто лишь внешне), способным на уступки, терпеливым, обладающим примерным тактом и доброй волей[673]. Дискуссии между советниками часто становились более чем оживленными: на карте стояли судьбы народов, и в противостоянии фигурировали убеждения, а не факты, уверенность скорее интеллектуальная, чем основанная на опыте — все доказательства принадлежали будущему. Кто мог бы доказать, что Великобритания могла рассчитывать на лояльность Фейсала? Его единственной целью было восстановление арабской империи, говорили некоторые, и он не поколебался бы обратиться против Англии, чтобы преуспеть в этом, если бы поверил, что может однажды это сделать. Лоуренс, ручавшийся за лояльность иракской армии, отвечал: «Если вам удалось победить турок, то именно потому, что их армия в Сирии насчитывала столько местных жителей, которые поддержали вас и предали их». Его противники говорили о нем — за глаза — что он почти не знал Месопотамии, что, хоть он и провел много лет в глубине страны, он не знал крупных городов на Тигре и Евфрате.

Лоуренс сохранял благожелательное спокойствие, удивляя своим мягким упорством тех, кто знал или предполагал, насколько властной была его воля. Они забывали, что Лоуренс часто должен был смирять ее, придавать ей форму, которую они видели, рядом с арабскими вождями, более хитроумными повелителями, чем те, кого он собирался убеждать сейчас. Его сила как политика содержалась не столько в его аргументах, сколько в фактах, которые вписывались, один за другим, в тот план, который он составлял, развивая их…

Считали, что на этот пост Лоуренса привела его легенда, что она рано или поздно приведет его на другой пост — конечно же, губернатора одной из значительных колоний. Эта легенда составляла в глазах крупных чиновников его самый тяжелый недостаток. Она служила ему, когда придавала его статьям и его плану ту весомость, которой прежде недоставало предложениям лейтенанта Лоуренса; когда заставила Министерство иностранных дел обратить наконец внимание на его правоту. Но теперь она скорее настраивала против него сотрудников, чем прибавляла ему друзей.

Терпение всегда было одним из его доминирующих качеств, но оно никогда не требовалось надолго. Молчаливый авторитет, который почти всегда заканчивался его властью над сотоварищами, начинал действовать. Люди ценят того, кто не желает ничего лично для себя. Вся его воля была направлена на службу делу, вызывавшему только симпатии, даже когда его считали проигранным; но, за исключением этого дела, чего ждал лично он? Не почестей, не привилегий, не денег. Многие видели в его поведении лишь фиглярство, но только те, кто его не знал: его бескорыстие — органическое, почти тревожащее — было очевидно всякому, кто приближался к нему. Бескорыстие, напоминающее его аскетизм: он был равнодушен к своей одежде, не пил алкоголя, не курил; не то бескорыстие, которое утверждается как образец, но скорее то, что похоже на рассеянность ученых. Лоуренс казался рассеянным по отношению ко всему, что для большей части людей составляет саму жизнь. Но те, кто предпочитает жизни участь, связанную с божеством или абсолютом, носят униформу, явную или тайную сутану; то, что смущало каждого в Лоуренсе — он был на службе у абсолюта, для которого арабское дело было только лицевой стороной, и природы которого он, казалось, сам не понимал.

Все же было достойным служить этому делу, которому он посвящал свои силы. Планировалось, что королем Ирака станет Абдулла.[674] Это он по первоначальному замыслу Лоуренса был поставлен в Багдад, это его избрал Дамасский Конгресс. Но Лоуренс не считал его ни достаточно гибким, ни достаточно твердым, ни достаточно лояльным перед лицом такой трудной задачи. Лишь Сирия исключала Фейсала из Багдада, и даже полковник Уилсон, сообщая, что после падения Дамаска ему однажды необходимо было бы предстать перед арабским эмиром, считал Фейсала более приемлемым, чем его брата[675]. В декабре Лоуренс вызвал Фейсала в Лондон и устроил его встречи с политическими руководителями.[676]

17-го экс-король Дамаска вернулся из театра в час утра и обнаружил, что полковник Корнуоллис, его друг и последний официальный «советник»[677], который пришел от лица лорда Керзона, предлагает ему трон Ирака. Он ответил, что трон принадлежит его брату. Лоуренс нашел Абдуллу и убедил его уступить место Фейсалу.[678] Черчилль желал его коронации. Долг Англии по отношению к нему он не считал ничтожным. Он считал, что Великобритания могла воздействовать на короля Хиджаза, который все больше становился невыносимым. Но его много раз предупреждали по поводу эмира. Высшие чиновники, связанные с правительством Индии, или только проникшиеся его духом, были настроены к нему враждебно, заявляя, что он готов, когда придет день, сражаться с Империей так же, как сражался с французами. Он сражался с французами, отвечал Лоуренс, потому что они хотели колонизировать Сирию; он будет сражаться с Англией, если она захочет колонизировать Ирак: но будет верно сотрудничать с ней, если она будет верно сотрудничать с ним. Наконец, пришли к соглашению, что Англия примет коронацию Фейсала в Багдаде на условии, что он будет избран королем Ирака путем плебисцита, и что Англия будет готова заменить мандат соглашением об альянсе с независимым Ираком.

Оставалось скоординировать решения, которые подготовили бы реорганизацию Среднего Востока, уточнить детали и обеспечить исполнение. В марте[679] Черчилль созвал в Каире все власти, всех экспертов по Среднему Востоку, верховных комиссаров Месопотамии и Палестины, Алленби, Айронсайда, Гертруду Белл, Филби[680], еще тридцать человек. Министр привез Лоуренса с собой.[681]

За несколько дней исполнение всех решений, принятых в Лондоне (большей частью в маленьком ресторане Шипа, где Черчилль завтракал со своими сотрудниками) было подготовлено. И конференция собиралась уже разъехаться, когда стало известно, что Абдулла из Трансиордании готовится выйти в поход на Сирию.

В Трансиордании французские войска не сменили английские. Там, после поражения Фейсала, власть оставалась арабской, под нерешительным контролем английского верховного комиссара в Палестине, сэра Герберта Сэмюэля.[682] Тот в августе создал беспомощные местные советы. В ноябре Абдулла, который с тех пор, как правительство Дамаска исчезло, много говорил о мести за своего брата, во главе колонны партизан и воинов племен вышел на Маан, при равнодушии англичан; и он обосновался там, весьма терпеливо откладывая месть, вверенную ему Богом. Условия, на которых он полностью отказался бы от Багдада в пользу Фейсала, были достаточно тонкими, чтобы он мог рассчитывать на тайную поддержку англичан — и главным образом он пытался этими претензиями вынудить их к щедрости. За десять дней до того, как открылась конференция в Каире, он вышел на Амман, где нашел множество новобранцев из Сирии и Ирака, политиков и восставших вождей, полных решимости снова вступить в борьбу против Франции и Англии. Рапорты секретной службы настораживали в отношении скорого возобновления партизанской войны между арабскими иррегулярными силами и французскими войсками. Лоуренс опасался, что Абдуллу выведет из рамок его окружение, как Фейсала — экстремисты Клуба. Если бы Сирия была атакована, французы разбили бы Абдуллу, а потом заняли Трансиорданию; и Англия, которая терпела ее как базу для атаки, вряд ли могла помешать оккупации.[683]. Было недопустимо, чтобы она дошла до этой точки в Палестине — которая защищала Суэц — и допустила французов в Акабу. Ей нужно было самой остановить Абдуллу. Однако если она собиралась любой ценой усмирить Месопотамию, то не затем, чтобы призвать армию из Индии в Трансиорданию. Кроме того, племена Трансиордании объединились бы с Абдуллой и, несомненно, с племенами Палестины, враждебными сионизму. И возобновление враждебности против Франции на части территории, теоретически контролируемой Англией, добавилось бы к конфликту между арабами и евреями, которого английское правительство все еще опасалось, и который Лоуренс, в частности, любой ценой хотел бы исключить.[684]

Лоуренс, в общих чертах знавший Абдуллу, предложил Черчиллю встретиться с ним. Министр выехал в Иерусалим, где его ждал сэр Герберт Сэмюэль. Лоуренс сопровождал его — половину пути на крыше вагона, чтобы лучше видеть пейзаж — и отправился искать Абдуллу в Аммане.

После получасовой встречи на Масличной горе Черчилль убедился, что эмир не был из тех паладинов, с которыми невозможно вести переговоры. Договорились на том, что будет создано княжество Трансиордания и доверено Абдулле; что тот успокоит беспорядки в племенах, подготовит примирение между ними, Францией и сионистами; и откажется от всех военных операций. Великобритания попыталась бы добиться от Франции восстановления арабского государства в Дамаске под его правлением и выделила бы ему субсидии для формирования регулярной арабской армии, способной поддерживать порядок в Трансиордании.[685]

Угроза набегов иррегулярных сил против Сирии и Палестины была исключена, как и угроза оккупации Трансиордании Францией. Абдулла потребовал создания арабского государства, объединяющего Трансиорданию и Палестину; безуспешно. Черчилль не собирался ни связывать его с Ираком, от которого он собирался отказаться, ни связывать его с Палестиной, которую он хотел видеть английской. Абдулла стал правящим принцем признанного арабского государства, но под контролем сэра Герберта Сэмюэля. Договоренность действовала шесть месяцев, в течение которых ее должен был ратифицировать король Хуссейн — возможно, менее сговорчивый, чем его сын…[686]

Судьба Абдуллы последовала судьбе Фейсала, как в романтической немецкой сказке кот, испытывающий, в свою очередь, любовь и амбиции своего хозяина, делает их смехотворными[687]. Насмешливый демон, кроме того, в глубине души ликовал, с тех пор, как Лоуренс покинул Каир. В Газе Черчилля встретили исступленные возгласы. «Да здравствует министр! Да здравствует Великобритания!» — переводил Лоуренс; он не переводил третий клич, хотя тот звучал громче всех остальных, и Лоуренс опасался, как бы манифестация не закончилась мятежом: «Перерезать глотки сионистам!»[688]

Княжество Абдуллы, как и решения конференции, должно было утвердить правительство. Черчилль встретил препятствия, которых ожидал.[689] Франция сожалела, что Англия согласилась на трон Фейсала, после опровержения своего мандата; но Англия предложила трон Абдулле, которого Сирийский Конгресс избрал королем Месопотамии, против своей воли, а Фейсал был избран королем Сирии против воли Франции. Последняя, действуя, как будто было условлено преследовать Фейсала, не могла удивляться, что Англия действовала, как будто его было условлено принимать; и правительство теперь знало, что эмир принял, а не отверг ультиматум Гуро. Истина была в том, что Франция, главным образом, сожалела о том, что Ирак находится так близко от Сирии; но Англия поддерживала Фейсала не для того, чтобы он готовил войну.[690]

С другой стороны, сэр Перси Кокс подтверждал, что никто из шейхов Месопотамии не был избран королем большинством голосов, и что иракцы были враждебны республике.

Оппозиция министра обороны тревожила больше всего. Вывод войск его скандализировал. Он предсказывал неэффективность контроля над страной с помощью авиации, заявлял, что ему придется, чтобы бороться с новым восстанием, привести из Индии обратно войска, которые будут туда направлены. Что английское правительство, которое было не в состоянии поддерживать кампанию в Ираке, когда войска были расквартированы в Багдаде, было еще меньше способно это делать, когда они были бы отозваны в Карачи или в Бомбей; и что предложенный план давал бы курдским племенам лучшее оружие и обеспечивал решительную потерю Месопотамии. Но Ллойд-Джордж считал, как и Черчилль, что Месопотамия была бы потеряна и без вывода войск; что план, каким бы рискованным он ни был, не был и безнадежным; и что, несмотря на желания министра обороны, продолжать в Багдаде политику правительства Индии было невозможно. Принятие предложений Каирской конференции было опубликовано в июне [1921 года][691].

Английское правительство объявило, что благоприятствует кандидатуре Фейсала на троне Ирака. Но оно потребовало, чтобы эмир был избран королем абсолютным большинством иракцев по итогам референдума — а арабское население едва составляло две трети населения Ирака. Референдум должен был начаться не позже чем через два месяца, чтобы Фейсал показал себя в деле, прежде чем случилось бы что-то необратимое[692].

Если восстания арабов прекратились, то курдские племена собирались снова вступить в противостояние. 13 июня Фейсал выехал из Хиджаза, 22-го прибыл в Басру.

Шестьдесят представителей знати Багдада пришли на встречу с ним[693]. Молодые сторонники шерифов требовали от верховного комиссара почетного караула, в чем тот и не собирался отказывать. Весь Багдад был разукрашен; на каждой лавке были вывешены хиджазские флажки, такие же, как продавали торговцы сластями в вечер, когда был взят Дамаск…[694] Англичане и арабы пришли к соглашению, что эмир должен поселиться в правительственном дворце, этом серале, перед которым год назад полковник Уилсон поставил на якорь военный корабль, где принимал арабскую делегацию и где заявил ей, что пройдет много времени до того, как Ирак будет способен управляться самостоятельно. Следовало спешно закрыть коврами и портьерами незаконченные стены новых апартаментов.

В Басре также ждали крупные вожди южных кочевников. Их симпатии к мятежам были известны, и они желали быть независимыми от правительства Багдада; но Фейсал был, как и они, южным эмиром, военным вождем: они признавали его своим королем, правил он в Багдаде или нет. Именно им адресовалась его первая речь. Он пообещал им местные свободы, которых они ждали, пророчил возрождение арабской империи: они устроили ему овацию. В тот же день арабские вожди Мосула, все националисты — которым больше всего угрожали курды — собирались ждать в Багдаде и предложили объявить его королем, как только он вступит в город. Но сэр Перси Кокс намеревался соблюдать полученные инструкции — и не хотел (тем более не хотел этого Фейсал), чтобы показалось, что эмир взял власть в результате переворота экстремистов.

24-го на рассвете весь Багдад вышел на террасы или на улицы, которые были рядом со станцией: Фейсала ждали к 6 часам. Триумфальные арки из пальмовых ветвей поднялись за ночь. Обвал остановил поезд, прибытие которого было назначено на полдень. В Багдаде стоял июль; верховный комиссар задержал прибытие поезда до 6 часов вечера. Толпа, рассеявшись, преобразилась, и сэр Перси Кокс представил эмира министрам и представителям знати, под возгласы, которые слышались до самого Тигра, на закате…

Эмир знал, что, какими бы превосходными ни были его карты, партия еще не была окончена.

На следующую ночь начались банкеты. В саду, похожем на тот, где Фахри принимал Лоуренса под Кут-эль-Амара, поэты импровизировали перед Фейсалом длинные цепочки арабских стихов, каждая из которых кончалась намеком на скорое воцарение. Электрический свет прорывался сквозь пальмы, покрытые летней песчаной пылью, освещая оперными огнями длиннополые наряды арабской знати и белую форму англичан, когда, среди ароматов соседней пустыни, глиняных стен и последних засохших олеандров, персидские поэты от имени шиитского населения импровизировали, в свою очередь, аккомпанируя своим стихам живописными движениями указательного пальца, стихи, которых Фейсал не понимал. Там, внизу, в сумерках, лежащих до самых звезд Халдеи…

Фейсал вел переговоры каждый день и каждую ночь. Говорили о петициях, тайно подготовленных шиитским населением, которые видели в Фейсале представителя суннизма; об оппозиции со стороны племен Нижнего Евфрата и республиканцев. Хотя Багдад и Мосул были, несомненно, уже завоеваны, верховному комиссару внушали, что надо заступать на трон и не ждать выборов. Фейсал тем временем пытался завоевать свое королевство, племя за племенем, город за городом, секту за сектой. Эти племена и эти города он плохо знал. Он всегда был отделен от них пустыней, когда-то Нефудом, теперь Сирийской пустыней. Общества, в которые разветвлялся Клуб, сообщали ему о проблемах каждого города; мисс Гертруда Белл, секретарь верховного комиссара по восточным делам, передавала ему знания о границах территорий пастбищ, генеалогиях кочевников.[695] Среди ужасной июльской жары он принимал депутации, восставших вождей, которые отказались подчиняться англичанам, но признавали вождя Восстания своим вождем. Ночью сдержанные аплодисменты принцев объявляли о его прибытии из глубины сумерек на какой-нибудь новый банкет. Он пригласил на ужин пятьдесят шейхов: он ожидал также, что может пригласить шерифскую партию и сделать так, чтобы в нее вступили массы умеренных, все, кто готов был вступить с ним в союз, хотя он был из правительственной партии. Христиане и евреи, которым было известно об отношении, которое всегда выказывал эмир к их единоверцам в Сирии и Палестине, не без облегчения слышали от него, что его государство не основано на религии, что он не знает ни правоверных, ни неверных, а знает лишь иракцев; утверждения, которым намек на дружбу англичан придавал некоторый вес. Оставались племена.

Крупные кочевые кланы Востока никогда не воспринимали без презрения власть, отдаленную от них: король, который не покидал своей столицы, становился оседлым жителем, а оседлые жители годятся лишь на то, чтобы их грабить. Фейсал переправился через Евфрат, перед большим фронтом кавалеристов, всадников на верблюдах, с гигантскими красными и зелеными знаменами. Кавалерия аназе, которая водоворотом крутилась вокруг него среди раскаленных песков, всадники дулейми на верблюдах, которые ждали его, сплошные горы мускулов, как львицы на их барельефах, шли позади огромного белого верблюда, над которым гигант-негр развернул знамя длиной в пять метров[696] — это были те люди, с которыми он шел на Эль-Уэдж. Снова присаживаясь в черных палатках, проходя сквозь решетки скрещенных веревок, бросающих тень на неподвижные лица его собеседников, когда снаружи крики и ружейные залпы терялись в вечной пустыне, он снова становился Великим Кочевником, признанным великими племенами, правоверным среди правоверных. В белом наряде, с коротким кинжалом принцев Мекки на поясе, он говорил в собрании вождей, глядя вдаль, как будто обращался к пустыне, пылающей у входа в огромный шатер:

— Четыре года я не бывал в таких местах, как это, и с людьми, похожими на вас…

Со времен взятия Дамаска. Военный вождь говорил с ними, сначала вполголоса, как говорил когда-то с народом Хиджаза, когда вел их на Дамаск, так теперь он говорил с теми, кого сделал грандами арабского народа, спасенного от рабства.

Пятьсот шейхов слушали его речь сюзерена и араба, почитающего Коран, иногда подготовленную, иногда импровизированную; возможно, в первый раз после прибытия в Багдад он взывал не к их разуму, но к извечному чувству:

— О арабы, стоящие передо мной, в мире ли вы друг с другом?

— Да, мы в мире!

— С сегодняшнего дня — скажите день и час!

Они говорили.[697]

— С этого часа, в 1307 год от хиджры, всякий воин, поднявший руку против воина, будет отвечать передо мной. Я буду Судией меж всеми вами, и я созову ваших вождей на совет. Я принимаю свои права над вами, как ваш повелитель.

— А наши права? — спросил один из старых вождей.

— Я буду оберегать ваши права подданных, ибо это мой долг.

Как все вожди тех, кого они хотели привлечь на свою сторону, он снова говорил им о будущем; говорил, что они будут властны над Ираком, а не Ирак над ними. И на каждый из этих призывов толпа шейхов, собравшихся в широком черном шатре, отвечала: «Приказывай!» — как во времена собраний, предшествовавших Исламу.

Затем великие вожди подходили, чтобы принести ему клятву верности. «Я посвящаю тебе мою веру, — сказал Али Сулейман, связанный с англичанами пять лет, — потому что британское правительство тебя приняло». «Всем известно, каковы мои отношения с англичанами, — ответил эмир, — но мы должны отныне вести наши дела сами». Позади них мисс Белл, которая слышала обе фразы, соединила руки, чтобы символизировать единство англичан и арабов. Али Сулейман привел пятьдесят своих шейхов, которые, один за других, соединяли свои руки с руками Фейсала и клялись в верности…

После полудня эмир принял клятвы в верности делегатов от северных городов.

Референдум закончился 14 августа, Фейсал был избран королем 96 процентами голосов.[698] Курды воздержались. Он был коронован 26-го, и, когда музыка играла «Боже, храни короля» — еще не было гимна Ирака[699] — объявил об отмене мандата и о подписании в скором времени союзного соглашения между Англией и Ираком.

Первая английская бригада покинула Месопотамию.

Глава XXXIV.

С возвращением Лоуренса в Лондон[700], когда конференция в Каире была закончена[701], его письма наполнились горечью. «Я пригвожден к месту, исчерпан», — писал он Кеннингтону.[702] Консультируя Черчилля в течение года, он с нетерпением ждал 28 февраля 1922 года[703], заказывал иллюстрации к своей книге, готовил идеальную типографию. Хотя он не владел почти ничем, и не хотел владеть в дальнейшем, свою страсть к вещам, которые утолялась когда-то на раскопках, он утолял теперь, составляя макеты расположения текста на странице, переплета, идеальной книги. Он организовал строительство коттеджа в Эппингском лесу, рядом с домом Ричардса — когда-то в Аравии он мечтал вместе с ним печатать стихи с помощью ручного пресса. Для него имело значение, что в этой части леса запрещалось строить «постоянные жилища»: он повесил в своем коттедже огромные ковры и писал, правил, перед маленьким смешным солдатиком, которого хеттский ребенок унес с собой в могилу…

Все это происходило так, как будто Черчилль стал исполнительным агентом исторической судьбы, которую Лоуренс первым разгадал. После стольких препятствий конференция в Каире, а затем коронация Фейсала закончили то, что подготовило взятие Дамаска. Неважно было, что мотивы действий Черчилля не совпадали с мотивами Лоуренса; хватало того, что он соглашался идти по непредсказуемым путям судьбы. Но после своей победы Лоуренс оказался на службе уже не у судьбы, а у английского правительства. Раньше он предлагал политику, а средства ее исполнения уточняли потом; теперь от него ждали средств исполнения политики, которую ему предлагали — а скорее навязывали.

Субвенции и власть, переданная Абдулле, подразумевали ратификацию его отцом до сентября [1921 года] соглашения по Трансиордании; Лоуренс в июне был назначен посланником к королю Хиджаза.[704]

Никогда Хуссейн не признавал соглашение Сан-Ремо; никогда он не признавал ни малейшего изменения трех соглашений, которые заключила Англия: письма сэра Генри Мак-Магона, вследствие которого он развязал Восстание, декларации Семи Сирийцев, англо-французской декларации от ноября 1918 года. С первого дня восстания он был уполномоченным арабского движения, и был до сих пор, хотя его авторитет все ослабевал. Фейсал, теперь коронованный, встречал препятствие за препятствием: и смуты в Трансиордании были таковы, что Абдулла подумывал о том, чтобы отречься от престола. Если трудно было понять, в какой мере Хуссейн мог бы поддержать своих сыновей, было легко увидеть, насколько он мог им мешать, пока оставался их нечистой совестью, пока его авторитет оставался на службе арабского движения, единство которого он обеспечивал. Без его согласия порядок на Среднем Востоке оставался предварительным. Англия сделала многое; она ждала, что он теперь примет положение со всеми его приобретениями и потерями и будет верно сотрудничать с ней.

Если его влияние оставалось весомым, его королевская власть была слабой как никогда. Ибн Сауд два раза разбил хиджазские войска; фанатичная организация, которая подчинялась ему, «Братство», увеличивалась. Они ненавидели Хуссейна, нечестивого повелителя священных городов, продажного, богатеющего с даров, приносимых нищими паломниками. Уверенные, что тот, кто погибает в сражении, обретает рай, они были значительно более решительными, чем хиджазские войска, более многочисленными, более дисциплинированными — прежде всего, более уверенными. Власть короля зависела от помощи египетской армии, от сохранения или прекращения субвенций, которые Англия выделяла Ибн-Сауду, если он собирался выйти в поход на Мекку. Лоуренсу было поручено добиться от короля сотрудничества в обмен на соглашение пожизненно обеспечивать его субвенциями, которые — как и его противник — он получал от Англии, и защищать его от всякой агрессии.

Лоуренс был встречен с негодованием:[705] Хуссейн считал себя жертвой шантажа. У него было право на сюзеренитет над Ираком и Трансиорданией; а у арабов — право на независимость, не только в Ираке, но и в Трансиордании, во внутренней Сирии и в Палестине. Они с сэром Генри Мак-Магоном согласились на власть Франции над сирийским побережьем, а не над Дамаском. Признать мандаты, как от него требовали, означало предать тех, от имени кого он когда-то вел переговоры. Если он слаб перед Ибн-Саудом, то потому, что Великобритания не сдержала своих соглашений: разве пристало королю арабских стран бояться султана Неджда? Разве ему не было известно, что достаточно вмешательства Англии, чтобы вынудить его к терпению, если не к большему? Для чего она угрожает прекратить военную помощь и предоставление ему субвенций, которые единственно помогают балансировать бюджет Хиджаза, если не для того, чтобы заставить его предать своих людей в Сирии, в Трансиордании и, главным образом, в Палестине?

От него требовали признать за евреями право убежища в Палестине? Он согласился. Палестина в глазах арабов была арабской территорией, на которой еврейское население составляло пятую часть всего населения, и права еврейского меньшинства не могли быть шире, чем права христианских меньшинств. Он согласился с изменением этих прав, ведь его уверяли, что они дарованы меньшинству; теперь сионисты собираются стать большинством. Значит, арабы вскоре потеряют Палестину, как уже потеряли Сирию? Англии нужна Палестина, чтобы защищать Суэц, а сионистское государство — чтобы сделать невозможным всякое будущее арабское единство от Каира до Багдада. Неужели она ждет от него, Хуссейна, что он будет достаточно глупым, чтобы не разгадать этой политики, или достаточно слабым, чтобы ее одобрить? Он никогда не подпишет соглашения, которое Лоуренс ему предлагает. Он лишится союза с англичанами и окажется один на один с Ибн-Саудом? Победа — в руках Аллаха.

Англии надоел хиджазский король. Сэр Марк Сайкс когда-то называл его «старой мартышкой из Мекки». Его мании, его алчность, его громадный гарем, его припадки гнева, его амбиции, предмет постоянных шуток — все это превратило его в арабского короля Убю[706] в тех фантазиях, реальных или воображаемых, которые обитали в бюро Министерства иностранных дел. В этом персонаже, который ждал от Англии поддержки для своего королевства, ей было неприятно видеть одного из главных противников ее политики.[707]

Инструкции, данные Лоуренсу, были формальными. Король отказывался подписывать соглашение и требовал, чтобы Англия не изменяла свою политику по отношению к Ибн-Сауду; Лоуренс отказывался от всякого соглашения. Тогда, по крайней мере, субвенции, получаемые Хиджазом, не должны были прекратиться. Лоуренс отказал. Король пригрозил отречься от престола.

Никто больше Лоуренса не жаловался на Хуссейна; особенно сейчас, когда протяженные переговоры велись в июле, в одном из самых жарких городов мира, и во время которых хитроумие чередовалось с трагедией, экклезеастическое терпение — с раздражительностью деспота. Хуссейн отказывался понимать, что мечта о великой Аравии, которую хранила Мекка, мертва, что Лоуренс спас все, что можно было спасти. Он сделал так, чтобы Багдад отдали арабам; Хуссейн подозревал в нем предателя, равнодушного к своим обещаниям, и озабоченного только тем, чтобы служить Черчиллю. Если для Лоуренса Хуссейн был восточным принцем Средних веков, тех Средних веков, которые на Востоке не прекращались — плохим администратором, алчным и иногда сумасбродным — все же он был принцем, так сказать, вождем, способным понять политическую мысль и всем для нее пожертвовать. Когда даже Фейсал сомневался, ему хватило решимости вступить в войну на стороне союзников; когда в 1919 году он считал, что соглашения с ним не будут исполнены, он не поколебался объявить в своей речи к арабским вождям: «Я слушаю англичан, но не верю им, я позволяю испытывать себя и унижать себя. Я содействовал сохранению их мусульманской империи. Благодаря нам дорога в Индию осталась открытой во время войны. Египет, который последовал за нами, удовлетворил свои чаяния, оставаясь в бездействии. Благодаря нам окрестности Дамаска больше не занимали сторону турок. Увы! я считал, что тружусь ради величия и единства Ислама»[708]. А сегодня, в целом понимая, что он рискует своей короной, а может быть, и жизнью, когда отказывается подписать соглашение, он все же отказывался.[709]

Он продолжал обирать паломников, продолжал добиваться сохранения английских субвенций. Но Лоуренс знал по Ауде и по множеству других, что на Востоке алчность иногда хорошо сочетается с величием. И он узнал за всю свою жизнь, не только на Востоке, что в самом великом человеке существует множество мелких свойств, вовсе не для того, чтобы они служили развлечением сотрудникам Министерства иностранных дел. Фейсал был не лишен достоинства — но не лишен и самодовольства; Абдулла, хотя он и был принцем, подчас мог бросить арабское движение на произвол судьбы. Король, подвергавшийся большей угрозе, чем оба его сына — ведь жестокость людей Ибн-Сауда была известна, и они ненавидели его — не собирался идти ни на какие уступки. Переговоры продолжались лишь потому, что король все время стремился добиться от Лоуренса того, чего хотел, не уступая ни в чем существенном. Этот человек, самый утомительный и зачастую самый непонятный из всех, кого встречал Лоуренс — который собирался его разбить наголову — был единственным, в ком за долгое время он узнавал королевский дух.

С Лоуренсом он говорил на том же языке, которого сам Лоуренс держался в Англии после возвращения из Европы: «Вы обещали!» Из архивов Мекки король извлек переписку с сэром Генри Мак-Магоном, копию оговорок, принятых Фейсалом по декларации Бальфура; Лоуренс знал их в целом[710], и, увы, знал в целом аргументы, которые выдвигал перед ним король, так как сам долгие годы выдвигал их перед всеми остальными. Он считал, что политика заканчивается там, где начинается невозможное. Но Хуссейн спрашивал его: по какому праву он, Лоуренс, одобрявший то, что Фейсал боролся до последнего дня, пока французы не изгнали его из Дамаска, собирается требовать, чтобы прежний вождь Восстания прекратил борьбу против английского мандата на Палестину?[711]

Своеобразные беседы, много раз — исключительно напряженные, когда король пытался разбить Лоуренса его же прежними надеждами. А как же великая Аравия, которую он защищал в Париже, которой был одержим Фейсал в самые суровые дни войны, когда арабская армия была лишь путаницей паутины, пронизанной стеклянными туманами Азрака? Сколько раз Лоуренсу приходилось воодушевлять восстание, как он воодушевлял веру в серахин, заставлять ее вновь загораться в себе и бросать в этот огонь засохшие великие пальмы империи Омейядов? Почему одному из тех, кого, возможно, было только двое, и кто сделал смыслом своей жизни возрождение государства великих халифов, приходилось добиваться от другого, чтобы тот сам погасил последний уголек этого огня?

Свершить невозможное не способен никто. Но если великая Аравия не могла существовать, зачем было ее обещать?

Драма Лоуренса была не только морального порядка. Воплощал Хуссейн арабское дело или нет, он был неспособен им руководить: самая большая услуга, которую можно было оказать будущей великой Аравии — это освободить ее от хиджазского короля. Фейсал был коронован, Англия вышла из игры с чистыми руками, арабам отныне оставалось возродить свою империю вокруг ее исторической столицы. Но Хуссейн вынуждал его осознавать, что впервые он собирается сражаться по другую сторону баррикад; что, возможно, ему придется делать это с каждым днем все больше, по своей воле или нет.

Советники Хуссейна считали, что Лоуренс «связал себя с судьбой Черчилля так же, как связал себя с судьбой Аравии». Какой бы ни была его страсть недооценивать себя, он даже не предполагал, что такие мотивы могут им руководить. Однажды он вступил в игру. Ему твердили, что он проиграл: он считал, что выиграл. Но он играл против мирового порядка; а теперь обнаруживал, что защищает его, не потому, что он совершил предательство, а потому, что мировой порядок сильнее, чем любая человеческая воля. Разрываясь, как множество других, между неизбежностью действия и своей верностью той политике, ради которой он рисковал жизнью и в которую вовлекал свою душу, он был инструментом на службе этики; он обнаружил, что этика и политика несочетаемы. Часть его всегда об этом знала, та, что отказывалась от всякой мысли о политике в его собственной стране, с тем отрицанием, которое он всегда, даже по отношению к себе, вносил в общественные вопросы; именно поэтому он с горечью, но без колебаний согласился в Дамаске на сотрудничество с ренегатами, в которых он нуждался, в тот час, когда героические воспоминания Восстания поднимались в душе Насера, как сейчас — в его душе. Но он достаточно глубоко был вовлечен в действие, чтобы оно могло его ослеплять. Ирак был свободен, Фейсал коронован, действие умерло, и надежда вместе с ним.

Здесь для него не было открытия, похожего на раскрытие секрета, но открытие такого рода, что знакомо религиозным душам и некоторым великим поэтам, когда в одно мгновение становится неоспоримым очевидное, то, о чем знает каждый из нас, но течение жизни, кажется, отвлекает нас от него. Ни Гамлету, ни Ивану Ильичу никогда не было неизвестно о существовании смерти; но представление о том, что она представляет собой, стало для них внезапным; никогда Ивану Карамазову не было неизвестно, что может существовать «страдание невинного ребенка от мучителя»; но осознание этого не было для него навязчивой идеей. Для того чтобы поддерживалось равновесие в знакомой нам области, требуется, чтобы жизнь укрывала в своей тени смерть и Зло, чтобы они не бросали на жизнь свой грозный отблеск. В подобных откровениях все силы смерти или зла сгущались в один навязчивый образ, воплощаясь на протяжении веков в фигуре Демона. Этим демоном для Лоуренса была фундаментальная ущербность всякого человеческого действия.

Неважно, являются ли те, кто внушает надежды, обманщиками, или нет. Люди, которые делегируют свою надежду, и те, которым эта надежда делегируется, принадлежат к двум разным народам. Погибшие в Аравии слишком близко стояли к миллионам погибших на войне в Европе. Поэтому инстинкт с давних времен считается мудростью презренных… Но ничто больше, чем мудрость презренных, не разрушает благородные души, когда они вступают в нее. За те тысячелетия, когда демон действия с сарказмом приносил революции в империи, евангелия в Церкви — что бы ни делалось, это всегда заканчивалось служением Церкви и империи. Достаточно было проследить достаточно долго за великим действием, чтобы оно подчинилось неумолимому мировому порядку.

Лоуренс слишком долго следил за своим. Вскоре[712] он узнал в Джедде, что оно окончено.[713]

Ему было поручено установить порядок в Трансиордании, прежде чем вернуться в Лондон.[714] Там разворачивались самые опасные действия Хусейна, а в Палестине продолжались беспорядки. Но король, хотя и не был обезоружен, оставался осмотрительным. 12 октября [1921 года] Лоуренс прибыл в Амман. В городе, во всей местности, смятение было всеобщим. Он заменил или уволил английских чиновников[715], убедил подчиниться Абдулле арабских вождей, слишком занятых независимостью, или организовал их изгнание, заставил успокоиться Ауду. «Когда я прибыл, бронемашины были технически в хорошем состоянии: у них не было ни покрышек, ни камер, ни запасных частей, ни ламп батарей, ни коннекторов, ни насосов, ни бензина… Все это было неважно, потому что у них к тому же не было ни команд пулеметчиков, ни боеприпасов… В этих странах, где всякий мужчина, способный по возрасту носить оружие, ходит с ружьем, солдаты были единственными безоружными мужчинами…»[716] Когда он уехал, самолеты и бронемашины были готовы к бою, порядок восстановлен. Он «прекратил этот фарс».[717]

Это был последний обломок его арабского приключения. Вернувшись в Лондон[718], он обнаружил, что его легенда разрослась и стала легендой о человеке, который на Востоке творит и смещает королей; но жандармы, которые арестовывают королей, не прекращают от этого быть жандармами, палачи, которые их казнят — палачами, а чиновники, которые их смещают — чиновниками. Если он больше не сражался ни за одно дело и не сражался за себя, он не желал больше сражаться. Быть проданным за самую дорогую цену — все равно быть проданным. Короли были созданы, шекспировская пьеса заканчивалась комической интермедией и апофеозом: только артист имел право возобновить ее… У Лоуренса не было еще одной Аравии, было только Министерство по делам колоний. Если он не покинул бы его, во что превратилось бы все это? В курсы обучения будущего губернатора.

Однако чем больше исчезал из его легенды, уступая место легенде о самом сильном и самом романтическом агенте Интеллидженс Сервис, тот образцовый и неясный персонаж, соперником которого он с такой силой себя чувствовал, тем более необходимо ему было его сохранить. Ведь Хуссейна изгнал не этот другой, а Лоуренс Аравийский! Именно ради этого персонажа он решил теперь отказаться от публичного издания «Семи столпов»; ради него он принял решение, если все-таки будет вынужден их публиковать (как единственную историю Восстания), не притрагиваться к гонорарам. Ради него он не опубликовал ни одной статьи — в то время, когда все обозрения добивались их от него — которая не была бы направлена на защиту арабского дела. Ради него он отказывался отныне извлекать малейшую выгоду из своей славы. Но разве не был выгодой его пост? Разве согласился бы он служить завтра, после неизбежной отставки Черчилля, политике еще какого-нибудь лорда Керзона? Как многие интеллектуалы, Лоуренс, пылко преданный своей стране, когда она была под угрозой, был куда меньше предан ей, когда она победила. Заставить сдержать обещания, за которые он ручался, и ради которых умирали его товарищи — это было единственным предприятием, когда он согласился скомпрометировать своего призрачного брата, которому доверил священную часть себя.

Всякая великая гордыня легко принимает форму морали. Лоуренс плохо различал персонажа, которого собирался сохранить любой ценой, от своей верности до крови своих людей. Чего добивался теперь один от другого? Он искал его, бродя день за днем по окраинам Лондона, периодически направляя Черчиллю прошения об отставке, в которой Черчилль периодически отказывал.[719] Он все же знал, что его угрызения совести, все более яростные, были только выражением его внутренней драмы, в которой Аравия только отсрочила катастрофу.

На пути в Амман он ждал в Иерусалиме свою мать и старшего брата. Тот уезжал врачом в Китай, и его мать скоро должна была последовать за ним: они собирались присоединиться к христианской миссии. Дом в Оксфорде был покинут, коттедж в Эппинге сгорел.[720] Трое выживших Лоуренсов доехали до Эс-Сальта.[721] Как мало времени понадобилось, чтобы стереть все следы битв! Обещания, данные полковником Лоуренсом, не были отметены, но апокалипсис вади Сафра был так далек от хитроумной коронации Фейсала! Теперь Лоуренс знал, что за упоением взятия каждого Дамаска следует мирная конференция. Из тех, кто носит на себе лучезарный знак надежды и юности, кто избегает того, чтобы времена и люди превратили его в мертвеца? Если таково лицо победы, то до чего же оно напоминает лицо поражения, не считая тщеславия победителей! Для двоих его спутников жизнь обретала смысл в святой земле, которую они пересекали, и этот смысл призывал их к миссии в Китае; для него эта земля была лишь тем, чем она была. И, отделенный от всякой веры, он не мог жить без веры.

То, что искал теперь Лоуренс — смысл жизни.

Всякий, кто спрашивает себя о смысле жизни, ставит вопрос, который не имеет ответа; но многие из самых высоких душ, многие из самых великих личностей ставили его, потому что не рассчитывали на иной. Этот вопрос не порождал бы стольких богов, если бы не находил свое исступление в чувстве зависимости человека. «Ни на солнце, ни на смерть не следует смотреть в упор».[722] На жизнь — тем более. Вопрос, который ставит жизнь, нуждается не в ответе, а в уничтожении: необходимо найти состояние, в котором он больше не ставится. Всякая тоска ищет свой экстаз; и, за неимением экстаза, свою экзальтацию. Это состояние освобождения Лоуренс находил в сознании своего ничтожества перед пустыней, в наготе души, которая начинается там, где всякая мораль теряет смысл, в тех часах, когда Вечность песков пылает над грязными стадами. Восстание, хотя он не имел веры в него, разве что вспышками, было уничтожено той же силой фундаментального сознания абсурдности мира. Он бросил в него все, что в нем было самого трезвого, как и то, что в нем было самого инстинктивного. Даже те силы, которые до этих пор исключали его из деятельности; даже мучительное обвинение, которое он выдвигал против себя: после письма к Ричардсу[723] он вышел на Акабу; после новости о соглашении Сайкса-Пико он вышел на Пальмиру; после горьких размышлений в свой тридцатый день рождения он вышел на Дамаск. Без этого Восстание приняло бы другую форму, и судьба, призвавшая тогда колонну Фейсала, стала бы, может быть, такой же, что судьба колонны Абдуллы. Если в Сирии раньше, чем в Багдаде, готовился прорыв кавалерии Алленби, то именно благодаря ему.

Как произведения искусства, подобные действия, отмеченные тем, кто сделал их, способны нападать на смерть[724]. И Восстание принесло ему, вместе с временным братством, действие, в котором никакой абсолют не мог поставить под вопрос его цель, потому что эта цель продолжалась в бесконечность; действие, которое стремилось не к своему окончанию, то есть к смерти, но к рождению — к рождению арабского государства, действие, открытое в будущее. Пять раз он встречался с абсурдом: в Сирхане; перед соглашением Сайкса-Пико; в Дераа; на мирной конференции; и когда развертывание его легенды совпало с самым сильным чувством его беспомощности. Пять раз абсурд толкал его в новое действие. Отныне двери снова закрылись.

20 июля [1922 года] «Монинг Пост» опубликовала письмо, адресованное Лоуренсом в департамент по Среднему Востоку:

«Мне кажется, пришло время, когда я могу с честью предложить свою отставку из департамента по Среднему Востоку. Как вы помните, меня назначили в пожарном порядке, потому что мистер Черчилль собирался внести изменения в нашу политику, и потому что он считал мою помощь полезной в ожидаемый бурный период.

Это было девятнадцать месяцев назад; но, с тех пор, как мы «изменили направление», мне кажется, у нас не было ни одной жертвы со стороны британцев в Палестине, в Аравии или в арабских провинциях Ирака. Политические вопросы там, разумеется, остаются и широко открыты; так будет всегда, но их выражение и разрешение все последовательнее становится более конституционным. Уже долгое время не было мятежей никакого рода, и, хотя слишком большие надежды могут показаться глупыми, я думаю, что на ближайшую перспективу не будет проблем.[725]

Как я сказал, считаю, что я был назначен в пожарном порядке. Есть множество других вещей, которые я хочу делать, и я против своей воли оказался на первом месте. Теперь, когда все установилось, я не вижу оправдания тому, чтобы департамент продолжал обеспечивать меня работой — и чтобы я продолжал ею заниматься, если он это продолжит. Итак, если позволит мистер Черчилль, я буду очень рад покинуть столь преуспевающий корабль».[726]

Черчилль наконец принял его отставку.[727]

Часть пятая. Закон пустыни

Глава XXXV.

1922 год. Полковник Лоуренс — в тридцать три года — стал после своей арабской кампании, мирной конференции и временной отставки одним из советников Уинстона Черчилля по арабским вопросам, и теперь возвращался из Хиджаза, куда был направлен как полномочный министр к королю, который был обязан ему короной. В первый раз он почувствовал себя «по ту сторону барьера». Он собирался перечитать гранки «Семи столпов мудрости», в которых мечтал обрести «одну из гигантских книг», рядом с «Моби Диком», «Карамазовыми» и «Заратустрой»[728].

То, что последует дальше — не критика «Семи столпов», но анализ чувств автора по отношению к своей книге, чувств, которые позже изменились.

Лоуренс собирался выйти в отставку и писал Черчиллю: «Есть множество других вещей, которые я хочу делать»[729]. Он принимает решение завербоваться рядовым в авиацию под вымышленным именем.

«Есть множество других вещей, которые я хочу делать». Была только одна, и он это знал.

Придать смысл своей жизни — значит подчинить ее какой-либо ценности, ни с чем не сравнимой самой по себе; ценности, которые несут в себе эту спасительную силу — свобода, милосердие, Бог — требуют жертвы или видимости жертвы на благо людей, заботится ли о них тот, кто их выбрал, или же нет. Утверждают они его или игнорируют, но эти ценности собираются изменить мировой порядок, и поэтому, как и искусство, это великие союзники человека против судьбы.

Если Лоуренс яростно защищал власть, которую завоевал — а сначала почти захватил — это было потому, что великим делом нельзя управлять иначе. Несомненно, то, что эта власть приняла свою собственную форму, иногда его воодушевляло. Но власть в той форме, которую она для него принимала, не привлекала его. Действие ради действия, власть ради власти были чужды ему. То скольжение, которое инстинктивно ведет политика в министры[730] и в руководители, заставляло его не желать власти над колониальной политикой Англии, но еще раз привести в ясность ту путаницу, что была до сих пор его судьбой.

С конца 1920 года он готовил свое огромное повествование. Первую половину он перечитывал подряд между Джеддой и Трансиорданией, и тоска его росла по мере того, как он продвигался в чтении. Но мог ли он судить этот текст, который знал наизусть, когда память всегда опережала его письмо? Читал ли он, или возобновлял беспокойный диалог со своим прошлым, минувшим с тех пор, как он покинул жадного и несносного короля? Судно постепенно выходило на простор — Рабег, Йенбо, Эль-Уэдж, Акаба…

Он принес свою рукопись, закончив правку, в типографию «Оксфорд Таймс»[731], чтобы ее напечатали в нескольких экземплярах, это обошлось бы дешевле, чем печатание на машинке. Он получил гранки в июле, когда решил оставить министерство. Теперь всяческая деятельность была для него закрыта, и он чувствовал себе еще сильнее вовлеченным в это интеллектуальное приключение, как не был вовлечен в приключение арабское: заточенный, как в тюрьму, своей книгой в решительную схватку с ангелом, еще более открытую для него из-за его разлада со всем, что он представлял собой, он дошел до такого страха перед поражением, какого не испытывал во время мирной конференции и бегства Фейсала. Он рассчитывал вновь обрести перед этими гранками девственность взгляда и оценки, которые не позволяла ему рукопись. Действительно, он их обрел: «…книга чуть лучше, чем те, которые пишут многие высшие офицеры в отставке, с несколькими истерическими пассажами»[732].

Экзальтация восстания была ему так же очевидна, как и комедия мирной конференции, в противодействии которой он пытался возродиться; но арабская алчность была не меньше, и даже больше в глазах арабов, для которых английские сокровища были неисчерпаемы, и для которых лишение их выгоды было надувательством, ведь все деньги, добытые в бою, добыты благородным путем. Лоуренс знал, что его читатель, кем бы он ни был, требовал от национального движения чистоты. Солдат может быть одновременно героем и грабителем; но от вождя, даже от участника восстания, национального или социального, братская страсть читателя ждет лишь поступков, достойных стать примером. То, что противоречит революционной конвенции, самым настоятельным образом подавляется в историях революций, и теми же темными силами, которые делают частные мемуары лишь воспоминаниями о позоре.

Лоуренс писал: «Я видел, что начинаю эпопею»[733] — и показывал бесконечную куплю-продажу. Начиная с вождя джухейна, который, глядя на армию Фейсала, проговорил: «Теперь мы — народ…»[734] Лоуренс знал, что несколько месяцев спустя он отошел от арабского дела. Клятва, которой требовал Фейсал, была лишь передышкой, даже в душах тех, кто ее произносил. После каждой победы, в Акабе, в Дераа, кровная месть возрождалась; в Дамаске не только безумие Абд-эль-Кадера заставило победоносную армию вскоре сражаться со своими союзниками. Арабы куда меньше хотели создать Аравию, чем выгнать турок. Сирийцы не желали создавать Сирию: самого слова «Сирия» не было в арабском языке. Ничто, кроме ненависти к туркам, не объединяло интеллектуалов Бейрута и друзских посвященных. Однако в глазах европейского читателя всякое национальное движение прежде всего является братством.

В восстании был достоин восхищения не тот якобы рывок, которым арабы вернулись к началу исламской эпохи; но то, что люди, то храбрые, то слабые, то жадные, то щедрые, то герои, то нечистые, как все люди (и больше, чем множество других) отвоевали свою историческую столицу после стольких слабостей. Лоуренс намеревался вновь обрести тот энтузиазм, который воодушевлял восстанием толпы людей в Альберт-Холле, но построить его на истине: то же соперничество, что противопоставляло его Лоуренсу Аравийскому, противопоставляло его рассказ легенде. Поэтому здесь ему особенно необходимо было великое средство выражения энтузиазма — лиризм. Нужно было, чтобы, несмотря на торговлю, бегства, измены, читателя захватила одна из возвышенных эпопей о великодушии, заставляющая думать о том, что красота мира заключена в нескольких вдохновенных днях. Только лиризм способен был на это: не описательный лиризм, живущий тем, что его захватило, но лиризм преображающий, свойственный поэзии, живущий тем, что он привносит. Художник, увы, не обязательно обладает именно теми дарованиями, что необходимы ему больше всего: и Лоуренс считал себя писателем, который хотел сделать из битвы при Ватерлоо эпопею, как Виктор Гюго, а имел в своем распоряжении лишь те средства, что позволили Стендалю сделать из нее комедию.

Восстание вдохновляло его на чувства, в которых он не преодолел противоречий, и, поскольку сначала он писал так, как пишут защитительную речь, он знал об этом с тех пор, как начал писать. Единственной возможностью не быть парализованным для него стало не навязывать своей книге никакой заранее продуманной архитектуры. Следуя за ходом своего военного дневника или заметок на полях записных книжек, он отпускал свою память на волю: редактирование тоже было приключением. Подрыв моста, атака на поезд, подразумевавшие приготовления, боевых товарищей и перипетии, позволяли длинные развертывания, стоило только дать поблажку памяти; но организация службы разведки, состоящая из похожих друг на друга бесед, которые, приведенные на другом языке, не могли выражать характеры собеседников? По отношению ко всему, что касалось секретной службы, по отношению к осуществлению главного замысла — сделать так, чтобы арабы прибыли в Дамаск первыми, — Лоуренс выбрал быть если не скрытным, то, по меньшей мере, торопливым. Отсюда уникальность его взгляда, для которого всякая помощь, оказанная Алленби в прорывах, заставившая Турцию просить перемирия, занимает меньше места, чем атака на два поезда, раскрытие переговоров Фейсала с турками, меньше места, чем предательство Абд-эль-Кадера. Теперь Лоуренс обнаруживал, что детальный пересказ его действий был далеко не лучшим средством отобразить его деятельность. Он хотел принести свидетельство о возрождении народа, а иногда ему казалось, что он перечитывает мемуары подрывника…

Он писал ради того, чтобы придать свое величие смутно-легендарному восстанию, и теперь спрашивал себя, не спросит ли читатель, как только увидит это детализированное восстание: «Неужели это было все?»

* * *

По крайней мере, он действительно написал единственную историю восстания. Но он не верил в историю. Он верил в искусство; и неумолимое свидетельство, которое навязывали ему эти безнадежные дни, когда он читал свою отпечатанную книгу как чью-то чужую, говорило ему, что его книга не является произведением искусства. «Я не прощаю себе того, что я не художник, потому что нет ничего более благородного в мире»…[735]

«Письмо журналиста, слова второго сорта…»[736] Да, трудясь изо всех сил, автор смог придать этому письму звучание, он больше не надеялся на королевский дар, примиряющий противоречия, смешивающий силу и слабость в одно преображенное единство.

Его книга не была великим повествованием. История техники повествования на протяжении трех веков, как история живописи, была по сути поиском третьего измерения; того, что в романе избегает рассказа; того, что позволяет не рассказывать, а представлять, создавать эффект присутствия. Пересказ отображает прошлое, мизансцена — и сцены — делают его настоящим. Как живописцы изобрели перспективу, так романисты обрели средства к этой метаморфозе в диалоге и в атмосфере; искусство современного повествования представляет собой перспективу между тем, что представляется и тем, что рассказывается. Разве Достоевский не сделал из подобных воспоминаний лихорадочную последовательность сцен? Пересказ Лоуренса до такой степени преобладал над его сценами, что он не находил в этой линейной и протяженной книге того, что захватывало его, что побуждало его писать по двадцать часов в день. Достаточно ли было того, что он обошелся без простых эффектов, без стремления доставлять удовольствие, без уступок? Как он мог быть уверен в том, что избежал вульгарности? Отсутствие заранее продуманной перспективы, следование за собственным дневником вело его к отсутствию художественной перспективы, к действию, которое развертывается в едином плане. Дикость дисциплины в его охране, эти люди, которых хлещут кнутом, которые бродят вокруг него, всегда со свежими шрамами, в то время как он читает «Смерть Артура», которые все время выступают яростным противоречием тому, что в нем есть самого чистого, его воле к победе и его решимости не допустить, чтобы хоть один человек был убит напрасно, весь этот задний план зла, так хорошо выражающий, в своей упрямой оппозиции всякому идеалу, тот абсурд, который Лоуренс остро чувствовал — и из этого он не смог сделать ничего, кроме куска кровавой живописности.

По меньшей мере, эта книга, если рассматривать ее только как мемуары, могла бы обнаружить через своих персонажей тайну, которой был одержим автор. Какая жизнь была в этих персонажах? Арабские не выходили за пределы живописности, английские — за пределы наброска. Какой читатель, закрыв книгу, «узнал» бы Джойса, Янга, Клейтона? Персонаж, охарактеризованный подробнее всего, Фейсал — не был ли это лишь парадный портрет?

На тайну персонажей нельзя пролить свет в форме защитительной речи…

Он сомневался в том, что знание человека — это знание его секретов, настоятельно желая, чтобы и его самого не путали с его секретами. Но достигал ли он иначе того потока иррационального, в котором персонаж обретает жизнь и зачаровывает великого мемуариста так же, как великого романиста, Сен-Симона так же, как Толстого? Этих персонажей, увиденных в действии, он инстинктивно сводил к одному определению, заключая их в том значении, которое так часто им навязывало действие. Ни один из них не несет в себе зародыша своей будущей судьбы; кажется, что события не выводят на поверхность какую-либо их часть, прежде невидимую, а навязывают им полную метаморфозу. Какая часть рыцарственного Ауды имеет отношение к его переговорам с турками? Какая часть Фейсала, сарацинского принца, судьи израильского — к его переговорам о сепаратном мире[737]?

Лоуренс ожидал, что в его книге, как в книгах его учителей, неожиданные поступки будут прояснять глубинную тайну человека, от которой они исходят. Но он, кого товарищи не могли застать врасплох — кроме единственного раза, когда Зеид растратил доверенные ему средства — склонялся к общепринятому в отражении персонажей. Жадность Ауды была для него менее удивительна, чем для его читателя. На протяжении всей книги, в которой сложность играла такую значительную роль, не сильнее ли всего выражается она в персонажах простых, второстепенных? Душа Абд-эль-Кадера была, несомненно, непостижимой, и читатель принимал это лишь потому, что знал: Лоуренс отражает факты. В вымышленном повествовании этот алжирец был бы неприемлем; однако персонажи великих мемуаристов — это персонажи, в которых читатель верит, даже если знает, что автор их выдумал…

«Весь финал — это антикульминация».[738] Возможно, сначала это было потому, что в тот момент, когда он писал, для него не было тайной, к чему привело завершение этой эпопеи. Но Мелвилл и даже Конрад нашли бы за пределами той атмосферы, которой Лоуренс, может быть, и достиг, высший источник поэзии, создающей из обмана и отчаяния не оцепенение, а трагедию. Одиночество и внутреннее поражение, тщета всяческих эпопей — это тоже мощные средства искусства. То, чего он не достиг — преображение, которое вырвало бы их из его воспоминаний, чтобы основать их на значимости, заставить достигнуть вечности.

И восстание стало лишь рамкой для того ecce homo, которого избивали, как другого, терзали, как другого. Лоуренс начал писать после беседы с Фейсалом на конференции[739], на первый взгляд, апеллируя к истории против несправедливости, а на самом деле апеллируя к искусству против абсурда. Не только восстание хотел он спасти от абсурда, но и свои собственные действия, собственную судьбу. Единственное средство, которым может дух избежать абсурда — вытащить его из мира, постигнуть его и выразить. Мало-помалу, без изменения рамки, восстание отошло на второй план, а на первый поднялась абсурдность жизни для человека, которого приводит к одиночеству непоправимое отличие от других и размышления, которые оно навязываает. Сюжет книги, которую он считал, что пишет, стал битвой беспощадно избиваемого существа с презрением, который он обнаружил к определенным влечениям в самом себе, с заново чувствуемой фатальностью, вместе с жестоким унижением, как постоянное недоверие к своей воле — против жестокой решимости того же существа убить своего демона путем завоеваний и трезвого взгляда. «Я начертал звездами по небу свою волю…»[740]

Преследуемые турки, Фейсал в Дамаске, сам он, легендарный, в легенде одновременно возвышенной и смехотворной, и утомленный всем, вплоть до самой смерти, кроме этих страниц, рассыпавшихся у него в руках — был ли он неправ, веря, что такая борьба достойна «Карамазовых»? То, что он оплатил свое откровение тяжелейшей ценой, то, что это отличие исходило или не исходило из какого-либо недостатка, не ставило вопрос ни о ценности, ни о смысле; нет человека, даже среди самых здоровых, который бы мог основать жизнь в духе, если бы не прятался при случае в свои размышления. Человек абсурден, так как не властен ни над временем, ни над тоской, ни над Злом; мир абсурден, потому что подразумевает Зло, и потому что Зло — это грех мира.

Эта драма была выражена во всем, что отделяло Лоуренса от арабского движения; его рассказ был рассказом о том, что привязывало его к этому движению. То, что действительно отделяло его от восстания, то, что он хотел выразить, чтобы его книга стала великой — что любое человеческое действие запятнано по самой своей природе. Портрет, который он хотел сделать — человек с содранной кожей, который смотрит на все, что относилось к нему или могло бы относиться, с трезвостью, отравленной атеизмом по отношению к жизни.

Этот человек, казалось, заботился лишь о маскировке, так же, как когда-то скрывал, кто был тайным воодушевителем Восстания. Чтобы следовать, как он решил, порядку своего военного дневника, он начал свой рассказ с высадки в Джедде: и, перечитывая его, когда уже написал шесть первых книг, он до такой степени почувствовал свое отсутствие в них, что во время полета в Каир добавил к ним введение. Там он ясным — но отвлеченным — языком сказал то, что хотел сказать: «Меня вело сначала влечение к свободе; я до такой степени поставил себя ей на службу, что перестал существовать; я жил под постоянной угрозой мучений; моя жизнь то и дело пересекалась «странными желаниями, что разжигали лишения и опасность»; я был неспособен подписаться под верованиями, которые сам возбуждал, чтобы поставить на службу моей стране для войны; мы познали жажду уничижения; я перестал верить в свою цивилизацию и во всякую другую, и не знал более ничего, кроме напряженного одиночества до грани безумия; и то, что я помню прежде всего — это мучения, ужасы и ошибки».[741]

Где же было это уничижение, ужасы и ошибки? Всякий священник знает, что отвлеченное признание немногого стоит. Конкретным признанием здесь было бы поместить себя в сцену, где совершалась бы ошибка, воплотиться в призраке, который говорил бы «я». Закончив свой первый рассказ, он заново почувствовал, насколько то, о чем заявляло это введение, далеко от самой книги. На протяжении всей книги, казалось ему, он говорил лишь о самом себе. Тогда он описал кризис интроспекции в свой тридцатый день рождения — свой портрет. Фигура ясная и жестокая, но снова отвлеченная: скромность, порожденная стыдом перед своей физической стороной и разладом с ней; неизменное раздвоение, создававшее в нем «постоянный трибунал» для него самого, гордыня; желание славы и очарования, презрение к этому желанию; неумолимая воля; недоверие к идеям, жажда избежать всего умственного, мучительное любопытство к самому себе, которое заставляло его пытаться увидеть себя в глазах других; отсутствие всякой веры и поиск меры своих сил; жажда уничижения (на этот раз от первого лица); отвращение, такое, что «только слабость удерживала от духовного самоубийства», наконец, в целом: «Я не любил того себя, которого мог видеть и слышать…»[742]

И этот человек говорил: «Фейсал был душой храброй, слабой, несведущей, который пытался делать то, на то годен был лишь гений, пророк или великий преступник. Я служил ему из жалости, и этот мотив унижал нас обоих».[743] «Семь столпов» то и дело демонстрируют обратное… Введение было введением скорее к его тайным воспоминаниям, чем к его книге; его драма, его портрет были написаны на полях; и только воплощение этого портрета создало «Семь столпов», не историческую фреску, но книгу, вставшую в один ряд (если и не по гению) с «Карамазовыми» и «Заратустрой», великую книгу-обвинение, о которой он мечтал.

Мало-помалу, поскольку все эти схватки закончились запоздалой и унылой победой, и главным образом потому, что бессознательно искусство вытеснило для него действие, арабская эпопея стала в его душе средством грандиозного выражения человеческого ничтожества. Итак, «я написал это, чтобы показать то, что может сделать человек», тайное эхо его гнева в Париже, сменилось горьким словом «триумф», которое он добавил в подзаголовок: «я написал это, чтобы показать, что с нами могут сделать боги…»[744]

Для абсолюта триумф смехотворен, но так же смехотворен триумфатор. Лоуренс чувствовал это более чем ясно, и в этом был тайный смысл таких эпизодов, как в госпитале или в Дераа, точных или нет. Трезвый автопортрет человека — если бы в мире был хотя бы один человек, способный быть достаточно трезвым, рассказывая свою жизнь — был наиболее ядовитым обвинением против богов, какое только можно представить: и тем больше, чем более великим был сам человек. Трезвый герой, стоило только ему проникнуть в эту запретную область, не имел выбора иного, чем вступление в абсурд или первородный грех. Но сказать «вот человек» — будет выражением человеческой тайны лишь при том условии, что в мир будет брошено нечто большее, чем еще одна исповедь с умолчаниями…

Природа Лоуренса была противоположна исповедальности, как из-за его неистовой гордыни, так и из-за его неистовой скромности. По меньшей мере, той скромности, которая происходит из страха отдать добычу читателю, как у персонажей русских романов, которых одержимое стремление к публичным исповедям не освобождает от навязчивого страха стать смешными; и также из того, что Лоуренс судил с пренебрежением почти обо всем, чего он достиг — разумеется, менее важном, чем то, чего он мечтал достичь. Его опубликованная корреспонденция в целом выдает на удивление больше благородства, чем он признавал за собой в «Семи столпах» (за исключением его желания щадить жизни своих боевых товарищей[745]). Он говорил, что прежде всего помнит свои ошибки, и почти не показывает их (поражения — да, но они не лишены величия): он говорит, что предпринял кампанию ради любви к одному из своих товарищей: и умалчивает об этом товарище.

Ему пришла мысль еще раз переписать свою книгу. Но что из этого могло бы выйти? Эти страницы были написаны, когда он подхлестывал свою память бессонницами, через шесть месяцев после взятия Дамаска. Когда они были потеряны, то восстанавливались изнурительным усилием. Правка не изменила оптику: ему не удалось переписать все и потерять то напряжение волны, которое, по меньшей мере, оставляло в награду историческое свидетельство, казавшееся ему теперь таким тщетным. Почему тот демон, которого он обуздал два раза, победил его на третий? Это был он сам.

И тончайший яд еще исходил от этих страниц, которые распадались у него под пальцами. Так глубоко, как он был озабочен художественным успехом этой книги, он не был озабочен ничем. Кто бы ни писал свои мемуары (если не с целью очаровывать), судит о себе. В этой книге, как во всех мемуарах, были два персонажа: тот, кто говорит «я», и автор. То, что сделал Лоуренс, воплотилось в действующем лице: то, кем он был — в очистителе и судье самого себя, в писателе. Этот писатель (не столько как художник, сколько как судья) должен был позволить Лоуренсу подчинить себе свою легенду, вместо того, чтобы он подчинился ей: он в умственном плане должен был служить эталонному Лоуренсу, как отказ от любых достижений служил ему в моральном плане.

Речь более не шла о литературном таланте; но о бытии, человеческой плотности. Лоуренс знал, что величие писателя не столько в проповеди, сколько в том месте, откуда он говорит; что Толстой, который раскладывает по полочкам раненого персонажа, созерцающего сумеречные облака Аустерлица[746] или банального чиновника Ивана Ильича[747] перед лицом смерти, не менее велик, чем Достоевский, заставивший заговорить великого инквизитора[748]. Толстой вызвал бы через смерть самого скромного арабского бойца грандиозное и горькое чувство Восстания; потому что он обладал талантом Толстого, но прежде всего потому, что он был им, Львом Николаевичем. Сила ответа Христа перед женой прелюбодейной[749] не исходила от таланта евангелистов. И демон абсурда вновь являлся в самом жестоком обличье: если Лоуренс не выразил того человека, которым он считал, что был, то не потому ли просто, что он им не был?

А если он не был этим человеком, то он не был ничем.

Но тот человек, за небытие которым он считал себя виновным — кем он был? Оболочкой эталонного персонажа, который заменял бы, даже если только для самого Лоуренса, его легенду, Лоуренса Аравийского. Об этом персонаже он с самого начала знал, чем он не был, и очень плохо знал, чем он был. Современный индивидуализм звал своего героя, но не постиг его. Если оставить в стороне искусство, Заратустра — не величайшая сила, а величайшая слабость Ницше…

Идея великой личности вмещает два человеческих образа. Первый — образ человека, который свершил великие дела, и который, предполагается, готов свершить и другие, в других областях. Он становился все менее и менее убедительным по мере того, как действие все больше и больше связывалось с техникой, и тогда великая личность вынуждена была однажды достигнуть точки, в которой техника возобладала бы; современная мечта, как и мечты древнейшие, желает, чтобы диктаторы были стратегами, но не верит в это. История все меньше и меньше кажется нам гарантией величия. Лоуренс теперь считал, что знает, с какой легкостью люди принимают за великих людей тех, кто всего лишь встретился с великой судьбой.

Другая фигура более сложна, потому что в ней смешиваются самые разные типы. Но вся она исходит из той области, которой Лоуренс посвятил свое становление и свои мечты: литературы. Для его воображения, как и для нашего, Ницше не был профессором, которого мать звала Фрицем и который, кроме того, писал великие непризнанные книги; Достоевский не был литератором, подверженным болезни и игре; каждый из них прежде всего был персонажем мифическим, рожденным из всего, что он написал, как персонаж романа рождается из всех слов, уготованных ему автором. Мечта, которую мы создаем из таких личностей — это кажущееся умение отвечать тем, что они написали, на вопросы, которые они поставили перед жизнью и перед людьми. Они ответили на все, потому что они суть один сплошной ответ. Они достигли вершины духа, которая возвышается почти над всеми улицами, и которая возвышалась бы над их поступками, если бы эти поступки стали равны их гению. Однако эта «вершина» имеет лишь одно название: это истина. Великая личность в этой области, несколько смутной, где смешиваются искусство и мысль, — это человек, для которого сущностная истина является выраженной.[750]

Но родство, объединяющее Ницше с Ницше-образцом, нарисованным смертью, всегда гипотетично, и великая мысль, в лучшем случае, лишь предполагает величие личности. Эта личность хороша не столько в пространствах своих интеллектуальных средств, сколько в своем воплощении. Редко бывает, чтобы мученик своих мыслей не создал для нас иллюзию значительной личности, пусть и не мог дать нам ничего, кроме уверенности в своей стойкости. Потому что великая личность, если она жива, находится в связке между мыслью и действием. Тот, кто умирает за свои мысли, предполагается, что и жил ради них. Та великая личность, которую смутно представлял Лоуренс — которую смутно представляют многие из нас — это воплощенная истина, ставшая живой: Ницше, ставший Заратустрой. Он мечтал не об авторитете, но о владении собственной полнотой: ничего другого он не желал более страстно в этом мире, и ничто другое не было ему так чуждо.

Он всегда был в глубоком внутреннем разладе. «Я хорошо сознавал пучок сил и сущностей, которые были во мне; но их характер оставался спрятанным»,[751] — думал он в Аравии. Такая дислокация была немалой частью его силы, когда бросала его в действие; за пределами действия она была лишь страданием. Тем, что безотчетно зачаровывало его, было существование этого центра, отсутствие которого было для него нестерпимым, этой непобедимой плотности, которую Достоевский выразил в своем старце Зосиме[752].

Это глубокое и полное единение существа с самим собой было для него навязчивой идеей, потому что он чувствовал в нем свою способность к тому, что искал сначала в действии, а потом в искусстве: к победе над чувством зависимости человека. Но это высшее сознание — если и не обязательно христианское, то, без сомнения, обязательно религиозное. Великая личность, которую представлял себе Лоуренс — это святой или пророк, за минусом Бога. Гете никогда его не интересовал, и Шекспир был для него «воплощенный поэт, но интеллект второго порядка». Человеку трагическому нечего делать с мудростью: трагическое не может быть для него лишь этапом жизни, пробой на пути к спокойствию: потому что тело или душа в нем неисцелимы. Он ищет не спокойствия, а неуязвимости. Зосима неуязвим. Английский судья, оглашая приговор Ганди[753] (кстати, весьма суровый), в своем слове добавил: «Даже ваши противники смотрят на вас как на человека высоких идеалов, благородной и даже святой жизни…» И все же, если бы судья оскорбил его, то ничего бы не изменилось.

Но в таких личностях все воодушевляется той страшной силой смирения, о которой говорил Достоевский, она далека от того, чтобы быть владением индивидуума самого по себе, для него это проигрыш: он сгорает вместе с тем, что хотел бы сжечь в себе, и пылает в этой метаморфозе причастия.

Однако Лоуренс, одна из самых религиозных душ своего времени, если понимать под религиозной ту душу, что до глубины чувствует мучение быть человеком; Лоуренс, который получил религиозное образование в Англии, обучался у иезуитов во Франции[754], мать и брат которого стали миссионерами, который называл «Карамазовых» пятым евангелием[755] — не написал на девятистах страницах своих писем (и книг) даже пятнадцати строк о христианстве[756]. В нем, под его гордыней, было если не смирение, то, по крайней мере, яростное и прерывистое стремление к самоуничижению — то через дисциплину, то через почитание; ужас перед респектабельностью; отвращение к собственности, к деньгам, бескорыстие, принимавшее в нем форму благотворительности; глубинное сознание своей виновности, за которыми следовали его более мелкие ангелы и демоны: зла, ничтожества, почти всего, что терзает людей; жажда абсолюта, инстинктивная страсть к аскетизму. Этим, казалось, он напоминал Иисуса, который, вечно на кресте, страдает среди всех в последнем одиночестве. Но он не верил больше в религию «своих», как не верил теперь в их цивилизацию. И в нем была черта в высшей степени антихристианская: он не ждал своего отпущения грехов ни от кого, кроме себя. Он не искал умиротворения, но искал победы, завоеванного покоя. «Одна из самых болезненных вещей в жизни — прийти к открытию, что не так уж ты и хорош. Мне не нужны сравнения, я не сопоставляю себя с такими же людьми, как я. Где-то есть Абсолют, только это и идет в счет: и мне не удалось его найти. От этого — чувство существования без цели».[757]

Абсолют — это последняя инстанция человека трагического, единственно эффективная, ибо только он может сжечь — даже если вместе с самим человеком — его самое глубокое чувство зависимости, упрек в бытии самим собой.[758]

Глава XXXVI.

Лоуренс чувствовал себя в Англии более чуждым, чем после возвращения из Дамаска. В Англии, в Европе, в жизни. Неумолимый разлад, напоминающий тот, что предшествует религиозному обращению, разъедал для него мало-помалу все формы жизни. В Лондоне, где он больше не ощущал себя одним из своих, он все больше чувствовал себя эмигрантом из неведомой страны, где все, что европейцы имели общего между собой, с давних пор было ему безразлично.[759]

Начиная с денег. Он распределял многие миллионы фунтов, а после его освобождения от должности[760] пришлось настаивать, чтобы он притронулся к ста десяти фунтам…[761] Его отец — триста фунтов в год и пять сыновей — выказывал к деньгам «презрение идеалиста»; как и его мать. Сам Лоуренс не испытывал нужды ни во время своего сурового бродяжничества, ни в Каркемише, ни во время восстания — по меньшей мере, для себя.[762] Самые чистые из его доходов — из министерства и Колледжа Всех Душ — ушли на покупку нескольких картин, приобретение для Британского музея рукописи Доути (последний не знал, кто ее оплатил[763]), выполнение иллюстраций для будущего издания его книги[764] — или же были розданы.[765]

Чувство, которое он испытывал к деньгам[766], было в буквальном смысле религиозным. Примитивная теократия или примитивный коммунизм обеспечивают каждому средства к существованию, не допуская, чтобы приобретение могло вмешаться в его действия, и это чувство обитало в его сердце. Так как всякое действие, смысл которого — приобретение, было чуждым ему, деньги были для него лишь демоном, вынуждающим человека отвергать те действия, которые были бы достойными в его глазах. Он отрицал деньги в той мере, в которой они меняют человека, называл проституцией все, что исходит от них. Он допускал, на худой конец (не без отвращения), что его книга будет продаваться, но ради того, чтобы она продавалась, он не собирался изменить ни строчки; если он получал от министерства хотя бы скудное денежное содержание, то лишь потому, что между этими деньгами и тем, что он делал, не устанавливалось никаких связей. Колледж Всех Душ не заключал с ним договора ни о чем — даже о том, чтобы он завершил свою книгу — и он уже подумывал о том, чтобы покинуть его, как покинул он свою квартиру. Он мог принимать деньги (часто для того, чтобы их раздать) лишь на том условии, что ради их получения сам он не будет вовлечен ни во что.[767]

И что принесли бы ему деньги? Признание? Для него это было смешно. Он жаждал обитать в воображении людей, а не чтобы его признавали.[768]

Власть? К власти как таковой он был равнодушен: даже в Аравии он три раза просил отставки.

Удовольствия? Без сомнения, ничто так не разделяет людей, как их чувства. Его исключительная память, которая хранила спустя годы воспоминания о местностях, о солнце, блистающем на змеях Сафры и на снегах Эдома, была по отношению к живым существам бесконечно абстрактной, не считая тех случаев, когда он призывал ее ради того, чтобы действовать или писать. Случайно столкнувшись на улице со своим отцом, он извинился, но не узнал его[769]; он, не смотревший человеку прямо в лицо, только искоса, не забывал имена своих боевых товарищей, но забывал их лица. Вегетарианец, непьющий, некурящий[770], он развил лишь одно из своих чувств: осязание. Песчаные ванны, погружение в источники или в море были единственными элементами наслаждения в его рассказах. «Людей интересовало столько всего, что было противно моему самосознанию. Они говорили о еде и болезнях, о забавах и удовольствиях, со мной — а я считал, что признать наше обладание телами уже достаточно унизительно, чтобы дополнять это подробностями и недостатками».[771] Он испытывал удовольствие от ощущений[772], разве что когда с ожесточенностью лишал их себя. Из семи смертных грехов большинство объединяет людей, но он не знал почти ни одного, кроме того, что сильнее всего разделяет их — гордыни.

Женщины не занимали места в его жизни. Как и деньги, они отвращают мужчину от его призвания. «Нет ни одного из мужчин, которыми я восхищаюсь, кого они не заставили бы унизиться или не погубили бы». Сексуальность преображает их в сотоварищей, но не для него. А любовь, самая мощная защита человека от абсурда и от смерти, любовь, которая, возможно, не была чужда его связи с исламом, исчезла вместе с тем неизвестным, кому были посвящены «Семь столпов».[773] О другой вечной связи между человеком и землей, о ребенке, бесполезно даже говорить.[774]

Ведь жизнь, вновь обретенная тем, кто вернулся из ада, на краю своей абсурдности начинает сиять, как божественный дар; она принимает форму радости, которую вернувшийся носил в себе с самого начала. Абсурд — как говорят крестьяне о несчастье — стерся: он уже включен в счастье, каким бы оно ни было; это его ахиллесова пята, и многим из тех, кто страдал на политической каторге, для избавления, кажется, достаточно было увидеть лицо своего ребенка — и даже еще меньше… Но среди искушений, которым Лоуренс мог поддаться, искушение счастьем не присутствовало.

Еще больше, может быть, чем его безразличие к деньгам, амбициям и счастью, его отделяла от соотечественников страсть к тому, чтобы его мысли, в этическом плане, становились действиями. Для него мало значил тот Заратустра, который позволял Ницше сохранять привычки отставного профессора. Запад покоится на мощной основе страстей, на поверхности которой мысль всего лишь играет, как отражение; эта мысль, строгая в применении к области естественных наук, всецело гипотетична, когда она применяется к людям. С уверенностью в том, что суть достоинства мысли — это ответить на вопрос: «как жить?», и сделать из этого ответа свою жизнь, Лоуренс, быть может, сначала встретился в вере своей матери и брата; затем — у тех писателей, которых он считал великими. Из тех, кем он восторгался: Уитмен, Толстой, Достоевский, Ницше, Мелвилл (я не говорю о тех, кем он был зачарован, как Доути), нет ни одного, кто не был бы одержим Библией, Евангелием. Ислам с его сорока тысячами пророков все время в сходных терминах ставил проблему мысли и неизменно игнорировал всякую мысль, которая не меняет жизнь. Запад в течение веков не ведал никакой моральной жизни помимо религии, потому что христианство связало мораль и творение, оно было историей, движущейся от первородного греха до каждого христианина и проходящей через Иисуса. Но для Востока, который не интересовался вопросом о сотворении мира, моральная драма была непосредственной, и она начиналась, когда Бог являлся лишь собственным продлением в бесконечность. Всякая внутренняя жизнь, от Магриба до Индии, основана на стремлении освободиться от самого себя. Пророк — это тот, кто придал этому стремлению средства к действию, тем больше убедительные потому, что он лучше своих предшественников осознал смертельный разлад, который противопоставляет его миру, и сумел создать из этого разлада новую гармонию.

«Края пустыни усеяны обломками погибших верований».[775] На Востоке встречается множество неудавшихся пророков, ставших лишь полубезумцами. Но все они искали того же Бога, отвечали на тот же зов, который слышал Лоуренс. Точно так же для него люди почитали кумиров, увлекаемые своими страстями в широкие врата ничтожества. Точно так же для него мир не был тем, чем он казался, и в нем самом жил другой — тот, кому он был так же чужд, упрекая себя за то, что он — это он, как чужд он был сейчас той Англии, в которую вернулся. Ничтожность того, на чем соглашаются друг с другом люди, он пытался выкрикнуть в своей книге, которая была одновременно его уходом в пустыню и его проповедью, и в которой он не находил ничего, кроме своего смехотворного образа. Но там он нашел, если не свой увеличенный образ, то, по меньшей мере, судорожное обвинение из мира «Карамазовых», от которого его драма снова отличалась. Достоевский, создав с помощью своих персонажей убежище, которое позволяло ему существовать, жил так же, как каждый из нас, разве что более мучительно; Лоуренс искал образ жизни.

Для того чтобы поглотить то непоправимое, что он носил в себе, пророк совершил бы метаморфозу богов в плоть и кровь; великий поэт — метаморфозу мира в вымысел; человек трагический — метаморфозу самого себя, иногда в мертвеца. А Лоуренс не был ни пророком, ни великим поэтом, лишь человеком, одержимым абсолютом, в котором конвульсивно билась энергия и недюжинные достоинства, и который умирать не хотел.

Чувство зависимости, подобное раковой опухоли, сознание рабства человека перед судьбой, из которого происходила двусмысленная тяга к несчастьям, нельзя было победить иначе, чем с помощью героизма или саморазрушения, принесения себя в жертву на благо людей или идеи, которую мы делаем из самих себя. Герой непреклонно тяготеет к своей гибели. Если героические мифы звучат сквозь века так величаво, это потому, что Прометей должен быть прикован на Кавказе, что пламя костра Геракла освещает уже первый его поход против чудовищ. Ибо герой-победитель вновь вступает в борьбу: нет высшего героя, чем тот, кто вовлечен в битву не с чудовищами, а с богами. Но если он вступает в нее, то ради спасения людей. Тогда как в его одиночном конфликте, столь же неисчерпаемом, который направлял Лоуренса против судьбы, единственной ставкой была та концепция, которую имел Лоуренс о себе. Его восстание против его чувства зависимости толкнуло его к великому делу свободы (полностью чуждому его идеологии, если не его натуре), как Байрона толкнуло в Грецию: но для того, к кому не поспешила спасительная смерть в Миссолунгах[776], путь к спасению исчезал. Подлинный противник, зависимость, обрел свое лицо, и человек оказался один на один со своими саркастическими богами. Итак, бесплодный герой понял, что больше всего он тяготеет к тому, чтобы идти на костер: он не может больше ничего противостоять богам, кроме самого себя. Он не может повергнуть в небытие судьбу, заключенную в нем, не повергая в небытие самого себя. Он был близок в своем роде к тем восточным самоубийственным сектам, пылкость которых рождается не столько из отвержения мира, сколько из надежды победить богов в молниеносную секунду.

Снова его ужасное одиночество было не лишено трещины, и в нем обитало братство, если не с людьми, то, по меньшей мере, с рабством, которое он делил с ними. Хотел он этого или нет, разрушение, к которому он взывал, приближало его к их уделу. Он нуждался в самоубийстве, которое не закрывало, но выламывало врата смерти, он нуждался в древнем кровавом дожде, от которого поднимаются всходы: Кириллов хотел стать основателем секты, и побежденные боги были в нем и в других опустошенных сердцах: его самоубийство — это проповедь.

Но даже эта смутная надежда, которая не была чуждой Лоуренсу в то время, когда он писал, не перевешивала ужасное возвращение Ангела. Он уже знал подобное в Аравии, но тогда он не оставался беззащитным. После пыток в Дераа он считал, что «цельность его личности была непоправимо разрушена».[777] Страдание, как и смерть, есть сама печать человеческого рабства. Но Лоуренс полностью отдавал себе отчет в том, что снова рискует подвергнуться мучениям, когда снова вернется за линию фронта — и все же возвращался.

Призрачная абсурдность Европы, в которую он возвратился, провал его попытки выразить себя, его утомительная легенда и то, что он ставил под вопрос себя самого, его тюрьма, вновь запертая с восхождением на трон Фейсала, диалог с Хуссейном — все это влияло на него дольше, чем мучения в Дераа. Предоставленный сам себе в мире, который оставался пустым, сколько бы крови ни было пролито — за какую линию фронта мог бы он теперь вернуться?

Авиация приносила ему ежедневный риск, которым так отличалась его драма в Аравии. Он подумывал о том, чтобы завербоваться туда, в 1919 году, после возвращения из Дамаска; и потом, на конгрессе[778] в Каире, где много раз встречался с начальниками ВВС, чтобы уточнить ее действия в управлении Месопотамией. Сэр Джеффри Сальмонд уже предложил ему служить вместе с ним.[779] Если это не было решением вопроса, то, по крайней мере, было средством прекратить его искать. Но в ВВС, как и в гражданской авиации (а ей было уже тридцать пять лет…), как в археологии, он остался бы полковником Лоуренсом. И то, на что он решился прежде всего, потому что не мог отдать ничего, что было бы достойным той части его самого, которую он собирался сохранить, было разрушение его идентичности. Для тех, кто знал его, он был Т.Э., и это мало что значило. Но он собирался бежать от всех этих взглядов, жаждущих видеть в нем героя, ведь он не мог простить себя за то, что им не был, потому что тогда перед ним поднималась единая обвиняющая фигура, неисчерпаемая и всегда одинаковая, воскрешающая его бессилие и его провал.

Оставалось одиночество. Построить еще один Поул-Хилл? Первый сгорел, когда он вел переговоры с королем Хуссейном[780], как будто затем, чтобы обозначить для него, что иллюзия побега отныне напрасна. Поул-Хилл с его книгами и пластинками хранил уединение от мира, оставляя из него лишь то, чего люди ожидают от вечности. Что делал бы Лоуренс в каком-нибудь другом Эппингском лесу, в плену книг тех людей, что были способны выразить себя, одинокий житель отвергнутого им мира? Он верил, что искусство спасет его, когда ничто спасти не сможет, но тогда он жил надеждой оказаться в нем мастером, а не незваным гостем. Печатать стихи на ручном прессе — это не способ избежать самоубийства. Куда бы он хотел теперь бежать, если не мог бежать в духовный мир? Он обнаружил в своей типографии ту же тоску, что на улицах Лондона, где он бродил один, и к нему снова и снова возвращалась та усталость, в которой он узнавал предвестие небытия. «Люди принимают как должное, что у меня достаточно денег или намерения их делать: а у меня вовсе их нет, и я никогда не стану работать ради этого — и не сделаю денег».[781] Он покинул колледж Всех Душ. «Чтобы быть хорошим fellow, нужны три вещи: хорошо одеваться, уметь блестяще болтать и разбираться в марках портвейна. Мне безразлична моя одежда, я люблю тишину и не пью». Семейный дом в Оксфорде был покинут. Он подумывал о том, чтобы стать смотрителем маяка…

Но одиночество в тридцать пять лет требует состояния благодати; а он знал по своим бессонницам, что ни о какой благодати речи быть не может. «Мне очень трудно ничего не делать…» Праздность уже наделяла всемогуществом его память, еще более беспощадную, чем люди, изводившую его лишь горькими воспоминаниями. Весь мир не мог заставить его до такой степени вкусить своего рабства, как заставлял он сам себя.

Поступить в береговую охрану[782] под чужим именем? Уединение, присущее морю, возможность действовать… Он предпочитал контрабандистов Государству. Он больше не надеялся на победу, но попытался организовать свое несчастье.

В августе несколько человек узнали, что полковник Лоуренс, создатель королевства Ирак и принципалитета Трансиордания, посланник при короле Хиджаза, советник Уинстона Черчилля по Среднему Востоку, спустя месяц после своей отставки был зачислен под вымышленным именем в королевскую авиацию рядовым. [783]

Всякое кардинальное решение отвечает на предписание бытия в целом, а не на некие мотивы.

Выдержал бы Лоуренс такую жизнь? Он вовсе не был в этом уверен. Он решил положиться в этом на свою волю, и знал, что она незаурядна. Когда он покинул армию, все это могло казаться жалким поиском рекламы (его врагам уже казалось…); когда не оставалось ничего, кроме силы воли, было маловероятно, что его нервы, более чем потрепанные, выдержали бы это; смог бы он приспособиться, стать похожим на тех, с кем собирался объединиться? Это то, на что он иногда надеялся. Он играл напропалую, зачарованный, как во время своего отъезда в Пальмиру, той неповторимой минутой, которая оплачивается лишь риском для жизни, ему казалось, что он снова схватился обеими руками за свою судьбу. Великий игрок играет, чтобы проиграть, зная, что также он может и выиграть: проиграть игру — это не значит швырнуть деньги в сточную канаву. Играть жизнью — не значит убивать себя. Если Лоуренс выбрал ВВС, то лишь потому, что хотел уничижения, но не скуки; и не исключено, что его теневая сторона могла приспособиться там просто из-за присутствия в комнате молодых людей. Нередко перед самоубийством закуривают сигарету или надевают свой выходной костюм. В Лоуренсе, и это составляло часть его трагической игры, была смутная надежда выиграть. Он хотел покончить с интеллектуальностью, которая теперь была для него лишь инструментом обвинения, но хотел жить с необработанными людьми, и знал, что единственное средство это сделать — разделить их удел и их работу; и он хотел жить с ними так же, как когда-то хотел жить с арабами, потому что у него была смутная надежда — бросившись в другой мир, обрести в награду самого себя, пока что ускользающего от него. Возможно, мир низов дал бы ему то, в чем с такой ясностью отказывал ему мир духа. «Особая притягательность принуждала меня к непрерывной борьбе — спроецировать свою личность на новую среду, предлагающую мне мою новую обнаженную тень»,[784] — писал он в Аравии. Но от среды, которая стояла от него дальше всего — прежде всего из-за полного отсутствия интеллектуальности — он ждал большего, чем образ самого себя. Возможно, он ждал метаморфозы. Ничтожества, но уже довольного, отупения, лишенного проблем — или неизвестного персонажа, такого, как тот, что заставила родиться в нем Аравия. В череде абсурдных явлений, где настоящее присоединялось к прошлому, раскопки в Каркемише — к Дамаску, возможно, избегал абсолюта тот вечный человек, над которым история не имеет власти, со времен хеттского рабочего, преклонившего колени в молитве и запечатленного в глине могильных плит, до рабочего английского — и до рядового, у которого вместо имени номер. Противостоять бесформенному человечеству — значит противостоять человечеству фундаментальному. Существо, которое вырастало в нем из самых ужасных дней в Аравии, требовало, чтобы он стал большим, чем некоронованный король Багдада; ставкой здесь было откровение. Даже если это «центральное я» не достигалось в такой конфронтации, не было ли это продолжением его метаморфоз? Иначе что общего было между полковником Лоуренсом и рядовым Россом, между человеком, чье прошлое волновало все юношество, и человеком под вымышленным именем, у которого прошлого не было вовсе? Если этого «центрального я» не существовало, если в Россе осталось бы не больше от Лоуренса, чем в бабочке — от гусеницы, оскорбительная ливрея первого была бы костюмом, который подходил бы его жизни — всей его жизни.

Тревожная часть его надежды, которая содержала в себе другую надежду. Для Лоуренса было характерно совершать поступки, поддающиеся романтической интерпретации — несомненно, он был способен совершить их именно потому, что они несли в себе таковую. Его зачисление казалось некоей человеческой жертвой — безвозвратным уходом, который бросает трагического героя в какой-нибудь Иностранный легион. Но английская армия — не Иностранный легион, и Лоуренс терял в ней свою идентичность лишь в той мере, в какой сам хотел. Однако, если он терял ее там, то и сохранял: если прежний Лоуренс был отвергнут, он не был разрушен, сожжен социальным самоубийством. Лоуренс не порвал со своими друзьями. И совсем не из слабости, но ради игры куда более сложной, которая увлекала его, он прятал в солдатском вещмешке прежний мандат: «Наш глубоко преданный и любимый Томас Эдвард Лоуренс, эсквайр, подполковник нашей армии, кавалер нашего почетнейшего ордена Бани, кавалер нашего ордена «За особые заслуги», облечен правом вести переговоры с королем Хиджаза на правах полномочного представителя большой печати Англии»[785].

Он замечал в Аравии, что ничто лучше не разрушает сознание неотвратимого течения лет к старости, мучениям и вечной суетности вещей, чем поиск каждодневной возможности быть убитым. Он противопоставил судьбе похожий обет. Ремесло солдата — в эти мирные времена — было самым символом рабства, ремеслом того, кто продает свое тело погонщикам. Самая тяжелая рука самой тяжелой судьбы не швырнула бы Лоуренса так низко. Но это рабство было им избрано, и часть его «я», «боковое я», выступала со стороны вечного победителя. Он был рабом, но именно потому, что так хотел; последняя защита человека против абсурда — это абсурдный поступок, как внутренняя ирония — единственная защита раба; гражданские войны заставили нас познать иронию, которая развивается в общих камерах приговоренных к смерти. На решительные призывы своего духа Лоуренс всегда отвечал своими поступками: его зачисление было ироническим поступком, установлением саркастического диалога с судьбой на ее языке.

Слово «судьба» противоречиво. Может быть, его можно было бы уточнить, сказав, что люди, в жизни которых она может проявиться решительными поступками, имеют с ней ту же связь, что связывает великих художников с их творением. Последние действуют не ради совершенства, но ради выражения: вся их сила обращена к этому выражению и питает его, часто непредсказуемым образом; несомненно, одна из черт гения — делать плодотворными свои несчастья, всю область страданий и поражений, которая для других людей — лишь убыток в балансе жизни. Лоуренс, несомненно, хотел быть великим; но он также хотел — желание ступенью ниже — обитать в воображении людей.[786] И он хотел обитать там без уверток — как великий художник; какими бы ни были его слабости, стремится достигнуть своей цели не какой-нибудь хитростью, но благодаря лишь своему таланту. «Что еще мог бы сделать Лоуренс, чтобы о нем все говорили?» — спрашивали его враги. Глупый вопрос, привело ли его в ряды войск желание удивлять, но оно его там поддерживало, в той мере, в какой его зачисление согласовывалось с его легендой, от которой он требовал чистоты. Лишь жертва могла прекратить «эпизод с Лоуренсом» и при этом оставить его неприкосновенным.

Бернарду Шоу, который спросил его: «Какова на самом деле ваша игра?» — Лоуренс ответил: «Вам никогда не доводилось что-либо делать потому, что вы должны это сделать, не желая и не смея слишком подробно спрашивать, почему?»[787] Долг имеется в виду не перед моралью, но перед судьбой. Этот ответ затрагивает те человеческие области, откуда исходят фразы, напоминающие героев Достоевского; те, где на обвинение, которому, кажется, невозможно ответить, перед женой прелюбодейной, звучит: «Кто из вас без греха…» Лоуренс теперь достиг этого центрального «я», которое не уставало его преследовать. Несчастье было в том, что он не мог его сохранять всегда; несчастье всех людей — в том, что они, возможно, не могут сохранять его всегда, разве что в книгах.

Глава XXXVII.

Унтер-офицер[788], экзаменующий новобранцев («Каково ваше слабое место? Счет, орфография?») был немало удивлен, услышав скромный ответ: «Чистка сапог».

Комендант лагеря:

— Чем вы занимались до зачисления?

— Я работал у архитектора на Бартон-стрит.

— Почему вы так хорошо стреляете?

— Часто охотился на крупную дичь.

— Почему вы завербовались?

— Мой мозг очень устал…

— Вы хотите сказать — чтобы поступить в авиацию, нужно сойти с ума?

— Нет.[789]

Этот рядовой, необычный, но примерный[790], удивлял вышестоящих лиц. Вице-маршал авиации, сэр Оливер Суонн, который получил приказ сделать так, чтобы просьбу о зачислении Лоуренса приняли, и не одобрял «все это дело, со всеми этими уловками и тайнами»[791], держал в секрете назначение рядового Росса, номер 352087, на сборный пункт в Эксбридже. Ему пришлось вмешаться после медицинской комиссии: возраст и ранения Лоуренса, и то, что во время медосмотра он едва не свалился в обморок, исключали его из рядов войск.

Военные порядки и обычаи, о которых Лоуренс имел представление, когда записывался, придавали его диалогам с унтер-офицерами, в которых на первый взгляд не было ничего, кроме юмора, всю весомость абсурда, которую он с удовольствием искал.

Новобранцы, как во всех армиях мира, выполняли наряды на работы; Росса назначали мыть посуду, кормить свиней и чистить хлев.[792]

Связанный с Эдвардом Гарнеттом, который опубликовал и отдал на редактирование сокращенную версию «Аравии Пустынной» Доути, он доверил ему гранки «Семи столпов». Сидя под крышей хлева, он перечитывал письмо, в котором Гарнетт уверял, что это значительная книга[793]; потом, вечером, закончив мытье посуды, он отвечал ему: «Не называйте меня художником. Я говорил, что хотел бы им быть, и эта книга — мой опыт в манере художника: так же, как моя война была пристойной имитацией военного дела, а моя политика звучала в лад с тем, что разыгрывали политики. Все это — хорошая подделка…»[794], или писал: «Дорогой Суонн, я не могу спросить у капрала, как механик авиации должен обращаться к вице-маршалу ВВС; поэтому, прошу вас, считайте, что это письмо из прошедшего периода моего существования…»[795]

Он считал, что зачисление в армию и служба в ней находятся в той же связи, что церемония бракосочетания и совместная жизнь; начиналась совместная жизнь. Устрашающая, но менее богатая на сюрпризы, чем он опасался. Его суровые привычки помогали ему без трудностей приспосабливаться к суровости армии; его нервные болезни ослабли. Тупость работ хорошо подпитывала ту смутную иронию, из-за которой Лоуренсу не приходилось их выдерживать: это ведь Росс выдерживал их, под взглядом Лоуренса, сложного и решительного. Рядовые были уверены, что он когда-то был джентльменом; возможно, одним из тех офицеров, которых демобилизация заставила вновь поступить на службу рядовыми. Но те прожужжали товарищам все уши о своем прошлом, а Росс никогда не говорил о своем.[796] Катастрофа, которая привела его в их ряды, имела мало значения. Он одалживал им свои немногочисленные деньги, которые у него были[797], свои книги, никогда не жаловался, не ждал никакого сочувствия. Как и его товарищи, он питал отвращение к муштре, и как они, любил авиацию. Он разбирался в механике лучше их самих и не пытался избегать нарядов. Они чувствовали, что он их не презирает, и были признательны ему за это. Буржуа и интеллектуалы чувствуют инстинктивное глухое соперничество по отношению ко всякому, кто приближается к ним; но эти рядовые ничего подобного не чувствовали. Они тяготели к тому, чтобы уважать своего товарища, который был лет на пятнадцать старше каждого из них, молчаливого, отличавшегося терпением, и подчиненного тому же рабству, что и они. Единственное, что выделяло его из их рядов, это его аскетизм: солдаты больше, чем штатские, привязаны к своим удовольствиям. Но свое пиво и сигареты он раздавал; его аскетизм казался им связанным с драмой, которая завела его в их общество, и не лишенным юмора. В нем была сила, о которой он сам не знал, той же природы, что он проявлял перед Черчиллем: сила, которую несет в себе всякий, кто готов помогать любому, ничего не ждет от других и, кажется, действительно так далек от страстей, что никто не может разгадать, как использовать их, чтобы на него воздействовать. Лоуренс мечтал быть неуязвимым против всех, кроме, увы, самого себя. И, бывало, он становился неуязвимым — если сам этого не воспринимал. «Когда я увидел Росса в столовой, — сказал Бернард Шоу, — у меня было впечатление, что я вижу полковника Лоуренса в окружении адъютантов».[798] Его товарищи нашли в нем то, чего им, может быть, больше всего не хватало: братское превосходство.

Он страдал лишь от исключительной суровости тренировок и от отсутствия любого уединения. «Кругом, стройся по четыре, на месте стой, шагом марш, кругом — и снова, с рассвета до заката!»[799] Уединение мучило его, но он с трудом выносил полное его исчезновение: он находил его, хотя и не в том роде, какой знал прежде, после отбоя, рядом с товарищами, растянувшимися во сне. Бессонница не покидала его: он просыпался вскоре после полуночи[800], и до рассвета размышлял в ночи, оживлявшей вокруг него беспокойный лепет сновидений. Его размышления — была ли это попытка выиграть ту отчаянную партию, которую он вел с самим собой? — не были больше прояснением его тоски. Не то чтобы он ждал покоя. Он ушел достаточно далеко от покоя. Армия отделила его от прошлого, как возвращение в Лондон отделило от Аравии; и он относился к этому прошлому, как к банальной и мучительной тайне, напоминающей тайну жизни, которая окружала его отныне — тайну всякой жизни. Многие из тех, кто окружал его недавно, претендовали на то, что ищут смысл своей жизни, и их духовное наследие почти ничего не создало, кроме этого вопроса. Для тех, кто окружал его теперь, этот вопрос никогда не ставился. Цель их жизни была в том, чтобы добиться продвижения по службе в привилегированном роде войск, авиации, стать пилотами, иногда — жениться и завести детей; чаще — просто жить. Они были запутаны в сети жизни, как и их сны, где обрывки постельных шепотов прорывались в тишину лагеря, которую разрывал шум на рассвете. И эти люди — разве они не были людьми, куда больше, чем те, что передавали друг другу из века в век мировую тоску? Сколько подобных им спали среди великой тишины на половине земли, инстинктивно объединенные своим равнодушием и смутным счастьем в неиссякаемом потоке людей? Тоска может задевать крепкие корни лишь в праздности и одиночестве; его тоска, которую с каждым наступлением дня ставила под угрозу эта суровая жизнь, становилась такой же случайной, как мертвые цивилизации, как сама жизнь. Оставалась лишь тайна человека.

Согнув ноги под одеялом, он писал на своих коленях, не видя того, что пишет.[801] Еще раз он хотел преобразить свой опыт в осознание. Стенографические заметки, моментальные снимки, когда через посредство его товарищей на секунду появлялась тайна, которой он был одержим. Кончик карандаша царапал его колени, он отмечал бесчисленные пощечины, которые инстинктивная жизнь раздает духу, в коротких фразах, рисующих грубый человеческий опыт, как вспышки бесконечности теневой стороны. Жизнь людей была создана из внезапных радостей и горького терпения, мало кто признавал идеи; эта тоска, неотделимая от трезвого сознания, в котором Лоуренс видел само достоинство человека, была почти неизвестна человечеству; ей не было места в метафизическом рабстве там, где каждый час зависел от бедности. Арабы были другим народом, но он знал это, прежде чем идти сражаться вместе с ними; эти люди тоже были в его глазах иной расой, но к которой принадлежал он сам — и он смотрел, как смешиваются с тенью их дневные поступки, как будто следил в микроскоп за этим чуждым народом, в котором текла общая с ним кровь.

Жестокость и унижение были, разумеется, ему достаточно знакомы, чтобы он не удивлялся, встретив их; но он встречал их как непобедимый ответ, когда спрашивал себя о вечной доле человека. Странное путешествие существа, достаточно глубоко отдаленного от мира, чтобы смотреть на лондонскую толпу так, как он смотрел бы на толпу, кишащую у фиванских врат, и пришедшего из самого отдаленного прошлого, с поля боя, принадлежавшего столь чуждому народу, с конференций, где создавал королей, в гущу элементарной массы своих, чтобы с первых шагов найти там демона! Но все же здесь у него было и нечто другое, форму чего он никогда не мог различить, и это было, возможно, то, что он пришел сюда искать; что-то более глубокое, чем зло, и что заканчивалось, быть может, появлением этих темных записок, которые казались лишь хроникой страданий.

Он боялся, что связь, которая установилась между ним и рядовыми, была лишь счастливой случайностью. Но, когда он освободился со сборного пункта (где опасался, что суровость тренировки может отправить его в госпиталь, а затем — к гражданской жизни) и был назначен в школу аэрофотосъемки в Фарнборо[802], откуда его должны были направить в эскадрилью, такая же связь установилась заново. Он был умелым фотографом (отец учил его фотографии еще до того, как он отправился изучать замки Франции и Сирии). То же равнодушие ко всякой собственности, деньгам и общественному признанию, которое он проявлял на сборном пункте, та же страсть к механике и ужас перед муштрой, та же сдержанность, тот же внутренний авторитет мудреца, доброжелательного и способного к юмору, породили то же товарищество, те же дружбы. Прибытие мощного мотоцикла с коляской, предназначенной для товарищей, которых Росс обычно по желанию подвозил, даже если они были заключены в лагере («Надень штатскую шляпу и пальто, и пытайся не выглядеть как летчик[803]!») не ослабило симпатию. Чуть позже появился и граммофон: и на некоторых из его пластинок, с надписями «Девятая симфония» или «Дон Жуан» были записаны упражнения: «Направо, по четыре… Смирно! На пле-чо!»[804] Подозревали, что от него исходили несколько дружеских обращений в министерство на благо несчастных летчиков. Один сержант, про которого говорили, что когда у одного из рядовых после штрафного наряда пошла носом кровь, он ответил: «Я сделаю так, что у него и не только из носа кровь пойдет!» — был уволен: «ВВС не нуждается в личностях подобного рода»[805].

Говорили, что секрет его влияния на простых людей был в том, что «он чувствовал себя глубоко сходным с ними, по меньшей мере, одной своей стороной», будь то самые презренные из арабов или последние из солдат. Мы признаем это чувство христианским, когда оно родилось из ничтожности всякого человеческого превосходства перед лицом общего для всех греха и креста. Религия придала ему форму, как многим другим; но оно существовало и раньше. Скорбный зов абсолюта часто ведет к состраданию: требовательные повеления Заратустры находят тонкий отголосок в доброте писем Ницше. Самые распространенные религии, если редко даруют человеку присутствие Бога, которое обещают ему, то почти всегда приносят ему милосердие. И главное — рядовые страстно любили авиацию.[806] Они чувствовали, что, хотя его мотивы, казалось, не были всецело такими же, как у них, он разделял их страсть, и эта общность привлекала их к нему. С тех пор, как он отказался передавать приказы[807], желание безответственности стало ключом к его морали, он верил, что будет вынужден жить на обочине жизни. Он не ждал от людей ничего, кроме их присутствия и механической последовательности навязанных действий, с помощью которых он мог вырваться из самого себя, как тибетский лама своими мантрами отвлекается от цикла метаморфоз. Для европейцев смысл жизни начинается с ответственности. Но в ВВС, как прежде в Восстании, он чувствовал себя связанным с предприятием, которое разворачивалось в будущее. «Я люблю ВВС — они больше самих себя».[808]

В казармах, куда офицеры никогда не заходили, и их признавали высшими по рангу, но не лучшими профессионалами, Росс стал чем-то вроде племенного старейшины, достоинство которого было равно командиру. Этим солдатам, которые любили авиацию инстинктивно, он давал причины ее любить. Он мечтал о книге, в которой эти жестокие заметки были бы всего лишь вступлением, книге о борьбе человека со стихиями. Авиация всегда была возвышенным братством, где люди объединялись особыми ощущениями и опасностью; тогда, в этой романтической фазе, смешивалось завоевание воздуха и новый английский флот, грядущий «первый флот мира»; Росс делал авиацию приключением, которое соединяло и превосходило их всех, и этот человек, одержимый тем, что не знал собственного смысла жизни, придавал его самым скромным из своих товарищей.

Через пять недель[809] после прибытия в Фарнборо Лоуренс написал вице-маршалу авиации с просьбой, чтобы его назначили в эскадрилью.

Два репортера, один из «Дэйли Экспресс», другой — из «Дэйли Мэйл», три дня спустя обратились к молодым офицерам с просьбой позволить им увидеть полковника Лоуренса. Им на это ответили, что в офицерской столовой такого нет. Тогда они просили позволения увидеть рядовых; им было в этом отказано. Они ждали на выходе из столовой, останавливали летчиков на улице, снимали через решетку фотографии нескольких рядовых, среди которых был и Росс. Его товарищи по казарме, у которых были увольнительные, плохо понимая, что происходит, но очень хорошо понимая, что кто-то хочет сыграть шутку с их другом, разбили им фотоаппараты. Командование сочло все эти события и волнения, которые последовали, «плохо влияющими на дисциплину»[810].

Волнения прекратились: больше не слышно было о репортерах, но те не признали поражения. Лоуренс не знал, что один из офицеров в лагере, который встречал его прежде, сообщил им о его присутствии[811]; они были уверены, что напали на верный след.

В тот же день, когда Лоуренс писал вице-маршалу, государственный секретариат, получив рапорт коменданта Фарнборо, ответил на него приказом позволить Россу проходить службу дальше[812].

На следующей неделе Лоуренс поверил, что выиграл эту партию. Его жизнь снова стала нормальной, хотя раскрытие его личности не прошло без волнений — не среди рядовых, которые в жизни не слышали конференций Лоуэлла Томаса, и для которых Лоуренс был всего лишь каким-то высшим офицером в колониальной армии, но среди офицеров и некоторых унтер-офицеров. Старшина, который вынес Россу штрафной наряд (что тот одобрил), принес ему извинения (чего тот не одобрил[813]). Один сержант обнаружил Росса за мытьем коридора:

— Бросьте это, я найду кого-нибудь другого.

— Что вы, сержант, неужели я на это не способен?[814]

Несколькими днями позже[815] Лоуренс писал Бернарду Шоу:

«Вы спрашиваете, чем именно я занимаюсь в ВВС. Сегодня утром я вычищал кухню, весь день слонялся без дела, а вечер провел за написанием письма Дж. Б. Ш. Вчера утром я мыл тарелки в сержантской столовой (неопрятные едоки эти сержанты: тарелки были все в масле и томатном соусе, а вода для мытья была холодная), а днем съездил в Оксфорд на мотоцикле, навестил Хогарта, чтобы обсудить сокращение арабской книги. Так как сейчас Рождество, мы выполняем работы утром, а днем празднуем. Вообще-то я «специалист по аэрофотосъемке на обучении»: это не означает полетов, но означает проявку офицерских негативов, после того, как они приземлятся: а что касается «обучения» — это значит, что я новобранец, поэтому меня могут использовать как угодно. Три недели я был мальчиком на побегушках. Также уборщиком, клерком, чистильщиком хлева, горничной, судомойкой и билетером в лагерном кино. Все годится для летчиков-новобранцев: но жизнь неплоха, когда первая незрелость исчерпывается. У каждого из нас есть кровать, и нам грозят всевозможные наказания, если их не разделяют двадцать пять дюймов: нас в казарме двенадцать».[816]

Игра с абсурдом не потеряла своих прав. За два дня до того, как покинуть Эксбридж, Лоуренс написал Доути[817]: он собирался добиться для него пенсиона. В тот день, когда он был поставлен на мытье посуды, он получил письмо, в котором Хогарт просил его редактировать биографию Фейсала. Но его корреспонденция с Бернардом Шоу включала для него и нечто совсем иное, чем ироническое удовольствие перечислять свои ремесла. Он встретился с ним случайно: его друг Кокерелл[818], хранитель музея Фицуильяма, собирался взять на себя доставку портрета, который миссис Шоу принесла в дар его музею, и за компанию взял с собой Лоуренса: Шоу не было дома. Бернард Шоу вернулся неожиданно. Они втроем выпили чаю. Лоуренсу понравилась сердечность Шоу, его ирландский юмор, которому не чужд был его собственный; он считал его хорошим критиком — суждения тех, чьими творениями восхищаются, инстинктивно считают ценными — и, прежде всего, критиком, неспособным, чтобы показаться приятным, льстить книге, которую он счел бы плохой. Он отправил ему гранки «Семи столпов»: «Это многоречивая книга, претенциозная и скучная до такой степени, что я больше смотреть на нее не могу… Но это история, и мне было бы стыдно стать единственным хроникером событий и не суметь их изложить; все же, если то, что я написал, не может быть улучшено, я все это сожгу. Мое собственное отвращение так велико, что я не верю, ни что стоит пытаться сделать ее лучше, ни что это возможно. Если вы прочтете ее и придете к тому же заключению, вы придадите мне смелости чиркнуть спичкой: поскольку я не уверен в своем собственном суждении, и кажется жестоким уничтожать то, над чем я изо всех сил работал в течение трех лет…»[819] В письме, которое Лоуренс прочел, сидя на крыше стойла, Гарнетт предложил ему опубликовать книгу; получив отказ, он дружески предложил, чтобы Лоуренс дал ему разрешение выпустить сокращенную версию, ограниченную рассказом о Восстании; это он выпустил сокращенную версию «Аравии Пустынной». Лоуренс принял это с признательностью: если тупая жизнь была необходима ему, чтобы избежать своего демона, то другой мир был ему не меньше необходим, чтобы эта жизнь сохранялась в абсурде. Он сохранял свои намерения относительно издательского дела: в определенные моменты, когда «школа» становилась наиболее суровой, и армейская жизнь приводила его в ужас, он снова мечтал об уединении в каком-нибудь Поул-Хилле. Он всегда отказывался писать ради денег, но его книга была написана без намерения публиковать ее, и только Гарнетт предпринял бы сокращенное издание. Еще один Поул-Хилл — неужели он не стал бы пригодным для жилья, если бы его будущая книга, столь же отличная от той, которую он надеялся написать, не была бы так же плоха, как он считал? Он начал задаваться вопросом: может быть, «Семь столпов» — это не та книга, которую ему не удалось написать, а просто другая книга? «Флюгер моих суждений, который хотел бы считать «Семь столпов» хорошими, вертится в эту сторону, лишь только чувствует благоприятный ветер со стороны друзей. Я продолжаю беззастенчиво упражнять бедный инструмент, и подумываю о том, чтобы направить копию некоторым другим людям…»[820]

«Что за диковинная книга это будет!» — писал он, когда начинал сокращать. Позже: «Я решил вчера в церкви (на параде), что я не должен ничего публиковать. Сегодня я чувствую, что склоняюсь к тому, чтобы опубликовать. Неврастеник ли я, или просто слабовольный?»[821] Еще позже, от недели к неделе: «С рисунками в руках я чувствую себя все меньше и меньше настроенным публиковать книгу, и почти решил вовсе ничего не публиковать…» «…Между нуждой в деньгах и желанием быть забытым…» «Я хотел бы, чтобы эта сволочная книга никогда не была написана!», наконец, в ноябре: «Твердо решил ничего не публиковать из «Семи столпов»; в это же время второй я, обескураженный нехваткой времени, сбивающей с ритма, продолжает корректировать ваше сокращение, с величайшими трудностями[822]…»

В письме, на которое Лоуренс собирался ответить[823], Шоу написал: «Это великая книга».

В тот же день[824] «Дэйли Экспресс» напечатал на первой странице:

Некоронованный король — простой рядовой

Лоуренс Аравийский «в поисках покоя»

ищет случая написать книгу

«Никто не подозревал, что рядовой Росс был некогда человеком, знаменитым во всем мире, который объединил варварские арабские племена, создал два королевства на Востоке и стал единственным белым человеком, которого когда-либо сделали принцем Мекки… Иногда на вечерах он рассказывал удивительные истории о Востоке, о диких племенах, о захватывающих битвах, испытаниях и чудесных походах через пески пустыни…»[825]

Статья продолжалась. Назавтра вышла другая статья. Другие газеты подхватили тему. «Разоблачение» Лоуренса стало сенсационным фактом.

Мог ли позволить штаб авиации не принимать его во внимание, как сделал он это, приказав коменданту лагеря продолжать обучение Росса? Лоуренс считал свое зачисление своим частным делом. В монастыре, если бы он нашел свое убежище там, не потерпели бы журналистских преследований; почему это должны были терпеть в эскадрилье? Некоторые офицеры в Фарнборо теперь опасались, что он записался лишь затем, чтобы следить за ними; другим казалось ужасным командовать тем, кто мог бы критиковать их командование перед самым высоким начальством авиации (они не знали, что он считал вопросом чести ничего подобного не делать). Лоуренс считал, что офицеры существуют для того, чтобы командовать рядовыми, такими, как Росс. Росс был дисциплинированным рядовым; но они знали, как и он, кем он был когда-то.

Опасность, исходящая от статей, не укрылась от него, но он ошибался в ее природе. Мотивы его зачисления носили моральный характер, и в Англии уважают подобные мотивы. Но о них было известно лишь нескольким людям. Что знали о нем остальные? Его легенду. Она продолжала жить своей собственной жизнью. Склонность к тайне слишком глубока у толпы, чтобы исчезнуть даже перед тайной героизма, а Лоуренс Аравийский, чем больше война удаляла его от прошлого, тем больше становился героем не столько Аравии, сколько Интеллидженс Сервис. Человеком, которому всегда приходится быть не тем, чем он кажется, носить маску: и его присутствие рядовым в королевской авиации вовсе не освобождало его от этой таинственной роли, оно ее подтверждало. В этом присутствии видели не уход от мира, о котором никто и не подозревал, но «последнее воплощение Лоуренса»[826]. Умные же офицеры не думали, что Лоуренс был приставлен следить за ними; но не был ли он приставлен следить за одним из них? Что он, по логике, должен был делать в Фарнборо, если не заниматься контрразведкой? Авиация — привилегированный род войск для всякого шпиона…

Лоуренс не подозревал, что в нем могут видеть сыщика: журналисты не приписывали ему ничего подобного: мотивы, которые они ему приписывали, были всего лишь вульгаризацией некоторых его мотивов. Несомненно, сообщение, что его исключили из авиации после его «разоблачения», подтвердило бы подозрения куда больше, чем если бы его оставили там, потому что трудно представить секретного агента, о котором знают все.

Но главнокомандующий счел атмосферу подозрительности, которая установилась в Фарнбоо, и все это дело, прискорбными. Большинство офицеров в лагере надеялись, что Лоуренс его покинет. Лучшие из его друзей не одобряли, подобно Бернарду Шоу, «этот безумный маскарад, который всех ставит в смехотворное положение»[827]. Последний писал ему на следующий день после прибытия репортеров:

«Если бы Нельсон, слегка повредившись в уме после удара по голове в баталии на Ниле, по возвращении домой настаивал на том, чтобы стать у руля какой-нибудь баржи на канале, и чтобы все относились к нему как к самому обычному человеку, он причинил бы флоту меньше неловкости. Неопытный, перепуганный Марбо[828], под командование которого был бы поставлен сардонический Наполеон при Аустерлице и Йене, чувствовал бы себя так же, как, вероятно, чувствуют себя ваши вышестоящие офицеры, командующие Лоуренсом великим и загадочным, единственным человеком, в котором сохранились еще величие и мощь… Вы говорите об отпуске так, как будто это трудно. Попросите отпуск на три месяца, и они закричат, всхлипнув от облегчения: «Бога ради, возьмите на шесть, возьмите на двенадцать, возьмите на всю жизнь, все что угодно, только бы не продолжать этот безумный маскарад, который всех нас ставит в смехотворное положение». Я им сочувствую».[829]

Последние из его друзей, которые знали его достаточно близко, чтобы разглядеть драму, из-за которой он записался, и догадывались, что «безумный маскарад», возможно, удержал его от самоубийства — последние, кто еще защищал его — смутно надеялись, что, случайно избавившись от испытания, в которое тот сам себя вовлек, он выйдет из него освобожденным.

Россу было приказано покинуть королевскую авиацию.[830]

Ему предложили вступить в ВВС офицером, в любом чине, который он выбрал бы сам.

Он не хотел больше, чтобы ему приходилось отдавать или передавать приказы, он не любил офицеров, и стать офицером для него значило бы снова стать Лоуренсом. Он был связан с ВВС анонимностью. Хотя он много раз считал их дисциплину и саму жизнь нестерпимыми, теперь, после исключения, он писал: «Это самое интересное дело, каким я когда-либо занимался».[831] Он просил, без особой надежды, чтобы его назначили на какой-нибудь отдаленный аэродром, может быть, в колонию, где комендант знал бы, кто он такой: «Чтобы ко мне относились, как к одному из многих, и я был бы одним из многих».[832] Напрасно. После изнурительной метаморфозы, которой он подверг себя, чтобы стать рядовым Россом, он обнаружил, что теперь не остался ни Россом, ни Лоуренсом, так же, как лишился Аравии и Англии, в той свободе, к которой снова приближалось безумие. Три государственных департамента предложили ему высокие посты; он хотел ничтожных. «Я по горло сыт тем, чтобы меня называли полковником, и я твердо решил не быть больше респектабельным».[833] У него оставалось денег лишь на несколько дней, и он спрашивал себя, что будет, когда он «проест свой мотоцикл».[834] Он вернулся в комнату на Бартон-стрит. Там обитал призрак «Семи столпов»; но первое следствие возрождения его легенды неизбежно заставило его аннулировать подготовленный контракт с издателем Кейпом на издание сокращения его книги. Как и в тот месяц, что предшествовал его зачислению, он неотступно шел по улицам, затерявшись в огромной уличной толпе Лондона, как он хотел затеряться в ВВС.

«Я собираюсь, когда заберу свою одежду из заклада, ужинать в Генштабе с Алленби и персоналом штаба. Пугающе торжественно!»[835]

Его спрашивали, чего он хочет. Он отвечал: «Быть смотрителем маяка»,[836] но думал лишь о том, чтобы вернуться в ВВС. Поскольку это было невозможно прямым путем, он попытался пойти кружным. Некоторые друзья с его «пугающе торжественных» ужинов еще раз помогли ему.

Через два месяца после ухода из Фарнборо он завербовался в танковый корпус[837] под именем Т. Э. Шоу.

Глава XXXVIII.

Он обнаружил там ВВС без самолетов. Говорили, что этот «новичок», слишком старый и слишком легкий в весе, чтобы быть нормальным новобранцем, был во время войны майором разведки; но он так отличался от офицеров, вернувшихся в армию рядовыми, что его товарищи оставались заинтригованными. «Расскажите коротко о ваших первых впечатлениях от лагеря» — задали ему тему вступительного сочинения. «Мы прибыли сюда, когда уже стемнело, — написал Шоу, — и у меня не было времени, чтобы осмотреться».[838] Скоро ему предстояло знакомство с казармами, более современными, чем в авиации, среди песчаных земель Дорсета, усаженных рядами сосен и дубов, зарослями рододендронов, которые уже зацветали. «Через несколько недель, — думал он, — этого хватит, чтобы сделать меня довольным…»[839] На этот раз мотоцикл прибыл вместе с ним [история мотоциклов, подаренных ему[840]], и вызвал еще больше восхищения, чем в ВВС.

Новое имя, новый возраст: никакой предшествующей службы. Ему пришлось снова проходить обучение.[841] Но рядовые танковых частей не исполняли наряды на работы, и он не нашел таких изнурительных работ, как в Эксбридже. В Бовингтоне офицеры не были отдаленными, призрачными вышестоящими лицами, а были офицерами; это были уже не ВВС, это была армия.

Танки привлекали его, но их роль в жизни казармы была ничтожна. Лоуренс выбрал танковый корпус из-за страсти к механике, из-за романтизма, возвращаясь к своим подростковым мечтам о боевых машинах Средних веков, когда испытывал удовольствие, водя бронемашины по пустыне, и уверенность, что танки отныне — решающий после авиации род войск в войне. Он ждал, что снова найдет здесь технические беседы, корпоративный дух и смутное сознание участия в приключении — на сей раз строго военном — которые он знал в королевской авиации. Но танковый корпус в действительности не был корпусом: он не был «еще одной авиацией», но был чередой экипажей.

Лоуренс оказался лишенным того, что поддерживало его в худшие часы в Эксбридже и Фарнборо.[842] Зная о слабостях арабов, он всю войну видел себя внутри мифа о восстании; и, зная о слабостях летчиков, он не избегал мифа об авиации. Каждый погибший летчик своей кровью свидетельствовал о человеческом достоинстве, ибо ничто в королевской авиации не оценивалось в деньгах. И самый незаметный из механиков принадлежал к этой эпопее, лишь наполовину отваживаясь осознавать это, но их братство показывало, что все же осознавал.

В Бовингтоне Лоуренс впервые оказался перед людьми, которые были сами собой — и ничем иным. Те, кого он встречал до сих пор, были связаны с неким действием, ценность которого признавали — будь то потому, что их в этом убедили, как в Каркемише, где работники приветствовали свои находки залпами и торжествами — или потому, что они его выбрали. «Каждый из тех, что находится здесь, завербовался, потому что был в отчаянном положении, и никто не говорит ни об армии, ни о продвижении по службе, ни о профессиях и достижениях. Мы все здесь, по большому счету, вынужденно, и в ответ считаем друг друга подтверждением несостоятельности мира. Всякие претензии не то что смехотворны, они почти невозможны. Мы — дно общества, мы — те, кто не приспособился к жизненной конкуренции: и каждый из нас ставит других так же низко, как и самого себя».[843]

Он вспоминал сонный лепет во время своих ночей в Фарнборо; тогда он уже писал: «Мне страшны (физически страшны) другие люди: их животный дух кажется мне самой ужасной компанией, которая может преследовать человека: и я ненавижу их шум. И все же я человек, не отличающийся от них; определенно, не лучший, чем они. Что же наделяет меня такой проклятой чувствительностью, что я готов завыть, и все равно просил бы об еще больших муках? Я не покину завтра ВВС, какую бы работу мне ни предложили…»[844] Но люди в Фарнборо снова становились людьми.

Те, кто окружал его сейчас, больше не были воплощением тысячелетней мечты, а напоминали видение, полное чудовищ, которое невроз простирает пеленой перед психоаналитиками, из инфантильной и брутальной вселенной, где царствует секс, где радость быстро принимает форму скатологии[845]. Эти новые товарищи, казалось, действовали, будто во сне. И тогда они возвращались к неумолимой вселенной тех человеческих масс, которые не соединяет никакой договор, всемогущей вселенной, потому что она состоит только из инстинктов. «Никто не критикует, напротив, все считают естественным брать внаем тело женщины, или продавать себя, или унижать себя тем или иным образом».[846] О некоторых своих товарищах Лоуренс говорил соседу по кровати: «Беда в том, что они из тех, кто инстинктивно швыряет камнями в кошек». — «А чем ты хочешь, чтобы они швыряли?»[847]

Он пытался бежать из мира духа, поскольку ни один мир, кроме этого, не придает силу сознанию; но он воспринимал ту область, куда он бежал, лишь в негативном плане — как ту область, где сознание не преследовало его. Тот, кто бежит из города в пустыню, знает с самого начала, что не найдет там ни улиц, ни толпы, но ему приходится обнаружить, что там есть скорпионы и жажда. Стать «чуть более похожим на других»? То, что делает похожими людей, или дает им иллюзию, что они похожи — это общая судьба через общее действие. Общей судьбой и общим действием в Бовингтоне было то же самое, что и в тюрьме.

Интеллектуал не знает ничего о человеке грубом. Он не встречает его почти никогда, и если встречает, то все равно не видит: ведь этот человек не выражает себя, а мир интеллектуала — это мир самовыражения. Человек грубый, исключая долго длящиеся отношения, кажется ему не столько подверженным инстинктам, сколько пустым или загадочным. Лоуренс считал его загадочным. Он думал, что всякий человек носит в себе тень религиозного чувства, которую, по меньшей мере, проецирует на него присутствие смерти. Для большей части неграмотных людей, которых он знал до сих пор, жителей Востока, главный вопрос был в том, чтобы не посвящать свою веру никому, кроме истинного Бога. Для его товарищей в Бовингтоне — которые, между прочим, не были атеистами — Бог и даже смерть были вопросами неинтересными, «сложностями». В рабстве у земных удовольствий, они вкладывали смысл своей жизни в то, чтобы обеспечить себе хоть какие-нибудь из них. Но даже и эта погоня за удовольствиями не была их выражением, как он думал вначале; а выражением их было неуязвимое презрение ко всему, ради чего жил он. Перед их радостным ослеплением ответственность человека, которая не уставала терзать Лоуренса, была лишь смехотворной. Фундаментальная человечность ничего общего не имела ни с тоской, ни с совестью.

Он видел обнаженными неких чудовищ, которых всякий интеллектуал извлекает из своего подсознания; он созерцал перед собой, на ярком свете, главного демона, безмятежного, слепого, непоколебимого. Теневая сторона человечности — это и была сама человечность. Казарма № 12 не была ни случайностью, ни клоакой, она была раскрытием фундаментальной человечности, грязным местом, где широко расцветала чувственность. «Все то, в чем участвует плоть — это достижение того момента, где непристойная мысль казармы № 12 проходит к акту зачатия; и разве не правда, что вина рождения лежит в какой-то мере на ребенке? Я думаю, это мы ведем наших родителей к тому, чтобы зачать нас, и это наши будущие дети вызывают зуд в нашей плоти».[848]

Непоколебимость, с которой эти люди утвердились в своем ничтожестве, перед которой самый уверенный ум, самая признанная святость были столь шаткими, столь неуверенными, ставила все духовное под вопрос с большей язвительностью, чем самый трезвый ум способен обвинить удел человеческий. «За столетия, или, может быть, тысячелетия, те, кто располагал досугом, ревностно вырабатывали и записывали продвижение каждого нового поколения, чтобы сделать его отправной точкой для последующего — и вот они, массы, в той же степени животные, в той же степени плотские, как были их предки до того, как Платон, Христос, Шелли и Достоевский учили и мыслили».[849] Не мир и не человек проходил лихорадочные метаморфозы, а всего лишь человеческое достоинство.

Таким был самый глубинный опыт, с которым встретился Лоуренс. Рядом с этим его возвращение к цивилизации, которая больше не была для него своей, жестокость его одиночества, вся кровь, пролитая ради Восстания и украденная фокусниками мирной конференции, его легенда, пляшущая свой абсурдный боевой танец на костях его поражений, его возвращение в Джедду и его неудавшаяся книга больше не были последовательными актами драмы: как всякая мысль, всякая красота, всякое величие, они были только отражением легковесных облаков на угрюмой бесконечности первозданных водоемов. Вошедшие в Дамаск, хрупкий народ шедевра! Тысячелетиями — все те же люди, в той же казарме, под благосклонными звездами…

Его отношения с товарищами по казарме были такими же, как в Эксбридже и Фарнборо[850]. Но он спал еще меньше прежнего. В первый раз он не мог больше писать. Самые жестокие заметки Эксбриджа еще несли в себе вопросы, то, что было написано здесь, было лишь утверждениями. «Ночь за ночью я лежу на кровати среди этой улюлюкающей чувственности, которая кипит по всей казарме, подпитываемая свежими ручьями из двадцати похотливых глоток… Мой ум терзается от всей этой грубости, зная, что это не прекратится до тех пор, пока протяжный звук трубы не даст сигнал гасить огни, через час или чуть больше… и ждать так долго. Тем не менее, сигнал всегда наконец приходит, и внезапно, подобная Божьему провидению, роса покоя ложится на лагерь…»[851]

В Аравии он узнал, до какой степени способен стать похожим на тех, кто его окружал. «Это уничижение и есть моя цель». Он сознавал, что, когда он не следил за собой, простонародный акцент появлялся в его речи, по-прежнему медленной и точной. Его ладони почти вдвое увеличились в объеме: «Я ими зарабатываю на жизнь!»[852]

Однако он противопоставлял разрушительной тяжести инстинкта то, что всегда противопоставлял тому, что ему угрожало.

«Генри Лэм в Пуле и чудесно сыграет для меня, если я этого захочу; но я не хочу туда идти, хотя так истосковался по ритму, что даже солдат, тренькающий песенку на расстроенном пианино, заставляет мою кровь замирать».[853] Это было болезненное и резкое принесение в жертву того, от чего он мог ждать восполнения своих сил, не ради людей, но ради ненасытного образа его самого, и он сам не знал, был ли этот образ источником его безумия или величия.

«Недавно, во время спортивных занятий (нам досаждают комплексами упражнений), меня заставили прыгать, и я отказался, потому что это была деятельность плоти. Потом про себя я задался вопросом, настоящая ли это причина, или я боялся потерпеть смехотворное поражение: так что я пришел один и прыгнул футов на двадцать, и мне стало тошно из-за этой попытки, потому что я был рад обнаружить, что могу еще прыгать».[854]

Жизнь, которая нуждается в том, чтобы подчинить себя одной из своих привилегированных частей, будь то чистота, [пробел] — или воля, что выбрал Лоуренс, — поддерживает себя лишь тем, что человек, вовлекший себя в нее, принимает свою слабость, сознавая свою жизнь как род драматического упражнения в стремлении к большей чистоте, большей воле; зная и то, что демон никогда не бывает полностью побежден, и видя в поражении один из этапов. Быть счастливым, обнаружив, что еще можешь прыгать, и презирать себя за это — все равно что обнаружить, что можешь стать генералом, и презирать себя за это. Но если борьба против исполнения тех наших желаний, которые мы отвергаем — условие всякого достоинства, всякого равновесия, то борьба против существования этих желаний безнадежна с самого начала. Человек в ответе за то, что он делает, но не за то, чем он является. Тот, кто ставит под вопрос не свои действия, но свою природу, имеет выбор лишь между верой, самоубийством и неврозом. «Все это, должно быть, безумие, и иногда я задаюсь вопросом, насколько я сошел с ума, и не будет ли сумасшедший дом моим следующим (и милосердным) приютом. Милосердным — в сравнении с этим местом, которое заставляет страдать мое тело и душу. Держать себя здесь добровольно — это ужасно: и все же я хочу оставаться здесь, пока это больше не будет причинять мне боль: пока обожженный ребенок больше не почувствует огня».[855]

Если инстинктивная жизнь, в которую он погрузился, каждый день все больше призывала к возбуждению его волю, то самым суровым упражнением для этой воли было сохранение этой жизни, в которой он нуждался и от которой только сам мог себя освободить — именно потому, что мог сделать это только сам.

«Я растрачиваю время (и себя) в мрачных размышлениях, и составляю фразы, и читаю, и снова думаю, в мысленной скачке по двадцати разным дорогам одновременно, в таком же отчуждении и уединении, как на чердаке Бартон-стрит. Я сплю меньше, чем обычно, потому что ночная тишина заставляет меня думать: я съедаю только завтрак и отказываюсь от всякого возможного развлечения, занятия и упражнения. Когда мой ум становится слишком разгоряченным, и я обнаруживаю, что блуждаю за пределами самообладания, я вывожу мотоцикл и ношусь на пределе скорости через эти никуда не годные дороги час за часом. Мои нервы изношены и почти отмерли, так что ничто, кроме часов добровольной опасности, не может уколоть их так, чтобы возвратить к жизни: и та «жизнь», которой они достигают — это грустная радость рисковать тем, что стоит ровно два шиллинга девять пенсов в день».[856]

Лишь тот диалог, который тело устанавливает со смертью, достаточно силен, чтобы перекрыть тот, в который дух вовлечен всю жизнь. В эйфории больших скоростей, когда мобилизуется все существо, одновременно повелевающее и находящееся под угрозой, нет ничего, кроме совершенствования движения, в котором подвешена жизнь, в этом поединке с землей, которая может искалечить, а на деле — в поединке между жизнью и молниеносным возвращением ее слабости, здесь нет больше места тоске от того, что ты — только человек. Лоуренс находил мелкую монету дней, когда пытался овладеть своей судьбой…

Бовингтон тем временем учил его, с неодолимой медлительностью, тому свидетельству, которое начинало становиться для него навязчивой идеей: человек из казармы № 12 не может избежать своего унылого или радостного ада иначе, чем посвятив себя тому, что больше его. Проблема была не столько этической, сколько психологической: так же, как святой и как герой, самый презренный человек может найти свою силу, свое достоинство и даже свое подлинное существование только в отчуждении от самого себя. Летчики отличались от танкистов тем, что верили в авиацию; и Лоуренс был бы всего лишь офицером разведки, если бы не верил в Восстание — и не способствовал бы появлению королей, если бы не верил в справедливость и в силу данного слова.

Были люди, которые создавали богов; но они могли стать подлинными людьми лишь на том условии, что их направляли бы те боги, которых они создали. Со времен цивилизаций, погребенных под самыми древними камнями Каркемиша, люди посвящали свое достоинство обширному кладбищу беглых богов, которые их попеременно мучили и возвеличивали. Но боги преображают лишь тех, кто не требует от них отчета. Религия, которую проповедовали в Китае его мать и старший брат, родина, которая швырнула в трясину Фландрии его двух погибших братьев[857], требовали, чтобы человек отбрасывал перед ними свою трезвость, как побежденный — свое оружие. Лоуренсу нужен был абсолют, который не требовал бы подобного рабского почитания; он сохранял свою трезвость — и свое место в логове казармы № 12. Но это мало-помалу влекло его к искусству. В самые скорбные часы первых недель, последовавших за его прибытием в танковые войска, он не прекращал читать; и тем, что он принес с самого начала своим товарищам, была музыка. В тюрьмах так много читают не только от скуки. То, что самые прекрасные творения человека суть всего лишь пустое отражение перед вечностью, не перевешивает божественную способность искусства бороться с человеческим уделом — искусство создает мир, откуда изгнаны демоны казармы № 12. Чем больше человек безобразен и жалок, тем больше ему необходимо его возрождение. Лоуренс читал, слушал Пятую симфонию и последние квартеты Бетховена; но он слишком надеялся сам быть художником, чтобы мучительный призыв казармы не адресовался к нему с самого начала. С того дня, когда он оказался перед своей рукописью, Бернард Шоу, Гарнетт, многие другие говорили ему, что он обманывается; Томас Гарди вскоре повторил ему эти слова. Снова он мечтал издать сокращенную версию у Гарнетта; и передать ему право на публикацию полного текста «Семи столпов». Он пытался убедить себя, что книга, которую Лоуэлл Томас собирался, как говорили, посвятить ему, была бы недопустимой, если бы он не восстановил истину. В октябре[858] он развлекался тем, что уточнял план публикации. Он считал, что решение еще не принято. Оно уже было принято.

Человеческие отношения установились между ним и теми из его товарищей, для которых «Христос, Шелли и Достоевский жили не напрасно». Он не знал их, когда прибыл сюда; но как можно было бы давать свои пластинки и не знать тех, кто их спрашивал, давать книги и не знать тех, кто собирался прочесть Конрада или Форстера? Военная форма делает лица менее значительными, чем гражданская одежда, но придает большую ценность тону голоса. Те, для кого искусство существовало, или кто стремился к тому, чтобы оно для них существовало, образовали в Бовингтоне своего рода заговор, как это бывает всегда. Шоу свел знакомство с Алеком Диксоном, потому что увидел его рисующим. Диксон беспокоился о точности своих слов, для него предложения Шоу по поводу его рисунков и рукописей были ценными. «Я и сам учусь писать», — сказал Шоу.

Иногда мотоцикл уносил их с Диксоном в Сэлисбери. Однажды тот, просматривая газету, спросил его между прочим, не думает ли он, что, когда этот Лоуренс записался в королевскую авиацию, он сделал это ради того, чтобы увеличить набор в ВВС, вроде рекламы? «Вопрос для меня сложный. Видишь ли… я ведь и есть Лоуренс».[859]

Местность, окружавшая Бовингтон, была местностью романов Томаса Гарди. Лоуренс, в тот день, когда был на параде в церкви, увидел проходящего мимо писателя, бледного и призрачного на вид, будто дух тех земель, которым он внушил свой дух. Восьмидесятилетний, один из величайших живущих на земле поэтов, единственный, быть может, гений которого укоренился в мире, полном одновременно величия и отчаяния, он имел множество точек соприкосновения с рядовым Шоу. Они встретились[860], и его дом стал вторым полюсом мира, первым полюсом которого была казарма № 12, где загадка оставалась такой же острой, как и в тот день, когда полковник Лоуренс решил, что больше не будет вмешиваться в судьбы королей…

«Peccavi[861]: но так всегда выходит. Считайте меня закоснелым грешником: и примите на себя часть ответственности за молчание последнего времени: так как в письме, которое вы мне адресовали (которое и вызвало молчание) вы мне сказали: «Расскажите мне о Макс-Гейте»[862] — а я не могу!

Похоже, истина в том, что Макс-Гейт очень трудно ухватить. Я хожу туда так часто, как могу это сделать в рамках приличий, и надеюсь бывать там, пока он в досягаемости: (всячески расплачиваясь в ротной канцелярии за эти незащищенные отсутствия), но описать его невозможно. Гарди такой бледный, такой тихий, такой рафинированный, что в нем осталось только существенное: а лагерь — такая круговерть. Когда я возвращаюсь, я чувствую себя, как будто пробуждаюсь от сна: не от бурного сна, но от спокойного. Есть в Гарди невероятное достоинство и зрелость: он ждет смерти так спокойно, в его душе не осталось желаний или амбиций, насколько я могу чувствовать это: и все же он питает так много иллюзий и надежд на мир, то, что я, в своем разочарованном среднем возрасте, чувствую иллюзорным. Этого человека обычно называют пессимистом. В то время как на самом деле он полон причудливых ожиданий.

Потом, он такой отстраненный. Наполеон для него — реальный человек, и по всему графству Дорсетшир это имя отдается эхом в ушах Гарди. Он живет в том периоде и считает его великой войной: в то время как для меня тот кошмар, на грани которого я прошел, так уменьшил всю память о других войнах, что они кажутся тривиальными, почти что забавными инцидентами.

К тому же он такой уверенный. Я сказал какой-то пустяк по поводу Гомера: и он сразу упрекнул меня, сказал, что его не следует презирать: что он был очень близок к «Мармиону»… и говорил это не с ухмылкой, как сказал бы я, чувствуя себя остроумным, оригинальным и современным, но с самой что ни на есть терпеливой добротой. Представьте себе человека, для которого Гомер и Скотт — сотоварищи: кто же будет чувствовать себя легко в присутствии подобных людей!

А каковы стандарты этого человека! Он интересуется всем и не почитает ничего. Я не нашел в нем никакого низкопоклонства, ни морального, ни материального, ни духовного. [6 строк пропущено].

Но любой маленький человек находит эту отстраненность Гарди огромным комплиментом и утешением. Он принимает меня так же трезво, как принял бы Джона Мильтона (такое трезвое имя), считается со мной так же старательно, так же заинтересован во мне: потому что для него каждая личность отмечает зарубку в жизненной гонке, и у Гарди нет предпочтений: и, я думаю, нет антипатий, не считая людей, которые предают его доверие и раскрывают его перед миром.

Возможно, это отчасти секрет этого странного дома, спрятанного в зарослях деревьев. Все это потому, что здесь нет чужих. Всякого, кто все-таки просачивается внутрь, Гарди и миссис Гарди принимают как того, кого они всегда знали, и от кого ничего не нужно прятать.

За пропуск к Т.Г., предоставленный мне, я благодарен вам — возможно, буду благодарен всегда. Макс-Гейт — это особое место: и я чувствую это еще острее по контрасту с жизнью в этом неряшливом лагере. Странно переходить от шума и беззаботности в кругу сержантов к такому уверенному покою, где даже чайные чашки миссис Гарди не звенят на подносе: и из мелкого бессмысленного шума барака к бодрому спокойствию Т.Г., размышляющего вслух о жизни перед двумя или тремя из нас. Будь я на его месте, мне никогда не хотелось бы умереть: или даже не хотелось бы желать смерти другим людям. Это место превосходит всяческое понимание: — но это чувствуется, и это почти невыносимо. Как завидна подобная старость!

Однако хватит уже попыток писать о предмете столь драгоценном, что я избегаю писать об этом. Т.Г. — это опыт, который человек должен держать при себе.

Надеюсь, ваше письмо продвигается: ваше хозяйство продвигается: ваш душевный покой возрастает. Боюсь, что последнее неверно».

Письмо заканчивалось словами:

«И все же я нашел его в рядах войск, ценой стагнации и скотства: и не знаю еще, стоит ли он того».[863]

Время шло. Теперь его устроили на интендантский склад; в его распоряжении была комната, где он анонимно переводил французские романы[864], чтобы оплатить последние рисунки, которые иллюстрировали бы — возможно — «Семь столпов»[865]. Все это было частью его ухода от жизни. Убежище, которое нашел неудавшийся пророк, было ужасным, но это было убежище. «Избавиться от всяких испарений знания…»[866] — писал он Хогарту. Не вполне. Он почти не спал, и каждую ночь навязчивый кошмар, «память с войны», будил его. Постоянство жестокого кошмара, когда сон становился почти реальностью, ведь он так же постоянен, как мир пробуждения — одна из самых мучительных отметок невроза, одна из тех, что больше всего подтачивают душевное равновесие. Какую надежду бежать от собственных демонов может сохранить тот, кто каждую ночь возвращается, чтобы бороться со спрутами или вновь находить мертвецов? Иногда, в почти радостные ночи в жизни рядового Шоу, вспыхивали приступы отчаяния, яростно трезвого (которые он приписывал всецело малярии), когда через несколько минут он возвращался, чтобы бросить в лицо своим друзьям весь ужас мира, который в течение месяцев ему удавалось прятать внутри себя, и в которых загоралась одержимость, побуждая его заявлять друзьям безо всяких очевидных причин, что его возвращение в Джедду было самым худшим, что довелось ему испытать во время Восстания.

Чем больше в нем развивалось чувство фундаментальной животности человека, тем больше углублялось острое средневековое сознание скотства мира, связанное с братством внутри него, с вселенской жалостью к нечистой и скорбной судьбе всякой плоти. «Усвоить эту животность»,[867] — писал он по приезде в Бовингтон. Он ее не усвоил. Жалость, которую он проявлял, не ослабляла ужаса, который вызывал ее в нем. Он надеялся, что его полк в октябре направят в Индию; но он оставался в Англии, и туманные дороги дорсетской осени, а затем зимы, сменились весенними дорогами — по которым он продолжал колесить на скорости 60 километров в час, с удовольствием, которое росло вместе с риском. На рождество[868] он вызвался дежурить на весь день, чтобы заменить своих товарищей. (Он всегда чуждался праздников, и проводил рождество один, когда был студентом в Оксфорде). Обнаружил ли он в казарме на следующий вечер своих товарищей, пьяных, дерущихся, празднующих и рыгающих, как на картинах Брейгеля, как на утраченных пирах в глубине прошлого? Еще раз он видел, как неумолимый ответ, человечность тех глубин, по поверхности которых скользила история со своим тщеславием и ребячеством… Она приносила ему смутный урок, который он плохо сознавал, но остро чувствовал.

В одной из этих лихорадочных поездок он чуть не погубил товарища, сидящего в коляске мотоцикла, и себя, пытаясь избежать столкновения с птицей.[869] Однажды, отдыхая в Уэллсе перед кафедральным собором, он рассеянно наблюдал за маленькой девочкой, игравшей там; и обнаружил с тоской, что отдал бы этот собор, которым восхищался, за эту жизнь ребенка, которую хотел бы стереть, как всякую животную жизнь, с лица земли…[870]

Глава XXXIX.

Он обнаружил в окрестностях лагеря старый крестьянский коттедж среди зарослей дубов и рододендронов.[871] Чтобы приобрести и отремонтировать его, он продал свой золотой кинжал из Мекки («Вот уже и торгуют моими реликвиями!»[872]) и начал устраиваться там с помощью нескольких приятелей. В комнате Лоуренса в Колледже Всех Душ все происходило из Аравии; в коттедже Шоу не было ничего, кроме граммофона, пластинок и книг. Мало стульев, большинство приглашенных садились на пол; нет стола: кто проголодался, брал в буфете банку консервов и хлеб. Никакого алкоголя. Два спальных мешка, на одном надпись «Мой», на другом — «Твой».[873] Тысячи книг, расставленных по порядку[874], задушевность чудесных костров (он сохранил свою страсть к огню), впечатление, что этот ученый и суровый приют отшельника принадлежит всем, кто проникнет в него. Но над камином в оксфордской квартире Лоуренс поместил хеттского воина, найденного в гробнице ребенка, а на фронтоне перед входом Шоу выгравировал не название коттеджа, Клаудс-Хилл, но: «Все равно…»[875]

Базар арабских ткачей, испанский постоялый двор с мулами, поставленными между стенами просторного дворика, усыпанного хворостом, тибетский монастырь с отражением снегов на паркете, натертом воском, как во фламандской приемной, скорее погружают нас в наши собственные Средние века, чем экспозиции, воссозданные в музеях. Несмотря на граммофон, Клаудс-Хилл, с этим запасом дров на зиму, со своей пустотой и аккуратностью кельи был убежищем от настоящего, возможно, от времени вообще — как Каркемиш, как Хиджаз…

В юности Лоуренс обычно говорил, что мир умер в 1500 году, с изобретением книгопечатания и пороха. Он все еще любил ту деятельность, которая позволяла ему наполовину средневековый образ жизни, когда можно было не применять инструмент равнодушно, а совершенствовать его. Он был советником арабов не так, как легат мог быть советником только что обращенных варваров, но когда придумывал новые способы подрывных работ. Теперь, когда решение публиковать «Семь столпов» было принято, он собирался сам руководить печатными работами при помощи ремесленников, работая в атмосфере печатни XVI века — но технически более [неокончено].

Он коллекционировал книги, изучал самые драгоценные издания Уильяма Морриса и английских печатников, которые в конце XIX века возобновили традиции Ренессанса. Он снова испытывал страсть к вещам, отделенную для него от всякого желания ими обладать, побуждавшую его организовывать зал находок в Каркемише, как лабораторию.

Пробел, который следует за точками в строке, приводит в отчаяние великих типографов: если он длиннее, чем половина строки, то разрушает, вверху или внизу страницы, самое удачное положение текста, и никакое совершенство в расположении полей не может с этим совладать. Уменьшение его длины достигается, когда увеличиваются пробелы между словами. Этот процесс имеет свои пределы: он становится заметным, и появляются длинные вертикальные белые полосы, «гусеницы», которые, в свою очередь, портят вид напечатанного. Лоуренс не собирался допустить среди двух миллионов букв ни одного пробела, который бы его не устраивал, и уменьшал все те, которые считал слишком длинными, изменяя свой текст.

То, что он годами вырабатывал свой стиль, и что текст был крайне протяженным, для него было неважно. Многие из гранок ему приходилось переделывать до четырнадцати раз. А располагал он лишь двумя часами в день. Он продолжал правку текста, перестройку Клаудс-Хилла, своей комнаты, столовой, во время тех четвертей часа, которые выкраивал из нудной работы в Бовингтоне. Он добивался также, чтобы иллюстрации, собранные, наконец, воедино, были воспроизведены с максимально возможным совершенством; хорошая репродукция в цвете стоила в десять раз больше посредственной. Он считал эти иллюстрации, большей частью портреты, не комментарием к своему тексту, а защитой своих персонажей против себя самого, «суд Божий, поставленный перед глазами читателя». Он хотел к тому же не смешивать их со своим текстом, а приложить в конце книги. Он корректировал издание своих репродукций с такой же страстью, как свой рассказ, заставляя Кеннингтона и тех, кто их делал, изумляться его зрительной памяти: он отмечал неточные тона на вклейках, модели для которых видел недели назад, добиваясь, чтобы работа переделывалась — за его счет.

Наконец, он решил публиковать «Семь столпов» в форме частного издания, ограниченного сотней[876] подписных экземпляров, каждый в двух книгах — оставляя за собой право принимать или исключать подписчиков. Тысяча фунтов была собрана достаточно быстро; но после того, как первая треть была отпечатана, у него не осталось ни гроша. Лоуренс продал участок в Эппинге, начал распродавать свою библиотеку — единственное в мире, к чему он был привязан — подумывал о том, чтобы продать участок Клаудс-Хилла, оставив за собой лишь сам коттедж; он направил на это свои поступления из колледжа Всех Душ до конца своего членства. Книга разрасталась, репродукции собирались, Лоуренс всю ночь переделывал свои фразы, чтобы заполнить пробелы, изменял переделанные фразы, потому что они его не устраивали, наблюдал за репродуцированием, мечтал о переплетчиках, искал, что он еще может продать. Если бы не полковник Бакстон, который когда-то командовал походом императорских верблюжьих войск, а теперь управлял банком «Мартинс» и добровольно взялся за администрирование этого небывалого предприятия, издание бы прекратилось. Лоуренсу предложили план — опубликовать сокращение, гонорар от которого обеспечил бы публикацию полного текста. Он не забыл те мотивы, которые недавно заставили его принять это решение, но ничто, кроме желания и действия, не ставило угрызения совести на положенное им место.

Ему писали теперь только на Клаудс-Хилл; без имени адресата. Работы в лагере, несколько дружб, правка и издание его текста не оставляли больше места тоске. Кошмары и кризисы становились все реже и реже. Перечисляя Форстеру самые великие книги, он добавил к прежним трем гигантам «Листья травы», «Пантагрюэля», «Дон Кихота», «Войну и мир» (которую теперь считал первым из романов) и забыл «Заратустру»[877]. Тем временем… отпечатанные страницы накапливались, счета тоже; и полковнику Бакстону, который снова предложил ему свою помощь, Лоуренс ответил: «В этом не будет необходимости, если не возникнет затруднений; но они могут и возникнуть. Вспышка пневмонии, или усталость, или другая судьба, которой я всегда страшусь. Знаете, я иногда едва удерживаюсь в здравом уме…»[878]

С 1923 до лета 1924 года переговоры между Англией и королем Хуссейном были возобновлены. Так же безуспешно, как те, что были доверены Лоуренсу. Хотя ибн Сауд становился все сильнее и сильнее, хотя, несомненно, для того, чтобы Хусейн потерпел поражение, достаточно было, чтобы Англия прекратила обеспечивать его субвенциями в обмен на свое обещание не нападать на Хуссейна, король настаивал на своих правах по поводу арабов в Палестине. Священное чувство Аравии губило этого сомнительного пророка, как эсхиловский рок. 4 августа[879] он направил лично Мак-Дональду тексты прежних английских соглашений. В конце месяца ибн Сауд вступил в Мекку… Мотоцикл — для долгого пути, велосипед — на улицах Лондона: рядовой Шоу, скрываясь со склада в Бовингтоне, правил подробную историю Восстания, рассказ, скрывающий драму полковника Лоуренса, и стремился напечатать одну из самых роскошных в мире книг. Стремился ли? Шоу с удовольствием отмечал, что это было невыполнимо, и не досадовал на свое заточение. «Рядовой избегает всяческого внимания».[880] Кеннингтон в шутку направил ему несколько комических рисунков, вдохновленных его текстом: он добавил их к иллюстрациям.[881] Если портреты были судом Божьим, то карикатуры к этой трагедии были, возможно, судом, который человек вершил над Богом, присутствием абсурда, более заметным, чем рассказ об испытанных им мучениях и очищение строки от пробелов…

Казалось, что между работами в лагере, правкой текста и печатанием книги его демон исчез. «Я иногда сижу так тихо, что, мне кажется, рядом слышится медленное течение времени…»[882] Ему предложили завершить историю английской авиации в войне, начатую Хогартом. Он колебался одну ночь. Это был рассказ о героическом созидании. Но разве сумел бы он написать эту книгу? Тренчард ждал литературной истории, Комитет обороны империи — истории технической… Надо было встречаться с летчиками, посещать аэродромы; и «тоска по дому» снова появилась бы. Наконец, редактирование истории длилась бы три года, а он не собирался «возвращаться на три года в приличную жизнь». Он всегда мечтал быть ночным сторожем, когда покинет армию. «Есть тут рядом один гараж…» Он уже ответил Кокереллу, который предложил ему кафедру английской литературы в Токийском университете: «Я больше не гожусь на то, чтобы быть респектабельным…»[883]

Его единственным желанием было вернуться в ВВС рядовым. Об этом он просил: его прошение было принято, потом в нем отказано. Он ждал. Что бы о нем ни говорили, он ни в коем случае не выставлял свою жизнь примером. Он собирался отъединиться от мира. Христианский аскет уходит от мира, чтобы обитать в Боге; он ушел от мира, потому что мировой порядок был ему ненавистен, потому что лишь постоянный, упорный отказ от мира позволяет человеку надеяться, что он найдет самого себя. Это обретение себя, возможно, было единственным средством сбежать от демона абсолюта, даже прекратить его воспринимать. Приключение, начавшееся в день его зачисления, продолжалось, но стало негативным. «Я делаю это с извращенностью и намеренно; потому что я пришел сюда, чтобы уничтожить свою неудобную способность делать что-то по приказу других людей. Здесь мне приказывают только мыть посуду, сверлить дырки и т. д. И эта черная работа (хотя глубоко раздражает меня) дает мне уверенность — чувство, что меня используют в невинных целях».[884]

Однажды — Черчилль в первый раз стал министром — министр по делам колоний позвонило в Бовингтон, чтобы к нему направили рядового Шоу. Секретариат лагеря ответил, что рядовые лишены увольнений. Министр настаивал, что он требует немедленного прибытия рядового Шоу.

Ситуация в Египте была тяжелой. Алленби, губернатор, собирался покинуть свой пост. Когда Лоуренс прибыл в министерство, ему предложили стать его преемником.

Он ответил, что закроет резиденцию (за исключением канцелярий), снимет номер в гостинице, а ездить будет на мотоцикле.[885]

«Из-за моей строгой логичности меня считают сумасшедшим». Как бы он правил Египтом, не подчиняясь снова, как в Джедде, той фатальности мира, которой ему едва удалось избежать? Тем не менее, он принимал действие в той мере, в которой оно было лишь исправлением худшего действия. «Я всегда развивал, помогал идеям других людей, но никогда не творил ничего своего, потому что не одобрял творения. Если другие люди создавали, я охотно предоставлял себя в их распоряжение, чтобы поправить их труд; потому что, если уж творить грешно, то творить спустя рукава еще и стыдно».[886] Действие, напоминающее действие врача, напоминающее ту помощь, которую он оказывал своим товарищам в Бовингтоне. Тем временем ему было известно, насколько принцип меньшего из зол позволял вернуться к упорядоченности, согласиться до конца на блестящую и плодотворную карьеру. Если бы его ответ приняли, это не изменило бы английскую политику в Египте, но [не окончено].

Он вернулся в Клаудс-Хилл, там у камина обнаружил Диксона. «Мне предложили Египет», — только и сказал он. Диксон ответил, что там он был бы очень полезен. «Нет: это меня бы опорочило». Он размышлял: «По-моему, они сейчас думают о Рональдсее. Если так, то они ставят не на ту лошадь: человек, который им нужен — это Джордж Ллойд, так я им и скажу».[887] Именно Джордж Ллойд сменил Алленби.

И в третий раз Лоуренс направил Тренчарду прошение о возвращении в ВВС.[888]

Ему пообещали, что он вернется, если его пребывание в танковых войсках продолжится без инцидентов. Он писал так, как будто хлопотал за кого-то другого, давно и с крайней точностью. Вряд ли его едкий юмор вновь проявлялся в нем, когда он цитировал официальные заметки, касающиеся Шоу: «Исключительно умный, очень надежный и работящий».[889] Решение должно было быть принято в мае. В апреле Лоуренс писал: «Я слишком часто обманывался, чтобы снова надеяться на многое».[890] И все же он надеялся изо всех сил. Марш[891] вмешался вслед за Черчиллем; перевод Лоуренса в ВВС, казалось, был решенным делом, когда Сэмюэль Хоар[892], вернувшись из Месопотамии, занял противоположную позицию.[893]

Болдуин снова вернулся к власти. Лоуренс снова встретился с Джоном Бьюкеном[894] на улице, заговорил с ним о своей неудаче, и через несколько дней написал ему:

«Дорогой Бьюкен, я не знаю, по какому праву обратился к вам с этим делом в воскресенье. Это случилось под влиянием минуты. Видите ли, семь лет я стремлюсь попасть в Военно-Воздушные Силы, (на шесть месяцев в 1922 году это стремление исполнилось), и я не могу за час выбросить из головы это желание. Следовательно, я говорю об этом с большинством тех, кого встречаю.

Они часто спрашивают: «Почему ВВС?» — а я не знаю. Но я испытал это, и так полюбил то, что делал там прежде. Разница между армией и авиацией — это разница между небом и землей: не меньше. Я пришел в армию лишь в надежде на то, что смогу заслужить свое восстановление в ВВС, и уже идет третий год, а оно так же далеко от меня, как всегда. Это должно быть место рядового, потому что я боюсь, что мне предоставят свободу и независимость. Ограда, правила, необходимая субординация — такое успокоение. Невозможно — это длинное слово в делах человеческих: но я чувствую невозможным снова принять на себя ответственность или власть. Несомненно, какой-нибудь крупный кризис изменит мой настрой: но житейская необходимость — определенно нет. Я скорее умру, чем всерьез сдам свой ум кому-нибудь внаем.

Министерство авиации предлагало мне работу: быть офицером и написать их историю. Это утонченная жестокость: ведь мое стремление быть в ВВС — тоска по дому, которая снедает меня, едва я случайно увижу их название в газетах или форму летчика на улице: и проводить с ними годы в качестве офицера или историка, зная, что я отгораживаюсь от того, чтобы когда-либо стать одним из них, было бы нестерпимо. Здесь, в танковых войсках, я могу, по крайней мере, лелеять надежду, что сумею когда-нибудь оправдать мое возвращение. Пожалуйста, поймите (всякий здесь подтвердит это), что начальники батальона полностью довольны мною. Ничто в моем характере или поведении не делает меня каким-либо образом непригодным в рядах войск: и я более выносливый и крепкий, чем большинство людей.

Итак, мне стыдно тревожить вас всей этой чепухой: но дело это для меня жизненно важно: и, если вы сможете помочь его выправить, польза для меня намного перевесит в моих глазах любые неудобства, которым вы подвергнете себя!

Я думаю, на последнем предложении лучше будет остановиться.

Искренне ваш, Т. Э. Шоу».[895]

Глава XL.

Он проделал путь[896] на военном корабле «Дербишир». «Путь отсюда был достаточно энергичным… Ваш бесчестный отдел установил правило, чтобы три летчика были втиснуты в пространство, предоставляемое двум морякам. Разумеется, с великодушным намерением, чтобы нам было тепло и комфортно. Но на Красном море и в Персидском заливе каждого уже тошнило от запаха его соседа…»[897]

По приезде рядовые были направлены на сборный пункт Драй-роуд, в пустыне Синд, в пятнадцати километрах от Карачи. Лагерь более чем уединенный: «Нет деревьев, песок и пустыня, и просторные склады, полные летчиков»[898]. За ним, в каменистой пустыне, сменившей земли Дорсета — кактусы на равнине и тамаринды в долине, сменившие сосны и рододендроны. Но Лоуренс не собирался покидать пределов лагеря, пока длилось его пребывание в Индии.[899] Чтобы не встречаться со своей легендой, чтобы не подкреплять ее, потому что дисциплина, которую он навязывал себе, разрушала ту, что была навязана ему? Ветер с песком и пылью, жара, не такая удушливая, как в Аравии, свинцовое небо из-за близости моря; нет дорог, поэтому нет и мотоцикла.

В день приезда его сосед по кровати, к которому он обратился, чтобы попросить ластик (он безмятежно писал среди гвалта казармы), был поражен, когда тот с иронией добавил: «Спасибо. Я не очень часто буду просить его. Я стараюсь быть точным на письме, как и в словах»[900]. Неспешный, низкий голос культурного человека, несмотря на легкий простонародный акцент… Шоу был сначала «на побегушках», «но я не бегаю, я лишь хожу вперевалку, как утка в голубой форме»[901], потом его вызвали в бюро.

«Писать умеете?» — «Складно…»[902] Офицеры, удивляясь, разглядывали служебные записки: до сих пор запутанные и официальные, они становились точными и юмористическими. Через пятнадцать дней они узнали, кто такой этот Шоу.

Его товарищи уже это знали. Вместе с войсками «Дербишир» привез курьера, и английские газеты в нескольких колонках объявляли об отъезде Лоуренса в Индию; когда Шоу спрашивал ластик, другой его сосед по кровати в это время разглядывал его портрет. Но Шоу теперь знал, что его желание забыть о полковнике Лоуренсе было достаточно сильным, чтобы он мог внушить его всем, кто его окружал. Он нашел себе кровать в углу, как в Эксбридже или Бовингтоне, сделал там электрическую лампу, которую мог прикрепить в любом положении, подставки для книг, систему, чтобы можно было нагревать воду для ванны сварочной лампой, и обеспечил казарму канцелярскими кнопками. Первый же товарищ, уехавший в Карачи, получил задание привезти граммофон и пластинки. Приглашений в столовую и мотоцикла на Драй-роуд не хватало; но посылкам, направляемым курьеру Шоу его почитателями, дивилась вся казарма. Он возвращал пакеты тем, кто их направлял, за исключением книг; они всегда были в распоряжении любого, кто бы ни попросил. Справедливость и индивидуальная свобода становились навязчивой идеей в лагере, как во всех местах, откуда, казалось бы, они изгнаны. Рядовые в казарме скопировали его лампу; один офицер запретил эти лампы, потому что они были присоединены к источнику питания лагеря; при следующей инспекции лампы были снова на местах — подсоединенные к электрическому аккумулятору, который Шоу установил под кроватью.[903] Но тот же офицер видел, как рядовые, которые никогда не читали ничего, помимо полицейских романов, ходят с «Историей войны» Черчилля в руках; и Бетховен завладел казармой. В выходные дни летчиков, которые не любили музыки, разве что в кино, Шоу заводил свой граммофон; и (так же, как его компаньоны в Бовингтоне) те, кто оставался с ним, слушая хорошую музыку, в итоге начинали ее понимать. И Шоу жил так, как живет глубоко верующий: рядом с ним все люди были равны.

То, что он любил ВВС, их не удивляло, но то, что он предпочитал жить с ними, а не с офицерами, втайне трогало их сильнее, чем романтические слухи, окружавшие лагерь с момента его прибытия. Они считали исключительно несправедливым его беззастенчивое преследование; всех их в Карачи расспрашивали о нем какие-то англичане. Как и его товарищи в Фарнборо, они самовольно разбивали журналистам фотоаппараты. Они заботились о том, чтобы его оставляли в покое, когда казалось, что он этого хотел. Хотя на вид он был веселым, выбор подобного образа жизни в их глазах был связан с несчастьем. И он вызывал у большинства из них сложную симпатию, которая рождалась из восхищения и смутного сострадания.

Предвзятость офицеров рассеивалась медленнее, чем любопытство рядовых; но на Драй-роуд, как и в Бовингтоне, как и в Оксфорде, ни один из тех, кто узнавал Лоуренса, не ставил под вопрос подлинность его драмы. Смутной, связанной, без сомнения, с какими-то переживаниями во время войны, темной и очевидной, как чужая вера. Зона отчуждения, которая окружает тех, кто создает свой собственный мир, защищала этого маленького молчаливого человека в строгой униформе. Говорили, что он играет комедию: но как поверить в «позу» человека, озабоченного тем, чтобы ампутировать то, что составляло основу его авторитета — свою легенду, в котором жажда отдаленности казалась патологической? Когда имперская авиалиния, соединявшая Англию с Индией, была установлена, к Шоу обратились, чтобы срочно узнать, насколько можно доверять арабским вождям на Евфрате и в Персии. Ему показали их фотографии, и он сообщил, что, возможно, слышал о каждом, но хотел знать, может ли он во время переговоров, в которые неизбежно был бы вовлечен, не общаться ни с кем, кроме тех чиновников, которым он был бы полезен, не встречать никаких любопытных, и, главным образом, ни одной женщины. И после этого он собирался снова занять свое место на складе и в ангарах. На личные вопросы он отвечал, встав по стойке «смирно», что достаточно быстро расхолаживало тех, кто его расспрашивал. «Смирение есть самая страшная сила»[904]. И одиночество тоже. Его начальники много раз хотели бы доверить ему не такие ничтожные функции, как те, что он выбрал; но у них складывалось впечатление, что это будет почти непорядочностью, и они предоставляли ему тот странный покой, которого он жаждал. Его прямой начальник, Харли, который как можно чаще оставлял в его распоряжении свое бюро и печатную машинку, привязался к нему, любил его, и никогда не смел, хотя и вел дневник, написать что-нибудь о нем.[905]

Но он оставался самим собой для своих лондонских друзей.

«Я не видел ни одного индийского дома, — писал он Форстеру, — ни какого-нибудь индийца, за исключением тех денационализированных и обесценившихся, которые работают слугами в лагере. Я провожу большую часть времени, читая или размышляя, в то время как брожу или сижу на огромном аэродроме, на ровной чистой полосе песка площадью примерно в квадратную милю. Ночью я укладываюсь на спину в середине этого участка и прикидываю свои шансы, что кто-нибудь из вас увидит эти звезды, которые через несколько часов появятся над Англией. Я приобрел девять пластинок «Симфонии с хором» и нашел ее чудесной…»[906]

И Хогарту:

«Я смогу вернуться домой, когда забудут о Восстании, скажем, весной 1930 года. Чем скорее, тем лучше. Книга Грейвса освободит людей от моей легенды, если не будет ее дешевого переиздания, в 1929 году. «Восстание» тогда уже будет старой историей. Кажется, я внезапно, как и ожидал, вступил в средний возраст: мои волосы седеют, говорят мне друзья; и зрение, и слух раздражают меня своей недостаточностью».[907]

Иногда полковник Лоуренс снова появлялся, вспышками, все более и более слабыми, как последние пульсации крови в ране. Его присутствие было достаточно ощутимым, когда он оценивал русскую игру в Азии:

«Самая опасная точка — это Афганистан. Знаете ли вы, что я чуть было не отправился туда на прошлой неделе? Английский атташе в Кабуле имеет право на летчика-клерка, и из лагеря предложили меня, если я буду чуть ловчее управляться с пишущей машинкой. (…)

Испания первая пыталась овладеть современной Европой: потом у Франции было две попытки. Потом Германия. И Англия была каждый раз главной преградой. Обычно проходило почти сто лет от одной попытки до другой: но темп жизни так ускорился, когда наступил век машин, что, очень возможно, в наше время придет очередь России. Это будет трудное и сложное дело, в котором мы, конечно же, победим, после того, как научимся необходимым изменениям в тактике. Дарданеллы и танки показали, какой мертвый груз приходится убирать, чтобы заставить принять новую идею… Вы знаете, что если бы я так же хорошо знал английское правительство в 1917 году, как знаю его сейчас, я мог бы добиться достаточно многого, чтобы радикально изменить лицо Азии?[908]»

Однажды, работая в офицерском тире, когда все ушли, и остался один Харли, он взял один из револьверов, всадил одну за другой шесть пуль прямо в мишень и ушел, вновь обнаружив свою тоску и горькое спокойствие.

Кертису, который находился в пути на Гавайи, он писал:

«Я перехожу с одной [пробел] к кровати на другую [пробел] кровать[909], в одну стандартную казарму из других стандартных казарм; с одного пайка на другой. Единообразие — мой товарищ по постели. Ваша жизнь — это хаос. Хаос порождает жизнь; в то время как за привычностью и регулярностью приходит смерть — и быстро».[910]

«Бакстон ищет для меня какую-нибудь ночную работу, должность сторожа в каком-нибудь банке… Я жду, что разом провалюсь в старость, как провалился в средний возраст, обосновавшись здесь…»[911]

И на другой день, одному из своих прежних товарищей в Бовингтоне и Клаудс-Хилле:

«Часто вечером я выхожу под звуки колокольчиков караванов на Драй-роуд, вешаю свой шлем на ветку кактуса и сажусь под ним; и плачу, вспоминая о Крэнвелле и о Большом Северном шоссе. Колокольчики звучат точь-в-точь как капли воды, падающие в глубокий колодец. Когда их звук замирает (скажем, когда какой-нибудь верблюд из цепочки, движимый естественными нуждами, подгибает колени назад и задерживает своих товарищей-верблюдов), тишина ночи смягчается, как на небесах. И самая благородная звезда всех небес — блестящая красная звезда электрической лампочки в 60 раскаленных свечей — сверкает с самой высокой колонны столовой».[912]

Но уже долгое время то, что его окружало, то, что могло его окружать, было лишь жалкой видимостью, и звезда над дворцом правительства в Каире была не менее покровительственно-ироничной. После мирной конференции он заставлял себя заменять собою в мире того, кого люди породили своими мечтами и своим искусством. Отголоски успеха «Восстания», начинавшие доноситься до него, смущали его так же, как смущала эта книга, рожденная за несколько дней под ножницами Гарнетта и его собственными. На титульном листе рукописи «Семи столпов» он с горечью написал: «триумф». Но «Семь столпов» были в том числе и триумфом. Тот, кто прочел лишь «Восстание», не узнавал ничего о Лоуренсе; но что менялось от полного анализа его характера и его передвижений в том, что Дамаск был взят? Мир, в котором происходило действие «Восстания», был миром ясным, восторженным, где царствовала энергия — мир Киплинга, противоположный миру «Семи столпов». Когда Лоуренс написал эту книгу, он легко мог видеть в «Восстании» мошенничество. Он трезво замечал: «Восстание» пародирует «Семь столпов».[913] Теперь он понимал, что и это была другая книга — другой угол зрения. Возможно, как те портреты, которыми он хотел дополнить свои мемуары, это был суд Божий? Гарнетт желал, чтобы хотя бы сцена в госпитале была сохранена[914]: Лоуренс настоял на ее исключении. Не согласный ни на какие общепринятые шаги, не делавший никаких уступок патриотизму командования, он был доволен тем, что ее выкинул, и что восстание было переписано: для тех, кто прежде всего искал в его мемуарах тайную жизнь эпопей. Но он не всегда был уверен, что подземная жизнь мира преобладает над жизнью солнечной. Не было ли «Восстание», скорее, чем пародией, тем, чем был его арабский костюм: маскировкой? Такой же, как и его униформа. Уже десять лет он всегда был переодетым: араб, турок, чиновник, рядовой. И, возможно, его маскировка выражала лишь то же, что могла выражать его нагота, иногда добровольная, иногда навязанная, всегда очевидная, последняя из этих маскировок, самая тонкая, привела его к тому, чтобы опубликовать книгу, будучи рядовым. Его поступки создали Лоуренса Аравийского, а все его сомнения, все его угрызения совести по поводу того, что он не был персонажем своей легенды, заставили его опубликовать «Восстание» как книгу о Лоуренсе Аравийском…

Успех был таким, что за три месяца гонорар покрыл аванс, взятый Бакстоном из банка. Когда он был возмещен, сумма, которая оставалась, была анонимно направлена на благотворительные цели, для раненых королевской авиации, и Лоуренс прекратил выход книги.[915] Он не знал, как прожил бы шесть месяцев, если бы новая кампания в прессе выставила его из авиации. Он не переводил больше французских романов, но взялся за критику для журнала «Зритель», под псевдонимом, книг, относящихся к Востоку. «Я недавно получил почти десять фунтов за критику одиннадцати книжек…»

И он правил свои заметки об Эксбридже и Крэнвелле.[916]

Теперь он хотел создать одну из тех призрачных книг, которые только он мог написать, столь же тайную, какими уже давно были «Семь столпов», какими они наполовину еще оставались. В Крэнвелле он считал, что даже «Семь столпов» ему безразличны, и мало-помалу признавал, что это не так. Крэнвелл был тем местом — единственным, быть может — где он мог жить, но ни в коем случае не смыслом его жизни. Он не считал себя безразличным к искусству лишь потому, что это искусство больше не было для него убежищем. И закончив издание «Семи столпов», он вернулся к своим эксбриджским запискам. Когда он зачислился, он мечтал о книге, которая была бы в одно и то же время книгой «о добровольце в униформе» и книгой о рождении королевской авиации. «Я хотел вступить в эскадрилью, и написать об авиации, сделать из этого книгу — КНИГУ, я хочу сказать. Это самый великий предмет, который я знаю, и я верил, что мог обращаться с ним, потому что чувствовал это так пылко. Но, когда меня выгнали, все это было сломано во мне, и я никогда не приду в себя. Никогда я не обрету снова тот ритм, приобретенный в Эксбридже…»[917] Не успел он прибыть в лагерь, как отметил то, что отмечает всякий истинный писатель: существенность своего опыта. Его опыт не был опытом развития королевской авиации, который длился годами, это был опыт подчинения, решительного и потому всегда готового восстать (не для того, чтобы спасти себя, но потому что несправедливость и глупость были для него в равной степени нестерпимы) против глупой и жестокой дисциплины, которую он выбрал; это было предчувствием изначального, непобедимого инстинкта, который он вскоре открыл в Бовингтоне — то открытие примитивного Зла, с которым цивилизованный человек считает себя знакомым, как всякий человек считает, что знаком со смертью, а потом видит перед собой лишь огромную черную вспышку. Чистилище, которое в замысле Лоуренса предваряло рай — жизнь в эскадрилье. Он не попал в эскадрилью, только в Фарнборо — а потом в Бовингтон. Его заметки больше не имели смысла.

Но в Крэнвелле он снова начал делать записи. Закончив «Семь столпов», он не мог опомниться от опьянения литературной работой, которая длилась уже долгими годами; он надеялся расшевелить в себе удовольствие иметь дело со словами; его отношения с королевской авиацией были слишком страстными, чтобы он не считал себя обязанным добавить к своему горькому свидетельству смягчающее свидетельство. Благодаря Крэнвеллу эксбриджские заметки становились обвинением не против королевской авиации, а против удела человеческого. Рожденные наспех, в пути, написанные ночью на коленях, в ожидании окрика, с которым приходит рассвет, эти записки были собраны и перемешаны.[918] Он взял их в Клаудс-Хилл и, не в силах разобраться в этой путанице, разложил их вокруг себя, по шестьдесят штук, в листах. Однажды, еще раз смеясь над собой, он решил объединить их в огромный кулек, чтобы получился рождественский подарок для Эдварда Гарнетта. В казарме на Драй-роуд он добавил к ним записки о Крэнвелле, некоторые из них — написанные в Карачи; потом правил их, переписывая с трех часов пополудни до сигнала гасить огни.[919] Сначала он восстановил хронологию. Эти записки практически составляли историю тренировки новобранцев. Он поменял имена, превращал пятьдесят персонажей в пятнадцать, три похода в церковь — в один, для большей ясности, и, главным образом, емкости (солдаты были вполне взаимозаменяемы) группировал сходные впечатления, чтобы усилить чувство или избежать однообразия, и систематически противостоял впечатлениям, противостоящим [обрыв текста][920]. Так родился первоначальный порядок, которого он держался тем настойчивее, чем больше теперь считал композицию «Семи столпов» слабой стороной своей книги. Крэнвелл следовал прямо за Эксбриджем: Фарнборо и танки остались за кадром.

Так началась писательская работа, такая же пылкая, как та, что он испытал недавно в комнате на Бейкер-стрит. «Каждая запись переписывалась по четыре раза»: в эксбриджской кровати, потом черновик, который последовал за сортировкой записей в Клаудс-Хилле, потом он был отпечатан на машинке «для четкости», наконец, переписан для «кулька», предназначенного Гарнетту. Лоуренс искал стиль, «такой же строгий и сухой, как наша форма, такой же напряженный, как наша жизнь». Чертеж. Если его часто не хватало в «Семи столпах», то он проявился в «Чеканке». Больше никакого «я», все время «мы» и персонажи. Много диалогов, очевидно, застенографированных. Искусство очень близкое к молодым американцам, которых он почти не знал. Систематическое подавление всякого интеллектуализма. «Я сомневаюсь, что там где бы то ни было появляется мысль — исключая ее отсутствие». И иногда пейзажи — в совсем ином стиле, включенные «чтобы смягчить тень рабства. В глазах тех, кто служит в рядах войск, нет ни одного человека на земле, кроме тех, кто служит в войсках; но иногда мы видим деревья, и свет звезд, и животных…»[921]

Наконец, в марте 1928 года, текст в достаточной мере обрел «золотую каемочку», и рождественский подарок был отправлен. Еще в 1923 году Лоуренс в первый раз пообещал Гарнетту, в [пробел], что он решил завещать текст ему — когда раздумывал о самоубийстве. Пятьдесят тысяч слов заметок об Эксбридже, двадцать тысяч — о Крэнвелле и летном училище, добавленные, «чтобы возместить мрачность сборного пункта». Пакет был направлен, Лоуренс удалился в пустыню и сжег черновик.[922]

Скоро пришла восторженная телеграмма от Гарнетта. Поскольку в адресе был указан номер Шоу, слово «чеканка» обеспокоило телеграфистов, они попытались расшифровать депешу. Неужели Лоуренс возобновил какие-то секретные действия?[923]

«Семь столпов», — писал Лоуренс Гарнетту, — показали, что я не способен осмысливать; а это покажет вам, что я не способен наблюдать».[924] Он в это не верил. Он думал, что редактура «Семи столпов» научила его писать; и, не чувствуя себя до такой степени вовлеченным, как в ту книгу, ощущал большую ясность ума. И все же, как и во времена «Семи столпов», казалось, что он старался скрыть подлинный смысл своей книги. Он разрешил Гарнетту доверить ее нескольким своим друзьям: Бернарду Шоу и его жене, Форстеру, Бьюкену, Дэвиду Гарнетту[925]; ее важность, даже значительность не укрылась от них. Он снова обретал страхи и колебания прежних времен, считал книгу, с интервалом в несколько дней, то более важной, то менее важной, чем «Семь столпов», отвечал с признательностью Форстеру: «Ваше письмо — прямо как письмо одного писателя другому…»[926]; «Это всего лишь фотографические заметки»[927], отвечал он всем (так же, как много раз утверждал, что «Семь столпов» — книга по истории). Дэвиду Гарнетту: «Ни здесь, ни в «Семи столпах» я на самом деле не раскрывал никакого ужаса. Я не думаю, что было бы гуманно углубляться дальше в механизм жизни…»[928] и Форстеру: «Вы уловили то, что я хотел выразить, когда разгадали, что [в книге] жестокость не является ни универсальной, ни базовой чертой человечества».[929] Он пытался опровергать свою навязчивую мысль, содержащуюся в предмете его книги, «трактовкой предмета». Надеялся ли он найти в ней, в том, что он писал, нечто вроде гарантии, чтобы сделать свои книги неуязвимыми в своей скромности, низводя их до свидетельских показаний? «Она легче «Семи столпов»: опыт горстки моих сотоварищей — против картины восстания, народа и страны в войне».[930] Первое и робкое явление демона самоуничижения: это была картина не казармы, а противостояния человека со злом. Почти все его корреспонденты сообщали ему о падении тона и ценности заметок о Крэнвелле по сравнению с заметками об Эксбридже. Следовало ли приписать это потерянному времени в танковых войсках, тому, что он одним рывком был переброшен из одного лагеря в другой? Его воспоминания о Крэнвелле были «временем, когда чувствуешь себя странно счастливым, и страшишься глубже закапываться в это счастье, чтобы его не разрушить…»[931] С большей справедливостью он приписывал это тому, что Крэнвелл фигурировал в книге лишь затем, чтобы «рассеять постоянный мрак сборного пункта, чтобы достичь объективности, из справедливости к королевской авиации»[932]; и прежде всего, тому, что его талант не был создан для счастья. Эти первые ноты были настолько хорошо подобраны для того, чтобы выразить трагическую сущность, а вовсе не изобразить тренировку новобранцев, что он удивлялся, когда не смог пять лет спустя вычеркнуть ни одной. «Это введение к книге, которая никогда не будет написана».[933] Что дало бы продолжение этих заметок, доводимых до наготы с такой настойчивостью? Это была скорее первая часть неоконченной книги. «Я хотел вступить в эскадрилью, и написать об авиации, сделать из этого книгу — КНИГУ, я хочу сказать. Это самый великий предмет, который я знаю, и я верил, что мог обращаться с ним, потому что чувствовал это так пылко. Но, когда меня выгнали, все это было сломано во мне, и я никогда не приду в себя. Никогда я не обрету снова тот ритм, приобретенный в Эксбридже…»[934]

Восторженность полетов, которая должна была венчать эту книгу — не связана ли она с той же смутной нотой, что и взятие Дамаска? Разве Достоевский писал «Записки из Мертвого дома», чтобы сделать репортаж с каторги, а Толстой — «Смерть Ивана Ильича» — чтобы изобразить, как протекает рак? Только два раза Лоуренс встретился с предметом для восторженности: арабское восстание и королевская авиация; и оба раза он, казалось, писал для того, чтобы показать присутствие зла в сердцевине величия, пролить свет на то, что все дела человеческие непоправимо запятнаны; не из самодовольства, но с античной иронией, которая заставляет судьбу обнажиться. Он кричал серахин, что прежде всего следует покончить с надеждой — но разве не была его самой глубокой страстью отчаянная жажда заставить проявиться человеческий удел, чтобы апеллировать … к кому?

К самому человеку, быть может. К мучительной победе, что обретается в трезвом созерцании своего поражения. Критики заговорили о «Семи столпах», хотя издание было частным; Лоуренс с исключительным вниманием прочел анализ Герберта Рида, который говорил: «Великие книги написаны в состоянии духовного просветления и интеллектуальной уверенности»[935], и писал Гарнетту: «Я возразил бы ему, что в подобном состоянии никогда не появлялся на свет творческий труд размером хотя бы с мышь, созданный людьми, достаточно стерильными, чтобы чувствовать уверенность. Для меня великие книги мира — это [пробел], «Моби Дик», Рабле, «Дон Кихот» (мы говорим о прозе, разумеется). Неплохая цепочка сердец тьмы».[936] Искусство тьмы — это не сама по себе тьма, но вопрошание; и если Лоуренс, когда писал свои «Записки из Мертвого дома», обращался лишь к неизвестному Христу, то, по меньшей мере, несомненно видел себя в смутном единстве с изначальными, самыми таинственными в мире силами, которые представляют собой самую суть великого искусства, смешанный расцвет божественной власти, которая на мгновение приписывалась человеку, отчаянную форму его искупления.

Большинство его друзей предлагало ему опубликовать свою книгу. На что он отвечал, что она по природе своей вредит королевской авиации; что Тренчард не советовал ее публиковать; что это будет не по-товарищески по отношению к действующим лицам, которые фигурируют в ней, ведь, «когда они фотографируются, то надевают свои «лучшие» наряды».[937] Он не хотел бы, чтобы Гарнетт отдал его текст для напечатания на машинке, чтобы его могли прочесть не только те, для кого рукопись не была препятствием (это не было чуждо его страсти к допечатным временам). Бернарду Шоу, который настаивал, по крайней мере, на публикации нескольких экземпляров, чтобы «Чеканка» не подверглась риску утери, как первая рукопись «Семи столпов», он отвечал, что «Семь столпов» следовало спасти от забвения как историческое свидетельство, в то время как «Чеканка» — всего лишь «частный дневник, интересный миру лишь в той степени, в которой ему может быть интересно препарировать мою личность».[938] Почему бы не требовать от него, по тем же причинам, чтобы он спасал от забвения свои письма? (Но ему не было неизвестно, что другие берут это на себя). «Писать книги — это неизбежно, но публиковать их — это поблажка себе…»[939]

Он туманно согласился с мыслью о публикации в 1950 году. Тренчард и большая часть его товарищей по Эксбриджу были бы уже мертвы, ему было бы шестьдесят два, и он был бы, «возможно, тоже мертв»[940]… Казалось, что он не может писать, не прячась от редактора и даже от читателей, за исключением нескольких друзей; что он способен писать лишь для тех читателей, которые прочтут его, когда он будет мертв. «Обычно именно второе поколение заставляет нас вновь ожить, после множества насмешек…» Возможно, он хотел избавиться от этих насмешек, или от права судить его, которое приходится терпеть от читателей всякому автору? Или хотел, чтобы его читали так же, как сам он читал тех, кого любил? Мертвых авторов всегда читают с большим благородством…

Месяцы проходили в пустыне, времена года менялись незаметно. Шоу был произведен в рядовые первого класса по выслуге лет. Не было риска, что его будут повышать по службе дальше, так как он отказывался проходить экзамены по арифметике и английскому языку, без которых нельзя было получить чин унтер-офицера; и официально он оставался неграмотным. Ему, без сомнения, хотелось бы знать, что Хогарт и Томас Гарди думают о «Чеканке»: но Хогарт был мертв. «Оксфорд был для меня величественным местом, очагом, потому что там жил Хогарт, и я мог его увидеть за те несколько минут, когда я бывал там, каждый раз… Он был человечным, знал человеческую натуру вдоль и поперек, и всегда понимал, но никогда не судил. Он был подобен большому дереву, главным элементом окружения в моей жизни. Как родитель, который сам еще не прекратил расти… И он унес все свое лучшее с собой в могилу, потому что множество его сторон не были выражены. Огромная потеря: самая огромная, может быть, которую мне приходилось вынести…»[941] Как и в другие годы, Лоуренс провел рождество в карауле, когда на каждом углу его товарищи были мертвецки пьяны; газеты объявили, что Гарди тяжело болен. И 15 января [1928 года] он писал миссис Гарди:

«Дорогая миссис Гарди, сегодня воскресенье, и час назад я сидел на кровати, слушая последний квартет Бетховена: когда один из ребят пришел и сказал, что Т.Г. умер. Мы дослушали квартет, потому что в музыке сразу почувствовался он: и теперь мне нужно написать что-нибудь для вас, а вы получите это лишь через три недели.

Я почти ждал этого. После того, как ваше письмо пришло на рождество, я хотел ответить: но статья в газете сообщала, что он болен. Тогда я затаил дыхание, зная о хрупком равновесии его жизни, которое мог нарушить один холодный ветерок. Несколько лет он был таким хрупким, почти прозрачным. Вы жили с ним и, может быть, слишком привыкли к этому, чтобы замечать. Только вы поддерживали в нем жизнь все эти годы: вы, кому я, среди столь многих, обязан привилегией знакомства с ним.

И теперь, когда я должен чувствовать скорбь за него и за вас, здесь это чувствуется почти как триумф. В тот день, когда мы достигли Дамаска, я плакал, потеряв всякое самообладание, потому что триумф был наконец достигнут: и так же трогает меня уход Т. Г. Он состоялся, и он был таким полновесным. Каждый раз, покидая Макс Гейт, я видел это и винил себя за вторжение к тому, кто покончил с такими вещами, как я и мне подобные. Я почти был готов перестать тревожить его покой. Но, как вы знаете, я всегда возвращался, как только предоставлялся случай. Думаю, я попытался бы прийти, даже если бы вы не были добры ко мне: а вы были очень добры: и Т.Г.

Так вот, я действительно после его смерти обнаруживаю, что больше думаю о вас. Мне повезло узнать его: вы стольким пожертвовали из своей жизни и богатства. Я думаю, в целом было бы хорошо, если бы каждый делал для других то, что вы сделали для всех нас: но это трудно для вас, ведь вы не видите так ясно, как видим мы, насколько прекрасно вам это удалось, и не можете быть так же уверены, насколько достойным это было. Т.Г. представлял собой бесконечно больше, чем человек, умерший три дня назад — и вы были одним из его архитекторов. За годы, прошедшие после «Династов», отступил в сторону Гарди напряженный, и Т.Г. занял свое бесспорное — неоспоримое — место. Хотя, как я однажды говорил вам, через год толпа, восхвалявшая его, побежит туда, где он стоял, восклицая: «Нет никакого Т.Г. и никогда не было». Пройдет поколение, прежде чем небо совершенно очистится от туч, чтобы он воссиял. Однако что значит поколение для солнца? Он в безопасности. Как мало это слово значило для него.

Это не то письмо, которое мне хотелось бы написать. Но вы же видели, как я смотрел на него, и, возможно, догадывались, как я пытался бы думать о нем, если бы у моих мыслей был компас, чтобы поддерживать его образ.

О, вас будут теперь ужасно тревожить эти незначительные шакалы: вы ведь стольким людям помогали, и поэтому вам никто не может помочь. Мне так жаль».[942]

И жизнь продолжалась, с пустыней, казармой, самолетами и парадами, иногда — проездом вице-короля или короля Афганистана; а Лоуренс все еще не покидал лагеря, бродил по нему, теперь свободный от всякой работы, «не думая ни о чем, кроме Хогарта и Гарди, которые умерли…»[943]

Уполномоченный издателем Дораном, Роберт Грейвс собирался посвятить ему биографию.[944] «Скорее он, чем другой»,[945] — написал Лоуренс другу после того, как Грейвс спросил его, позволяет ли он ему изобразить его жизнь, и стал помогать ему; «он человек приличный; знает обо мне не слишком много; выведет несколько психологически сносных объяснений моих блужданий духа: и поможет оставить в покое неудобный призрак, который, похоже, остался в Англии, когда я оттуда уехал».[946]

Он получил гранки большей части книги[947], которая называлась «Лоуренс и арабы», чтобы не причинять ему того раздражения, которое всегда возникало при упоминании «Лоуренса Аравийского», и в то же время — чтобы читатель не спутал его с Дэвидом Гербертом Лоуренсом.

Читатель прежде всего ждет от биографии удовлетворения своего любопытства. Книга его удовлетворяла. Персонаж «Семи столпов», казалось, упал с небес прямо в каирский штаб; Лоуэлл Томас позволил ему появиться лишь на миг, в археологии. В первый раз появился аскетичный и романтичный ребенок, увлеченный керамикой, оружием, средневековыми замками и картами; одинокий и неудобный студент, который в одиночку поднимался по рекам, игнорировал всякий коллективный спорт и работал лишь по ночам, изучал иностранный язык за несколько месяцев и анализировал до шести книг в день; наблюдательный скиталец в странствиях по Франции и Сирии, молодой руководитель раскопок, которому рабочие Каркемиша повиновались, как вождю клана, и который управлял, прежде всего, с помощью мужественной уверенности.

Читатель, который помнил лицо-маску, сплошной подбородок, знакомую ему по карикатуре, обнаруживал глаза Веледы[948] на лице боксера, узнавал о низком голосе Лоуренса, четком и все же мало артикулированном, о его склонности к тишине и неподвижности, о кошачьих повадках. Он узнавал о его ужасе перед прикосновением, регулярными приемами пищи, о его аскетизме, страсти к яблокам, враждебности по отношению к «джингоизму»[949] и слабости к английскому языку, равнодушию к животным и неспособности относиться к женщинам и к детям не только как к людям; о его почти патологической любви к индивидуальной свободе, враждебности к социальным отношениям и всякой политической мысли, о его равнодушии к деньгам и поклонении искусству. Все это лежало за пределами той театральной и роскошной области, в которой легенда о Лоуренсе была обязана одновременно Лоуэллу Томасу и воображению каждого человека. Но этих характеристик не хватало, чтобы отобразить человека, тем более Лоуренса Аравийского. Грейвс рассказал и о кампании в Аравии: двадцать пять глав (из двадцати восьми) были пересказом «Семи столпов» — своего рода «Восстанием в пустыне», из которого не был выброшен главный герой. Но в этом повествовании, основанном только на тексте Лоуренса, к которому Грейвс добавил краткий и таинственный рассказ о рейде на Пальмиру[950], он совсем отказался от всякой критики фактов, и оно не имело ни силы воспоминаний самого Лоуренса, ни той, что Грейвс призвал бы, если бы сам был свидетелем арабского Восстания. Ему было известно, что Лоуренс сводил каждого из своих друзей к некоему типу, обладателю привилегированного качества в какой-либо области. Грейвс был для Лоуренса поэтом, и Лоуренс предпочел быть в его глазах оксфордским fellow, занятым почти исключительно вопросами литературы и большим любителем юмора. Ауда, Фейсал, английские офицеры из Акабы видели, как действует Лоуренс Аравийский; Грейвс видел, как Лоуренс привел в колледж Всех Душ павлина по имени Натаниэль и готовил похищение оленя из колледжа Магдалины. Лоуренс был Лоуренсом, когда встречал врага, будь то турецкая армия или его собственный демон; Грейвс видел его в отсутствие его врагов и знал его, как знал бы боксера, не видев ни одного его боя. Он знал Лоуренса, когда тот был на каникулах от своей драмы, так сказать, на каникулах от себя самого.

Но та драма, что вдохновляла Лоуренса проецировать свою тень, делала даже эти каникулы более чем ироническими. Лоуренс знал, по крайней мере, что достоинство Грейвса не позволило бы ему игнорировать эту тень, и ему хватало того, что он не написал о ней в своей книге. Грейвс знал, что Лоуренс любил и что не любил, знал его суждения, знал то, что касалось его внешности и разума, и под этим всем — подспудное присутствие того, кто, как он издалека видел, должен был стать рядовым Шоу. С этих пор Лоуренс не собирался больше действовать, собирался только быть. Грейвс разгадал ту настойчивость, с которой он вычеркивал из себя самого все, что не считал существенным, как искал свою сущность, не ради того, чтобы сформировать из себя образ, предопределенный им самим, но ради той неизвестной наготы, в которой он видел акт своего освобождения. Единственная часть человека, которая имела какую-то цену в его глазах, была той неизвестной частью, которая остается, если сорвать с него все социальное. Больше чем через девять лет его подлинная история стала историей отказа. Все это побудило Грейвса написать историю партизанского генерала, автора выдающегося рассказа о своей кампании, зная достаточно хорошо, что Лоуренс был другим; чувствуя все время, что его персонаж от него ускользает. Он начал с того, что написал: «Этого человека вердикт общественного мнения признает самым примечательным из современных англичан; и, несмотря на мое отвращение к подобным вердиктам, я склоняюсь к тому, чтобы оправдать этот»[951], и: «Мало кто из тех, кто слышит разговор о нем или читают его историю, способны упоминать о нем, не испытывая суеверного удивления, или не потерять голову, если он встречается с ними».[952] И вскоре добавлял: «Нельзя сказать о нем: «это великий человек». Тем не менее, величие того, что он сделал, вошло в историю. Гений? Пожалуй, нет.[953] Нельзя даже сказать, что это эксцентричный гений, если не считать эксцентричностью то, что он не совершает тех обычных поступков, которых ожидает толпа от талантливых и преуспевающих людей. Я не могу привести его ни как пример для подражания, ни как основателя философской системы…»[954] Но он продолжал: «Этот человек — слишком здравомыслящий — иногда казался фантастичным, но никогда не поступал по прихоти… Он в любых обстоятельствах действовал по своим собственным мотивам… Их всех моих знакомых не больше трех действительно мыслят, и он — один из этих трех».[955] Ни противоречие, которое Грейвс отмечал между двумя личностями, обитавшими в Лоуренсе, бедуином, влюбленным в наготу пустыни, и цивилизованным европейцем; ни способность Грейвса анализировать его личность, когда тот хотел казаться банальным или посредственным человеком; ни исключительное сочетание в нем памяти и стремления к точности, равным образом редкостных; ни физическая сила, ни энергия, ни полное бескорыстие — ни даже подавленный романтизм (но что это, как не романтизм?), в котором Грейвс видел главную слабость своего героя: «Он любит приключение ради него самого, выбирает сторону слабого за его слабость, отдает себя проигранным делам и несчастьям»[956] — не проливают свет на глубинную тайну, которую, если не ключ к ней, искал Грейвс в характеристике Лоуренса: «Он создает впечатление очень сильное, но неопределимое… Судя по нему, каждый человек неизбежно остается загадкой для тех, кто окружает его… Кажется, что его ум всегда неудовлетворен, и, как сказал арабский поэт, он «бродит по кругу на своей веревке, как слепой верблюд в темноте…»[957]

«Когда перед ним появляется цель, — наконец, писал он, — то его влечет почти необоримая сила, и, пока это длится, в нем проявляются блестящие, четкие очертания исторической фигуры. Его величие, его мощь — как это ни назови — раскрывается перед толпой лишь в таких случаях и является очевидным результатом его негативной политики во все остальное время — ни во что не верить, ни в чем не быть уверенным, ни о чем не заботиться. На этом парадоксе я должен завершить портрет своего героя».[958]

Было ли это убедительно? Не такой романтичный, как портрет Лоуэлла Томаса, портрет Грейвса смущал только еще больше. Он вовсе не способствовал тому, чтобы призрак, оставшийся в Англии, упокоился в мире. Публика узнала, что никакой мотив религиозного характера не вмешивался в решение Лоуренса отказаться от своей прежней жизни, и что, считая, что Великобритания «вышла с чистыми руками»[959] из арабских дел, он не искал того искупления, которое теперь было частью его легенды; теперь публика еще меньше понимала, почему он жил в шкуре рядового Шоу, и еще больше понимала, что в нем не было ничего понятного. Казалось, на протяжении всей книги скрытность или дружелюбие парализовали автора; что его рассказ, хотел он того или нет, предполагал за собой тайную драму. Тайна распространялась от поступков Лоуренса на его личность. Сколько людей отвергали общепринятый смысл жизни, пытаясь найти и воплотить свой собственный смысл? Книга далеко не разрушала легенду, она делала ее более тонкой и глубокой.

Глава XLI.

Из предпоследней главы Лоуэлла Томаса[960] Лоуренс узнал, что Зеид стал студентом Оксфорда и победителем регаты, и что Ауда, ответив оскорблениями на эпическое послание Абдуллы, в котором с него требовали налоги, был заключен в тюрьму в Аммане, бежал и, наконец, умер от рака…

Долгое время он заставлял себя ничего больше не узнавать о своих арабских друзьях, но продолжал узнавать из индийских газет о политике на Среднем Востоке. Однако, после его отъезда в Индию, Кеннингтон, вернувшийся в Трансиорданию, чтобы написать портреты нескольких персонажей «Семи столпов», сообщил ему, что король Хуссейн собираются заточить в тюрьму Харита, и его охватил один из тех молчаливых приступов гнева, которые известны тем, кто испытывал транс. «Он, казалось, стал в два раза выше ростом, — сказал Кеннингтон. — «Я заставлю его освободить за девять дней!» — воскликнул он».[961] И он это сделал.

Но теперь в нем не было гнева за Аравию… Под звон колокольчиков пыльных караванов он безучастно перечитывал те главы, где Грейвс «помещал «Семь столпов» в строгую прозу», с любопытством — те, где он пытался нарисовать его. Он питал к этим письменным портретам то же любопытство, что к своим живописным портретам и бюстам. Смесь золота и сухих листьев, думал он, достойная книга… Грейвс вывел на свет те события, которые были бы такими же, не будь Лоуренс Лоуренсом; и спрятал в тень все, что было связано с ним самим: трагического персонажа «Семи столпов», его зачисление, Бовингтон. Неужели Лоуренс предпочитал казарму миру так же, как другие предпочитают Шотландию Лондону? Несомненно, с горьким удовлетворением читал он рассказ о том пути, по которому его так долго влекло, описанном так, как пишут о свободе…

Грейвс спрашивал у одного из сержантов в Крэнвелле[962], что он помнит о Шоу; и сержант направил ему письмо на пятнадцати страницах, которое Грейвс воспроизвел:

«Он бесчисленное множество раз поправлял мне ошибки в орфографии и стилистике; боюсь, что я снова скатился обратно, когда его здесь не стало.

Насколько я помню, он прибыл в лагерь в первую неделю сентября 1925 года, и хотя многие из нас слышали, как говорили о его подвигах, мало кто его встречал.

Сначала на него многие смотрели с подозрением: говорили, что он человек «с суровой маской на лице», и с гневом: «этот тип явно из тех, кто ушел из армии и станет пудрить нам мозги…»

Его первые поступки произвели хорошее впечатление. Когда представлялся случай зайти и увидеть, как движется его работа (и, между нами говоря, как следует присмотреться к этому человеку, которого никто не мог оценить) — он был на месте, с кирпичной крошкой, натирал ею и полировал так, будто его жизнь от этого зависела (воплощенное усердие), посмеиваясь какой-нибудь грубой шутке его помощника, механика, скажем так, посредственного ума, который стоял рядом, пока наш друг усмехался и работал.

В столовой некоторые летчики тайно его изучали: он обратился к ним, приглашая разделить с ним трапезу. С улыбкой, выражением на лице, «дорогой Б.», и все такое…

Он был из тех, кто за неделю может как следует овладеть любой работой, и все знали: он может все, что угодно, легко поставить на места.

Наш капитан проникся симпатией к Шоу и сразу же осознал, каким он был ценным приобретением для отряда. Он понял, что Шоу управляется с делами лучше, чем он. Одной силой своей личности он добивался, если можно так сказать, таких важных мелочей для нашей работы, о которых мы и не мечтали — ни один сержант не мог их добиться, тем более рядовой.

Все, кто его знал, были очарованы его магнетической личностью; а ведь только если небо упадет на землю, летчики начинают чесать в затылке и ДУМАТЬ. Мы были ошарашены тем, как он владел языками, но он никогда не говорил, если его не спрашивали».

Сержант рассказывал, как Шоу сломал руку[963], и заключал:

«Вот это человек! Я уже успел немного послужить в ВВС, но никогда прежде не видел человека, который отказывается идти в госпиталь из-за сломанной руки — а Шоу так и сделал.

Он захочет выкинуть то, что я сейчас напишу; но позвольте мне сказать вам, как его другу, что эта сломанная рука — это тридцать третья кость, которую он когда-нибудь ломал, включая ребра. Это должны знать, одобрит он это или нет.

В его книге «Семь столпов мудрости» он рассказывает, как его взял в плен турецкий офицер и как с ним там обошлись. Ему после двух попыток воткнули штык между ребрами — у него еще остались шрамы, их до сих пор видно, когда он разденется.

Хотя он попадал в аварию семь раз, он продолжает летать на самолете…

Когда я его спросил, что для него значит «хорошо поразвлечься вечером», он мне сказал — отвезти какого-нибудь парня на мотоцикле в приличный город, как следует его накормить и вообще хорошо провести время (он в конце концов перевозил почти всех в своем отряде; все молодцы-ребята, которые очень им восхищались)[964].

Командующий авиацией в Крэнвелле предложил ему свой дом, чтобы отметить рождество — но нет, он же рядовой! — и, как я уже говорил, он держится своего ранга, не позволяя, чтобы что-то вмешалось и могло сорвать его с места в ВВС.

Казалось, что его единственная цель — стать летчиком самого низкого ранга, и чтобы его оставили в покое с его «браф», в эскадрилье Б, Крэнвелл.

Весь отряд восхищался им, как героем, за его постоянную бодрость, способность добиться всего, что было возможно, ради их блага, за то, что он никогда не жаловался, и за его великодушие, такое, что иногда казалось, он слишком многое делал для других, и все в ответ старались сделать все, что могли, для него.

Он обожает ванны[965] и уломал нашего штатского истопника, чтобы тот для него затапливал «ванный салон» раньше… Ему никогда не нужен будильник, он просыпается сам, когда это требуется, неважно, в какой час…

Его письма стали потехой для всего отряда, ведь с каждой почтой ему что-нибудь да приносили. Уверен, что будь у него времени побольше, эти письма загромоздили бы все лотки, столы и ящики столов — они и так лежали повсюду.

Заметьте, что его снаряжение было в порядке, но он не мог совладать со своей корреспонденцией.

Он категорически отказывается от всяких продвижений по службе, потому что ему на самом деле мучительно командовать…

Ему нравится лагерная церковь, но проповеди — не его сильное место. Какой стыд, что людям его калибра приходится идти слушать подобную ахинею!

Он принимает глуповатый вид в этом святилище (что смешит всех, кто за этим наблюдает), и считает, что политика противостоит всему божественному — такая у него точка зрения.

Он был воплощением щедрости, если она требовалась для правого дела. Ссоры в отряде прекращались, и весь отряд собирался вместе, чтобы иметь удовольствие остаться в его компании и быть рядом с ним, ради его товарищества, помощи, привычек, веселости и того, что он всех и каждого учил вести честную игру.

В общем, он оставил за собой толпу покинутых ребят, которые все время ждут его писем и его возвращения».

Лоуренс хохотал от души: «Это портрет святого, — замечал он, — но смешного святого…»[966]

Затем он сам добавил несколько экстравагантных физических подвигов к тем, что Грейвс приписал ему по слухам, и вернул гранки.

Публикация книги должна была поторопить публикацию труда, о котором уже давно заявил Лоуэлл Томас — и который Лоуренс получил в том же году. Материал его был материалом проводимых им конференций, разделенным на главы, как приключенческий роман. «Современный арабский рыцарь», «Как ученый стал военным», «Взятие древнего морского порта царя Соломона», «Лоуренс, разрушитель поездов», «Ауда, арабский Робин Гуд», «Рыцари черных шатров», «Битва бедуинов в городе теней», «Под маскировкой за линию фронта»… Но письмо блестящего журналиста Лоуэлла Томаса, каким бы увлекательным оно ни было, было менее плодотворным, чем его красноречие; казалось, его персонаж воплощался в романе с помощью фактов. И тем не менее, Лоуренс, которому не нравилась эта книга, рядом с которой книга Грейвса казалась ему очищением, понимал, что все эти фанфары теперь прибавились к вопросам Грейвса, апеллирующим к тайному и одинокому голосу «Семи столпов»…

2 февраля (1928 года) он обнаружил в «Дейли Экспресс» статью, которую вернул главному редактору с примечаниями:

«РЯДОВОЙ АВИАЦИИ ШОУ

Славе, связанной с именем полковника Т. Э. Лоуренса, «некоронованного короля Аравии», могут позавидовать многие честолюбивые люди.

Эта слава появилась задолго до того, как он стал рядовым авиации Шоу, и увеличилась в тысячу раз после его исчезновения из мира интеллектуально равных ему людей».

Вот пускай ее и забирают.

Всего в тысячу? Господи боже. какой провал.

Есть ли у меня мир интеллектуально равных мне людей? Ну и компашкой мы выглядели бы.

«БЕЗ ЧВАНСТВА

Корреспондент посылает мне некоторые интересные подробности о жизни, которую ведет этот голубоглазый мечтатель, внешне похожий на мальчишку. он пробыл в лагере авиации под карачи последние двенадцать месяцев и кажется совершенно счастливым. Другие любят его, потому что в нем нет «чванства», и не обижаются, что он отказывается сопровождать их в редких поездках в Карачи».

!

Не думаю.

Вот это «глубокое размышление».

Будь во мне хоть сколько-нибудь чванства, они вышибли бы его у меня из того, что среди них именуется «черепушкой». Чванство — очень дорогостоящая и опасная вещь для легковесов.

«ЗОВ ПУСТЫНИ

Он никогда не посещает Карачи. Вместо этого он уходит, когда свободен от своих обязанностей, на край пустыни, с карманом, полным сигарет, приобретенных из его дневного заработка, составляющего немного шиллингов.

Там он беседует с деревенскими жителями и присоединяется к их глубоким восточным размышлениям».

«Край пустыни». Да мы там в самом центре пустыни!

Только, к несчастью, я никогда не курил!

3 шиллинга, может, и немного: если так, то слишком немного.

Не зная ни слова ни на одном из индийских языков; но, предполагаю, они говорят по-английски, если тут есть деревня. Я ни одной не видел.

Вот чушь. Деревенские жители всех стран сосредоточены мыслями на тех частях своих тел, которые находятся, по арабской поговорке, между пупком и коленом. Еда и секс: а я не размышляю, тем паче глубоко, ни об одном из них.

Дорогой Блюменфельд, скажите вашему юному дарованию, что это полный провал. Я и во сне лучше бы написал. Однако надеюсь, он удовлетворится тем, что забудет об этом. Я обещаю за это не писать небылиц о нем.

Индия, во всяком случае — Карачи, — это куча пыли. Карачи — читай Драй-роуд, семь миль от города, где находится наш аэродром. Я не выходил из лагеря с тех пор, как попал сюда, так что размеры кучи пыли, о которой (около которой и среди которой) я все это говорю — одна миля в длину и миля с четвертью в ширину. Если это подлинный образчик Индии, то с таким же успехом и Англии.

Климат удивительный. Никогда не бывает достаточно жарко для шлема и достаточно холодно для шинели. Если авиация когда-нибудь доставит его в Англию, бедной старой Ривьере крышка. Двенадцать месяцев весны в итальянском духе!

Не будучи большим поклонником Италии, я буду наслаждаться своим пожизненным заключением в Англии, когда добрые боги вернут ее мне в 1931 году. Это будет действительно хорошо. Плевать на снег, дождь, ливень и мороз.

Если кто-нибудь еще напишет обо мне книгу, я убью его, безболезненно и естественно, но очень быстро. Я тоже не стану писать еще одну книгу о себе. Это «Восстание», между прочим, принесло 7000 фунтов владельцу авторских прав, и это был не я! Неплохой успех. Теперь этому конец.

Пожалуйста, напоминайте вашим волкам каждый год первого числа, что «полковник Лоуренс» находится в черном списке «Дейли Экспресс», и о нем нельзя упоминать никогда: в этом случае, поверьте, искренне ваш, Т. Э. Шоу».[967]

Но Лоуренс не мог ни на что рассчитывать, кроме вмешательства редакторов газет, с которыми он поддерживал дружеские отношения. И он вспоминал Фарнборо.

Кроме того, сержант в Крэнвелле не зря отмечал его ужас перед проповедями; со времени своего прибытия в Индию[968] он не посещал службы, пока Харли не сменил офицер, который потребовал присутствия Шоу в церкви. Он пытался объясниться; напрасно. Он написал Сальмонду, тогда пребывавшему в Индии, и, несколько дней спустя, был перемещен в Пешавар, затем в форт Мираншах.[969]

Больше не было церкви. Не было газет. Двадцать пять летчиков за колючей проволокой, гнезда для пулеметов и прожекторов, напротив — Памир. В шестнадцати километрах — Афганистан: «Созерцательная жизнь!» Он продолжал получать письма друзей о «Чеканке», вырезки из прессы, относящиеся к «Восстанию», книгам Грейвса и Томаса, и отвечал: «Чеканка»? Почему я написал это в 1922 году?.. Приличный второй сорт, как мои книги и я…»[970] и, мимоходом, о своих биографиях: «По общему тону кажется, что люди наконец-то сыты по горло мной и моей легендой…»[971] Оторванный от мира, иногда довольный этим, а иногда его «пробирает дрожь от мысли об улицах Вестминстера или проселочных дорогах Англии…»[972] Затем, мало-помалу, несмотря на бесконечные полотнища гор, покрытых скрюченными деревьями и, казалось бы, разделяющие людей, Мираншах становится частью мира. Там не было шума: шестьсот индийских разведчиков, объединенных с летчиками, были невидимыми в другой части форта. Ни птицы, ни зверя — только шакалы, которые, едва прожекторы зажигались, оглашали Памир своими жалкими криками; индийские часовые тщательно прочесывали склоны лучами прожекторов, в которых иногда зажигались глаза животных, которых они не могли рассмотреть…[973]

«Если 1930 год будет благоприятным для меня, он приведет меня достаточно близко к Лондону, чтобы можно было отправиться туда на выходные, и, когда я приду увидеться с вами, то разобью слишком лестный свой образ, созданный вашим воображением. Грейвс на самом деле тоже слишком добр ко мне: он рисует меня чудесным парнем: ребята в лагере, сидя на своих кроватях вокруг моей, читают мне лакомые кусочки из своих книг и говорят: «И кто бы мог это подумать, если бы с тобой познакомился?» Они относятся к моей легенде как к немалой шутке: если эта легенда не была бы моей, я делал бы то же самое…»[974]

Лоуренс отвечал на письма по поводу «Чеканки»: «Напишите что-нибудь другое, — убеждал его Форстер, — у вас нет причин не писать книги самого разного рода…»[975] Он считал, что Лоуренс не выразил и половины, а тот отвечал: «Но я чувствую себя выжатым лимоном!»[976] Он был неспособен на вымысел. Он не мог писать ни о чем, кроме себя самого; и то не напрямую. Он не мог выразить себя иначе, чем через изображение мира, в котором сознавал себя наполовину своим, наполовину чужим: серый кардинал в своем повествовании, как и в своей легенде. Его воображение оставалось подчиненным опыту. Всякое воображение романиста внушает восхищение или страдание перед разнообразием людей. Достоевский, хотя его книги были только страстной проповедью, следовал за прохожими, воображая их жизнь, как делал Диккенс. Для Лоуренса все другие (кроме нескольких людей, в которых он подозревал общую с ним трагедию) слишком отличались от него, и потому были слишком сходными между собой. Они не обретали рельефности в его глазах, лишь в том сотрудничестве, в котором он мог объединиться с ними в действии, или в той помощи, которую он мог оказать им в несчастье. Различные между собой, но не больше, чем животные одного вида. Метафизическая тоска, которая всегда охватывает великого романиста перед уникальностью каждого существа, каждой жизни, каждого сознания, была чуждой Лоуренсу. Она была самой сущностью Запада, христианством перед лицом Бога, узнающего в Судный день каждого из множества; Восток усилил в Лоуренсе видение смешанных между собой существ, одинаковых, как звезды. Отсюда впечатление, создаваемое Восстанием в «Семи столпах»: это песчаная буря, управляемая призраками, характеристики которых иногда доходят до живописности, но лишены души — такое впечатление, что мы принимаем их только потому, что они — арабы, из-за экзотизма, позволяющего нам предполагать, что их пустота исходит, возможно, от них самих. Других людей для Лоуренса не было, но была лишь абстрактная эпопея, с которой он связывал себя или которой противостоял: турецкая империя или арабское восстание, стихии или авиация; и, за пределами всего, Зло. Единственная форма искусства, которая ему требовалась — косвенная постановка под вопрос эпического действия, в котором он участвовал — косвенные мемуары.

Более того, он был чужд тому частичному опьянению, которое приносит игра воображения, потому что она главным образом позволяет создавать персонажей с большим очарованием, чем автор (будь то благодаря их достоинствам или их трагичности). Но один из этих персонажей уже существовал: это был Лоуренс Аравийский. Того воздействия на воображение людей, которое писатели ищут от вымысла, Лоуренс уже достиг. Журналисты, которые верили, что он готовит новые восстания, пытались добавить к его легенде рациональные главы; он добавлял более тонкие и своеобразные, более захватывающие, став автором «Чеканки»: воздерживался он или нет от употребления слова «я», но разве рядовой, стоящий по стойке «смирно», выслушивая разнос от какого-нибудь тупицы, не знает о Лоуренсе Аравийском? Боль героя так же создает его очарование, как и его победа.

Хотя он писал: «Важен взгляд того, кто смотрит, а не то, на что он смотрит», великий сюжет — восстание народа, создание новой армии «начиная с первого человека» — казался ему необходимым, как будто он находил в нем некую гарантию. Он смирился с поражением лишь в той мере, где оно сохраняло величие попытки, которая [пробел]. «В моем мозгу не прячется никакой демон, вынуждающий меня марать бумагу…»[977] И все же — в тот же месяц, когда в Афганистане разразилась революция, — за колючей проволокой форта он продолжал писать критические статьи для «Зрителя»[978] (подписанные инициалами, которые не были его собственными), и принял предложение на подстрочный перевод «Одиссеи» — на том условии, что он будет подписан фамилией Шоу.[979]

Издание должно было быть доверено Брюсу Роджерсу, одному из тех издателей, которыми Лоуренс восхищался. «Занимаясь переводом, можешь возиться, как ремесленник, играя со словами, и не несешь ответственности, как художник, за их оформление и значение».[980] И гонорар за перевод — девятьсот фунтов — был достаточно высоким, чтобы Лоуренс им не пренебрег. Он писал Бернарду Шоу, что еще мечтает печатать стихи, когда покинет ВВС, но:

«Я признаю, разумеется, что ручная печать сегодня не более чем жеманство. Можно сделать прекрасную работу вручную, совершенно такую же хорошую, как монотип, и почти такую же хорошую, как линотип: но стоимость ее — плоть и кровь. Вроде мальчиков-трубочистов.

Нет, я не адъютант в этом лагере. Просто печатаю на машинке, веду архив и послужные списки. Я делаю то, что прикажут, и смиренно переписываю черновики, переданные мне. Офицерам нужно относиться ко мне лучше, чем они настроены, чтобы я без последствий вышел за рамки, положенные клерку ВВС. К тому же я не очень хороший клерк: хотя при дневном свете я печатаю чуть лучше, чем сейчас.

Вы спрашиваете, чего я жду от жизни, когда меня уволят. Могу рассказать вам, с множеством «если». Если Тренчард расстроится из-за моей «Чеканки» (тех заметок о ВВС, которые вы видели, и он тоже видел), он заставит меня покинуть ВВС в феврале 1930 года. Если он не будет держать на меня зла, то оставит меня в покое, здесь и в каком-нибудь английском лагере, до 1935 года. Или Тренчард может оставить ВВС сам, и его последователь будет добрее ко мне. Однако, в 1930 году или в 1935, мне придется уходить. Мое намерение — если у меня будет верный доход по фунту в день, обосноваться в Клаудс-Хилле, своем коттедже, и сидеть тихо.

Если мне придется зарабатывать себе на хлеб с маслом, я попытаюсь найти работу в Лондоне. Какую работу — зависит от моего здоровья. Мое тело было переломано в самых разных местах и в прошлом часто перетруждалось: так что я не уверен, что продержусь в хорошей форме. Я думал о работе ночного сторожа, в каком-нибудь банке Сити или в деловом здании. Единственное требование для этого — опыт службы; и честность — условие, которое преграждает путь очень многим из тех, кто служил. Я могу получить хорошие рекомендации от людей, которым доверяют банкиры, так что у меня неплохие шансы найти место. Почти лучшее, чем мое место сейчас; потому что сэр Герберт Бейкер, архитектор, который строит новый Английский Банк, говорил обо мне с управляющим советом, и они отметили в своих записных книжках, что мое прошение о принятии должно быть рассмотрено со всей возможной благосклонностью, если или когда я его подам.

Видите ли, нет такого ремесла, за которое я мог бы взяться, и я слишком стар, чтобы учиться, да и устал уже учиться. Поэтому мне надо искать такую работу, где не нужно навыков; и по возможности в помещении, если я не останусь в хорошей форме. И мне нравится Лондон. И мне хотелось бы работать в одиночестве. Непросто сходиться с людьми. На ночной работе никто не будет часто встречаться со мной или слышать обо мне. Я долго думал последние два или три года, чем я займусь, если в ВВС мне вдруг придет конец (видите ли, это предусмотрительно: я отдан на милость Хоара и Тренчарда, и принадлежу к тем, о ком рассказывают сказки и верят чему угодно, хотя я честно стараюсь ненавязчиво проползти стороной), и я слушал других ребят, или присоединялся к их разговорам, когда они обсуждали работу на гражданке: — и из всего, о чем я слышал, эта работа ночного сторожа кажется самой подходящей для меня, чтобы можно было удержаться на ней всегда. Видите ли, там главным образом требуется, чтобы сейф на следующее утро оставался нераскрытым. Вы заступаете на дежурство, когда уходит последний клерк, и дверь запирается. Вы покидаете дежурство, когда первый пришедший открывает дверь утром. Никто другой никогда даже не слышит о вас как о личности.

Благодаря Бейкеру, который говорил с комитетом Банка, с каковым он общается каждую неделю, мой путь на службу, кажется, может быть обеспечен с внезапной легкостью. Его письмо, где говорится об этом, добралось до меня только сейчас, так что, как видите, это недавние новости. Надеюсь, вы никому не расскажете об этом. Комитет Банка не расскажет. Остальные формальности выполнит их кадровик. Я не буду видеться ни с кем из важных шишек. Английский Банк — даже большее, чем я надеялся (или хотел), потому что это и впрямь слишком хорошо. Кроме того, банки меньшего размера позволяют своим ночным сторожам спать в здании. Разумеется, в новом здании Банка будет больше места. Роскошное жилище, как по-вашему? но это, в любом случае, мелочь. Одинокий человек может жить где угодно, если его вкусы достаточно просты. Мои вкусы становятся простыми. Здесь я даже начал с удовольствием подумывать о том, чтобы поесть… раз или два.

Пожалуйста, не смейтесь над этим наброском моих планов. То, что я хотел или пытался делать, всегда более или менее удавалось, за исключением попыток писать; там, несмотря на все хорошее, что вы сказали о моих книгах, я уверен в провале. Возможно, это не полный провал. Я объясняю различие между вашими и моими суждениями о том, как я пишу, тем, что я знаю стандарт, к которому стремился, а вы удивляетесь, что «человек действия» вообще способен писать. Относительный провал, давайте скажем так. Моя цель, возможно, была слишком высокой для каждого; она оказалась слишком высокой для меня. Но, по-моему, просто «слишком высокой», а не «нескромно высокой». Я не думаю, что бывают цели и предметы скромные или нескромные; только возможные или невозможные. Сейчас больше десяти часов, для нас прошла уже половина вечера, так что я должен перестать долбить по клавишам. Ужасно трудно написать разумное письмо на пишущей машинке, по крайней мере для меня: поэтому я прошу прощения, если местами оно такое сырое. И простите также беспокойство, которое [имя пропущено] причиняет вам, если причиняет. Видно, я не могу никому отказать в возможности сделать на мне деньги, которых сам я на себе не сделаю. Скучно это все. Я отдал бы это, как герцогский титул, любому, кто принял бы его. Всегда ваш, Т.Э.Ш.

Я не ответил на вашу последнюю строчку: «Какова на самом деле ваша игра?» Разве вы никогда не делаете чего-то, потому что знаете, что должны? Не желая и не смея слишком подробно спрашивать себя, почему? Я просто не могу иначе. Видите ли, я внутри весь разбит: и я не хочу выглядеть преуспевающим или быть преуспевающим, зная об этом. А на простом уровне, среди других ребят в ВВС, я чувствую себя в безопасности: и иногда забываю, что когда-либо отличался от них. Время идет, и это военное и послевоенное время становится для меня все менее и менее вероятным. Если бы я был таким завершенным, как говорят, то, конечно же, не был бы сейчас рядовым? Только, пожалуйста, не считайте это игрой лишь потому, что я смеюсь над собой и над всеми остальными. Это ирландская черта или попытка сохранить рассудок? Было бы так легко и так удобно забросить этот рассудок и пасть во тьму: но этого не может случиться, пока я работаю и встречаю простосердечных людей весь день напролет. Однако если вы этого не поймете, я не смогу это объяснить. Вы могли бы написать недурную пьесу, в которой полная комната Сидни Уэббов и Кокереллов задавала бы мне вопрос «почему».[981]

Он просил о зачислении в действующие войска все пять последних лет после своего зачисления, в то время как его назначали в запас. Шли месяцы, продолжалось афганское восстание. Лоуренс переводил. «С моей точки зрения, «Одиссея» — поэма ироикомическая, что-то вроде селфриджевской эпопеи.[982] Она ужасно хорошо написана: умна, как шесть чертей, и очень трудна для переложения на ясный английский язык. Но великолепна. Хотел бы я написать «Одиссею», а не «Семь столпов». Знаете, переводить «Семь столпов» будет непросто! Наша горная цепь на четверть мили покрыта снегом, но у нас здесь тонны дров, и у меня есть камин, в моем личном пользовании, в бюро, где я занимаюсь всем, разве что не сплю. Жизнь прекрасна».[983]

Так прошло рождество.[984] За снегами Памира, где, по легенде, умирают от холода демоны, изгнанные из Индии, руководитель народного восстания, Бача-и Сакао[985], объединил племена, долгими месяцами работавшие на духовенство, и собирался взять Кабул, откуда король Аманулла бежал в Индию. Тренчард предоставил Лоуренсу право провести пять лет в запасе действующей королевской авиации, разумеется, в Англии. Его жизнь была обеспечена до 1935 года. Он созерцал снега, переводил, читал и грелся. 7 января [1929 года] комендант Мираншаха получил приказ в кратчайший срок отправить рядового Шоу на самолете в Лахор. Тот приземлился, удивленный, среди несравненных декораций мусульманской Индии, с персидскими садами и могилой Джиган-Гира[986] в первом розовом дворе, окруженной цветами, и с полосатыми белками во втором дворе, цвета пустыни, с тенями стервятников, сидевших на ветвях, развернутых куполом над безлюдными песками… Он покинул снега Центральной Азии и не знал до сих пор, что Синд, серый и бледный, больше напоминает страны Персидского залива, чем Индию. На следующий день он был направлен в Карачи. Там два вышестоящих офицера королевской авиации ждали его. Он должен был послезавтра отправиться в Англию.

Начиная с 23 июля [1928 года] «Нью-Йорк Уорлд» напечатал статью под названием «Таинственная миссия полковника Лоуренса», которая заявляла о том, что он исчез в Пешаваре, замаскированный под шейха; прошел Персию, подписал с Риза-ханом новое соглашение, пересек Аравию и выехал из Йемена в Италию. «Вся британская политика зависит от этого аравийского буревестника…»[987] Статья была представлена министру английской авиации и опровергнута его утверждением, что вся эта информация — чистый роман. Но 5 декабря «Дэйли Ньюс» оповещают, что Лоуренс выучил пушту[988], «с возможным намерением обосноваться в Афганистане»[989] (несомненно, перевод «Одиссеи» имел некоторое отношение к этой информации…) Затем Бача-и Сакао взял Кабул. Как могла поверить пресса, что правительство Индии не имеет отношение к восстанию, поднявшемуся после бегства короля, поставленного Москвой? Как могла она не увидеть в Лоуренсе его агента, когда Лоуренс находился на афганской границе? Его враждебность к правительству Индии была не так известна, как его таланты в организации восстаний… Теперь это были не утки, изобретаемые какими-то хитрыми журналистами; это были выдумки, спонтанно порождаемые коллективным воображением — такие же, как те, которым легенда Лоуренса была обязана своим развитием. 5 января [1929 года] лондонский «Дэйли Геральд» писал:

АФГАНСКИЕ ВЛАСТИ ВЫДАЛ И ОРДЕР НА АРЕСТ ЛОУРЕНСА АРАВИЙСКОГО

«Сенсационное сообщение из Аллахабада, полученное в Лондоне вчерашней ночью, объявляет, что афганские власти выдали ордер на арест полковника Лоуренса, широко известного под именем Лоуренс Аравийский, подозреваемого в том, что он помог восставшим перейти границу. Они описывают полковника Лоуренса, по сообщению агентства «British Universal Press», как международного супершпиона.

Фотографии предположительно полковника Лоуренса, тайно полученные из Индии, как сообщается, распространены в среде афганских военных вождей.

Если эта информация верна — хотя в хорошо информированных кругах Лондона к ней относятся сдержанно — Лоуренс Аравийский сохраняет свою репутацию одной из самых удивительных личностей в мире.

Некоторое время его передвижения казались таинственными, и несколько месяцев назад было заявлено, что он выполнял в Афганистане секретную миссию, хотя на этой же неделе, несколькими днями позже, было заявлено, [что он был] в Амризаре, где его принимали за святого мусульманина».[990]

И послезавтра[991]:

«Посольство Афганистана в Лондоне вчера не смогло дать нам подтверждение выдачи ордера на арест полковника Лоуренса Аравийского.

После телеграммы «British Universal Press» из Москвы официальная газета Кабула по поводу рассказа, опубликованного индийской газетой, согласно которому полковник Лоуренс организовал и вел афганское восстание, считает, что роль, сыгранная им, была преувеличена: «Мы не верим в ловкость и силу полковника Лоуренса: он всего лишь англичанин».

В Лахоре мусульманин Карам Шах получил серьезные раны от толпы, убежденной, что он — переодетый Лоуренс Аравийский…»[992]

Английский министр в Кабуле посылал депешу за депешей. Ситуация была исключительно неудобной. Революция была подготовлена афганским духовенством, озабоченным тем, чтобы одновременно защитить от короля религию и свои привилегии; но оно нашло своего предводителя в самом ловком из главарей банд, фанатичном, но искреннем революционере, который начал раздел земли между крестьянами. Духовенство было готово его покинуть. Советский Союз предпочитал просоветского короля революционеру, пришедшему, как нарочно, мешать его игре, и его успех казался Советскому Союзу заранее подготовленным. Англия не желала ни возвращения короля, ни сохранения власти Бача-и Сакао, а правительство Индии готовило появление на сцене претендента из королевской семьи, одновременно примерного мусульманина и примерного консерватора. Но если бы афганцы поверили, что Лоуренс организовал восстание, Великобритания в глазах тех, для кого она стояла за претендентом на трон, оказалась бы замешанной в двойной игре…

Наконец, английские газетчики не были лишены страстей. Большинство из них защищало реформы короля Амануллы, считало, что правительство Индии собиралось восстановить в Афганистане прежние порядки, и протестовало. Было очевидно, что Лоуренс был одной из козырных карт в этой сложной игре. Какую роль он играл? Был ли он вовлечен в возвращение Амануллы Москвой, как ему это приписывали, и сама революция — не скрывала ли она просто-напросто империалистические планы правительства Индии? Многие депутаты, в особенности независимые лейбористы, объявили, что собираются поставить на эту тему несколько вопросов правительству.

Что могло бы им ответить правительство?

Что полковник Лоуренс, завербовавшийся под другим именем в королевскую авиацию рядовым по причинам исключительно личного характера, покинул Карачи несколько месяцев спустя — случайно — после того, как была подготовлена революция в Афганистане, и оказался на афганской границе в тот самый момент, когда восставшие выступили на Кабул, только для того, чтобы чистить моторы и переводить Гомера?

Легенда, которая мало-помалу заслоняла легенду об освободителе, была теперь легендой об организаторе мусульманских движений за независимость. Массовое воображение жаждало прежде всего найти персонажей, которыми оно было одержимо: оно увидело бы Лоуренса в Афганистане, даже если бы он не покидал Лондона. (Оно ведь вскоре увидело его в Абиссинии, как видело Белу Куна в Испании). Как же ему было не видеть его там, когда он там был? Посольство Великобритании в Кабуле, правительство Индии слали телеграмму за телеграммой, требуя его отзыва, которого министр авиации и министр по делам колоний желали не меньше. Шоу было приказано взойти на борт первого же пакетбота — три дня спустя — и по приезде предстать перед министром авиации.

Лоуренс покинул Карачи 12 [января 1929 года], измученный (с тех пор, как ему пришлось покинуть королевскую авиацию, его легенда так сильно не ударяла по нему), обеспокоенный, но удовлетворенный тем, что в его распоряжении была каюта, что он был размещен на войсковом корабле, и обрадованный возвращением в Англию. 17-го он получил на борту телеграмму: «Опасаемся, что по вашем приезде пресса встретит вас и попытается взять у вас интервью и сфотографировать. Сделайте все возможное, чтобы избежать интервью».[993]

Кампания в прессе продолжалась. В Плимуте офицер в штатском забрал Лоуренса на катере, прежде чем пакетбот пришвартовался, и скрылся.[994]

Принятие подобных мер со стороны правительства, если Лоуренс не сыграл никакой роли в Афганистане, стало еще более невероятным, чем его неожиданное присутствие в Мираншахе.

В Палате общин первый вопрос был поставлен 30 числа независимым лейбористом Тертлом:

«Я спрашиваю Государственного секретаря по делам авиации, было ли известно его ведомству, что механик Шоу, известный как полковник Лоуренс, поступил в королевскую авиацию под вымышленной фамилией; и если да, то почему это допустили?»[995]

Сэр Сэмюэль Хоар: «Личность полковника Лоуренса была известна, когда он был переведен из армии в авиацию под фамилией Шоу; он предпочел носить эту фамилию, и у нас не было никаких возражений, чтобы он служил под ней».

Об этой официальной перемене фамилии было известно лишь друзьям Лоуренса и читателям Грейвса; публика, узнав об этом, была еще больше заинтригована, чем когда-либо. Несколько дней спустя[996] редакция «Дэйли Ньюс» выразила сожаление о том, что людей под вымышленными именами допускают в королевскую авиацию; вышла статья под заглавием:

ВЕЛИКАЯ ТАЙНА ПОЛКОВНИКА ЛОУРЕНСА.

ПРОСТОЙ МЕХАНИК ИЛИ КТО?

ПРИШЛО ВРЕМЯ УЗНАТЬ ПРАВДУ:

СУПЕРШПИОН[997]

Министр сообщил газетам, что Лоуренс, с тех пор как поступил в королевскую авиацию, не исполнял никакой другой работы, кроме работы механика, которую в настоящее время исполняет на базе в Кэттуотере.

Назавтра, 6 февраля, мистер Тертл вернулся к поставленному ранее вопросу:

«Обычное ли это дело для королевской авиации — зачислять людей под вымышленными именами, зная, что эти имена вымышленные?»[998]

Сэр Сэмюэль Хоар, несомненно, про себя задавался вопросом, обычное ли это дело, когда такой человек, как Лоуренс, любой ценой стремится, чтобы его зачислили механиком. Ответил он так:

«Нельзя сказать, что в подобных материях могло существовать какое-либо «обычное дело», но хорошо известно, что люди зачисляются под вымышленными именами, имея на то разные причины; и устав предполагает, что человек, который это сделал, может в дальнейшем принять свою истинную фамилию, заполнив для этого необходимые формы документов».[999]

Мистер Тертл: «Не будет ли любезен достопочтенный джентльмен ответить мне на вопрос: принимает ли королевская авиация новобранца, если знает, что он зачисляется под вымышленным именем?»

Сэр Сэмюэль Хоар: «Ответ — да».

«Вскоре я поставлю несколько дополнительных вопросов», — добавил мистер Тертл.[1000] Он собирался прежде всего спросить, «обычное ли это дело», чтобы рядового, работа которого, как утверждают, не отличается от прежней работы, срочно перебрасывали с афганской границы в Лондон, и чтобы по прибытии его ждал офицер на специальном катере, чтобы спрятать от всех, а затем доставить в Кэттуотер, где тот снова приступает к работе механика.[1001]

Глава XLII.

Мистер Тертл вернулся из Палаты после полуночи[1002], и уже раздевался, когда зазвонил телефон.

— Это мистер…

— Не понимаю. Как?

— Ш, О, У: Шоу.

— Я вас не знаю!

— Нет, — ответил низкий и неторопливый голос, — вы меня не знаете, но это не мешает вам ставить вопросы обо мне в Парламенте.

Снова все складывалось, как в романе; Тертл предполагал, как многие другие, что Лоуренс не покидал Индии, что тот, кто скрылся на «Раджпутане», был фальшивым Шоу, и что коммюнике появилось в прессе лишь затем, чтобы позволить Лоуренсу продолжать свою деятельность. Лоуренс приходил в Палату, где хотел ознакомиться с вопросами, которые готовил Тертл, и текст был передан ему. Там никого уже не было. Он нашел номер Тертла в справочнике. Беседа приняла сердечный тон.

— Но, — спросил Тертл, — что мне докажет, что вы не мистификатор?

— Я встречусь с вами завтра в Палате общин.

Тертл ждал его в чайной. «Когда я его увидел, я больше не сомневался в том, что это он. Это был, бесспорно, человек, обладавший его легендой. Хотя он был мал ростом, одет в непримечательную форму, в нем чувствовался поразительный ум и самообладание. С первых же минут я с облегчением обнаружил в нем живое чувство юмора».

Мистер Макстон, который также должен был поставить несколько вопросов, и подполковник Малкольм[1003], который знал Лоуренса во время войны, присоединились к Тертлу.

Лоуренс не проявлял враждебности к своим собеседникам. Вопросы, которые они ставили и собирались ставить в Палате, конечно, добавлялись к тому «преследованию», которому он подвергался; они могли бы еще раз привести к его исключению из ВВС; но он знал, почему были поставлены эти вопросы. Лейбористы воспринимали его лишь как, по существу, агента индийского правительства, а он питал к этому правительству еще большую неприязнь, чем они. Политически он не был их противником. Он питал к «прикладной» политике презрение одновременно пуританина и художника; глубоко либеральный по натуре, а не по идеологии, он испытывал отвращение к реакционерам и улыбался над социалистами. «Я считаю, что планета находится в отвратительном состоянии, которое перемена партии или какая-либо социальная реформа изменит лишь в незначительной степени. То, что нужно — это контроль над рождаемостью, чтобы человеческая раса исчезла с лица земли за пятьдесят лет, освободив место для какого-нибудь более чистого млекопитающего. Полагаю, это будет млекопитающее?»[1004]

Ответы Лоуренса — были ли они менее точными, если его обязанности летчика скрывали его деятельность на секретной службе? То, что он говорил, было убедительным не из-за того, на что он употреблял свое время, но потому, что он был явно чуждым тому миру, где секретная служба имеет какой-то смысл. Тертл расспрашивал о его «философии»: почему он «поворачивался спиной к парадности этого мира»? Его собеседники понимали его лишь наполовину, но очень хорошо понимали, что «его дух был весьма своеобразным, а его чувство ценностей — еще больше». Они чувствовали, что знать мотивы человека — далеко не лучший способ разобраться в его действиях. Лоуренс не был христианином, но страстное христианское чувство подтверждалось почти всеми его действиями. Как многие другие, они чувствовали себя перед лицом убежденной — но неизвестной — веры.

Хотя Лоуренс не упоминал о вопросах в парламенте, подразумевалась молчаливая договоренность, что они не будут поставлены.

— Что ж, господа, — сказал он, наконец, — надеюсь, вы потеряете все ваши места на ближайших выборах.

— И что нам тогда делать?

— Запишитесь в ВВС.

«Власти, — писал он Тертлу несколько дней спустя, — довели до моего сведения, что мой визит в Палату не одобрен: боюсь, что чересчур внятно довели!»[1005] Власти опасались, что это породит полемику: это породило дружбу. Тертл с этих пор не переставал его защищать. Лоуренс ознакомил его с «Семью столпами» и «Чеканкой». «Мне было очень приятно обнаружить тем вечером, что вы настолько разумны. Понимаете, я же не могу с каждым проводить по часу, объясняя, что никакой тайны нет: и я очень рад, что получил такую возможность, одолжив вам две свои книги, чтобы полностью выдать себя перед вами. Если бы мистер Макстон прочел некоторые отрывки, он никогда бы больше не беспокоился из-за меня».[1006]

Но если парламентарии были обезоружены, то журналисты — нет. «Я ничего не делаю — они болтают. Я что-нибудь делаю — они болтают».[1007] Он нанес визит президенту синдиката прессы, написал нескольким редакторам крупных газет, которых когда-то встречал, и добился ненадежного перемирия. Позже со своим начальником в Кэттуотере, майором Сидни Смитом, он достиг того же взаимопонимания, что прежде со своим начальником в Карачи. Майору, единственному общему представителю трех английских комитетов по подготовке кубка Шнейдера[1008], было поручено координировать их действия и руководить ими. Лоуренс внешне был его секретарем, а фактически — его сподвижником. Главным соперником Англии, хозяйки состязаний, была Италия. Лоуренс снова оказался в роли серого кардинала, испытывая одновременно удовольствие как механик и как игрок. С тем же таинственным равнодушием, которое он обнаруживал по отношению к игре: во время самых крупных состязаний он читал книгу стихов.

Но перед отлетом самолетов[1009] Бальбо, в то время министр авиации, узнал, что тормозные башмаки итальянских гидросамолетов были в плохом состоянии, их требовалось срочно очистить. а у него не было в распоряжении механиков. Узнав Лоуренса, с которым он когда-то встречался, он попросил у него помощи. Лоуренс, как из любви к fair play[1010], так и из нелюбви к ненужным сложностям, привлек к этому членов экипажа, которые чинили английские тормозные башмаки. Итальянские гидросамолеты могли лететь. Дружеское общение Бальбо с каким-то механиком привлекло внимание: его узнали, и многие из его старых друзей, которые присутствовали на состязаниях, пришли побеседовать с ним. Однако министр авиации, лейборист лорд Томсон, которого последние выборы привели к власти, всегда относился враждебно к присутствию Лоуренса в ВВС. Он заявил, что рядовой механик, которому иностранные — и английские — министры публично приходят пожать руку, мешает порядку и дисциплине в авиации, и Лоуренс узнал, что его собираются исключить.

Тренчард вызвал его 30 сентября. Он добился того, чтобы Лоуренса оставили в королевской авиации, на условиях строгого подчинения уставу, касающемуся рядового; ему следовало никогда не летать на самолете; не уезжать из Англии, даже в Ирландию; прекратить всяческие отношения с теми из его друзей, кто проявлял политическую активность, а именно: Черчиллем, Чемберленом, Филиппом Сассуном и леди Астор. В этот день была годовщина взятия Дамаска.[1011]

Лоуренс принял это с относительным безразличием. Он собирался остаться в авиации. Единственным другом, занимавшимся политической деятельностью, которого он обрел после возвращения, был Тертл, потому что он хотел изменить военную дисциплину.[1012] Лоуренс считал, что она часто излишне унизительна; и неэффективна, потому что у англичан она и так в крови. Тертл хотел добиться отмены походов в церковь, и Лоуренс писал ему:

«Чтобы добиться успеха, вы должны продвигаться административным путем. Гласность Палаты делает такие реформы невозможными. Лоббируйте это через архиепископа Кентерберийского. Убедите его предложить это премьер-министру. Проследите, чтобы реформы опирались на почву истинной религии. Убедите премьер-министра шепнуть об этом госсекретарю обороны. Потом задайте свой вопрос… и госсекретарь с довольной ухмылкой скажет: «Это дело уже было предметом зрелых размышлений в моем отделе, и я рад сообщить, что генеральный капеллан разработал план (который подлежит немедленному вводу в действие), отвечающий изменившимся условиям нашего времени, в религиозных церемониях». Пусть, прежде чем вы заговорите публично, у вас все это будет решено меж четырех ушей».[1013]

Прежде всего, Тертл добивался отмены смертного приговора за трусость на поле боя, и Лоуренс уполномочил его[1014] цитировать свою фразу: «Я бегал под огнем слишком далеко и слишком быстро (хотя, как всегда казалось мне в подобные минуты, недостаточно быстро), чтобы бросить камень в более робкое существо»,[1015] — и написал ему после того, как это было сделано: «Я чувствую это счастливой победой. Моя радость от нее, не считая вашей — возможно, самая чистая в Англии».[1016]

Тертл надеялся, что контакт Лоуренса с бедными массами, которые были так ему знакомы, возможно, развеял бы таинственную тучу, которая тяготела над его другом в одиночестве. Помогать кому-то, на взгляд Лоуренса, было одним из редких действий, которые не были абсурдны. Почему бы не помочь многим? Но он чувствовал здесь некое недоразумение, хотя и не мог распознать его природу, и оставил свой проект. Для Лоуренса политика была так же мало способна преодолеть человеческие страдания, как математика. «Она, раз навсегда, находилась вне его интересов».[1017]

И чем больше Тертл узнавал его, тем больше он казался ему неспособным принять грязную сторону всякого политического действия. Та внутренняя завершенность, то бескорыстие, та неприхотливость, что создавали его обаяние, отделяли его от всякого проповедования и от [пробел]. Мало-помалу его прошлое удалялось от него. Один из сержантов, который был в Аравии инструктором по пулеметам, написал ему. «Прошло двенадцать лет, — отвечал он, — и я стал старым и мудрым, и забыл все это. Как прекрасна была вади Рамм! Мне кажется, никто не бывал там с 1918 года…»[1018] Джордж Ллойд, ставший губернатором Египта, предложил ему предпринять с ним путешествие в Аравию: он отказался. Адмирал Снэгг пригласил его на ужин с Джафаром, когда тот был назначен послом в Лондон: он снова отказался. «Кажется, Джафар скоро вернется в Багдад; тогда я хотел бы, чтобы он сказал королю, что я смотрю на иракскую историю с немалой гордостью. Объясните ему, что королевская авиация держит своих рабов в удаленных местах, поэтому они не могут видеться со своими друзьями…»[1019] Он попросил только о том, чтобы ему перевели два письма, полученные из Аравии. И, наконец, он писал Тертлу:

«Я должен сказать последнее слово по поводу моей ненормальности. Всякий, кто попал наверх так же быстро, как я (помните, что я почти полностью сделал себя сам: у моего отца было пять сыновей и лишь 300 фунтов в год), и так долго видел верхушку мира с изнанки, может легко лишиться своих чаяний и устать от обычных мотивов действий, которые двигали им, прежде чем он достиг вершины. Я не был ни королем, ни премьер-министром, но я создавал их или играл с ними, и после этого мне мало что оставалось делать в этом направлении. Такой ненормальный опыт должен был навсегда оставить меня странным, разве что моя кожа была бы слишком толстой, вроде дверного коврика. Что кажется ненормальным — это мой уход от активной жизни в 35 лет, а не в 75. Тем больше, разумеется, мне повезло.

Вот хорошее небольшое стихотворение Ф. Л. Лукаса, кембриджского ученого и очень тонкого человека, чтобы увенчать мое не слишком изобретательное объяснение. Ваш Т. Э. Шоу.

Протесилай[1020] забылся вечным сном

У Геллеспонта: много лет назад

Из праха его, там, где ходит жнец,

Росли два гордых вяза-близнеца,

Посаженные нимфами, и выше

Деревьев всей Эллады. День за днем

Их кроны ввысь стремились, и когда

Руины Трои стали с них видны —

Они вдруг высохли».[1021]

Он избавился от своего отчаяния. Он не чувствовал вмешательство лорда Томсона неизбежным принуждением: практически ничто больше не было для него принуждением, и даже «преследование», которому подвергала его пресса, раздражало его меньше, чем когда-то; меньше, чем опасались его друзья. В 1918 году, вернувшись, он чувствовал себя чужим; в 1923 — лишенным самого себя; если освободитель Аравии, посланник при короле Хусейне вернулся в Лондон, чтобы найти своих хозяев, то рядовой Шоу нашел там свою свободу. Бесполезное раздражение лорда Томсона не ставило вопрос о смысле его жизни; два раза, когда он возвращался, он считал себя виновным: потому, что он участвовал в Восстании — если оно было обманом — и потому, что участвовал в падении Хуссейна. В этот раз он нес с собой лишь память об уходе из пустыни, и он видел в том супершпионе, что фигурировал в протестах лорда Томсона, не больше, чем поверхностную абсурдность мира, первоначальное раздражение прошло, и он устроился даже слишком хорошо. И, поскольку он старился, то вновь обретал свое детство. Он предпочитал Англию всем другим странам, а Лондон — всякому другому городу. Покидая ВВС, он ехал на велосипеде по сельской местности, от Шотландии до берега Ла-Манша. «На юге Англии есть что-то, что в каждой долине и на каждом гребне заставляет меня говорить: «О, как бы мне хотелось иметь здесь комнату, чтобы сидеть там, и все глядеть и глядеть! Если бы моя фамилия была Рокфеллер, у меня было бы 3428 коттеджей, и я проводил бы время, сменяя один на другой (каждый раз под разными именами), занимаясь созерцанием каждые десять лет моей жизни, невыносимо длинной и медленной».[1022]

Он перечитывал Шекспира, теперь с удивлением, и замечал:

«Местами очень тяжело и очень плохо: а на следующей странице дух захватывает. Что за странный великий человек. Я смутно чувствую, что-то в его жизни пошло не так, и он сорвался, уехал из Лондона и забросил свою работу. Интересно. Это мог быть только какой-нибудь внутренний недостаток, потому что ничто внешнее не может задеть такого человека».[1023]

И все же Шекспир мог его просветить; в самом Лоуренсе горестное вопрошание «Гамлета» начинало сменяться спокойным вопрошанием «Бури». Он еще не сознавал этого, а сознавал лишь метаморфозу своего прошлого. Мэннингу, который собирался читать «Семь столпов», он писал:

«Так что эта книга — самоубеждение человека, который не мог тогда смотреть прямо: и который теперь думает, что, возможно, это не имело значения: что прямой взгляд — это только иллюзия. Мы делаем все это от выдохшегося ума, не намеренно, даже не сознательно. Доказывать, что наши умы были разумными и холодными, что они управляли своими передвижениями и своими современниками — одно тщеславие. Что-то происходит, а мы делаем все возможное, чтобы удержаться в седле».[1024]

Это чувство, которое проявлялось в нем в той мере, в какой он снова обретал Англию, он часто считал своим старением. Его волосы теперь были почти седыми. Странная старость, которая вовсе не отделяет от мира, а приближает к нему! Обрел ли он в 1924 году, когда готовил кубок Шнейдера, ту безмятежность, которая теперь иногда посещала его, удивляя его самого? Но если это была не старость, это ни в коей мере не был закат жизни, скорее окончание его юности. В первый раз за десять лет он мало-помалу приобретал такое же глубокое переживание, как переживание абсурда — такое же глубокое, как в Дераа: всякое переживание необратимого для человека является одним из самых глубоких.

Он работал над «Одиссеей» с той же настойчивостью, как над «Семью столпами».

«Однако я на самом деле занимаю такую же сильную позицию по отношению к Гомеру, как и большинство его переводчиков. В течение нескольких лет мы раскапывали город примерно одиссеевского периода. Я имел дело с оружием, броней, утварью тех времен, изучал их дома, планировку их городов. Я охотился на диких вепрей и видел диких львов, плавал по Эгейскому морю (и правил парусными судами), гнул луки, жил среди пастушеского народа, пользовался тканым полотном, строил лодки и убил много людей. Поэтому у меня есть странные знания, которые дают мне квалификацию, необходимую, чтобы понять «Одиссею», и странный опыт, интерпретирующий ее для меня. Отсюда определенное упрямство в моем отказе от помощи».[1025]

Лорд Томсон погиб при падении дирижабля Р-101.[1026] Препятствия, внесенные им в жизнь Лоуренса, исчезли. Он снова оказался облечен ответственностью, от которой всегда упорно бежал. Теперь он уже десять лет прослужил в королевской авиации, где никто больше не мог считать комедией его присутствие, каким бы загадочным оно ни казалось.

В Кэттуотере один из его офицеров доверил ему один из шести катеров, которые собирались конструировать Соединенные Штаты. Он был в два раза быстрее, чем катера английского флота. Последние должны были оказывать помощь гидросамолетам при аварии; они были слишком медлительными, и после нескольких месяцев группа офицеров, чертежников, конструкторов пыталась разработать новую модель, чтобы ее приняли ВВС, и добиться от Адмиралтейства, чтобы авиация имела собственный флот. «Бонзы питают к проекту ожесточенную враждебность: весь флот и все флотские в ВВС говорят, что эти корабли разобьются, перегреются, [износятся], будут неуправляемыми».[1027] Лоуренс взялся за эту задачу одновременно из желания спасать человеческие жизни (те, кто испытал отчаяние, становятся хорошими медиками, обычно боль позволяет прекратить абсурд), из удовольствия, которое получал от техники, и из стремления к коллективному труду, предпринимаемому не ради успокоения казармы или достижения какой-нибудь суетной военной задачи, но ради такой цели, которой, впервые за многие годы, он придавал значение. Ведь после Аравии, после своих писем к Уэйвеллу[1028] он все еще полагал, что скорость и мобильность будут принципиальными факторами в ближайшей войне; и от создания флота быстроходных катеров он втайне ожидал большего, чем спасение команд гидросамолетов. Он стал одним из лучших механиков в ВВС (и, к удивлению своих друзей, приписывал часть своей ловкости литературному труду: «потому что моя тренировка в попытке стать художником очень расширила мой кругозор»[1029]). Он никогда не переставал любить технику — в Аравии он усовершенствовал свои пулеметы, нашел новые системы контакта для взрывчатки. В Каркемише он чинил рельсы для вагонеток[1030], а в Карачи, закончив контроль над самолетами, установил лампы. «Я предоставляю другим говорить, хороший ли выбор я сделал; одна из выгод положения винтика в механизме — обнаружить, что это не имеет значения!.. И быть механиком — это значит оборвать все связи с женщинами. Женщин нет там, где есть машины, хотя бы одна машина. Ни одна женщина, по-моему, не может понять счастья механика, когда он обслуживает свои болты-винты».[1031] Год спустя он мог сказать: «Мы нашли, выбрали, отсеяли или разработали наши собственные модели: у них (при равной мощности) скорость в три раза выше, чем у их предшественников, меньше вес, меньше стоимость, больше места, больше безопасности, лучше мореходные качества. Когда их скорость увеличивается, они поднимаются из воды и летят над ее поверхностью. Они не могут переворачиваться или подвергаться килевой качке, так как у них нет ни маятника, ни цикла, но слегка измененное планирующее дно и острые борта».[1032]

Катера помещались сзади под крыльями гидросамолета, мешая тонуть и позволяя подобрать экипаж. В первый раз после Аравии знакомые Лоуренса оказывали ему услугу по его воле.

«Теперь я не претендую на то, что создал эти катера. Они выросли из совместного опыта, мастерства и воображения многих людей. Но я могу (втайне) чувствовать, что они обязаны мне возможностью своего создания и принятия».[1033]

Снова возник серый кардинал. Лоуренсу было поручено проводить испытания на строительстве первого судна, а в дальнейшем надзирать за строительством последующих и направлять их на станции по всему побережью. Он жил теперь больше в людных гостиницах ВВС, чем в казарме, часто надевал гражданскую одежду: коричневую куртку, свитер-водолазку и брюки из серой фланели, круглый год, всегда с непокрытой головой. Но сама природа его работы теперь поддерживала товарищество, к которому он тяготел. В 1932 году один еженедельник сделал известным существование новых кораблей и приписал ему их планы. Он был снова направлен в Кэттуотер, но скоро возвращен на свой пост. И Адмиралтейство снабдило скоростными катерами последние модели военных кораблей; наконец, министр обороны собрался обеспечить судами такого типа всю прибрежную оборону Англии. Вслед за испанскими, китайскими, португальскими военно-морскими силами их приняли на вооружение немецкие. «Отныне ничто не мешает применению нашего решения к большим судам — кроме человеческого консерватизма, разумеется. Терпение. Теперь это не остановится».

В мае 1933 года в Лондон приехал Фейсал. Лоуренс, приглашенный на ужин, был остановлен у дверей дома короля суровым слугой, который ни под каким видом не хотел впускать простого рядового даже в прихожую его величества — и отступил в изумлении, увидев, как Фейсал вышел и обнял [пробел] на тротуаре. Одетый по-европейски, с почти поседевшими волосами и бородой, Фейсал теперь выглядел испанским грандом — патрицианская внешность, которую можно было сравнить с лицом его отца на портретах Греко, хотя он и не был похож на Хуссейна. Слуга видел его безупречные руки, лежащие поверх формы Лоуренса, и натруженные руки механика на изящных плечах короля. Но они больше не увиделись: одной беседы хватило для всего, что им оставалось сказать друг другу… Та же неумолимая сила, которая, быть может, снова спасала Лоуренса, отправляя в небытие все, что составляло его драму, отвергала Фейсала со всеми шекспировскими видениями, которые он нес с собой. Когда через два месяца король умер[1034], Лоуренс, снова атакованный репортерами, пустил их по тщательно подготовленному ложному следу, на остров Уайт, и думал в поезде, уносившем его от них: «Теперь за него можно быть спокойным»[1035]. Так велико еще было его недоверие к жизни, что почти всякая смерть казалась ему избавлением.

Он вернулся к своим скоростным катерам. Хотя он считал себя равнодушным ко всему, стремясь жить только мгновением, развитие этого маленького флота, ежедневный контакт с военными машинами, международное положение, с каждым годом все более тревожное, иногда спасали его размышления от того отторжения мира, которое стало в нем чувством, и даже от того таинственного и негативного соглашения, что мало-помалу устанавливалось между ним и всем вокруг, от присутствия той категорической фатальности — перед которой его драма была не сильнее, чем забытая любовь — и которая поселялась в нем все больше с каждым годом. Когда он завербовался, то писал, что не покинет свое «убежище» иначе, чем из-за какого-нибудь крупного события, которое может вырвать его оттуда, будь то влияние истории, которое для него не пропало вместе со всеми другими, или его патриотизм, более глубокий, чем он полагал. Какой бы глубокой ни была его внутренняя драма, она проявлялась чаще всего в одной области, иногда несуразная, иногда священная. Лоуренс планировал окончательную отставку в Клаудс-Хилле, среди книг и пластинок, но он писал Лайонелу Кертису:

«Вопрос обороны полон загвоздок, а лорды Ротермер и Бивербрук обращаются с ним неуклюже. Я согласен, что баланс расходов флота, армии и ВВС неверен: но я не хочу, чтобы расходы ВВС увеличились. Существующие у нас эскадрильи могут, в общем и целом, разобраться с Францией. Когда Германия обретет крылья… ах; это будет другое дело и сигнал к нашему укреплению: потому что германские машины будут новыми и грозными, не такими, как этот несчастный французский хлам.

Все, что нам сейчас нужно — поддерживать у нас способность эффективно расширить ВВС, когда потребует время. Для этого нам нужно:

(1) Достаточно аэродромов, размещенных там, где это целесообразно.

(2) Фирмы по изготовлению самолетов, хорошо оборудованные, с современными конструкторами, конструкциями и заводами.

(3) Достаточное количество мозгов внутри наших медных касок, чтобы воспользоваться пунктами 1 и 2.

(1) Это просто — но означает еще 15 аэродромов, каждый стоит 20000 фунтов: понадобится около трех лет, чтобы произвести их на свет.

(2) Под рукой; отлично; но этому мешает

(3) руководство ВВС и Министерство авиации. У наших маршалов авиации достаточно дубовые головы, а некоторые из инспекторов и техников Воздушной инспекции, которые имеют дело с конструированием, безнадежны. Следовательно, наш военный самолет весь увешан, как елка, разными штучками, выпирающими тут и там, наши моторные катера — дурной анекдот, наш гражданский самолет — (почти) самый медленный в мире; а воздушная тактика и стратегия инфантильны.

Больше всего денег должно быть потрачено сразу на верхний пункт (1): и исследования в развитии катеров (после того, как выгонят всех сегодняшних руководителей) и радиоуправляемых самолетов. Еще — развить искусство сверхзвуковой скорости и противовоздушной обороны. Если бы я мог, я основал бы новый департамент по моторным катерам в Министерстве авиации и для начала укомплектовал бы его дюжиной хороших моряков.

На флот у меня тоже есть свои взгляды. Наши воздушные бомбы не предназначены для того, чтобы топить капитальные корабли; но делают их бесполезными как платформы для боя, и, возможно, невозможными для обитания. Это дело только трех-четырех лет. Защита надводных кораблей против самолетов возможна путем маневров: — способности двигаться на воде быстрее, чем самолет в воздухе — с маленькими кораблями это нетрудно, потому что вода позволяет более твердый руль. Так что я жду, что надводные корабли флота будут сведены к маленьким, скоростным, маневренным кораблям-комарам, по размеру не больше сегодняшних миноносцев.

По всем этим пунктам есть противоречивые места, и, чтобы настаивать на них, надо учитывать дымовые завесы, однофунтовые зенитки, траекторию пикирования, [пропущена государственная тайна]; всякие технические вещи. Но я готов защищать свои тезисы в большинстве компаний. Однако не считайте это заявление исчерпывающим или даже честным. Иметь дело с вещами, не поддающимися учету, слой за слоем — это больше напоминает веру, чем доказательство».[1036]

Тем временем он приобрел кое-какую мебель, собрал в Клаудс-Хилле свои разрозненные книги и пластинки, организовывал свою отставку: под бывшим стойлом, а теперь — деревянным гаражом, находилась комната, по всем стенам которой были прибиты полки, заставленные книгами, а над ней — благоустроенный чердак: отличный граммофон и две тысячи пластинок.[1037] «Дом одиночки…» Когда пожар опустошил соседний лес, он писал Форстеру: «Мне грустно и страшно за мой маленький дом. Боюсь, что я успел его полюбить…»[1038]

Он должен был покинуть ВВС в марте 1935 года и в начале февраля записывал для себя: «Я буду чувствовать себя, как потерянный пес, когда покину их — или, скорее, они меня покинут, ведь они будут продолжаться дальше. Странная тяга к одежде, работе, компании. Прямое сообщение с людьми, никак иначе не достигаемое в моей жизни».[1039] Он был слишком беден, чтобы надолго сохранить свой мотоцикл.

Как тот, кто, окруженный друзьями, с грустью ждет поезда, который увезет его от них, он был уже не внутри ВВС и еще не вне их; и иногда он писал: «Я хочу, чтобы моя жизнь была лишь долгим воскресеньем»[1040], а иногда Клаудс-Хилл казался ему лишь дверью, открытой в неизвестный мир.

Легенда уже в меньшей степени преследовала его: она уходила в историю. Время от времени, увидев его форму, в каком-нибудь книжном магазине ему предлагали книгу о полковнике Лоуренсе, «который тоже теперь служит в авиации». На что он отвечал, что этот тип был неудачником, и что на самом деле с ним бывало довольно трудно. Бывало, он обнаруживал в руках детей своих друзей биографии английского героя, среди которых была «Книга для мальчиков о полковнике Лоуренсе»[1041], о чем он однажды иронически отозвался. Через три месяца после его возвращения из Индии Министерство иностранных дел потребовало заверения, что он не находится переодетым в Курдистане. В 1930 году на митинге лейбористов в Тауэр-Хилле было сожжено его чучело. Тертл в своей речи против смертного приговора процитировал фразу Лоуренса со словами: «Это имя, которое означает рыцарственность и смелость». «Смелость и рыцарственность рядом с моим именем! — сказал Лоуренс. — Лейбористы считают меня имперским шпионом, консерваторы — большевиком, а лорд Томсон — фигляром, озабоченным саморекламой».[1042] Один шотландский университет хотел сделать его почетным доктором, Йейтс участвовал в его выдвижении в Ирландскую академию.[1043] Бернард Шоу представил свою пьесу «Горько, но правда», где фигурирует Лоуренс, мягкий, загадочный и неуязвимый, под именем рядового Слаба.[1044] Выражая благодарность актеру, исполнившему его роль, на его вопрос, не задела ли его эта интерпретация, он ответил: «Я извлекаю много веселого из моего положения: это действительно смешно, и я часто это вижу, в то время как в вас виден сарказм».[1045] Бывало, к нему приходило какое-нибудь письмо — распечатанное «властями», — где женским почерком было написано: «Вы для меня — идеал мужчины». Один рядовой авиации, настоящий или мнимый, выдавал себя за него. Лоуренсу пришлось убеждать его, когда он стал причинять помехи, что Лоуренс — это он, а не тот другой; не без трудностей. Но обман был небезуспешным, что Лоуренс считал чрезмерным, «потому что этот тип похож на гориллу»[1046] и вышел из сумасшедшего дома, где его записали под именем «мистер Шоу, ранее полковник Лоуренс». Иногда ему докучали и более сложным образом.

«Некая миссис [имя пропущено] не переставала мне писать, называя меня Джимом и умоляя вернуться к ней, и тогда она все мне простит. На первое письмо я ответил ей, что не был ее Джимом и что не отличу ее от Евы: но она продолжала мне писать около двух раз в неделю, из места под названием [пропущено].

Наконец, после двух лет всего этого, я написал вашему начальнику полиции и попросил оказать мне услугу — послать одного из своих подчиненных и попросить у этой женщины, чтобы она прекратила меня беспокоить. Я просил его сделать это мягко, потому что, по-моему, бедная женщина лишилась рассудка.

Он ответил письмом (даже без пометки «конфиденциально»), адресованным моему начальнику корпуса, ВВС, Бридлингтон, и в котором говорилось, что миссис [имя пропущено] была допрошена, что ей пятьдесят три года, она эксцентрична, вдова, у нее два взрослых сына: что она прожила со мной всю войну, когда я служил в противовоздушной батарее в Бирмингеме — и что она вовсе не собирается прекращать писать мне письма.

Я послал ему резкий ответ, что я писал ему лично, и что он не имеет права связываться с предполагаемым начальником моего корпуса. Что в крупном гарнизоне его действия спровоцировали бы много слухов, очень неприятных для меня: но, к счастью, начальника корпуса в Бридлингтоне нет, и его письмо пришло прямо ко мне!

С этих пор — полное молчание и от моей покинутой вдовы, и от начальника полиции».[1047]

Но Лоуренс легендарный жил не только в воображении безумцев и детей — жизнь, которая, впрочем, была не самой неприятной. В то время как он доставлял катера в порты Англии, военный критик «Таймс», Лидделл Гарт, в свою очередь, посвятил ему книгу. После журналиста и поэта — технический специалист. «Эта книга, — говорил он, — с первых строк изменила свою форму… и она стала ЕГО историей».[1048] Военное исследование, несмотря на несколько биографических глав.

Капитан Лидделл Гарт, который провозвестил, что мобильность отныне — главное достоинство армий, и который знал, насколько штабы Западной Европы были ограничены опытом последней войны, пытался в своих книгах и статьях донести мысль о том, что готовится новая форма войны. Он видел в арабской кампании предвосхищение этой ближайшей войны. Он хотел отделить ее от легенды, извлечь из нее урок. В Аравии войну делали быстрые отряды, располагавшие значительной огневой мощью. Все восхищались Лоуренсом, потому что он воспроизвел кампанию Саладина; он восхищался им потому, что он предпринял первую кампанию грядущей войны. «Военная история больше не может считать его просто партизанским командиром. Он больше, чем гений партизанской войны: он гениальный стратег, который предвидел тенденцию к партизанской войне в войне современной, потому что нации все больше зависят от своих индивидуальных ресурсов. Его следует поставить в один ряд с теми, кого мы зовем великими полководцами. Гений Наполеона явился скорее в его шедевре 1796 года, исполненном тремя тысячами человек, чем в его грандиозном крушении 1812 года, где у него было четыреста пятьдесят тысяч.

В целом высшее искусство стратегии состоит в том, чтобы преобразить достоинства противника в недостатки, сводя к минимуму собственные слабости. В этом Лоуренсу нет равных»[1049]. Он сделал железную дорогу, от которой так зависела турецкая армия, самым уязвимым ее элементом. Он провозгласил, что «возможность решения зависит от успеха предварительных обманных маневров».[1050] «Нигде в анналах военного дела я не нашел обманных маневров таких же тонких и столь же умело отмеренных, как у него».[1051] Он вернул почет принципу альтернативы, который применялся мастерами XVII века, и по которому каждый план должен был сам в себе содержать возможность своей модификации, как лук с двойной тетивой. Кроме того, он выказал себя искушенным тактиком. Отправившись в Аравию, чтобы организовать там легкую пехоту, он закончил тем, что создал элитный корпус, очень быстрый и с большой огневой мощью; но не только — он, написав свою книгу, извлек из этого последствия, выходившие далеко за пределы его кампании: его стратегия, применяемая механическими войсками, означала молниеносную войну. Более того, он вел «психологическую войну» с исключительной ясностью ума, сознавая, какую военную роль может играть политическая сторона: поход на Дамаск был, среди прочего, походом на Рим. Какая страна в ближайшей войне могла бы позволить себе не принимать в расчет своего внутреннего врага? Наконец, Лоуренс проявил почти во всех столкновениях то мастерство, которое в глазах Наполеона отмечает великого исполнителя, авторитет столь завораживающий, что благодаря ему он мог диктовать свою волю другому народу, скорее вовлекая, чем заставляя. У него были в распоряжении деньги? Но, говорит Лидделл Гарт, цитируя сэра Хьюберта Янга, сотрудника Лоуренса, не всегда благосклонного, — если правда то, что ничего не делалось без денег, правда и то, что ничего противоположного не делалось даже ценой вдесятеро больших затрат»[1052].

«Любительство», которое приписывали Лоуренсу, добавлял он, принадлежало исключительно его легенде. Он знал географию, структуру общества, обычаи и язык тех мест, в которых сражался. Он более восьмидесяти раз переходил линию фронта только затем, чтобы узнать противника. Он знал, как применять все виды оружия, применяемые его людьми, умел совершенствовать бомбы и лечить верблюдов. У него не было, когда он прибыл в Джедду, опыта в том, как функционирует военная машина; но чего стоит подобный опыт в войне, которая — в Вердене так же, как и в Дамаске — ставит эту машину под вопрос? Наконец, и главным образом, в той главе «Семи столпов»[1053], где Лоуренс подытоживает свои теории, когда, окруженный мухами в палатке Абдуллы, принимает решение оставить в покое Медину, он проявил себя более сведущим в теории, чем любой генерал последней войны. Кто, даже среди генералов, по-настоящему знал если не Морица Саксонского, то, по крайней мере, Бурсе, Гибера, который существовал в Англии в единственном экземпляре? Как, прежде всего, они могли видеть в учителях первых наполеоновских кампаний учителей кампаний будущих? Военная теория, которая была в чести, ограничивалась Фошем: искать центр вражеской армии и уничтожать его в бою. Верден — сражение символичное. Если Лоуренс провозгласил, что лучшее средство достать яблоко — не разбивать его вдребезги, а оторвать ему ножку, если он сделал атаку на коммуникации сущностью своей стратегии — несомненно, это было потому, что арабская армия не позволяла ему никакой иной стратегии, но и потому, что он извлек уроки из того, к чему его принуждала необходимость. И автор сравнивал Лоуренса с тем, кто считался самым великим английским полководцем — Мальборо.

Его книга, насыщенная, точная, иногда страстная, не всегда убедительна. Военный читатель инстинктивно возразит, что та тенденция все делать самому, которая присутствует на протяжении всех «Семи столпов», порожденная этическими мотивами, опасна для командующего; что стратегия Лоуренса была неизбежно подчинена стратегии Алленби; и прежде всего — что Лидделл Гарт, возможно, слишком страстно восхищается своим героем-командующим, который применил его собственные теории, и, может быть, воплощает их в нем, не без страстности. Лидделл Гарт был не менее опытен, чем Алленби, который на вопрос, мог ли выйти из Лоуренса хороший генерал регулярной армии, ответил: «Хороший генерал — безусловно, нет! Но первоклассный главнокомандующий». И, когда майор Брей атаковал Лоуренса, маршал вскоре дал интервью в «Санди Таймс», чтобы возразить ему.[1054] Читая книгу, трудно было не узнать в Лоуренсе, по меньшей мере, влияние его учителя Гибера, Жомини, выдающихся теоретиков, которые никогда сами не командовали войсками — за исключением того, что Лоуренс, если бы не командовал второстепенной кампанией, сделал бы из своей кампании череду побед. Итак, эта книга замыкала круг, начатый конференциями Лоуэлла Томаса: гений инстинкта, предтеча исламского возрождения, сменился специалистом в технике, логике и психологии.

Но военный портрет Лоуренса заканчивался вместе с его кампанией; а другим портретом, который последовал за ним, в котором скрытность оставалась скорее умственной, чем психологической, Лидделл Гарт пытался объяснить драму своего героя. Как и Грейвсу, это ему плохо удалось, и он только увеличил тайну. Лидделл Гарт знал много военных командующих, и слишком хорошо знал их, чтобы чувствовать, до какой степени Лоуренс на них не похож. Но он не разгадал того, что Лоуренс был до глубины души интеллектуалом, то есть человеком, для которого главная ценность жизни — ее трансформация в сознании.

Персонаж его героя больше не тревожил его. Он знал его лишь в последнем воплощении, и пытался, как прежде Грейвс, как многие другие, отобразить — и для себя в том числе — то очевидное величие, которое ускользало от анализа. Он видел в нем мудреца: его присутствие в рядах ВВС считал последствием его сознания «тщетности человеческих действий». Сознание, которое можно было бы соотнести с затворничеством Гарди среди шедевров, Анатоля Франса среди удовольствий. Особенностью Лоуренса было именно то, что размышления об уделе человеческом побуждали его не к идеям, а к образу жизни. В нем было что-то религиозное, что, однако, избегало Бога — нечто похожее на мудрость, но слишком мучительное, чтобы быть мудростью.

Отсутствие тщеславия или честолюбия — эффективное оружие против комедии, которую каждый разыгрывает с другими и сам с собой; с тех пор, как человек вступает в жизнь, он вступает и в эту комедию, и с такими последствиями, что можно без нелепости определить понятие «быть человеком» как сведение к минимуму своего участия в комедии. Именно это умение создавало силу этого человека, вокруг которого комедия разрослась до размеров легенды. Она не была сама по себе неприятна ему, столь оригинальным образом, что иногда, казалось, он позволял этой легенде выплескиваться лишь ради удовольствия разрушить ее самому.

Но Лидделл Гарт хорошо знал те анекдоты, которыми не воспользовался. «Я был свидетелем многочисленных примеров быстрой перемены мнения среди офицеров разных рангов, которые испытывали предубеждение против него из-за его положения в ВВС. Некий офицер инспектировал отделение, и, когда ему сказали, что Шоу надеется на встречу с ним, чтобы внести некоторые предложения, он сухо сказал: «Когда мне понадобятся советы рядового первого класса, я спрошу их у него», и добавил, что вся эта ситуация смехотворна. На следующее утро, заметив, что они провели вместе в ангаре около часа, я спросил Шоу, оказался ли офицер послушным. «Не то слово, — ответил он, — он уже кормится у меня с руки; сейчас он собирается звонить в Генеральный штаб и распорядиться обо всем, что нам нужно». Я заметил: «Это быстрая работа, ведь только вчера вечером он говорил, что, когда ему понадобятся советы рядового первого класса, он их спросит». Услышав это, Шоу улыбнулся и сказал: «Ну вот, он у меня их спросил, сэр, и он их получил!» Следующим вечером они ужинали вместе».[1055]

«Я не забуду того дня, — писал Лидделл Гарт, — когда некий бахвал, молодой офицер, недавно прибывший в лагерь, узнал Лоуренса, который ужинал со мной в лагерном кафе, и воспользовался случаем, чтобы разыграть покровительственную фамильярность. При первых же его словах Т.Э. поднялся на ноги и, встав по стойке «смирно», отвечал на его авансы с такой ледяной почтительностью, что тот не мог это долго выдерживать».[1056]

Он видел эволюцию отношений Лоуренса и Тертла. Смутная неуязвимость, в которой Лоуренс видел знак «человека крупного формата», и о которой некогда мечтал — он обладал ею, сам того не воспринимая. Когда он возвращался, без особой убежденности, к своей прежней мечте приобрести ручную типографию, или когда мечтал, еще с меньшей убежденностью, о той жизни, которая будет представлять собой «лишь долгое воскресенье», Лидделл Гарт, упоминая о масштабе влияния Лоуренса на английскую молодежь, писал: «Я не знаю, возродится ли этот дух; не стану пророчить; я имею здесь дело с фактами, а не с будущим. Пока что я почти не вижу, на какой путь он мог бы вступить, чтобы ему не помешала это сделать его философия: его равнодушие к политике так же заметно, как его отвращение к трибуне. Но все же я могу утверждать, что, насколько я его знаю, он больше, чем кто-либо другой, достоин власти в том мире, где я хотел бы жить».[1057]

Необходимость изменить свой образ жизни обнаруживала в нем удивительное преображение, до той поры неощутимое. В нем прорастал новый персонаж, в его глазах — неумолимое выражение его старости, в глазах других — яркое выражение его зрелости.

Один из его друзей сказал о нем, когда вышла «Книга о полковнике Лоуренсе для мальчиков»: «Даже если бы он не отправился в Аравию, как он это сделал, то в конце концов поселился бы в воображении детей, потому что он был великим человеком, но в то же время и сам был ребенком». Юношей — несомненно. Его юность была одним из самых волнующих элементов его легенды. До Индии он носил в себе юность, и она была его гением. Бескорыстие, смелость, романтичность. Я называю юностью не отсутствие зрелости, а ту бесконечную область жизни, природу которой мы почти не сознаем, но по которой тоскуем, когда она умирает в нас. Метаморфозы человека, хотя они проходят незаметно, не менее завершены, чем метаморфозы насекомых. Некоторые люди обладают гением юности: одни — потому, что судьба ограничивает их лишь юностью: Сен-Жюст, Гош, Марсо[1058], вся французская Революция, в которой старший, Робеспьер, умер в тридцать три года, и которая не позволяет одутловатому профилю Наполеона заслонить профиль Бонапарте; другие, как Мюссе, даже Стендаль — потому что они не женились, не завели детей, и жили любовью к своей юности и сожалением о ней; третьи, как Рембо — потому что юность до такой степени пропитывала их, что сам звук их поэзии — это звук ее голоса. Рембо — не юный гений, это гений юности, как Гете — гений зрелости. И драмы таких людей — среди них нет числа тем, чья драма придавала им главное их очарование — это драмы юности: драмы любви или абсолюта. Бескорыстие, смелость, романтичность, чувства, которым Лоуренс с самого начала был обязан своей легендой — это чувства юношей. Его драма, порожденная конфликтом этики и политики — это великая драма юности; его трагедия, его противостояние с абсолютом — это трагедия юности; его освобождение, это зачисление под чужим именем — то освобождение, которое он только и мог выбрать, чтобы продолжать жить и при этом не упасть в глазах юношества. «Пьяный корабль», «Пора в аду», исчезновение, Абиссиния принадлежали все той же юности, будь Рембо шестнадцать лет или тридцать; юности, которая закончилась, быть может, после возвращения в Марсель — и тогда должна была завершиться смертью. Особое очарование, которое оказывало на Лоуренса искусство, титанические книги, выбранные им, его страсть к поэзии — все это принадлежит юности: той, что у великих художников доживает до последнего дня, и до последнего дня побуждает многих из тех, кого любил Лоуренс, снова воплощать ее в молодых людях, как Мюссе — в Фантазио, Стендаль — в Фабрицио[1059], которая заставила стареющего Достоевского доверить свой самый яростный и самый обдуманный протест двадцатитрехлетнему Ивану Карамазову… Нет великого искусства без частицы детства, и, возможно, нет и великой судьбы.[1060]

Примечания

1

Знаменитая статуя Геракла, составившая часть великой коллекции произведений искусства, хранимой во дворце Фарнезе, которая теперь хранится в Национальном музее Неаполя. (Здесь и далее, кроме специально оговоренных — примечания, сделанные Морисом Ларе (Maurice Lares), автором книги «Т. Э. Лоуренс, Франция и французы», для издания полного собрания сочинений Мальро в издательстве Gallimard, 1996. Даты и источники цитат, кроме специально оговоренных, приводятся также по его примечаниям).

2

Танагрские статуэтки — терракотовые фигурки танцовщиц, актеров, юношей, изящно задрапированных женщин, старух и др., которые изготовлялись в Греции, начиная с 4-го века до нашей эры и примерно до 200 года до н. э., впервые найдены при раскопках в городе Танагра.

3

Книга Судий, XVI. Тип женщины-предательницы.

4

Более того, или Бандит становится действительно виновным, тогда как он всегда был до этого так или иначе невиновным, и меняет свою природу; или он сохраняет свою невиновность, а Сыщик теряет свою. (Примечание автора).

5

Шевалье С. Огюст Дюпен появляется в «Убийстве на улице Морг», «Тайне Мари Роже» и «Украденном письме» Эдгара Алана По. Его метод рассуждений предвосхищает Шерлока Холмса на полвека.

6

Этот метод идентификации преступников, основанный на описании человеческого тела (измерения различных характерных частей тела, фотографии, отпечатки пальцев), считался и считается еще неоценимым в рамках использования средств идентификации.

7

Азеф Евно Фишелевич (1869–1918) — провокатор, один из руководителей партии эсеров и ее «боевой организации». Тайный сотрудник департамента полиции с 1892 года. Много раз (например, в 1901,1903,1905 годах) он выдавал полиции членов партии эсеров и ее «боевой организации». Азеф был разоблачен в 1908 году и приговорен к смерти Центральным комитетом партии эсеров, но ему удалось скрыться.

8

Анри-Дезире Ландрю (1869–1922) — серийный убийца, который давал в газетах брачные объявления, приглашал кандидаток в жены на свою виллу, и, получив в свое распоряжение их банковские счета и ценности, убивал их, сжигая тела в печи. Ему было предъявлено обвинение в 11 убийствах, хотя полиция подозревала за ним около 300 жертв. (Примечание переводчика).

9

Обе новеллы Эдгара Алана По, «Золотой жук» и «Тайна Мари Роже», датируются 1843 годом.

10

Лора Пермон, жена генерала Жюно, герцога д’Абрантес, автора воспоминаний о Наполеоне (1831–1835).

11

Франсуа Эжен Видок (1775–1857), бывший каторжник, перешел на службу полиции. Он вдохновил Бальзака на создание его персонажа Вотрена.

12

Сюрте — Главное управление национальной безопасности Франции, одна из первых организаций по борьбе с преступностью в мире, учрежденная Видоком. (Примечание переводчика).

13

Персонаж «Человеческой комедии» Бальзака, фигурирующий в романах «Отец Горио», «Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок» и в одноименной драме. Бывший заключенный, он является воплощением личности, направленной против общества; он воплощает свои мечты о власти через посредство молодых людей, которых он любит (Растиньяк, потом Рюбампре). Но, обманувшись этой амбицией, он заканчивает, после многочисленных воплощений, тем, что представляет собой общественный порядок, став, как и Видок, шефом Сюрте.

14

Жозеф Фьеве (1767–1839) — один из корреспондентов Наполеона, их переписка, отредактированная по воле Первого консула, была опубликована в 1836 году и сделала его знаменитым.

15

Одорик (не Одерик) де Порденон (1265–1331) — теолог-францисканец (1265–1331), который пересек Монголию (1290–1307), затем путешествовал по Халдее и Китаю (1314–1330), его «Descriptio terrarum» («Описание земель») стало ценным документом об Азии XIV века.

16

Каракорум — горный массив в Кашмире. Звучание этого слова, несомненно, было приятно Мальро. Он возвращается к этому слову здесь и в «Зеркале лимба».

17

В экспедиции за золотом по Мексике (1519) Эрнану Кортесу (1483–1547) помогала некая туземная рабыня Мариана, служившая ему переводчицей.

18

Хан Манго (или Мангу) — преемник Чингисхана, великий хан Монголии. Это к нему был направлен Рюброэк Людовиком Святым, так же, как Одорик де Порденон — папой.

19

Аттила осаждал Вену в середине пятого века, но Чингисхан, кажется, даже не приближался к ней. Не путает ли Мальро? В эту эпоху единственную серьезную угрозу для Вены представляли венгры, в 1246 году. Последний натиск монголов имел место в 1260 году и Вене явно не угрожал.

20

Последовательницей Нестора — христианского ересиарха (ок.380–451), верившего в разделение божественной и человеческой природы Христа, утверждавшего, соответственно, что Деву Марию следует называть «матерью Христа», а не «Богоматерью».

21

Город и порт в Турции на Черном море, упоминаемый также в «Королевстве фарфелю» Мальро.

22

Джауфре Рюдель — князь Блайи и трубадур XII века; из его кансоны о «любви далекой» происходит легенда о страсти трубадура к графине Триполитанской, которую он никогда не видел и отправился в путь, чтобы умереть у нее на руках.

23

Рено де Шатильон — князь Антиохии (1153–1160), ставший им путем брака с Констанцией, наследницей княжества. Воевал с армянами в Киликии, с византийцами и мусульманами, последними был захвачен в плен с 1160 по 1177 год. Стал сеньором Заиорданья и женился на Стефании, наследнице этого сеньората. Был захвачен в плен в битве при Тивериаде в 1187 году и был казнен по приказу Саладина. Очевидно, что он не был женат ни на какой Мелисинде.

24

Идет ли речь о Мелисинде, королеве Иерусалима, которая вышла за Фулька V Анжуйского в 1129 году, умерла в 1160 году и была самой знаменитой из всех трех? Или о Мелисенде, дочери Раймона II Триполитанского и Годьерны Иерусалимской, которая вышла за Раймона III и умерла в 1187 году? Или о дочери Амори, короля Иерусалимского, умершей в 1205 году, которая вышла за Боэмона?

25

В X веке скандинавы часто подвизались в Константинополе. В начале XI века норвежская часть императорской армии стала настолько многочисленной, что из нее был сформирован отдельный полк, знаменитая варанкинская гвардия, участники которой регулярно путешествовали между Константинополем и Иерусалимом.

26

Саладин знаменит священной войной, которую вел против франков. Он боролся против третьего крестового похода (1190–1192), который спровоцировал, взяв Иерусалим во имя Ислама в 1187 году и заняв большую часть территорий франков. Мальро, увлеченный «необычайными» личностями, упоминает о Саладине в «Зеркале лимба».

27

Образ поразительный, но неправильный. Реальность была, однако, достаточно драматичной. Рено умер в Хаттене после боя: «Трое ответственных за эту катастрофу, Ги де Лузиньян, Рено де Шатильон и Жерар де Ридфор, чья некомпетентность породила бойню христиан, были захвачены в плен. (…) Бросившись на Рено де Шатильона с высоко поднятой саблей, (Саладин) пронзил ему плечо. Его приверженцы все завершили. Тело с отрубленной головой вытащил за ноги Ги де Лузиньян». Рене Груссе, «Эпопея крестовых походов», 1939.

28

Этот сын мог и существовать, но не является ли он фантазией романиста? Пленение австрийской принцессы Османской империей XVI века не было полностью невероятным событием, но я не нашел его следов, ни в исторической, ни в религиозной областях. Может быть, эта фантазия частично обязана происхождению корпуса янычаров, элитного отряда, созданного Орханом (умер в 1359), который увековечил себя до XVIII века: этот отряд состоял из христианских детей, захваченных из семей в завоеванных странах и воспитанных в мусульманской вере. Всякий янычар мог надеяться на самое высокое происхождение, и воображение Мальро могло сделать из начальника янычаров, сына христианки, главнокомандующего турецкой армией, а из его матери — пленную австрийскую принцессу…

29

Колесо для поднятия воды (Примечание переводчика).

30

Исходит ли эта легенда из какого-нибудь письменного документа? Ничего подобного нет в Апокрифах, следует скорее искать в легендах Средних веков: романтическая тема любви между принцессой и кавалером, побег в лес (леса за Иерусалимом редкие и далеко не густые), роль, приписанная святому Петру, отсутствие всяких указаний на кавалера (враг Рима — в то время как Ироды были вассалами или креатурами Рима) или на «дочь Ирода» (имеется в виду Ирод Великий или другие, Ирод Антипа, Ирод Филипп? И о которой из их многочисленных дочерей идет речь, тем более что все они были замужем?) Все это указывает на западное и позднее происхождение легенды (если не на недавнее — на дереве вырезаны инициалы!) Не сочинил ли Мальро эту легенду, используя различные реминисценции? Это проще всего объясняет тот факт, что он не указывает на ее источник. Определенные черты (птицы, миниатюры, может быть, даже устрашающий ад) явно выдают знатока и комментатора религиозного искусства, каким был Мальро. (Информация отца П. Терюле, из Белых Братьев, Св. Анна, Иерусалим).

31

«Золотая легенда» — знаменитый агиографический сборник Средних веков, авторства Иакова Варагинского (1228–1928), итальянского доминиканца.

32

То есть сборники рассказов (Примечание переводчика).

33

Аудиенция не пропала даром, потому что Наполеон (гением которого Гёте восхищался) сказал о нем: «Вот это человек!».

34

Берналь Диас — испанский конквистадор и хроникер (1500–1581), участвовавший в открытии Юкатана вместе с Фернандесом де Кордова, затем в завоевании Мексики вместе с Кортесом и написавший «Подлинную историю завоевания Новой Испании».

35

Франсиско Писарро — испанский конквистадор (1475–1541), предпринявший вместе со своими братьями Фернандо, Гонсало и Хуаном и с Альмагро завоевание Перу для испанской короны и покоривший империю инков после многих попыток.

36

После разрушения столицы ацтеков Монтесума был убит, и испанцы были вынуждены покинуть Теночтитлан, будущий Мехико, ночью с 30 июня на 1 июля 1520 года.

37

Конкиста — испанская колонизация Америки, которая началась с открытия Колумбом первых островов в Карибском море. (Примечание переводчика).

38

Жозеф Франсуа Дюплеи (1696–1763) — французский колониальный администратор, член Индийской компании, быстро развивший свои способности и достигший большого состояния; Семилетняя война обратила в прах его дело, и финансовые трудности Франции поставили вопрос об обвинении его в присвоении сумм, авансированных Индийской компании.

39

Майсор — индийский город на юге одноименной провинции.

40

Джон Ло (1671–1729) — шотландский финансист, сторонник создания государственного банка, системы кредита и бумажного денежного обращения; Франция эпохи Регентства применила его идеи, но провал его системы подорвал финансовое будущее Франции.

41

Пресвитер Иоанн — легендарный правитель могущественного государства христиан-несториан в Средней Азии, скорее всего, вымышленного. С 1165 года в Европе распространялось «письмо» пресвитера Иоанна императору Византии Мануилу I Комнину о том, что его государство еще существует. (Примечание переводчика).

42

Возможно, отсылка к «Разговорам на рынке пряностей» Рютбефа, XIII век.

43

Гильом де Рюброэк (1220–1293) — фламандский миссионер, участвовавший в седьмом крестовом походе и направленный Людовиком Святым к великому хану Монголии в 1252–1254 гг.; в подробном отчете о своем путешествии описывает нравы, одежду и верования народов Востока.

44

Столица Южной династии Сунь, торговый центр чрезвычайной важности (чай, рис, производство шелков). Марко Поло посетил ее.

45

Династия Южных Сунь, вытесененная с севера монголами, укрылась в Хань Чу, где создала блестящую цивилизацию; в 1279 году была покорена Кубла-ханом.

46

Луи Антуан де Буганвиль (1729–1811) — французский мореплаватель, опубликовавший в 1771 году «Путешествие вокруг света», проделавший это путешествие с 1766 по 1769 год. (Примечание переводчика).

47

Эволюция воображения, которая, как мы видим, начинается, определенно акцентируется с течением века: с одной стороны, различия между самыми дальними странами теряют абсолютный характер: Лхаса освещена электричеством; с другой стороны, если выбрать и смонтировать все самое романтичное в нескольких документальных фильмах, это не возмещает той фамильярности, которую установило кино между зрителями земли. (Примечание автора).

48

В Средние века — воображаемая страна всеобщего изобилия. (Примечание переводчика).

49

Эльсинор — датский город, знаменитый своим замком Кронборг, где Шекспир разворачивает действие «Гамлета». В Арденнском лесу разворачивается часть действия комедии «Как вам это понравится».

50

Романтическими являются лишь такие путешествия, которые кажутся происходящими во времени. (Примечание автора).

51

Исфахан — древняя столица Ирана.

52

Окба ибн Нафи аль Фихри (622–683) — арабский генерал, начавший во главе мусульманских войск завоевание Магриба. (Примечание переводчика).

53

Иначе Гогенштауфены (1138–1254), династия южно-германских королей и императоров Священной Римской империи. (Примечание переводчика).

54

Тимур, Тимур-Ленг или Тамерлан (1336–1405) — турецкий завоеватель, разбивший монгольские войска, объявивший себя королем Трансоксиании и диктовавший свою волю Персии. Затем провозгласил себя мусульманским султаном и начал завоевание Центральной Азии, Ирана, Сирии, европейской Турции, Дели, и собирался напасть на Китай, чему помешала его смерть.

55

Никополь — маленький городок в Болгарии на Дунае; 28 сентября 1396 года Баязид I разбил христиан Сигизмунда Германского и открыл Балканы туркам.

56

Династия китайского происхождения, которая в 1368 году вытеснила монголов Юаня и основала Пекин.

57

Мексика была завоевана между 1519 и 1535 годом испанцами, Бирма — в 1829 году англичанами, а Тонкин — между 1882 и 1885 годом французами.

58

Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн (1611–1675) — знаменитый французский полководец, маршал Франции. (Примечание переводчика).

59

Гийом Дюбуа (1656–1723) — последний из трех кардиналов после Ришелье и Мазарини, которые возглавляли французское правительство. (Примечание переводчика).

60

Местечко, где располагалась ферма покровительницы Жан-Жака Руссо, г-жи де Варан. (Примечание переводчика).

61

Вариант автора: «Знаете ли вы, что такое честолюбие?» — внезапно спросил Наполеон у Фьеве. «Мне кажется, — вполголоса ответил тот, улыбнувшись и бросив взгляд на придворных, находящихся рядом, — если бы у меня были слова, чтобы определить его, мне не было бы недостатка в примерах». «Нет, вы этого не знаете! Это то, что заставляет испытывать свои силы против того, что сопротивляется»

62

См. Жюль Мишле. «История 19 века. Директория. Происхождение Бонапарта».

63

Вариант автора: Это время так близко к нашему, что [неокончено]. Будем осторожны: поиск власти — всего лишь дар авантюры, которая никогда не определяется своей целью. Человек, который хочет обогатиться — всего лишь хочет обогатиться, и Дюфайель — это не Писарро. Обогатился ли Дюфайель в Перу? Этот вопрос кажется более важным, чем он есть, потому что власть и литературный талант — два единственных средства, с помощью которых авантюристы оставляют следы [пробел]. Но воля к власти может быть полностью чуждой авантюристу.

64

См. «Утраченные иллюзии». Но Мальро ошибается: Ришелье позволил убить не Люиня, а маршала д’Анкра, Кончино Кончини, в 1617 году. Люинь был замешан в дело с арестом Кончини по приказу молодого Людовика XIII. Никола д’Опиталь, капитан гвардейского корпуса, командовал людьми, которым было поручено убить Кончини 24 апреля 1617 года. Надо заметить параллельную ситуацию, когда Вотрен в «Отце Горио» поучает Растиньяка и дает ему пример Тюренна, который, не считая себя скомпрометированным, имел дело с разбойниками.

65

Среди персонажей Байрона, «которых толкает к их драматической судьбе таинственный рок» — Корсар, Лара, Манфред, дон Жуан, Марино Фальеро, Каин, Мазепа. И, возможно, сам Байрон? Сходные персонажи многочисленны у Виктора Гюго: среди других могут быть названы Ган Исландец, Бюг-Жаргаль, Эрнани, Марион Делорм, Генрих Четвертый, Лукреция Борджиа, Мария Тюдор, Руй Блас и Торквемада.

66

Вариант автора: То, что работа становилась в течение XIX века все более и более обесчеловеченной — банальная констатация. Известно, как работа обесчеловечилась на протяжении XIX века. Удовольствие ремесленника, которому нравится стол, что он сейчас закончил, крестьянина перед возделанным полем — так ли оно велико, как утверждают? Но, несомненно, оно больше, чем удовольствие рабочего, который собирается сделать тридцать две детали сегодня и должен будет сделать тридцать две детали завтра. Привилегия буржуа — не в том, что он устает меньше, чем рабочий, а в том, что он вовлечен в свое дело, что он сам сделал его частью своей жизни. [Человек может принять работу ради того, чтобы жить, но не ради того, чтобы отсрочить свою смерть. Поэтому (неокончено)]. Рабочий избегает истинно адской механизации своей жизни лишь в двух случаях: когда его работа связывает его с господствующим мифом пролетариата или нации (и один из этих мифов кажется недостаточным); или когда заработки повышаются до того, чтобы изменить то, что является для него свободной частью жизни, которая оправдывает ее мертвые часы (как в Соединенных Штатах). Всякая другая работа в самом буквальном смысле нестерпима, и ее могут выдерживать лишь те, кто слишком слаб или слишком устал, чтобы бежать от нее. Другие бегут от нее иногда в надежду на революцию и подготовку к ней, иногда в буржуазию, с которой начинается связь между человеком и его работой: самая скромная мечта механика — быть хозяином гаража.

67

Вариант автора: Но и эта идея, даже она, становится строго подчиненной проклятию абсурда, для которого ставятся под вопрос ее цели. Сама по себе она несет метафизическую абсурдность, похожую на абсурдность социальную, в которой похоронен заводской рабочий. Цивилизация современного Запада больше, чем всякая другая, согласована с собой, будь то через нерешительный и лихорадочный гедонизм, будь то через метафизическое равнодушие по отношению к чуду, поддерживаемое всеми силами реального и контролируемого. С окончанием глубокой веры и чудес начинается категорическое утверждение, не примат реального над возможным, но примат [пробел]. Современный Запад принимает как очевидное смысл жизни, который ему наиболее знаком. Но на двух полюсах мысли, для Индии и для Греции, также очевидно, что смысл жизни был в обладании высшей ценностью жизни — сознанием; менее важна оппозиция между мечтой о сознании всякого человека и всеобщим сознанием абсолюта — и даже [неразборчиво] квазифизическое индийское сознание, в обоих случаях идет речь о страстном слиянии с высшей ценностью, всеми силами жизни, в прямом смысле. Удачная формула Ницше: «Человек — это то, что требуется преодолеть» — маскирует для нас то, что всегда, без того уточнения, о котором писал Ницше, человек был тем, что требовалось преодолеть; так сказать, тем, кто поставил все свои силы на службу одной из своих привилегированных способностей — способности менять структуру. Сила, которая заставляет человека ставить под вопрос всякую ограниченную жизнь, сама по себе как минимум так же велика, как и та, что побуждает его принять ее: какая способность так [пробел] через времена и народы сохранилась в природе человека, как способность проповедовать то, что придает ей форму? Человечество принимало свою жизнь в течение нескольких веков, а ставило ее под вопрос в течение тысячелетий. Всякое, взятое в нас, христианское чувство святости, несмотря на свою патетику, основывается на постановке под вопрос элементарного — очевидного. Индия и христианство ставят мир под вопрос во имя мира, в их глазах, высшего. Не ради дела высшего мира, а во имя его. Я хочу сказать, что разлад человека с реальностью кажется мне фундаментальным, а не вторичным; протест — удивление — пророка перед вселенной создает его проповедь, а не его проповедь создает его протест. Прежде всего, Иисус «не от мира сего». То, что проповедь, утвердившись, становится обвинением мира, принятого людьми, раскрывает глаза слепым — это несомненно; но лихорадочное сознание, которое влечет за собой вера и вселенская иллюзия, предшествует всякому открытию [утверждению?] всякой истины. Кроме того, эта постановка под вопрос не обязательно носит трагический характер, который мы ей приписываем: Индия исповедует с беспечным спокойствием, что наиболее заполненная жизнь заканчивается в одиночестве и медитации; решение Синдбада отказаться от богатства, чтобы странствовать по миру — это не кризис. Он направляется к другому миру так же, как оставался бы в своем. Синдбад покидает дом, потому что жаждет странствий, как героиня какого-нибудь из наших романов выходит из дома с желанием встретить мужчину, которого она полюбит. За исключением Китая, всякий азиат — потенциальный авантюрист; и, несомненно, каждый европеец был таковым в Средние века. Его уход — это факт, а не проблема. Есть народ, менее удаленный от нас, чем арабы Гарун-аль-Рашида, который в своем отношении к жизни ставит ее под вопрос: это русский народ. Две вещи, изумившие Достоевского по прибытии в Европу — солидность самых посредственных людей и отсутствие у них милосердия (они [пробел] принадлежат к той же области, между прочим: психическая нестабильность славян, их страх стать завтра похожими на тех виновных, кого они видят сегодня, не чужды их милосердию). В общих чертах, внутренняя жизнь для католицизма — это углубление утверждения, для протестантизма — размышления, для православия — вопрошания.

68

«Все люди действия — художники, брошенные в деятельную жизнь» (Эгон Фриделл, Kulturgeschichte der Neuzeit, Munich, 1972, стр.1010).

69

Название новеллы Киплинга.

70

Карл V Габсбург (1500–1558) — король Германии, император Священной Римской империи, последний человек, формально провозглашенный римским императором; изъявлял желание отказаться от императорской власти в пользу сына ещё в 1556 году, но курфюрсты приняли его отречение и избрали императором Фердинанда лишь в феврале 1558 года, после чего он доживал свои дни в монастыре. (Примечание переводчика).

71

Луи Юбер Гонзальв Лиотей (1854–1934) — французский военачальник, маршал Франции (1921), министр обороны Франции в 1916–1917, известный своим участием в колониальных войнах в Индокитае и Марокко. (Примечание переводчика).

72

Роберт Клайв де Плесси (1725–1774) — британский генерал, в 1743 году поступил на службу в Индийскую компанию и был основателем английской империи в Индии.

73

Сесил Джон Родс (1853–1902) — британский бизнесмен и государственный деятель в Южной Африке.

74

Гуго Стиннес (1870–1924) — один из самых властных германских промышленников в Руре.

75

Клондайк — район на территории Юкона (Канада), где открытие богатых залежей золота в 1896 году развязало настоящую лавину и напряженную деятельность почти до 1906 года.

76

Вариант автора: Есть география авантюры, и вся она сосредоточена вокруг слова «игра». Азартные игры — карты, рулетка, скачки; и психология игрока в карты, примыкающая к психологии исследователя, отличается от нее лишь в одном пункте. Там, где вовлечены крупные суммы, очарование проигрыша становится куда более интенсивным, чем выигрыша; для крупного игрока не кажется парадоксальным, что если он выигрывает, то для того, чтобы быть способным проигрывать. Игра — это конфликт между игроком и рулеткой, которая, как ему кажется, крутится лишь ради него — цена физического осознания судьбы, связанная с завораживающим противостоянием ей. В этом есть опьянение, и, как всякое опьянение, оно находит силы в том, что дает человеку другую жизнь. Вся такая жизнь в целом имеет тенденцию поддерживать особое психическое состояние, как у алкоголика или опиомана. Желание игрока — играть всегда, а не выиграть, чтобы оставить игру и жить в сельской местности; последнее желание характеризует именно не-игрока.

77

Вариант автора: Если авантюрист не связан ни с чем, кроме воли к власти, люди чувствуют к нему скорее ту смесь восхищения и ненависти, которую вызывают все царственные особы. Но они знают, что он носит с собой свой костер, что авантюрист приговорен самой своей природой. Короли, которые сделали больше всего для народа Франции (я не говорю о Людовике XIV, символе сомнительном, но о Святом Людовике, о Генрихе IV, хоть оба они и погибли трагически) не затрагивают тех областей народной души или поэзии, какие затрагивает Наполеон — потому что Наполеон означает остров Святой Елены.

78

Вариант автора: Может ли человек жить, если он признает свою жизнь? Разрушение идентичности.

79

Варианты автора, приложенные к введению и не связанные с текстом. 1). Всю свою жизнь он был в осаде; но сначала эта осада была веселой. Враг был несознаваемым, потому что это было человечество, за исключением нескольких личностей, которые любили Неда; но это был отдаленный враг. Уже присутствующий в тысяче обличий, но которого нельзя избежать. Сначала он явился в форме порядка. Не то чтобы Нед был бунтарем (Лоуренс тем более им не будет). Он был чужаком [зачеркнуто]. Он должен был принять то, что необходимо, но не собирался принимать ничего, кроме того, что необходимо. Тысячи изобретений людей, придуманные ради того, чтобы создавать иерархии, относились для него не к области необходимого, а к области абсурда. Ему достаточно было не обращать на это никакого внимания. Этот атлетичный мальчик 13 лет не интересовался никаким [зачеркнуто], кроме [неокончено]. 2). Рассказывать об авантюрах Европы сложно, потому что завоевания Европы в течение четырех веков были [зачеркнуто] связаны с поисками власти. «Человек, который хотел быть королем» — это не заглавие из «Тысячи и одной ночи», а просто заглавие Киплинга; и всякий авантюрист втайне благоприятствовал его авторитету. Западный человек всегда в некоторой степени думает, что, даже прибыв на луну, он встретит там туземцев, вооруженных стрелами. Все известные истории авантюристы, Брук, Кортес, Клайв — [пробел] техники; и даже когда европейская техника была не самой эффективной в мире, белые люди искали власти: Марко Поло был министром Кубла-хана, и ни один китаец не был министром Карла Великого или [пробел]. Несомненно, в этой уверенности, что технические навыки западного человека делают его вождем в той или иной области, он покинул Запад, и она была обязана собой [неокончено].

80

Лоуренс прибыл в Каир 20 декабря 1914 года и оставался там до 21 ноября 1916 года. Его первое путешествие на разведку Хиджаза имело место между 12 октября и 5 ноября 1916 года. Его пребывание в Каире с 5 по 21 ноября было его последней долгой остановкой в ходе войны.

81

Раскопки проводились с марта по июль 1911 года, с февраля по сентябрь 1912 года, с февраля по июль 1913 года и с марта по июнь 1914 года.

82

Не совсем точно: он писал это не по приезде (20 декабря 1914 года), а больше месяца спустя (2 февраля 1915 года).

83

Письмо Д. Хогарту от 2 февраля 1915 года, цитируется по: The Letters of T. E. Lawrence, под редакцией Edward Garnett, London, Jonathan Cape, 1938, стр.192. (Здесь и далее письма Т. Э. Лоуренса и его корреспондентов цитируются — и переводятся — по данному источнику).

84

Абдель-Хамид II (1842–1918) был султаном с 1876 по 1909 годы.

85

Партия «Молодые турки» объединила либералов и реформаторов, которые, после того, как возвели Абдель-Хамида II на трон в 1876 году, доминировали в политической жизни Османской империи до 1918 года.

86

Энвер-паша (1881–1921) — военный атташе в Берлине, в период балканской войны — начальник штаба 10-го корпуса, с 1914 военный министр, а затем главнокомандующий турецкой армией, один из руководителей комитета партии «Единение и Прогресс», образованной младотурками.

87

Герберт Горацио Китченер (1850–1916) — британский маршал. Был направлен в Египет в 1911 году. Назначен министром обороны в 1914 году и реорганизовал британскую армию.

88

Сэр Рональд Сторрс (род.1881) — секретарь по восточным делам Британского агентства в Каире, затем — губернатор Иерусалима, потом Кипра. Вместе с ним Лоуренс впервые отправился в Аравию. Оба оставались большими друзьями, и Сторрс написал о Лоуренсе очень интересные страницы в Orientations (London, Readers Union Ltd., 1939) и Lawrence of Arabia, Zionism and Palestine (London, Penguin Books, 1940). Этот человек, «самый культурный англичанин на Среднем Востоке», как называл его Лоуренс, также был связан дружбой с Жаном Беро-Вийяром, которого обеспечил многочисленными надежными сведениями для его книги Le Colonel Lawrence ou la Recherche de l’absolu, Albin Michel, 1955. См. также то, что писал о нем Лоуренс в книге «Семь столпов мудрости». В Orientations Сторрс высказывается об этом визите (который отнесен к апрелю, а не к февралю), важность которого кажется ему исключительной, поскольку именно его следствием было Арабское восстание. По словам Сторрса, Абдулла, который не мог приблизиться, как хотел, к самому Алленби (тот боялся вызвать неудовольствие Блистательной Порты и старался избегать официальных отношений с Абдуллой), использовал Сторрса как посредника и наиболее свободного собеседника.

89

Оба, в двух очень утонченных письмах, поняли друг друга идеально и расстались добрыми друзьями (см. Ronald Storrs, Orientations, стр.130). Таково было скромное начало переговоров, которые в дальнейшем были возобновлены, расширены и наконец, конкретизированы в известной переписке между Хуссейном и Мак-Магоном.

90

Январь-февраль 1914 года. Топографические снимки местности Синая должно было осуществляться Ньюкомбом. Археологическое прикрытие обеспечивали Л. С. Вулли и Т. Э. Лоуренс, и их последующая публикация, весьма научная и документированная, «Синайская пустыня» (1914). Лоуренс продолжил (и вполне возможно, что он сделал это по собственной инициативе) свой путь до Акабы и горной области на севере этого города — именно там, где в июле 1917 года он предпринял один из самых смелых своих походов.

91

2 августа 1914 года. В сентябре Сторрс, желая защитить Суэцкий канал, вернулся к апрельской беседе с Абдуллой. Он посовещался с Клейтоном, и наконец, написал в Лондон Китченеру, который распорядился 24 сентября 1914 года предпринять переговоры, чтобы знать, на чьей стороне будет Хиджаз, если Турция вступит в войну. (Orientations, стр.155–157).

92

Это общепризнанное и правдоподобное мнение. Сторрс, тем не менее, делает некоторые оговорки: «Обычно подозревали, что король Хуссейн увез с собой в изгнание, в бидонах с ладаном, несколько сотен тысяч соверенов, которыми Великобритания финансировала восстание в пустыне. Я считаю, что эти сокровища бесконечно менее важны, чем заявляет общественное мнение, оно всегда преувеличивает злонамеренность, как и богатство» (Orientations, стр.518).

93

Али, Абдулла, Фейсал и Зеид (мать которого была турчанкой). О короле и его сыновьях см. James Morris, The Hashemite Kings, London, Faber&Faber, 1959.

94

В начале декабря 1908 года.

95

Иначе «младотурецкий триумвират», три видных деятеля партии «Молодые турки»: Энвер-паша, Мехмед Талаат (1874–1921) — центральная фигура партии «Единение и Прогресс», министр внутренних дел, в 1913 году, кроме этого, министр финансов, с февраля 1917 г. великий визирь, и Ахмед Джемаль-паша (1875–1922) — губернатор Адана, потом Багдада, потом Стамбула, министр общественных работ, а с 1914 года морской министр, командовал 4-й турецкой армией, руководил военными действиями в районе Суэцкого канала (1915), с 1917 года снова командовал военно-морскими силами. (Примечание переводчика).

96

Если оба корреспондента достаточно быстро пришли к принципиальному соглашению, которого каждый из них всей душой желал, так называемая «Переписка Хуссейна-Мак-Магона» содержала очень витиеватые послания, редактирование которых продолжалось до ноября 1914 года. Последнее письмо (от Мак-Магона Хуссейну) датировано 30 января 1916 года. Полный текст приведен в The Arab Awakening, London, Hamish Hamilton, 1938, стр.413–427.

97

17 декабря 1914 года.

98

Сенусситы — мусульманское братство, созданное Мухаммадом ибн Али аль-Сенусси в 1837 году. Секта стояла на позициях яростного антихристианства, турки почти без труда направляли его членов против Англии в начале Первой мировой войны. Сенусситы долго держали египетскую границу в тревоге, так как практиковали партизанскую войну, на которую англичанам трудно было реагировать. Когда, под турецким командованием, а именно под командованием генерала Азиза эль-Масри, посланного, чтобы их организовать, они попытались произвести правильную атаку, они были разбиты. Азиз эль-Масри был взят в плен, освобожден англичанами и стал одним из вождей Арабского восстания (см. «Семь столпов мудрости», глава VI).

99

Дарфур — горная область в Судане, где в XV веке образовалось королевство благодаря иммиграции берберов. Оно было частично исламизировано в XVII веке и перешло под власть Египта в 1874 году.

100

Джордж Эмброуз Ллойд (1879–1941) был атташе британского посольства в Константинополе в 1905 году. Во время войны служил в Египте, в Галлиполи, в России, в Месопотамии и вместе с войсками шерифа Мекки. Т. Э. Лоуренс дает понять, что именно по его рекомендации (после того, как он сам отказался от этого поста) Ллойд был назначен верховным комиссаром Египта и Судана в мае 1925 года. Он оставался на этом посту до 1929 года. См. «Семь столпов мудрости», глава VI. Сэр Марк Сайкс — подполковник, дипломат, направленный с миссией Министерством иностранных дел. Он приложил руку к известному соглашению Сайкса Пико, соглашению, досадные последствия которого он слишком поздно обнаружил в своем последнем путешествии на Средний Восток в 1918 году. Его неожиданная смерть в Париже в 1919 году помешала ему попытаться смягчить эти последствия. См. «Семь столпов мудрости», глава VI. Филипп Грейвс, корреспондент «Таймс» в Константинополе, был назначен в Военную разведку в Каире.

101

Сэр Гилберт Х. Клейтон был британским агентом в Судане и шефом военной и политической разведки в Египте. См. «Семь столпов мудрости», глава VI.

102

Вали — должность в администрации исламских стран, соответствующая должности наместника провинции или другой административной единицы, на которые делится страна. (Примечание переводчика).

103

Хотя в двух последних абзацах Александретта не упоминается, но, конечно, в деле с высадкой он скорее был ее сторонником, чем действующим лицом. Лоуренс претендует на то, что он инициировал эту идею, которая заняла почти безмерное место в его уме. Он видел в отторжении этого плана не только, в какой-то степени, личное оскорбление, но и главную ошибку высшего командования. См. M. Lares, T. E. Lawrence, la France en les Français, Publications de la Sorbonne, Imprimerie nationale, 1980, стр. 122–137. Вопрос этот исключительно противоречив и, по всей видимости, можно заключить, что Лоуренс в свое время (начало войны) не был неправ.

104

Св. Вальпургия (ок.710–777) — святая британского происхождения, осуществлявшая в Германии успешную миссионерскую деятельность. (Примечание переводчика).

105

Роль в этом деле французов была важной и, возможно, даже решающей. Англичане признавали это. Удивительно, что Мальро полностью обходит ее молчанием. «В атаке на Суэцкий канал (2–3 февраля 1915 года) французская авиация и флот сыграли весомую роль. С 26 января 1915 года военные суда были там, настоящие плавучие батареи. (…) «Моим войскам было нечего делать», — сказал генерал Уилсон. Кажется, так и было, хотя французские корабли только блокировали атаку: 5 февраля 1915 года «D’Entrecastaux» уничтожил за 15 часов самую крупную часть турецкой артиллерии. В это время в 30 метрах наши гидросамолеты метали на турок бомбы и ракеты. Турки, потерпев поражение, отступили, и все удалились, очень довольные. Джемаль-паша выпустил прокламацию: «Экспедиция была предпринята лишь для разведки канала, чтобы подготовить будущее наступление: операция имела блестящий успех; успех полный; поздравляю всех с великолепным военным свершением». Британские местные власти, восхваляя Францию, воздержались от того, чтобы преследовать турок и позволили им спокойно вернуться». (T. E. Lawrence, la France en les Français, стр.139, см. также стр.137–140). Также см. Georges Douin, L’Attaque du canal de Suez, Delagrave, 1922). Дуэн, лейтенант корабля, может быть, возражает Полю Шаку (безусловно настроенному против англичан задолго до Второй мировой войны, тем более во время ее), см. Pascal Ory, Les Collaborateurs 1940–1945, Seuil, 1976, стр. 118, 151,152,156, сн.220, и On se bat sur mer, Les Editions de France, 1926, особенно стр.252. Название третьей главы симптоматично «Франция спасает Суэцкий канал, февраль 1915 года».

106

Эшмоловский музей искусства и археологии (Эшмолин или Эшмолеум) — старейший общедоступный музей Великобритании, находящийся на территории Оксфордского университета. Назван по имени Элиаса Эшмола, завещавшего университету коллекцию редкостей, собранных его товарищем Джоном Традескантом и его отцом, в 1683 году. (Примечание переводчика).

107

В январе-феврале 1914 года.

108

С 7 октября по декабрь 1914 года.

109

С 20 декабря 1914 года по 21 ноября 1916 года.

110

Роберт Грейвс упоминает этот факт в своей книге Lawrence and the Arabs, London, J. Cape, 1927, стр.13.

111

Об этом периоде и вкусах Лоуренса см. главу первую Vyvyan Richards, Portrait of T. E. Lawrence, London, J. Cape, 1936, стр.19–49. Хотя эти страницы написаны Ричардсом, другом юности Лоуренса, немногим позже смерти Лоуренса, они содержат очень свежие воспоминания, звучащие достаточно справедливо, принимая во внимание некоторую почти неизбежную дозу hero worship (почитания героя).

112

Действительно, «Замки крестоносцев» (1936 год издания) воплотили часть этой программы.

113

Л. Ч. Вулли также ценил качества Лоуренса как археолога. По этому вопросу см. его статью в T. E. Lawrence by his Friends, edited by A. W. Lawrence, London, J. Cape, 1937, стр.86–94. Если эти страницы вызовут интерес, можно найти еще более свободный рассказ с откровенно комичными местами (в то же время более аутентичный) в Dead Towns and Living Men, London, OUP, 1920). Это описание явно перекликается со словами самого Хогарта, хотя трудно судить, мог ли о них знать Мальро: «Ваш подлинный антиквар — это врожденное, а не искусственное. Иногда слабость или неуклюжесть тела, которые располагают мальчика сторониться занятий своих товарищей, могут направить мужчину на изучение вещей, давно уже забытых; но необходимо, чтобы у него от рождения был тот склад ума, который больше интересуется прошлым, чем настоящим, любит подробности ради самих подробностей и меньше заботится о целях, чем о средствах». (D. G. Hogatrh, Accidents of an Antiquary’s Life. London, Macmillan. 1910, стр.1, цит. по Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia, The Authorised Biography, глава 3). (Примечание переводчика).

114

Письмо Лайонелу Кертису от 22 декабря 1927 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.558 и 557. Первая половина цитаты, скорее всего, исходит от ошибки перевода (в оригинале: «Он никогда не поражал меня как ученый, но главным образом — как цивилизованная личность», стр.558). (Примечание переводчика).

115

Мальро, с лучшими намерениями, чем Ричард Олдингтон (см. Lawrence of Arabia. A Biographical Enquiry, London, Collins, 1955, стр.31–32, который основывает свои рассуждения на цифре 50000 томов за 6 лет!), не произвел вычислений, разделив 4000 на 3×365 дней, которые дают приблизительно 3,65 книг в час, каждый день в году, что еще более удивительно. (Примечание М. Ларе). Лоуренс в переписке с Грейвсом выражается правдоподобнее: «Я прочел все книги, которые меня интересовали, в библиотеке Оксфордского союза (лучшую, по-моему, часть из ее 50000 томов) за шесть лет» (T. E. Lawrence to His Biographers, том I, стp.64). (Примечание переводчика).

116

Чарльз Монтегью Доути (1853–1926) — английский путешественник и писатель, известный своей книгой «Путешествия по Аравии Пустынной» (1888), где рассказывает о своей жизни среди бедуинов. (Примечание переводчика).

117

Неполная цитата из письма Ч. Доути Лоуренсу (The Letters of T. E. Lawrence, стр.62–63).

118

Вероятно, достопочтенный Оде, который давал уроки арабского Лоуренсу.

119

См. письмо миссис Саре Лоуренс, 7 сентября 1909 г., The Letters of T. E. Lawrence, стр.79.

120

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.80.

121

Возможно, Лоуренс все же заразился малярией раньше, во время изучения замков Франции в 1908 году (он упоминает в письме домой о малярийных болотах Эгмора). См. A Prince of Our Disorder, стр.55. (Примечание переводчика).

122

Письмо сэру Джону Рису (принципалу Колледжа Иисуса, археологу и первому профессору археологии в Оксфорде) от 24 сентября 1909 г, The Letters of T. E. Lawrence, стр.81.

123

Узнать это попросил Чарльз Дж. Ффолькс, хранитель Оружейной палаты Тауэра с 1913 года и автор многочисленных трудов по оружию и доспехам. См. его статью в T. E. Lawrence by his Friends, стр.65–66.

124

С целью организовать исполнение плана, разработанного с Леонардом Грином, также студентом Оксфорда. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.83.

125

Об этом периоде жизни Лоуренса (и его занятиях в периоды, когда раскопки прерывались) мы и сами знаем немногим больше. Смутно подразумеваемый эпизод его заключения в тюрьму турками в Урфе (?) и эпизод его насильственной вербовки в турецкую армию в том же регионе остаются скрытыми и таинственными.

126

Цитата из знаменитой главы CIII «Семи столпов мудрости» («Обо мне»).

127

Абдель-Азиз ибн Сауд (1880–1953) — эмир государства Неджд. Был главным соперником Хуссейна за влияние в Аравии, организовывал из бедуинских племен «братства», члены которых жили в воинских поселениях, беспрекословно подчиняясь эмиру и под запретом любых контактов с европейцами. С начала первой мировой войны располагал поддержкой англичан. После победы над Хуссейном ибн Али стал королем Хиджаза, Неджда и присоединенных областей, а после — основателем и правителем государства Саудовская Аравия. (Примечание переводчика).

128

Письмо Д. Дж. Хогарту от 18 марта 1915 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.193–195.

129

Письмо Хогарту, 22 марта 1915 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.195–196.

130

Письмо Хогарту, 26 апреля 1915 года (говоря о «четырех днях», Мальро совершает ошибку), The Letters of T. E. Lawrence, стр.197–198.

131

Большинство фактов и анекдотов, используемых Мальро в этой главе, находится в двух фундаментальных трудах: T. E. Lawrence by his Friends и Lawrence and the Arabs. Первый — собрание личных свидетельств друзей Т. Э. Лоуренса, которые знали его в разные периоды его жизни, под редакцией его младшего брата А. У. Лоуренсом. Был опубликован в 1937 году, около двух лет после его смерти. Вторая книга принадлежит перу Роберта Грейвса, друга Лоуренса.

132

Этот портрет вдохновлен книгой Грейвса Lawrence and the Arabs, стр.41, и статьей Рональда Сторрса в T. E. Lawrence by his Friends, стр.176, так же как, вероятно, многочисленными существующими фотографиями Лоуренса.

133

Эта деталь, вероятно, неточна, потому что Лоуренс не носил регулярно арабского костюма до конца 1916 года. До этого он носил английскую форму, хотя и небрежно. См. статью Эрнеста М. Доусона в T. E. Lawrence by his Friends, стр.138. Но впоследствии он видел проказливое удовольствие оставаться в арабском костюме (и ходить босиком) много раз, когда это было возможно.

134

Как признает его брат А. У. Лоуренс, не существует записей голоса Т. Э. Лоуренса. Существует даже достаточно мало свидетельств о нем. Луи Массиньон, тем не менее, говорит: «В нем уже была для меня легенда; свободный от всяких условностей, почти изгой, но такой скромный, в нем была одновременно нежность и горечь, робость юной девушки, а потом — жесткие интонации, низкий голос заключенного». Текст написан специально Луи Массиньоном по запросу Роже Стефана для его книги T. E. Lawrence, Gallimard, 1960, стр.207, где назван «Мои воспоминания о Лоуренсе в 1917 году». Воспроизведенный в Parole donnee (Julliard, 1962, досье Lettres nouvelles, стр.286–291), там он присутствует под заглавием «Вступление в Иерусалим с Лоуренсом в 1917 году».

135

Мальро ошибается. Этот инцидент имел место, когда Лоуренсу было шестнадцать лет, а не девять, к счастью, ведь Р. Грейвс говорит нам, что после этого несчастного случая Лоуренс перестал расти. (См. Lawrence and the Arabs, стр.14, и статью Сары Лоуренс в T. E. Lawrence by his Friends, стр.26–27).

136

Имеется в виду река Трилл Милл.

137

То есть «мастера на все руки». Французское выражение восходит к комедии Мольера «Скупой», где Жак, слуга в доме скупца Гарпагона, исполняет обязанности и кучера, и повара одновременно. (Примечание переводчика).

138

Трудности с немецким лагерем были многочисленными и часто тяжелыми.

139

Обо всех эпизодах, относящихся к жизни в Каркемише и раскопкам, см. статью Леонарда Ч. Вулли в T. E. Lawrence by his Friends, стр.86–93, и Dead Towns and Living Men, стр.74-177. Некоторые эпизоды — одновременно веселые и почти невероятные. Абзацы, относящиеся к несправедливо выпоротому работнику, можно найти на страницах 106–108. Мальро воспроизводит их чуть более кратко.

140

Этот эпизод — чуть более краткий пересказ интервью, данного шейхом Хамуди Э. Х. Р. Алтуняну, который приводит его в T. E. Lawrence by his Friends, стр.95–99, особенно стр.98.

141

Лоуренс очень ценил благотворительность. Он не слишком восхищался мусульманской верой, но очень высоко ставил то, что она сделала из благотворительности. См. Леонард Вулли, T. E. Lawrence by his Friends, стр.93.

142

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья Сары Лоуренс, стр.29. (Примечание М. Ларе). Этот эпизод заканчивается в оригинале так: «После того, как они пришли домой, Нед изваял лицо из камня в саду, а потом дал малышу молоток, чтобы тот разбил ее и больше не боялся». (Примечание переводчика).

143

См. T. E. Lawrence by his Friends, стр.98. (Примечание М. Ларе). В оригинале — «двух обезьян», так как речь идет сразу о Хамуди и Дахуме. (Примечание переводчика).

144

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья Фаридэ эль-Акле, стр.77.

145

См. Хьюберт Янг, T. E. Lawrence by his Friends, стр.123.

146

По этому поводу см. Crusaders Castles, 1910, предисловие А. У. Лоуренса, стр.3–5, и M. Lares, Lawrence d’Arabie et les chateaux des croues, Publications de l’Association des medievistes anglicistes de l’enseignement superieur, № 6, 1980.

147

«Синайская пустыня». На самом деле этот труд был предпринят очень быстро, поскольку он был важен, с дипломатической точки зрения, как вещественное доказательство того, что экспедиция в Синай действительно несла археологическую миссию с участием признанных ученых, а не была военной разведкой. Сам Китченер следил за тем, чтобы труд археологов вышел как можно скорее. The Wilderness of Zin — исключительно почтенный труд, написанный в сотрудничестве с Леонардом Ч. Вулли — который написал также большую часть, по словам Лоуренса, — книга содержала вклейки, списки, фотографии, пространный и серьезный текст. Она должна был, хотя и ложно, временно убедить турецкие власти, если бы они позаботились проверить, был ли результатом экспедиции археологический отчет. Публикацию обеспечил Фонд изучения Палестины. См. Sir Basil Liddell Hart, T.E.L. in Arabia and After, London, J. Cape, 1934, стр.31–34 и 93–94.

148

См. T.E.L. in Arabia and After, стр.98 и Рональд Сторрс, T. E. Lawrence by his Friends, стр.178.

149

Об этом эпизоде рассказывает Эрнест М. Доусон, руководитель египетской топографической службы, на захватывающих страницах. См. T. E. Lawrence by his Friends, стр.131–144, в особенности 141–142.

150

См. Леонард Вулли, T. E. Lawrence by his Friends, стр.90.

151

Вулли замечает, что такой пояс не обязательно означал поиск жены, просто указывал на то, что его обладатель холост. См. T. E. Lawrence by his Friends, стр.91. (Примечание переводчика).

152

Лоуренс упоминает об этой скульптуре в письме брату Уиллу как о «сидящем на корточках демоне в стиле Нотр-Дам» (письмо от 21 октября 1913 года, цит. по J. Wilson, Lawrence of Arabia, глава 7, стр.127). Фигуры для украшения фасада были сделаны из известняка Лоуренсом и его гостями, чтобы чем-нибудь заняться в период, когда раскопки были приостановлены, и стали притчей во языцех по всей округе (см. там же цитаты из книги Х. Янга и из письма Лоуренса Ч. Ф. Беллу). (Примечание переводчика).

153

См. Леонард Вулли, T. E. Lawrence by his Friends, стр.89, 91.

154

Этот эпизод с курдом часто повторялся в рассказах. См. прежде всего Lawrence and the Arabs, стр.19, и статью Фаридэ эль Акле, T. E. Lawrence by his Friends, стр.76–77, откуда Мальро взял рассказ и перевел его в первое лицо.

155

См. T.E.L. in Arabia and After, стр.32.

156

Мальро любил эту фразу. Он цитирует ее два раза в «Зеркале лимба». Я не нашел ее источника. Полковник Дж. Хэтт, к которому я обратился по этому поводу, сообщил, что генерал Вейган писал в своей «Истории французской армии» (Histoire de l’armee française, Flammarion, 1953, стр.244), не указывая источника: «Наполеон также говорил: «Искусство войны — простое искусство, там все дело в исполнении». Профессор Ж. Тюлар указал, что он нашел следующие слова у Adrien Ansette, Napoleon, vues politiques, ed.1939, стр.254: «Искусство войны — простое искусство, там все дело в исполнении; здесь нет ничего смутного; все, что нужно — здравый смысл, и никакой идеологии».

157

См. Lawrence and the Arabs, стр.82.

158

Ни начитанные и благочестивые мусульмане, которым была представлена эта фраза, ни видные арабисты, которые предприняли поиски, никогда не встречали этой фразы, которая, по всей видимости, не принадлежит Корану, и которая не находится в согласии с мусульманскими традициями по Венсинку (который, надо сказать, содержит лишь часть известных традиций). Возможно, она действует в старых арабских пословицах, или в «традиции пророков» (хадис)?

159

Те же исследования, которые были предприняты по поводу предшествующей сноски, были произведены и здесь; с тем же результатом. Тем не менее, надо заметить, что в целом «покрывало» всегда позволяет предугадывать, что за ним спрятано, будь то любимая или Бог — оно одновременно прячет и раскрывает. Так, всякая мысль о Боге — это покрывало, которое прячет Бога и позволяет разгадать, что следует искать.

160

Небольшое бунгало было построено в саду за домом семьи Лоуренс, когда Томас Эдвард поступил в университет, и он в студенческие годы жил скорее там, чем в общежитии. (Примечание переводчика).

161

См. Lawrence and the Arabs, стр.34, и Dead Towns and Living Men, стр. 142–144.

162

Travels in Arabia Deserta, Cambridge University Press, 1888, Charles M. Doughty — огромный труд, который легко обескураживает читателя и долгое время так же обескураживал критиков. Stephen E. Tabachnik, тем не менее, опубликовал в 1981 году книгу, в которой Travels in Arabia Deserta подвергаются долгому и дотошному изучению (Charles Doughty, Doston, Twayne Publishers, 1981, см. стр.15-115).

163

Все это — Т. Э. Лоуренс по Мальро и многочисленным другим критикам (в том числе Жан Беро-Вийяр и Роже Стефан), и прежде всего — по самому Лоуренсу. Тем удивительнее найти под пером Р. Грейвса (Lawrence and the Arabs, стр.46) следующую фразу: «Никогда он не обнаруживал догматизма в области верований и общественных условностей: он не верил в философский абсолют». Важной общей чертой между Лоуренсом и арабами, кажется, тем не менее, именно эта жажда, этот «демон» абсолюта.

164

Какое еще слово может с меньшими противоречиями изображать эти абстракции, которые выделяет из всех других способность зачаровывать людей, заставлять их принимать — иногда выбирать — страдания и смерть? Они — формы или убежища надежды; иногда стражники прошлого, до некоторой степени божественного, всегда заряженные будущим, до некоторой степени сверхчеловеческим: народ по Мишле, пролетариат по Марксу, Германия по Гитлеру. (Примечание автора).

165

См. The Letters of T. E. Lawrence, письмо № 75, без даты (вероятно, осень 1914 года), к другу, имя которого не раскрыто, стр.187. (Примечание М. Ларе). В оригинале Лоуренс пишет: «… и к вечеру, глядь — явилась карта Синая, 18 футов в радиусе, в трех цветах. Кое-что в ней было точным, остальное я выдумал». (Примечание переводчика).

166

Мальро делает ошибку перевода. На самом деле полковник Хэдли ответил Хогарту (тот же ответ приводится у Грейвса, стр.81 и у Лидделл-Гарта, стр.96: «Теперь он управляет всем отделом вместо меня».

167

Мальро ошибается. Англия, несомненно, многое «выдерживала» в известных обстоятельствах, и, возможно, сама применяла это выражение. Но приведенный девиз, «Я выдержу», принадлежит дому Нассау (Нидерланды).

168

Мальро почерпнул почти всю совокупность сведений для редакции главы III, The Arab Awakening, George Antonius (стр.150–175, 188–189, 414–428).

169

Знатная семья арабских мусульман в Дамаске. Ее вождем был Ата-паша, давний друг Хуссейна. Речь идет о 26 мая 1915 года.

170

Антониус приводит текст этой резолюции (The Arab Awakening, стр.153).

171

Азиз Али находился тогда в Египте.

172

25 мая 1915 года.

173

Антониус приводит текст протокола (The Arab Awakening, стр.157–158).

174

На самом деле, в подкладке ботинок одного из членов эскорта Фейсала (см. The Arab Awakening, стр.159).

175

Мальро несколько преувеличивает уверенность Фейсала. Антониус говорит всего лишь следующее: «Фейсал выразил сомнения, какие есть шансы, что союзники, намерения которых он ставил под вопрос, примут эти условия» (The Arab Awakening, стр.158).

176

См. The Arab Awakening, стр.164–165. Это было началом того, что составляет «Переписку Хуссейна-Мак-Магона», или «Соглашения Хуссейна-Мак-Магона». Дж. Антониус приводит его текст в приложении А (The Arab Awakening, стр.413–427). Эта корреспонденция главным образом состоит из четырех писем Хуссейна и четырех ответов сэра Генри Мак-Магона. Здесь речь идет о главных текстах. Заключенные «соглашения», по другим заметкам, были изменены, но не повлияли на содержание первых обменов письмами. В действительности, совокупность переговоров, отмеченных интервалами более или менее протяженными «Переписка Хуссейна-Мак-Магона» (с 14 июля 1915 года до 30 января 1916 года) продолжалась более двух лет, с октября 1914 года по 1916 год. Хуссейн был обеспокоен, и с полным правом, тем, чтобы свергнуть турецкое иго в арабских странах благодаря помощи союзников, а союзники, будущая победа которых была тогда, по меньшей мере, сомнительной, и которые со всех точек зрения представляли собой ту сторону, примкнуть к которой было опасно, были слишком торопливы и упрямы. Эти переговоры в равной степени отражали не менее правомерное беспокойство англичан о том, чтобы обеспечить туркам внутреннего противника и использовать арабские стремления к независимости, но без подробных фраз, не делая им слишком поспешных обещаний по поводу их будущего, главным образом по поводу того, что касалось независимости и новых границ. Каждый хотел, как во всяких переговорах подобного рода, добиться максимума и пообещать минимум. Это объясняет продолжительность переписки между Хуссейном и британским верховным комиссаром в Египте, а также тонкости редактирования. Процесс замедляла сложность переговоров между Каиром и Меккой (доверенное лицо использовало уловки, достойные романа плаща и шпаги, чтобы обеспечить передачу сообщений), и в равной степени — между Каиром и Лондоном, поскольку Мак-Магону приходилось перед каждым ответом совещаться с британским правительством, которое в это время (о чем Мак-Магон не знал) играло на двух досках, поскольку одновременно велись переговоры по поводу соглашения Сайкса-Пико, которое частично исходило бы из соглашения Хуссейна-Мак-Магона, прежде чем эти двое договорились бы полностью! Короче говоря, каждый участник стремился прийти к соглашению, получить от другого максимальные уточнения, а после войны вручить в руки Аллаха надежды о согласии на этой почве, если турки будут побеждены. Дело очень туманное, где сама география скорее, чем термины, намечала административные округа, подверженное множественным интерпретациям, спорным и в наши дни. В итоге англичане пообещали королю Хуссейну, при условии арабского восстания против турецких оккупантов, признать «независимость арабов» на юге до 37 градуса северной широты, исключая провинции Багдад и Басра (где интересы Англии требовали специальных мер административного контроля), и на севере, где Великобритания не могла «действовать свободно, не согласуясь с интересами Франции».

177

14 июля 1915 года.

178

См. The Arab Awakening, стр.165–167.

179

См. комментарии Джемаль-паши по этому поводу: «Если бы иностранные интриги преуспели в том, чтобы разразилось восстание, было невозможно разбить его, и правительство теряло все свои арабские территории. Если бы англичане и французы обеспечили себе поддержку местного населения и высадили две дивизии в любом месте на побережье Сирии — в Бейруте или Хайфе, например — мы оказались бы в отчаянной ситуации. Но, поскольку я был полностью уверен в гражданском населении, у меня не было ни малейших сомнений в том, что можно доверить безопасность страны арабским подразделениям и оставить прибрежные районы практически без надзора». (Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919, London, Hutchuinson & Co, 1921, стр.205–206.

180

24 октября 1915 года.

181

См. The Arab Awakening, стр.425.

182

30 января 1916 года.

183

В марте 1916 года.

184

В отличие от третьей главы, которая полагается на единственный документальный источник, глава четвертая, повествующая о сдаче Кут аль-Амара, основана на множественных и, если не всегда противоречивых, то очень рассогласованных источниках. Очевидно, что эти события были особенно унизительны для британского престижа. Те, кто были замешаны в них, и кому, наконец, приходилось о них писать, были унижены тем, что им пришлось это делать, и их досада влияла на их правдивость. Очевидно, что отвратительные погодные условия легли тяжким грузом на судьбу английской армии. Но нельзя снять с нее ответственность за катастрофу, потому что погода была точно такой же для турок. Эти разночтения и несогласованность создают трудности даже в датировке осады Кута. По всей видимости, допускают, что в какой-то день город практически пал, даже если еще не сдался. Нет ничего невероятного в том, что генерал Тауншенд, во время встречи с Халиль-пашой утром 29 апреля, практически согласился на сдачу. Но переговоры продолжались и после 29 апреля. Возможно, лишь по случайности где-то говорится, что турки были в Куте 3 мая. Возможно, они вступили раньше? Это не исключено, но формально об этом не было объявлено. Поэтому неудивительно, что среди множества разночтений и умолчаний Мальро к концу полностью потерял нить повествования, как мы видим по результату. Это damnatio memoriae (проклятие памяти), намеренное или нет, распространяется на некоторые другие моменты, представляемые, тем не менее, как принципиальная цель переговоров: попытку предложить взятку турецкому генералу, о чем Обри Герберт, один из переговорщиков, совсем не упоминает в собственном рассказе. Источники, которые могли вдохновить Мальро, следующие: Lawrence and the Arabs, стр.85–88; Aubrey Herbert, Mons, Anzac and Kut, London, Hutchinson, 1919, стр.209–270; «Семь столпов мудрости»; William Robertson, Soldiers and Statesmen, 1914–1918, London, Cassel&Co, 1926, том 2, стр.39–40, 56–64; Arnold Wilson, Loyalties, Mesopotamia, 1914–1917, London, OUP, 1930, главы VII и VIII; C. V. Townshend, My Campaign in Mesopotamia, 1920; F. J. Moberly, History of the Great Wat. The Campaign in Mesopotamia, 1914-198, London, H.M.’s Stationery Office, 1923–1927, том 2; T.E.L. in Arabia and After, стр.99-101.

185

Бери-бери (полиневрит) — болезнь, которая вызвана недостатком витамина В1 в организме человека, вызывающая острое поражение среднего мозга или поражение нервной системы, приводит к крайнему истощению. (Примечание переводчика).

186

Подробности см. в начале главы VII Loyalties, стр.90–91. Политическим офицером был сэр Перси Кокс, который сопровождал генерала Никсона в Куте, оставался там некоторое время после отъезда последнего и предложил Тауншенду, что он не вернется. Тауншенд мудро решил, что, если осада начнется, услуги Кокса будут более полезны в другом месте.

187

Этот вопрос с гражданским населением, которое Тауншенд не мог решиться вернуть в осажденный город, спровоцировал долгие дискуссии и в итоге поднял среди властей обширную критику генерала.

188

Вероятно, 27 ноября 1915 года, см. Loyalties, стр.88.

189

А. Уилсон приводит 20 и 21 января 1916 года (Loyalties, стр.109).

190

Этот вопрос с оценкой количества продовольствия, остававшегося в Куте, видимо, порождал тяжелые недоразумения. Сначала оно явно растрачивалось, паек был увеличен, чтобы придать силы солдатам, которые должны были построить тридцать километров укреплений. Турецкие галеты, которые считали непригодными к употреблению в начале осады, в течение нескольких дней даже использовали как горючее. (После капитуляции оголодавшие английские пленные набросились на эти галеты, зеленые от плесени, и умирали сотнями). Телеграммы Тауншенда создавали впечатление, что припасов почти не оставалось, и возлагали ответственность на недостаточное снабжение, которое завершилось кровавыми и, что еще хуже, бесполезными поражениями; другие телеграммы противоречили предыдущим. К примеру, 18 января, Тауншенд телеграфирует, что осталось припасов на 22 дня. 20 января — на 84!

191

1 февраля 1916 года. См. Loyalties, стр.94.

192

По этому поводу шли очень долгие переговоры. Некоторые генералы советовали, чтобы индийцам был дан приказ питаться кониной. Тауншенд противостоял этому достаточно авторитарно. Бедствия осады увеличивались, и индийские офицеры под конец сами ели конину и убеждали солдат делать это. Но было уже поздно, большая часть другого провианта была употреблена или растрачена, и солдаты были уже так слабы, что даже конина не могла улучшить их состояния.

193

Приближение русских вызвало временную надежду. Но скоро стало ясным, что соединение невозможно, даже если через Казвин смог бы осуществляться обмен телеграммами. См. Loyalties, стр.106.

194

Это упоминание о Лоуренсе представлено в слишком театральной манере, которая искажает перспективу событий и понимание того, что представляла собой истинная роль Лоуренса.

195

А. Уилсон (Loyalties, стр.119) не подавлял Эйлмера и чувствовал его отстранение «неизбежным» скорее по психологическим, чем по техническим причинам. Фельдмаршал У. Робертсон (Soldiers and Statesmen, т.2, стр.61) пишет более внятно: «Генерал Эйлмер потерпел поражение два раза, решили передать командование отрядом подкрепления генералу Горрингу». Робертсон датирует это смещение 11 марта, а не 12, как Мальро.

196

Вероятно, 7 апреля 1916 года. Арнольд Уилсон снова представляет эту атаку вдохновленной ложной идеей о том, что генерал Эйлмер представлял истинную ситуацию в Куте (Loyalties, стр.106). Но в этом пункте Мальро оказывается таким неточным (возможно, он даже запутался в датах), что его рассказ, кажется, больше не следует за реальным развертыванием событий. Если бой, который он описывает, произошел 7 апреля под Сеннайят, за него отвечал Эйлмер. Однако, кажется, речь идет о нем, потому что следующий бой против этого города (22 апреля) также упомянут им (дата нигде больше не определена) в той же главе.

197

Эта оценка снова должна быть принята с оговорками.

198

По всей видимости, так же, как первая часть рассказа Мальро, это произошло около 6 апреля (см. Loyalties, стр.120).

199

Вероятно, 9 апреля 1916 года. Он пребывал в Басре с 10 по 16 и с 19 по 21. Он упоминается в первый раз Обри Гербертом, 19 апреля 1916 года в Вади (Mons, Anzac and Kut,стр.239).

200

О том, как чудовищно было проходить через тучи мух, ослеплявших не только лошадей, но и людей, забиравшихся им в носы и рты, повторяют Обри Герберт и Арнольд Уилсон.

201

Это глубокое презрение к арабам укоренилось в англичанах так же, как и в турках — и обеспечивало, кстати, когда англичане и турки оказывались рядом, не только предмет беседы, но почву для полного согласия. Лоуренсу предстояло сделать многое, чтобы победить предубеждение, так хорошо окопавшееся. См. по этому поводу Loyalties, глава IX, а также в той же главе, стр.10, п.2.

202

См. «Семь столпов мудрости», глава VI.

203

Лоуренс считал, что девяти самолетов было бы достаточно, чтобы продлить сопротивление Тауншенда, насколько требовалось (см. «Семь столпов мудрости», глава VI).

204

Это был полковник У. Х. Бич, начальник службы разведки, отдел I.E.F. «D». Надо отметить разницу между рассказом Обри Герберта — одного из тех троих, кто были посланы к турецкому генералу — и рассказом Андре Мальро. По крайней мере, Герберт не пытался придать себе красивую роль — но, кажется, к этому и не было случая — и потому представляется, что именно ему следует верить. Он вел ежедневный дневник этих событий, и его строки были написаны в день событий, или, самое позднее, на завтрашний день, поэтому можно верить точности указанных дат. Однако Герберт, член парламента и, несомненно, руководитель миссии, не упоминается у Мальро. С другой стороны, мало упоминается и Лоуренс, тем более — полковник Бич. Следует вкратце указать хронологию этого периода, которая исходит из дневника Герберта (Mons, Anzac and Kut, стр.244–245): 19 апреля 1916 года Лоуренс прибыл в вади. 23-го Герберт и генерал Янгхасбенд обсудили шансы, что турки позволят Тауншенду уйти «под честное слово». Герберт упомянул, что у Лоуренса была лихорадка. 25-го «был день падения Кута, хотя капитуляция могла не действовать некоторое время». Герберт добавил: «Адмирал сказал, чтобы я был готов уехать в любую минуту. Этим утром полковник Бич взошел на борт и сказал мне, чтобы я оставался готовым. Он предложил остаться в турецком лагере с Лоуренсом и со мной. Он говорил об условиях. Очень сложно добиться условий, когда одна из сторон держит на руках все козыри». Далее он упоминает «Джульнар», которая потерпела поражение во время отчаянной миссии привезти припасы в Кут, несмотря на героизм ее экипажа. Герберт думал об условиях: деньги? Он почти не мог надеяться на это. 26 апреля он заявил, что получил инструкции по поводу переговоров, но не сказал, какие. Тауншенд встретился с Халилем и оба пришли к согласию. Но Халиль требовал безоговорочной капитуляции. 28-го Герберт, попытавшись встретиться с Халилем, выложил некоторые козыри, которыми он располагал, чтобы обсудить с ним. Он считал, что Тауншенд скорее, чем кто-либо другой, может ее вести. Тауншенд заявлял, что у него припасов не больше, чем на два дня. 29-го Герберт и Бич встретились с генералом Янгхасбендом. Затем Лоуренс присоединился к ним троим, и они направились в турецкий лагерь с белым флагом и с письмом к Халилю. Долгий и трудный переход с поля боя, то пешком, то на лошади, с завязанными глазами. Лоуренс, который испытывал боль в коленях, должен был идти пешком, в сопровождении турецкого офицера, и пришел лишь к началу переговоров, которые посланники уже начали: небольшой обмен гражданского населения, судьба «Джульнар» и отношение к арабским пленным. По прибытии Лоуренса дискуссия достигла двух последних пунктов: с одной стороны — судьба раненых и больных. Халиль предложил, чтобы английские корабли отправились их искать — предложение, которое англичанам было трудно выполнить, поскольку у них не было достаточно кораблей, и они не желали признаваться в этом противнику; и, с другой стороны, английские пушки были разрушены Тауншендом, что привело Халиля в ярость. Потом Халиль объявил, что видел Тауншенда этим же утром, и что у последнего была легкая лихорадка. (Возможно, этот случай был формальным поводом предложить и принять сдачу Кута). Собеседники расстались. Трое англичан были уведены дальше в турецкий лагерь, где их ждал отличный ужин. 30 апреля — возвращение в ряды англичан. Бич и Лоуренс добрались до английского штаба. Герберт остался в турецком лагере и дошел до английского лагеря лишь к вечеру. 1 мая — переговоры по поводу кораблей, которым следовало направиться на поиски борных и раненых. Многочисленные инциденты. Эти переговоры продолжались до 4 числа. В этот день Герберт, почти нерешительно, упоминает, что турки повесили шесть арабов в Куте. Ни одного упоминания о вступлении турок в Кут до этих пор не фигурирует, и дата этого вступления не появляется. В рассказе Обри Герберта мы замечаем, с одной стороны, что Т. Э. Лоуренс, едва упомянутый, очевидно, не играл достаточно важной роли — возможно, он этого и не хотел, зная, что с самого начала эта миссия была обречена на провал — и, с другой стороны, что он не упоминает ни о каком финансовом предложении.

205

Таковы были, несомненно, чувства Халиля. Но мы не находим нигде ни следа их анализа. Финансовое предложение определенно было. Возможно, по скромности, и чтобы не было еще больше шуму из-за демарша, который казался постыдным для Герберта, последний обходит его молчанием. А. Уилсон говорит больше, и более сурово: «С самого начала предложение денег в подобных обстоятельствах было не только беспрецедентно, но обречено на провал. Сэр Перси Кокс, с которым совещались, изо всех сил возражал против такого предложения; он считал, что оно никак не повлияет на финальный исход, но то, что мы его огласим, повлечет самые худшие последствия, когда станет известным. Он официально не пожелал иметь ничего общего с переговорами, ведомыми на такой основе, и те были доверены другим. Будущее оправдало его предчувствия. Хотя наше предложение денег в обмен на освобождение гарнизона было скрыто британской прессой, вражеские власти трезвонили о нем по всему миру, и оно было предметом карикатур в бесчисленных изданиях». (Loyalties, стр.98). Версия, в которой предложение было поставлено в упрек Лоуренсу, очевидно, не выдерживает критики. От Лоуренса эта попытка не исходила. Самое большее, что можно подумать — возможно, они хотели воспроизвести действия в Эрзеруме, которые там имели успех. По словам А. Уилсона, 23 апреля Тауншенд попросил генерала Лейка начать с Халилем переговоры, имея в виду добиться отхода гарнизона Кута на корабле. Требовалось дать денег туркам. Лейк в своем ответе предложил, чтобы Тауншенд начал переговоры сам, и заметил, что у них не было бы крупных шансов на успех. Он тоже не мог ничего другого предложить, кроме денег. 26 апреля Тауншенд написал Халилю, которого уполномочил начать переговоры. Халиль ответил тем же днем, что желает безоговорочной капитуляции. Они встретились, и Тауншенду не удалось убедить своего противника. Затем вмешались три английских эмиссара — безуспешно. По всей видимости, лишь потом, в своем письме, Тауншенд просил, чтобы войскам было позволено покинуть Кут под честное слово. В обмен он отдавал пушки и, с позволения Кабинета, выделял миллион фунтов стерлингов. Уилсон добавил, что, после того, как стало известно о немецких делах, Халиль счел эту возможность благоприятной, но Энвер запретил ему это. Получив отказ, Кабинет увеличил сумму до двух миллионов фунтов. Но турецкая позиция осталась неизменной (см. Loyalties, стр.97–98).

206

Халиль не оставался ужинать.

207

Напротив, в рассказе Герберта упоминаются выстрелы ружей и шум бомбардировки, которые еще продолжались. Он даже рассказывает, что однажды турками и англичанам в разгар дискуссии пришлось лечь в грязь, из-за того, что вокруг свистели пули. Они пытались продолжать беседу лежа, затем Герберт объявил, что этой позиции недостает достоинства, и предложил, чтобы они расстались, чтобы продолжить беседу в более благоприятных обстоятельствах.

208

Эта тирада, которую Герберт вкладывает в уста Халиля, достаточно живописна: «Возможно, один из десяти наших людей слаб или ленив, но среди арабов не больше одного храбреца на сотню. Смотрите, эти дикари обратились к вам, потому что у них множество слабаков. Что бы вы сделали с подобными людьми? Можете направить их ко мне, если хотите, но я уже приговорил их к смерти. Я был бы не прочь наконец их повесить». (Mons, Anzac and Kut, стр.253).

209

Эта тирада во многом перекликается с эпизодом из «Надежды» Мальро (см. Andre Malraux, Oeuvres Completes, Gallimard, 1996, том II, стр.120–121).

210

А именно 30 апреля 1916 года.

211

Мальро снова теряет нить повествования. Конкретизированная «капитуляция» не была принята, больше не стояло вопроса о том, чтобы прорвать блокаду, но пытались договориться с турками, чтобы они освободили заминированные выходы и пропустили английские корабли.

212

Это дает нам 3 мая. Однако военные операции уже были закончены. В действительности Мальро, обманываясь сбивчивыми рапортами (А. Уилсон не всегда излагает события в строгом хронологическом порядке), переходит теперь к событиям от 16 апреля, возможно, не сознавая, что визит в турецкий лагерь (дату которого не уточняет) имел место 29 и 30 апреля.

213

Предыдущий абзац упоминал 16 апреля. Кажется, здесь имеется в виду атака 22 апреля. См. Loyalties, стр.123.

214

Об этом героическом эпизоде, так же неизбежно обреченном на провал, как и переговоры с Халилем, и о том, как пожертвовали собой добровольцы, отдав свои жизни, см. Mons, Anzac and Kut, стр.242–243 и Loyalities, стр.95–96.

215

Об их смерти было известно точно, о ее обстоятельствах — несколько меньше. Тем не менее, турки, очевидно, убили их после того, как взяли в плен.

216

Мальро по ошибке уже рассказал об исходе переговоров.

217

Он начал свою карьеру в Турции в 1883 году подполковником, заменив полковника Кёхлера, который начал реорганизацию турецкой армии в 1882 году. Он был назван «заместителем начальника генерального штаба и одновременно генеральным инспектором образования, и на этом двойном посту реализовал все, что было возможно, говоря по-человечески, в такой стране, как Турция, где реформатор обычно встречает больше препятствий, чем поощрения». (Foundations of Reform, статья военного корреспондента «Таймс», приведенная в History of Great War, том 1, стр.26). Он дослужился до чина маршала. См. «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII, где Лоуренс цитирует пункт его доктрины.

218

Для написания пятой главы Мальро использовал среди других трудов The Arab Awakening (стр.89–80, 188, 191–199, 207–210) и «Семь столпов мудрости».

219

В конце мая 1916 года.

220

Восстание разразилось, но не совсем одновременно: 5 июня в Медине, и только 10 июня — в Мекке.

221

См. The Arab Awakening, стр. 191, 194 и T.E.L.in Arabia and After, стр.73.

222

См. The Arab Awakening, стр.193, и Memories of a Turkish Statesman, стр.222.

223

См. Memories of a Turkish Statesman, стр.214.

224

См. «Семь столпов мудрости», глава V.

225

См. там же.

226

См. Memories of a Turkish Statesman, стр.215.

227

См. Memories of a Turkish Statesman, вся глава VIII.

228

См. там же, стр.223.

229

В конце мая 1916 года.

230

По словам Джемаль-паши, это произошло 2 июня 1916 года, и Фахри-паша связался с ним не телеграммой, а по телефону. См. Memories of a Turkish Statesman, стр.224.

231

Это произошло в пригороде Авали. Эта бойня имела большой резонанс и значительно укрепила дело арабского восстания.

232

The Arab Awakening, стр.196. Хуссейн, несомненно, не очень часто обнаруживал чувство юмора. Этот пример должен был оценен как редкостная возможность этого.

233

The Arab Awakening, стр.195–199. Антониус сообщает, что этот рассказ был опубликован в газете Мекки, «Кибла». Автором считается с наибольшей вероятностью сам Хуссейн.

234

Это произошло в знаменитой миссии Штоцингена.

235

Хуссейн Мабейриг. См. этот эпизод в «Семи столпах мудрости», глава Х.

236

См. «Семь столпов мудрости», глава Х.

237

Там же.

238

Там же.

239

Лоуренс включил по этому случаю в «Семи столпах мудрости» абзац, довольно суровый к дипломатам (см. глава VII).

240

«Семь столпов мудрости», глава VII.

241

Генерал Уэбб-Гилман. Мальро, возможно, взял этот эпизод у Лидделл-Гарта (T.E.L.in Arabia and After, стр.101), который сам взял его у подполковника У. Ф. Стирлинга (Safety Lost, London, Hollis and Carter, 1953, стр. 67–68)

242

Сэр Арчибальд Мюррей. См. T.E.L.in Arabia and After, стр.101–102. Нервы генерала Мюррея, должно быть, были исключительно чувствительны. На самом деле та же ситуация снова породила возвращение Лоуренса после его первого путешествия в Хиджаз. См. довольно забавный рассказ, где приводится этот эпизод, в «Семи столпах мудрости», глава XVI.

243

T.E.L.in Arabia and After, стр.103.

244

«Семь столпов мудрости», глава VII.

245

См. «Семь столпов мудрости», глава VII, и T.E.L.in Arabia and After, стр.104.

246

См. его портрет в «Семи столпах мудрости», глава VI.

247

Для написания этой главы использовались «Семь столпов мудрости».

248

16 октября 1916 года. Путешествие длилось четыре дня.

249

«Семь столпов мудрости», глава VIII.

250

Там же. Прямая речь добавлена Мальро.

251

Там же. Цитата приведена неточно: по словам Абдуллы, не «арабам», а королю Хуссейну оставалось лишь умереть.

252

Позже, когда Лоуренс испытывал нужду в помощи Имперского верблюжьего корпуса на арабской территории, он сумел забыть эту предполагаемую невозможность и доказать, некоторым образом, что действия «неверных» на «святой земле» ни в коей мере не уничтожают арабское движение.

253

Все еще 16 октября 1916 года.

254

«Семь столпов мудрости», глава IX (точная цитата: «Мой оркестр»).

255

Это был Азиз эль-Масри, начальник штаба регулярной арабской армии. Его колоритный портрет присутствует в «Семи столпах», глава VIII.

256

«Deutschland über Alles» («Германия превыше всего» — нем.) — национальная песня 1841 г., слова Хофмана фон Фаллерслебена на музыку Гайдна; с 1871 года гимн Германии. (Примечание переводчика).

257

«Гимн ненависти» — песня, популярная в Германии во время 1 мировой войны, о ненависти немцев к Англии, автор — Эрнст Лиссауэр. (Примечание переводчика).

258

В «Семи столпах мудрости», глава IX, эти слова говорит Сайед Али, точная цитата: «Это марш смерти». (Примечание переводчика).

259

Хиджра (15 июля 622) — бегство пророка Магомета из Мекки в Медину, с которого начинается мусульманское летоисчисление. (Примечание переводчика).

260

Горным старцем обычно называют главу секты ассасинов, здесь это выражение явно применяется к королю Хуссейну. (Примечание переводчика).

261

А именно 18 октября 1916 года.

262

Мальро достаточно быстро проходит это путешествие, продолжительность которого нам трудно представить, и которое занимает шестнадцать страниц в «Семи столпах мудрости», главы X–XI.

263

В «Семи столпах мудрости» его зовут Тафас. Хотя Мальро использует цитату, он исключает имя собственное. Это классический прием у него, следы которого часто присутствуют, когда сравнивают последовательные состояния его текста. (Примечание М. Ларе). В свою очередь, имена в «Семи столпах мудрости» часто не соответствуют реальным, во многом из желания автора соблюдать конфиденциальность; проводник Лоуренса в «оксфордском тексте» 1922 года упоминается как шейх Обейд эр-Рашид. (Примечание переводчика).

264

«Семь столпов мудрости», глава XII.

265

Для написания этой статьи Мальро следует довольно близко главам XIII–XV «Семи столпов мудрости», и иногда — некоторым дополнительным сведениям из книги Лидделл-Гарта.

266

«Семь столпов мудрости», глава XII.

267

Уточнение, что Фейсал остался один, удивляет. В «Семи столпах мудрости» рядом с ним находится Мавлюд.

268

И эта вставка удивительна, потому что не находится ее оригинала ни в «Семи столпах», ни у Лидделл-Гарта, ни даже в Secret Dispatches from Arabia (1939), где, однако, Лоуренс добивается повышения сумм, выделенных разным сыновьям Хуссейна (стр.30).

269

«Семь столпов мудрости», глава XIII.

270

Неполная цитата из «Семи столпов мудрости», глава XIV.

271

В «Семи столпов мудрости» фраза Мавлюда куда более длинна: «Не пишите о нас историю. Все, что нужно — это драться, и драться, и убивать их. Дайте мне батарею шнейдеровских горных орудий и пулеметов, и я все это вам закончу. Мы все говорим и говорим, а не делаем ничего» (глава XIII).

272

Лоуренс упоминает только арабов («Семь столпов мудрости», глава XIV). Мальро добавляет евреев сам. (Примечание редактора). Однако выражение «соль земли» восходит к Нагорной проповеди (Мф 5:13–16), которая, безусловно, обращалась к евреям. (Примечание переводчика).

273

В оригинале «Семи столпов мудрости» неясно, идет речь о турках или об арабах, говорится только следующее: «Из-за моего хаки они принимали меня за офицера, обученного турками, который дезертировал и перешел на их сторону (deserted to them), и были щедры на добродушные, но мрачные намеки (suggestions) о том, как они со мной обойдутся (how they should treat me)». (Примечание переводчика).

274

Парафраз текста Лидделл-Гарта (стр.114). Замечания об умении целиться на мушку нет в «Семи столпах», но есть у Лидделл-Гарта, который сам взял его в Secret Dispatches from Arabia, стр.24. Об отсутствии прицела уточняет сам Мальро.

275

«Семь столпов мудрости», глава XV.

276

См. там же.

277

Глава восьмая вдохновлена главным образом «Семью столпами мудрости» (главы XVI–XXI) и T.E.L.in Arabia and After, стр. 116, 118,121).

278

T.E.L.in Arabia and After, стр.118.

279

«Семь столпов мудрости», глава XVI.

280

2 ноября 1916 года.

281

2 января 1917 года.

282

«Семь столпов мудрости», глава XVI.

283

T.E.L.in Arabia and After, стр.118.

284

Т. Э. Лоуренс тем лучше разбирался в вопросе, поскольку был учеником Стэнли Лэйна Пула, автора Saladin and the Fall of the Kingdom of Jerusalem (London, Putnam,1901) и специалиста по крестовым походам. Лэйн Пул вдохновил круг чтения Лоуренса, который говорил о нем, что тот был «его официальным преподавателем, лишенным всякой напыщенности, который прочел все книги, и помнил все лучшие». (T.E.L.in Arabia and After, стр.165).

285

«Семь столпов мудрости», глава XVIII.

286

Этого офицера звали Расим. Верный своей привычке исключать собственные имена эпизодических персонажей, Мальро не упоминает его, хотя он назван в «Семи столпах мудрости».

287

Вторая англо-бурская война (1899–1902) разворачивалась между Великобританией и южноафриканскими Республикой Трансвааль и Оранжевой Республикой, закончилась победой англичан. (Примечание переводчика).

288

Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава ХХ.

289

«Семь столпов мудрости», глава ХХ, с некоторыми сокращениями.

290

11 декабря 1916 года.

291

Часть вторая и часть третья большей частью представляют собой близкий к тексту пересказ «Семи столпов мудрости», перемежающийся прямыми цитатами; при этом Мальро оперирует текстом Лоуренса в той же манере, как и в других частях «Демона абсолюта». Здесь приведены те фрагменты части второй и части третьей, в которых фигурируют собственные рассуждения Мальро, или он основательно перегруппирует то, что изложено в «Семи столпах мудрости» и других источниках, или акцентирует определенные моменты. Перевод любого пропущенного фрагмента может быть предоставлен по отдельному запросу. (Примечание переводчика).

292

Надо заметить, что Мальро полностью обходит молчанием спор между Лоуренсом и полковником Бремоном, начальником французской миссии в Хиджазе, отношения между которыми были в дальнейшем очень конфликтными.

293

Вероятно, 12 февраля 1917 года.

294

Вероятно, 3 марта 1917 года.

295

20-23 декабря 1916 года.

296

Это был комендант Фицморис (см. «Семь столпов мудрости», глава ХХIХ).

297

Это был капитан Пизани, автор ценного рассказа о наступлении на Дамаск (конец сентября 1918 года), см. Les Armies français dans la Grande Guerre, том IX, сноска № 454, стр.881–889.

298

Реззу — арабское слово, означающее членов группы, которая совершает «раззья», а именно вторжение на территорию, считающуюся вражеской, чтобы захватить добычу (чаще всего стада), самый близкий эквивалент — набег.

299

Ибн Заал.

300

Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава ХХХ.

301

Там же.

302

13 марта 1917 года. Мальро ничего здесь не говорит о самом путешествии. См. «Семь столпов мудрости», глава ХХХI.

303

14 апреля 1917 года.

304

Тацит, «Агрикола», параграф 30.

305

A. P. Wavell, The Palesting Campaigns, London, Constable, 1928, стр.19.

306

Carl von Clausewitz, On war, перевод Miss Maguire, London, William Clowes&Sons, 1909, книга VII, гл. VI, стр.119.

307

См. «Семь столпов мудрости», начало главы ХХХIII.

308

Crusader Castles, 1910 (опубл. 1936).

309

Нет причины ставить под сомнение то, что этот визит имел место, но его точную дату трудно установить; предположительно это сентябрь 1910 года.

310

См. «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII, а также T. E. Lawrence to His Biographers Robert Graves and Liddell Hart, London, Cassell, 1938, т. II, стр.50–51.

311

Полковник Дж. Хэтт согласился комментировать эту фразу, источник которой трудно найти: а) генерал Вейган (Histoire de l’armee française, стр.245), не цитируя этой фразы, объясняет ее смысл: «стратегический внезапный удар», которого добивается Наполеон путем «появления своих сил за линиями коммуникации противника». Это то, что «он хотел без задержки навязать сражение, от которого ждал быстрого и победного окончания войны»; б) Жак Бенвиль в своем труде Napoleon, Fayard, 1931, стр.432, цитирует фразу о «сражении» в том же духе, говоря о русском плане 1813 года: «завлечь Наполеона как можно дальше, отказывая ему в сражении, после чего климат положит конец Великой Армии». Когда Коленкур раскрыл этот план императору, тот «оставался недоверчивым и даже нетерпеливым. Сражение? Он прекрасно знал, как заставить русских генералов в него вступить». В той же книге Бенвиль замечает на стр.436: «Наполеон так верил, что «хорошее сражение» поставит все на место, приведет царя к нему в раскаянии, что составил будущие утешения для него». И на стр.447: «Он назначил на 22 или 23 июля «хорошее сражение», которое должно было покончить со всем».

312

Полковник Дж. Хэтт сообщил мне: а) Жак Бенвиль (Napoleon, стр.35): «Захватить врага врасплох быстротой передвижений (то, что наполеоновский «старый ворчун» назвал бы «делать войну ногами») б) один из этих «ворчунов», Жан-Рок Куанье (Jean-Roch Coignet), сам говорил в Cahiers du capitaine Coignet (переиздание Plon между двумя мировыми войнами по первому изданию Loredan Larchey, 1882), стр.72: «Походы на 18–20 лье в день — это была «ежедневная порция» солдата. К тому же говорили: «Наш Император делает войну не нашими руками, а нашими ногами». — Профессор Ж. Тюлар сообщил мне, что ни одной из этих цитат нет ни в Dictionnaire Napoleon de Damas-Hinard, ни в Memorial, ни в различных сборниках, таких, как Ainsi parle le chef (par Julien Besancon, Balland, 1983).

313

Гибер, французский военный теоретик, «пророк мобильности» — автор Essai general de tactique (1772). — Бурсе, французский генерал и военный теоретик, предшественник Гибера, считается одним из учителей Наполеона. Он проповедовал географическую интуицию, которую определял как «сочетание умственной карты известной территории с неизвестной территорией». Он был сторонником подготовки взаимозаменяемых решений (сейчас говорят «выработка гипотез»), поскольку считал, что, когда готовится лишь одно решение, у противника есть большие шансы уничтожить его, если выдастся случай. Он также научил Лоуренса тому, что эффект сосредоточения может быть достигнут лишь под видом рассеяния, которое ведет к распылению предполагаемого сосредоточения противника. Наконец, Лидделл-Гарт сближает этих двух человек: Бурсе, совсем как позже — Лоуренс, должен был скрывать свои указания под видом советов. Но Лидделл-Гарт считает, что Лоуренс лучше преодолел это затруднение, чем Бурсе (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.474).

314

Лоуренс считал его «одним из светил в искусстве войны» и ценил «гуманность его трудов» (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.12 и 40, а также 76); см. также «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII. (Примечание М. Ларе). Мориц Саксонский (1696–1750) — маршал Франции, главнокомандующий во Фландрии, перу его принадлежит трактат о войне и военном деле «Размышления», ставший основой изучения военного искусства в 18 веке. Лоуренс считал его «одним из светил в искусстве войны» и ценил «гуманность его трудов» (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.12 и 40, а также 76); см. также «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII. (Примечание переводчика).

315

Цитата не совсем точная. Мориц Саксонский писал: «В то же время я не стремлюсь к сражениям, особенно в начале войны, и убежден, что способный генерал может провести всю свою жизнь, не будучи обязанным в них вступать: ничто так не ослабляет противника, как этот метод, и не способствует делу больше» (Memoires sur l’Art de la Guerre, Dresden, George Conrad Walther, Libraire du Roi, 1757, стр.312). Возможно, в другом издании есть другая версия? Действительно, в Revue militaire d’information (№ 320, октябрь 1960 года) Lucien Poirier цитирует эту фразу (стр.68–69 его статьи Guerre et literature): «Я не сторонник развязывания сражений, особенно в начале войны. Я даже убежден, что способный генерал может всю жизнь вести войну, не будучи вынужден к сражению».

316

14 апреля 1917 года.

317

«Семь столпов мудрости», глава XXXVIII.

318

Мальро выражается исключительно неверно. Надо сказать «недоступна, если брать ее с моря» (см. слова Лоуренса полковнику Бремону, «Семь столпов мудрости», глава XXVIII). В действительности Акабу уже брали: в первый раз — при высадке Десэ, 1915 год, а второй раз — при высадке пятидесяти человек на английском военном корабле 20 апреля 1916 года «который разрушил минами два причала, наведенные с суши, изгнал гарнизон, захватил двенадцать пленных, и все это также без потерь» (Edouard Bremond, Le Hedjaz dans la guerre mondiale, Payot, 1931, стр.162, сноска 5). Лоуренс упоминает, что это мог и не быть третий «захват» города, но, по меньшей мере, успешная вылазка (см. «Семь столпов мудрости», глава XXXVIII). Лоуренс вышел 9 мая 1917 года, этот поход должен был иметь место в апреле. С точки зрения этой тактики он действовал не затем, чтобы «взять Акабу», а затем, чтобы «брать Акабу лишь тогда, когда будет занята местность в ее тылу».

319

См. Official History. Military Operations, главы XIV,XVII,XVIII. Первое сражение под Газой имело место 26–28 марта 1917 года, второе — 17–19 апреля того же года.

320

9 мая 1917 года. Акаба была взята два месяца спустя.

321

Эта фраза упоминается самим Лоуренсом в письме от 2 февраля 1921 года леди Скотт (The Letters of T. E. Lawrence, стр.325), собиравшейся изваять его бюст: «относитесь ко мне, как к обычной модели, а не как к «самой романтической фигуре в войне» (американский киношник)». Можно также отметить, что статья о Лоуренсе под заголовком «Самая романтическая фигура в войне» появилась в Review of Reviews за март 1920 года. (Примечание переводчика).

322

Прославленный поход, приведший к взятию Акабы, занимает всю книгу IV «Семи столпов мудрости» и период от 9 мая до 6 июля 1917 года. Мальро сохраняет существенные черты, не разрушая ни впечатления напряженности, которое дает Лоуренс, ни движения, которое должно одновременно передавать протяженность похода через пустыню и необходимости спешить к колодцам, необходимым для выживания. Все это содержат шестьдесят шесть страниц «Семи столпов мудрости», и кратко изложено здесь, за исключением трех пунктов: 1) пиры ховейтат, знаменитый эпизод, хорошо написанный; 2) длинная защитительная речь Лоуренса о необходимости держаться первоначального объекта — Акабы, не позволяя себе отвлекаться, как предлагает сириец Несиб, на более эффектную цель, которой возможно достигнуть, но невозможно сохранить — Дамаск, 3) длинный монолог Лоуренса об обмане, который он считает подкрепить все изначальные обещания Великобритании арабам (обещания, измененные соглашением Сайкса Пико). Здесь Лоуренс в первый раз ясно показывает источники своих моральных затруднений. Мальро несколько раз возвращается к этому ключевому пункту, но именно в этот момент не подчеркивает резкость первого мучительного упоминания, что делает Лоуренс.

323

Соглашение Сайкса-Пико (подписанное 9 мая 1916 года сэром Эдвардом Греем, министром иностранных дел Соединенного королевства, и Полем Гамбоном, послом Франции в Англии), было подготовлено Франсуа Жоржем Пико, начальником французской миссии в Палестине, и сэром Марком Сайксом, подполковником, путешественником и эмиссаром Министерства иностранных дел Великобритании, с целью урегулировать будущую судьбу турецкой империи, разрушение которой предвиделось. Русские были допущены к разделению (переговоры между Сазоновым, министром иностранных дел, и Палеологом, послом Франции в России, которые представили на подпись соглашение в мае 1916 года, подписанное в Лондоне сэром Эдвардом Греем и послом России, графом Бенкендорфом). Французский текст соглашения был опубликован A. Giannini, Documenti per la storia della pace orientale, Roma. 1933. Английский перевод был сделан Дж. Антониусом и опубликован в The Arab Awakening, стр.428–430. Очерк, приведенный в «Таймс» Т. Э. Лоуренсом, в статье от 11 сентября 1919 года, излагает то, что находится в тексте, The Letters of T. E. Lawrence, стр.81 и 237. Этот очерк гласит: «Соглашение Сайкса-Пико было заключено между Францией и Англией в мае 1916 года. Оно разделяет арабские провинции Турции на пять зон; в целом: а) Палестина, от Иордании до Средиземноморья, должна стать «интернациональной»; б) Хайфа и Месопотамия, от границы с Текритом до Залива, должна быть «английской»; в) сирийский берег, от Тира до Александретты, Киликия и большая часть меридианальной Армении, от Сиваса до Диарбекира, должна быть «французской»; г) внутренняя часть (главным образом провинции Алеппо, Дамаск, Урфа, Дейр и Мосул) должны быть «независимыми арабскими» под влиянием двух родов: 1. Между линиями Акаба-Кувейт и Хайфа-Текрит, французы не ищут «никакого политического влияния», а англичане имеют экономический и политический приоритет и право обеспечивать «советников, которых арабы могут пожелать». 2. Между линией Хайфа-Текрит и южной границей французской Армении или Курдистана Великобритания не ищет «никакого политического влияния», а французы имеют экономический и политический приоритет и право обеспечивать «советников, которых арабы могут пожелать». Иными словами: в зоне А, полунезависимой, Франция обеспечивает деньги и советников, в зоне Б, полунезависимой, Англия обеспечивает деньги и советников; северная зона находится под прямым контролем Франции, как и средиземноморский берег; юго-восточная зона, простираясь по Персидскому заливу, находится под прямым контролем Англии; Палестина — под международным контролем. Надо внести несколько дополнительных уточнений, приведенных Антониусом: в Палестине, называемой «коричневой зоной» устанавливается международная администрация. О ее форме будет решено после совещания с Россией и после того, как будет получено согласие других союзников и представителей шерифа Мекки; Александретта будет считаться порто-франко в том, что касается торговли с Британской империей; Хайфа будет считаться порто-франко в том, что касается торговли с Францией; никаких внутренних таможенных границ не должно существовать между какими-либо из пяти зон». Исторически соглашение упоминается в первый раз в «Семи столпах мудрости», глава CI, при упоминании периода, следующего за поражением турок перед Йенбо (конец ноября 1916 года). Лоуренс считает соглашение достаточно хорошей защитой одновременно против английских и французских желаний, поскольку оно должно было позволять арабам извлекать выгоду из параграфов, которые два переговорщика приняли только потому, что в действительности не верили в возможность их исполнения! Текст, кажется, в первый раз был опубликован в Manchester Guardian, 12 декабря 1917 года. Лоуренс упоминает его с достаточно мрачным юмором («Семь столпов мудрости», глава CI). И действительно, после победы в войне англичане обнаруживали мало склонности применять соглашение. Восточный комитет (где заседал лорд Керзон и маршал сэр Генри Уилсон, начальник генерального штаба империи) считал, что он слишком хорошо обеспечил интересы Франции. Он желал пересмотра, или скорее, аннулирования этого соглашения, однако не желал раздражать Францию до такой степени, чтобы вызвать непрямую оппозицию английскому мандату на Палестину, невозможному при исполнении декларации Бальфура. Министерство иностранных дел опубликовало меморандум по этому вопросу 19 декабря 1918 года. В феврале 1919 года Великобритания, тем не менее, подтвердило принципиальные диспозиции соглашения — в рамках тайного соглашения, к которому предварительно пришли Клемансо и Ллойд-Джордж осенью 1918 года, соглашению, которое перестраивало демаркационную линию, обещанную первоначальным соглашением, чтобы позволить включить Мосул в английскую зону. При этом утешительном согласии Клемансо, Ллойд-Джордж считал преждевременным и неосторожным существование определенного равнодушия французов по поводу точного размещения границы, разделяющей зоны А и Б. Эти последние предложения, часто отличающиеся слишком большими аппетитами, сформулированные 8 февраля 1919 года, получили 9 февраля ответ, которого можно было ожидать от «Тигра Клемансо». 20 марта 1919 года Ллойд-Джордж еще раз попытался ослабить принятые соглашения, поставив на передний план «Общую франко-британскую декларацию» от 9 ноября 1918 года. Целью этой декларации было успокоить настроения, пообещав арабскому населению Сирии и Месопотамии «благоприятствовать местным правительствам и гарантировать функционирование, нормальное и беспрепятственное, правительств, которые народы сами примут». (Английский текст декларации см. The Arab Awakening, стр. 435–436, датировано 7 ноября 1918 года). Придать ценность последнему соглашению — это была попытка обесценить предшествующее соглашение, которое уже стало помехой. Ссоры по поводу применения или неприменения предложенного соглашения, то англичанами, то даже французами, кристаллизировалось в апострофе Ллойд-Джорджа 21 мая 1919 года перед Советом Четырех: «Я хочу знать, требует ли французское правительство исполнения соглашения Сайкса-Пико в целом, на которое оно ссылается лишь тогда, когда оно может служить ему препятствием для британских притязаний… Не должно получиться так, что к соглашению будут обращаться, когда желают одного, и отвергать его, когда желают другого. Мы признали уже давно, что это соглашение — плохое решение; но если принять то, что его заменяет, Франция не обладает никакими правами на восток Ливана, она не может устанавливать там свое знамя, она не может направить туда ни одного солдата». (Paul Mantoux, Notes de l’Officier interprete, Les Deliberations du Conseil des Quatre, 24 mars-28 juin 1919, C.N.R.S., 1955, том 2, стр.119–164). Ссора длилась после подписания мирного соглашения. Но сам Бальфур заметил в своем меморандуме от 11 августа 1919 года, что Англия пыталась уменьшить ту часть, которую соглашение Сайкса-Пико приписывало Франции. Предложения в меморандуме были проигнорированы, но согласие, которое оно содержало, внесло возможный вклад в заключение соглашения (к тому же частичного) 15 сентября 1919 года. Перед лицом чуть более решительного блока союзников, Фейсалу приходилось быть решительным на встрече с Клемансо 27 ноября 1919 года. Он согласился считать соглашение теоретически действительным только по заключении мира с Турцией. Видимость арабского государства сохранил бы тот, кто мог бы там укрепиться. Но 25 апреля 1920 года, по соглашению Сан-Ремо, подписанному Высшим советом союзников, уничтожающим все прошлые соглашения, был отдан мандат на Сирию Франции, которая, по словам самого Ллойд-Джорджа, «не могла послать туда ни одного солдата». Дальнейшее известно: 14 июля 1920 года — ультиматум генерала Гуро Фейсалу; 20 июля — беспорядки по отношению к французской армии; 21 июля — арабские войска разбиты в Мейссалуне; 25 июля — вступление французов в Дамаск, Фейсал изгнан, вся зона А оккупирована.

324

Переписка Хуссейна-Мак-Магона.

325

Несмотря на кавычки, это не цитата, а парафраз (см. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII).

326

Мальро рассказывает об этой поездке лишь в следующей главе. Первые страницы, чтобы добавить напряжения, заполнены рассуждениями иногда общими, иногда ретроспективными (недавние — драма в Абу-Марха, более дальние — из детства Лоуренса). Отъезд Лоуренса произошел 4 июня 1917 года.

327

23 октября 1916 года.

328

Эту картину домыслил Мальро, вдохновленный эпизодом в «Семи столпах», см. главу XXXVI.

329

Фраза в оригинале несколько отличается (см. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII: «Был ли когда-нибудь второй лейтенант так далеко от своих вышестоящих лиц?»).

330

Вдохновлено «Семью столпами мудрости», глава XLVIII.

331

Идет речь о поездке в Абу Марха, которая с начала до конца описана Мальро в главе Х. Эта неожиданная ретроспектива ведет в период от 15 до 25 марта 1917 года, когда повествование идет о середине июня 1917 года (см. «Семь столпов мудрости», глава ХХХI).

332

Лоуренс называет его «мавр Хамед» («Семь столпов мудрости», глава ХХХI). Поскольку он принадлежал к племени атба, Мальро упрощает его именование.

333

У Лоуренсе «другие магрибинцы» («Семь столпов мудрости», глава ХХХI).

334

«Семь столпов мудрости», глава ХХХI.

335

То есть соглашению Сайкса-Пико.

336

А именно, правительству Индии и ее колониальной администрации.

337

Мы переносимся в 1896 год. Описанную сцену излагает старший брат Томаса Эдварда, Роберт, в T. E. Lawrence by his Friends, стр.31. (Примечание М. Ларе). Текст оригинала несколько отличается: «Когда мы были маленькими и спали в одной большой спальне, он обычно рассказывал историю, которая длилась вечер за вечером без конца. Это была история приключений и успешной обороны башни против многочисленных врагов, и главными героями были Физзи-Фузз, Помпи и Пит — игрушечные зверушки, которые были у моих братьев. Он сочинял длинные рифмованные рассказы об их подвигах и достижениях, а ему еще не было девяти!» (Примечание переводчика).

338

В Англию — в 1903 году, во Францию — в 1906,1907,1908 и 1910, а в Сирию — в 1909.

339

Пребывание в «жалком форте на индийской границе» (Кирманшах в Вазиристане) длилось с 14 июня 1928 года по 8 января 1929 года. Лоуренсу тогда было сорок лет.

340

Пребывание в Каркемише имело место с 1911 по 1914 год.

341

Мальро несколько преувеличивает интенсивность этого чувства одиночества (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.67). Но нельзя отрицать, что Лоуренс искал одиночества, и что он жаловался на поток визитеров, который постоянно его осаждал.

342

Этот план основать ручную типографию в удаленной сельской местности — тема, которая часто возникает в переписке Лоуренса. Многие его письма к Вивиану Ричардсу упоминают о нем: 18 сентября 1912 года этот план упоминается (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.108), 10 декабря 1913 года этот план отложен на дату столь далекую, что, может быть, его следует считать заброшенным (стр.122), в конце марта 1916 года — возобновлен, и Лоуренс даже упоминает писателей, которых они собираются «облачить» (там же, стр. 161); 1 сентября 1919 года Лоуренс приобрел участок Поул-Хилл, где должна была размещаться типография; 21 февраля 1920 года — план еще был в силе. Строительство должно было начаться в 1921 году; в августе 1920 года план еще оставался в силе. После этой даты больше не стоит вопрос о типографии в переписке Лоуренса. См. также то, что говорит Вивиан Ричардс (Portrait of T. E. Lawrence, стр. 31, 44,48–49, 179 и 183).

343

Мальро выражает мысли Лоуренса в форме прямой речи, но это не цитата.

344

«Пытку надеждой» идеально иллюстрирует «Колодец и маятник» Эдгара Алана По. Что до практики, описанной Мальро, она, очевидно, не была систематической. Она, конечно, могла применяться по личной инициативе, но не фигурирует ни в одной кодификации пыток («Практики инквизиции»).

345

Соглашение Сайкса-Пико.

346

См. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII.

347

См. «Бесы» Достоевского. Мальро была близка эта идея. Ее можно найти в «Зеркале лимба» и «Антимемуарах», в «Демоне абсолюта» Кириллов появляется три раза, не считая упоминания в других вариантах текста. Мальро также придает важное значение Кириллову и идее самоубийства. См. Jean Montalberti, La Vision dostoievskinne dans la religion de la mort de Malraux, Les Cahiers de la nuit surveillee, volume Dostoievski, № 2, Editions Verdier, 1983. (Примечание М. Ларе). Цитата не совсем точная: в части первой, главе третьей «Бесов», VIII, Кириллов говорит: «Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет», а в части третьей, главе шестой, II: «Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал — есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет?» (Примечание переводчика).

348

Здесь заканчивается ретроспектива, которая уводит нас далеко назад (март 1917,1910,1909,1908,1907,1906,1905, до 1896 года). Последующие страницы могли бы следовать сразу после окончания главы XI.

349

Некоторая неточность: Лоуренс только говорит, что выступил в путь с двумя людьми 4 июня 1917 года. Лишь 8 июня он встречает в Айн эль-Барида шейха Дами племени анейзе клана кавакиба, которого принимает на службу вместе с тридцатью пятью людьми.

350

Вариант автора: Легенда гласит, что он пробыл больше часа в Дамаске под афишей, которая воспроизводила его фотографию с указанием цены за его голову. Это неправда, но это символично: здесь начинается то, что называют первой попыткой Лоуренса к самоубийству. / Хотя это был более сложный поступок. И более туманный. Первый из его загадочных поступков, — который, тем не менее, кажется не полностью чуждым нам, который продолжается для нас с той таинственностью и сложностью поэтических образов, что распространяется на некоторые фрагменты этой жизни, которой придают ее тревожный рельеф обширные теневые полосы. / Тайну, которая окружает исполнение его отчаянной вылазки (его рассказ прерывается на его отъезде и начинается вновь только с его приезда) он предоставляет читателям разгадывать, по многим причинам, мало согласованным между собой. / Из осторожности он не делал никаких заметок. Когда «Семь столпов» редактировались, он следовал, страница за страницей, своему военному дневнику, и это несомненно. Но дневник служил лишь затем, чтобы уточнять его воспоминания. Он позже много раз проникал в города, оккупированные турками, — замаскированный под женщину, переодетый арабом, и даже в форме хаки. Он не делал там заметок; рассказ об одном из таких проникновений — который он включил в книгу — тем не менее, один из самых подробных из всего, что он записал. Перебои памяти не объясняли ничего; ведь он помнил достаточно хорошо элементы этого погружения, чтобы рассказывать о нем анекдоты. Наконец, секретный рапорт, который он направил генералу Клейтону, подробно излагает его действия с его выхода из Эль-Уэджа, исключая лишь экспедицию в Дамаск; и он вполне мог бы отыскать его во время редактирования «Семи столпов». Для него это был частный поступок, а «Семь столпов» были прежде всего рассказом об арабском восстании. Частным поступком было его решение, а не само путешествие. Однако он показывает причины, внесшие вклад в это решение; скрыты лишь обстоятельства путешествия. К тому же в «Семи столпах» есть рассказ, который я еще приведу, о его аресте в сходных обстоятельствах, которому последовала попытка изнасилования и что-то вроде пыток. Трудно предположить, что в пути из Пальмиры в Дамаск с ним могло произойти что-то еще более личное. / Он молчит ради игры — это неожиданное утверждение явно точнее, хотя бы по форме: какой бы ни была причина его молчания, он счел нужным умолчать. Перед редактированием «Семи столпов» легенда охватывает его путь на Дамаск. Однако Лоуренс, который ни в коем случае не блефовал, который преуменьшал свою роль на всем протяжении своей книги, которого, в конце концов, его легендарное имя «Лоуренс Аравийский» стало уже тогда выводить из себя, часто был зачарован вымышленной жизнью, которую он обретал периодически лишь во множественных рассказах, у которых не было автора и которые давали ему впечатление, что его видят одновременно разными способами. Ему не нравилось его лицо, он терпеть не мог смотреться в зеркала; но он позволял рисовать себя, ваять, писать портреты с уникальным терпением для человека с его характером. Он интересовался интерпретацией своего лица, как всякий, кто одновременно является самим собой и чужд самому себе: за двадцать лет до своей смерти он и трех лет не проносил гражданскую одежду; и 23 года он носил одежду, которая, если не была напрямую переодеванием, то очень его напоминала — военная форма, арабские костюмы; даже тогда, когда ему не требовалось их носить. Если его бюсты были так интересны ему, и, возможно, сама его личность тоже, это потому, что одновременно это был его образ и его маска. Так же, как он прятался от своего гражданского состояния, когда жил под псевдонимом, он прятался от неизбежного прошлого, от прожитой судьбы, когда позволял заменять себя областью вымысла. Он никогда не публиковал никаких упоминаний о тайном путешествии в Мекку, и оправдывал его в письме Уэйвеллу (не без некоторой иронии) своим желанием самому выбрать себе золотой кинжал — оправдание, которое подлежало оправданию в свою очередь…/ Я вижу в его молчании и другую причину, менее тонкую: когда публиковались «Семь столпов», мир в Сирии стоял под сильной угрозой, и Лоуренс ждал, что возобновится борьба между Фейсалом и французами. Однако что вышло бы из рассказа о его приключении? Оно было последовательностью его тайных встреч с вождями арабских националистов. Те в совокупности были и оставались связанными с Фейсалом против Франции, как когда-то были против Турции; и Лоуренс не собирался оказывать подобные услуги французской разведке. Наконец, хотя он ни в коем случае не отрицал роль Интеллидженс Сервис в арабской кампании, он всегда ослаблял ее, вуалировал: факты были точными, но перспектива всегда устанавливалась в пользу самого арабского движения. Все, что было бы отдано Интеллидженс Сервис, было бы отнято у Фейсала, ослабляя тем самым его права, и «Восстание в пустыне» — это, среди всего прочего, оправдание эмира. / Тайна, которой Лоуренс решил или согласился окружить свою экспедицию, остается еще более загадочной, чем решение ее предпринять. Решение, принадлежащее легенде; потому, что он любил не то, что порождало тысячу возможных интерпретаций одного и того же поступка, то, что приносит тайну в саму жизнь; но, напротив, то, что ведет загадочный поступок — прежде всего, может быть, для того, кто его совершает — к увлекательному, но рациональному поступку, который больше всего был близок нему. Легенда сделала эту поездку искуплением. / Искуплением чего? Лоуренс не был архангелом, которого Бог направил, чтобы правое дело арабов восторжествовало: он был офицером Интеллидженс Сервис, который игнорировал часть подоплеки восстания, слишком хорошо ее зная. То, что он был человеком редкого достоинства, строгого бескорыстия, было бесспорно. И все же, допрашивая подозреваемых и пленников, которые выполняли часть своих функций в Каире, изучая отчеты доносчиков, которыми он вынужден был заниматься в Афинах — какими бы техническими они ни были — если он не вынужден был полностью к отсутствию моральных затруднений, то, по крайней мере, был вынужден [пробел]. Когда Несибу и Зеки не удалось заставить его принять их план похода на Дамаск, Лоуренс не поколебался [неокончено].

351

В своем рапорте генералу Клейтону Лоуренс только говорит, что 8 июня он был в Айн эль-Барида, рядом с Тадмором. Пальмира не появляется и на карте, приложенной к рапорту (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 183, 185). Тадмор — древнее (и собственно арабское. — Прим. переводчика) название Пальмиры, которое Мальро здесь заменяет.

352

10 июня 1917 года (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.193–194.

353

The Letters of T. E. Lawrence, стр.184.

354

См. там же.

355

Добрая воля Лоуренса не была вознаграждена, и он довольно сурово говорит о друзах в «Тайных донесениях»: «Роль, сыгранная друзами, была бесчестна. Мы ни в коей мере не рассчитывали на их союз с делом шерифа и с авиацией, следовательно, исключили их из расчетов оплаты. После победы британцев в Палестине они начали понимать, что, возможно, приняли не ту сторону: и когда мы пришли во второй раз в Дераа, они все собрались вокруг Султана эль-Атраша и Хуссейна абу-Наифа, наших двух испытанных друзей в Джебель-Друз, чтобы требовать военных действий. Султан поверил им и вышел на Газале примерно с пятнадцатью сотнями людей, все верховые. Они шли позади нашей кавалерии, никогда не участвуя в боях, и ждали, когда будет взят Дамаск. Они разъезжали перед шерифом и настраивались грабить жителей. Когда арабы задержали их и изгнали из города до Джарамана, они отправились меня искать и сказали мне, что на самом деле всегда были за англичан. При том, что они единственные во всей Сирии добровольно пришли служить против Египта в 1914 году, это было нелегко оценить по заслугам, и я не дал им удовлетворения. Это были жадные горцы; демонстрация силы разбила их очень быстро». (Донесение XXXVIII. Гибель 4-й армии, стр.171; Arab Bulletin. № 106, 22 октября 1918 года, воспроизведено в The Letters of T. E. Lawrence, стр.257).

356

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.184.

357

Здесь заканчиваются заимствования из рапорта Лоуренса генералу Клейтону от 10 июля 1917 г. (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.225–231).

358

В этой дате нельзя быть уверенным. На самом деле в рапорте к Клейтону Лоуренс пишет: «мы вернулись в Небк 18 июня» (The Letters of T. E. Lawrence, стр.226), тогда как в «Семи столпах мудрости» он замечает: «Когда я вернулся, было 16 июня» (см. главу XLVIII). «Таблица передвижений», приложенная в конце книги, не позволяет это уточнить. Решив сохранить в тайне эту экспедицию, Лоуренс замечает по поводу июня «3 — Небк, и т. д.» и переходит прямо к 19 июня 1917 года.

359

См. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII. Мальро снова выражает прямой речью то, что Лоуренс пересказывает в личных размышлениях.

360

Пересказ Мальро «Семи столпов мудрости», глава LV.

361

Мальро, несомненно, хочет увеличить темп рассказа и сделать его еще более захватывающим. См. «Семь столпов мудрости». Р. Грейвс писал «Позже» (см Lawrence and the Arabs, стр.217), а Лидделл-Гарт: «Прежде чем Лоуренс мог переодеться в новую форму» (см. T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.213).

362

Возможно, неточность; известно, что Алленби прозвали Быком (Bull), а не бульдогом (Bull-dog). (Примечание переводчика).

363

Что соотносится с классическим образом верблюда как «корабля пустыни».

364

Фалькенхейм в генеральном штабе с 1916 года был заменен на Гинденбурга. Он уехал техническим советником на Средний Восток. См. «Семь столпов мудрости», глава LX.

365

В «Семи столпах мудрости» (см. главу LVI) встреча описана значительно менее подробно. Очевидно, Мальро решил, с точки зрения техники повествования, использовать их первую встречу, чтобы удобно было показать политические и военные теории Лоуренса, которые действительно рассеяны по «Семи столпам» и по его переписке.

366

20 июля-2 августа 1917 года.

367

22 августа 1917 года.

368

7-10 сентября 1917 года.

369

Все эти образы не упоминаются в «Семи столпах», они принадлежат Мальро.

370

19 сентября 1917 года.

371

20 сентября 1917 года.

372

11 октября 1917 года.

373

Али, как известно, — одно из самых распространенных [мусульманских имен]. Не было никаких семейных связей между шерифом и эмиром Али, братом Фейсала, если не их общее происхождение от Пророка. (Примечание автора).

374

23 октября 1917 года.

375

1 ноября 1917 года.

376

Варианты автора: Он содержался в трех словах: иди все дальше. / Быть кочевником — значит знать в тот момент, когда падаешь, потому что нервы и тело уже вынесли все, что можно вынести: ты падаешь лишь для того, чтобы однажды снова отправиться в путь. Оседлые люди живут ради своего счастья или своего удовольствия, а значит, ради своих чувств и своими чувствами; и все, что связано с чувствами, привязано к мгновению. Тот, кто шествует лишь в свое будущее, шествует в вечность, и лишение — высший акт человека. Свободный человек — тот, кто умеет не только ничем не владеть, но и ни на что не надеяться. Надежда — главная ловушка демона, который прилепляет человека к его будущему счастью. Будущее, к которому шествует кочевник — не счастье, а схватка: если пустыня священна, то потому, что это место, где надежда мертва. / Что значит жить? Бороться против судьбы, всемогущества, которое неумолимо катит мир к неизвестным целям, и всякую жизнь — к смерти. Жизнь имеет смысл лишь за пределами всякой надежды, в те пламенные моменты, когда человек противостоит всемогуществу [не с надеждой], но [зачеркнуто] в безнадежной трезвости. Почему они так долго любили войну, они, потомки стольких завоевателей, если не потому, что человек достигает Бога лишь тогда, когда бросает собственную жизнь на божественные весы, не зная иного воплощения, чем в собственной крови? Рай, который Пророк дарует воинам, погибающим в бою — не обещание: каждый носит в себе свою божественность. / То, чему учил [наследственный дар предвидения//молчаливое предвидение] пустыни — что Бог не во всемогуществе, но в борьбе против него. В вечном отказе от мира, в [яростном призыве к страданию, в страсти к разрушению самого себя]. Для того, кто способен [зачеркнуто] идти всегда все дальше, крикнуть еще раз «Еще!» в глубине адского круга боли [заменено: страдания]. Бог — это то, что создает человек по ту сторону судьбы.

377

Вероятно, между 4 и 6 ноября 1917 года.

378

7 ноября 1917 года.

379

8-10 ноября 1917 года. Это был не Джемаль-паша, член «младотурецкого триумвирата», а Мехмед Джемаль-паша, генерал-комендант VIII армейского корпуса, который выехал на защиту Иерусалима против Алленби. Чтобы отличить его от первого, его называли Джемаль Кучук (Джемаль Малый).

380

С 12 ноября по 8–9 декабря 1917 года.

381

20 ноября 1917 года. Спутник Лоуренса назван Фарисом в издании «Семи столпов мудрости» 1935 года и Миджбилем в Оксфордском издании (1926). Лоуренс действительно скрупулезно переработал текст «Семи столпов» в целом, и эту главу в особенности. Текст оксфордского издания не опубликован (речь идет о 1996 годе; в 1997 году «оксфордский текст» был опубликован издательством Castle Hill Press — примечание переводчика). Он был отпечатан в девяти экземплярах, еще пять было выпущено в 1927 году, как пишет А. У. Лоуренс в предисловии к «Семи столпам». Можно всегда справиться с этим текстом. Philip Knightley and Colin Simpson, The Secret Lives of Lawrence of Arabia, London, Nelson, 1969, стр.207–213) приводят первоначальную версию эпизода. Она слишком длинна, чтобы приводить ее здесь in extenso и, во всяком случае, ее интерес состоит в сравнении с окончательной версией «Семи столпов». Второй текст более сжатый, чем первоначальный. Он подвергся трем операциям: во-первых, полное исчезновение некоторых частей фраз, во-вторых, попытки сжатия текста, часто слишком удачные, и, наконец, использование правила, которое Лоуренс принял и заставлял себя применять почти математически: на каждые четыре слова всегда можно найти как минимум одно бесполезное… и убрать его. Наконец, некоторые отрывки просто заменены. Но различия между двумя редакциями чисто формальные. Версия событий в одном и в другом — одна и та же, а на различиях в форме нельзя основать ни малейшей теории. Другие версии, которые заводят нас дальше (особенно секретный рапорт и письмо к Шарлотте Шоу) содержат элементы гораздо более насыщенные.

382

Мальро, по всей видимости, принимает без сомнений рассказ Лоуренса. Арест кажется ему бесспорным. Опознание «беем» Лоуренса изложено, как в «Семи столпах», глава LXXX: «Ты должен понимать, что я знаю; для тебя будет лучше, если ты сделаешь, что я хочу». Мальро, как Лоуренс, явно не верит, что бей что-то «знал» в действительности. Он перефразирует один из самых рискованных пассажей так: «Два солдата держали его, каждый за одну ногу, в то время как третий оседлал его верхом. Но все, кроме кнута, было для него отдыхом». Мальро также верит в то, что изнасилование было реальным. Первые биографы Лоуренса тем более не подвергали сомнению его утверждения (или если подвергали, то этому нет свидетельств). Лоуэлл Томас кратко упоминает этот эпизод в своей первой книге о Т. Э. Лоуренсе (With Lawrence in Arabia, стр.202–203) и повторяет его с легкими отличиями, более расплывчато, во второй, The Boy’s Life of Colonel Lawrence, London, Hutchinson&Co, 1927, стр.171, где идет речь о бесчинствах турецких солдат по отношению к Лоуренсу, которые принимали его за дезертира, но не его опознания беем. В 1927 году Роберт Грейвс (Lawrence and the Arabs, 1927) упоминает этот инцидент, который, как уточняет он, решительно повлиял на нервную систему Лоуренса, и находит самые завуалированные слова для описания. Здесь тоже не стоит вопрос об опознании Лоуренса беем. В 1934 году Лидделл-Гарт также пользуется сдержанными терминами, однако несколько более откровенен: «Когда многие неприятные формы принуждения потерпели неудачу, его избили до того, что он потерял сознание. Но он был так окровавлен, что освободился от иных проявлений внимания». (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.257). Можно подумать, что в 1955 году Ричард Олдингтон, великий ниспровергатель лоуренсовского мифа, использовал бы этот случай, чтобы продемонстрировать, если он думал, что для этого есть случай, лживость заявлений Лоуренса. Олдингтон, напротив, проявил большую тонкость: принимая на веру заявления Лоуренса, сначала задает вопрос, кто же здесь кажется глупее, Лоуренс, который занялся этой разведкой внутренней стороны Дераа, полностью бесполезной, по его словам, или турки, которых Лоуренс так часто называет глупыми (см. M. Lares, Images etniques et concepts de race chez Lawrence d’Arabie). Возможно, поэтому он явно склонен верить в правдивость этого «инцидента» (см. R. Aldington, Lawrence l’imposteur, Amiot-Dumont, 1954, стр.165–166). Он не поправляет ни эпизод, относящийся к опознанию Лоуренса беем, ни те фразы, которые подразумевают изнасилование. Но его критический подход всегда остается в силе. Он спрашивает себя, несмотря на все это, был ли эпизод правдивым, и сообщает, не цитируя, о письме Шарлотте Шоу (British Museum, Additional MS 45903.4), где Лоуренс «признается, что не сказал всей правды, несмотря на то, что это было. Правда (он признается в этом письме) — то, что он не мог выдержать дальнейших мучений и дальнейших ударов кнута, и, чтобы избежать их, уступил педерастии бея, убеждая себя, что благодаря этой отсрочке он мог бы потом бежать» (там же, стр.166). Наконец, Олдингтон не исключает гипотезы о приукрашивании правды, мотивированном постоянным желанием Лоуренса сделать из «Семи столпов» «титаническую книгу», и уточняет, что «известно, что Лоуренс подвергся, в каком-то случае, подобной флагелляции» (там же, стр.167). См. по этому поводу, в Sunday Times от 8 апреля 1951 года, рапорт У. Э. Джонса, одного из офицеров, который обследовал Лоуренса при его зачислении в ВВС, который упоминает о присутствии шрамов от порки, но не упоминает другие ранения. Значительно позже, в конце 60-х годов и затем в 1976, новые биографы, явно лишенные предрассудков, которые никак не могли иметь влияния на труд Мальро, изучили вопрос более скрупулезно, чем Олдингтон, располагая значительно более обширными средствами. Два журналиста, Филип Найтли и Колин Симпсон, в «Тайных жизнях Лоуренса Аравийского» не удовольствовались цитированием рассказа об инциденте, как он приведен Лоуренсом в оксфордском издании «Семи столпов». Они сначала обнаружили секретный рапорт Лоуренса главному офицеру политической службы в Каире, в Генеральном штабе экспедиционного корпуса Египта (датирован 28 июня 1919 года). Часть этого рапорта (главный объект которого — объяснение отношения Лоуренса к Абд эль-Кадеру, которого он обвиняет в том, что он выдал Лоуренса туркам, и возлагает за него ответственность за дело в Дераа) касается этого предмета: «Я вошел в Дераа переодетым, чтобы разведать, как укреплен город. Я был захвачен и опознан Хаджим-беем, губернатором этого места, из-за того, что Абд эль-Кадер объявил обо мне (я узнал все это из беседы Хаджима и тех, кто меня охранял). Хаджим был пылким педерастом и заинтересовался мной. Он держал меня под стражей до вечера, потом попытался меня поиметь. Я не давался и в результате добился своего, не без некоторых трудностей. Хаджим отправил меня в госпиталь, из которого я сбежал перед рассветом, не так сильно пострадав, как он думал. Это был такой позор, что он умолчал обо всем этом деле и никогда не говорил ни о моем захвате в плен, ни о моем побеге». (там же, стр.143). Лоуренс подразумевает, что бей его узнал, но не приводит никаких подробностей, подтверждающих или утверждающих, с какими именно «трудностями» он столкнулся: насилие? порка? Найтли и Симпсон приводят затем текст письма к Шарлотте Шоу: «По поводу той ночи (…) Я не должен вам об этом говорить, потому что приличный человек не говорит о таких вещах. Я хотел рассказать о них откровенно в этой книге, и целыми днями я боролся против собственного самолюбия (…) которое не хотело, не позволило мне это сделать. Страх перед болью, или скорее пятиминутная передышка от этого страдания, которое сводило меня с ума, заставило меня отдать единственное, с чем мы приходим в мир: цельность нашего тела. Непоправимый и непростительный поступок, который заставил меня отречься от приличной жизни и использования моего разума и моих дарований, хотя они не таковы, чтобы ими пренебречь. Вы можете назвать это нездоровым, но представьте, какое это увечье, и с какой интенсивностью я его переживаю все эти годы. Никогда в жизни я не мог освободиться — и потом, если наша личность сохраняется, представьте меня, блуждающего среди приличных призраков с криками: «Нечист! Нечист!» (там же, стр.320). Крик души? Мелодраматическая поза? Литературное упражнение? Лоуренс заявляет в своем секретном рапорте, что не был изнасилован. В «Семи столпах» заявляет, что был, солдатами, но не беем. В этом письме Шарлотте Шоу — что сдался бею, но не упоминает о солдатах… И это еще не все. Вопрос становится еще более туманным из-за заметки, написанной рукой Джорджа Бернарда Шоу на экземпляре «Семи столпов», который находился в коллекции Арентса, размещенном в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Найтли и Симпсон приводят ее текст: «Даже моя жена, всегда такая понимающая, так готовая дружески ему помочь, к моему удивлению, больше не встречалась с Лоуренсом с определенного времени у нас в доме, и, когда я спросил ее, не поссорились ли они, не было ли между ними размолвки, она однажды мне сказала: «Нет; ни спора, ни ссоры; но какой он ужасный лжец!» Он не был лжецом, но был актером. Я должен к тому же добавить, что он никогда не был монстром правдивости. В одной из его глав (LXXXI) (сейчас глава LXXX «Семи столпов») он рассказывает возмутительные вещи о его захвате в плен турками и влечении к нему, которое он претерпел со стороны турецкого офицера. Он говорил мне, что его рассказ об этом приключении не правдив. Я удержался от того, чтобы спросить его, что произошло на самом деле» (там же, стр.321). Сожалеть ли нам о скромности Шоу? Какие новые противоречия принес бы ответ Лоуренса? К этому весомому свидетельству Найтли и Симпсон добавляют многие другие: свидетельство Ричарда Майнерзагена, полковника и друга Лоуренса, автора Middle East Diary (1917–1956), London, The Cresset Press, 1959, противоречащее само себе между страницей 32 (где он верит в изнасилование) и страницей 38 («Инцидент в Дераа — неправда»); Джока Чемберса, летчика, друга Лоуренса, который приводит еще одну версию. Когда он спросил у Лоуренса, как он бежал из Дераа, тот ответил: «Мне пришлось убить часового камнем. Ужасное дело… Это заняло много времени» (там же, стр.322); свидетельство семьи самого бея в Дераа (последний умер в 1965 году и унес свою тайну, если она у него была, в могилу), которая рассказывает (и это кажется журналистам правдоподобным), что бей был «агрессивно гетеросексуален» и что его нельзя подозревать абсолютно ни в каком гомосексуальном поступке по отношению к Т. Э. Лоуренсу. «Доказательства» гетеросексуальности были приведены. Наконец, Найтли и Симпсон не приводят никакого заключения. Они признают, что все возможно, учитывая известную грубость турок и жестокость, которой, по свидетельствам, отличался бей Дераа. Но также они признают, что Лоуренс мог выдумать эту историю от начала и до конца. И они замечают, что многие другие события многих других периодов жизни Лоуренса также окружены противоречивыми свидетельствами. Последний по времени крупный биографический этюд о Т. Э. Лоуренсе — A Prince of our Disorder, John E. Mack, 1976. Мэк воспроизводит элементы, теперь многочисленные, собранные его предшественниками, и добавляет к ним два новых. Один исходит из письма Л. Г. Гилмана (17 мая 1973 года), одного из английских офицеров, который встречал Лоуренса в Акабе, после того, как он вернулся в этот город в конце ноября 1917 года: «Мы знали, что с ним произошло что-то особенно прискорбное, но Лоуренс никогда об этом не упоминал, даже когда потом я оставался с ним наедине» (там же, стр.233). Как он мог узнать, что с Лоуренсом что-то произошло, если тот об этом не упоминал? Возможно, из-за нескромности врачей. Действительно, Мэк добавляет второе свидетельство: Т. У. Бомона, молодого артиллериста, который воевал в аравийской кампании вместе с Лоуренсом, и с которым Мэк встретился 11 сентября 1969 года. Последний осторожно добавляет: «Бомону было всего 19 лет, когда произошел эпизод в Дераа, и можно испытывать некоторые сомнения по поводу надежности его свидетельства через пятьдесят лет» (там же, стр.496, сноски 20,21 и 22). Бомон рассказал ему, что говорил с военным врачом, капитаном Рэмси, в Акабе, после возвращения Лоуренса из Дераа. Рэмси рассказал ему, что у Лоуренса были серьезно распухшие тестикулы (потребовалась повязка-бандаж) и отметины от кнута на бедрах. Бомон добавляет, что Лоуренс говорил ему: «Когда я двинул бею промеж ног коленом, его ребята мне всыпали» (там же). Заключение Джона Э. Мэка кажется исключительно разумным: «Для меня мало сомнений, что Лоуренс подвергся в Дераа, будь то от турецкого коменданта или от его солдат, нападению болезненному и унизительному, и что элемент сексуального удовольствия, который он испытал среди этого бесчестия, боли и унижения, казался ему особенно нестерпимым и постыдным» (там же, стр.233). Исходя из того, что нам сейчас известно, вряд ли можно претендовать на то, чтобы что-то категорически утверждать. Арнольд У. Лоуренс писал Мэку 22 декабря 1968 года «что мало вероятности когда-нибудь встретить внешние доказательства инцидента в Дераа» (там же, стр.232). Иными словами, следует признать, что все элементы, которые мы встречаем, противоречат друг другу и имеют единственный источник: сам Лоуренс, устно или письменно. Если «внешние доказательства» не появляются, то как знать, когда Лоуренс говорит правду — и говорит ли он об этом правду хоть когда-нибудь? Но в свете того, что мне кажется известным о Лоуренсе, я склоняюсь к мысли, что он действительно был избит и изнасилован, и что невольно получил от этого, будь то одно или другое, сексуальное удовольствие, неизвестное ему прежде (Возможно, от порки, поскольку он добровольно подвергался ей в дальнейшем, в течение шести или двенадцати лет (см. Secret lives of Lawrence of Arabia, там же, и Prince of Our Disorder, стр.428–441. В свою очередь, по всей видимости, не существует свидетельств о повторении опыта мужеложства). И подобное открытие могло стать особенно невыносимым для такого человека, как Лоуренс, уже испытывающего большое отвращение к своему телу и такое сильное стремление к правильности и чистоте. (Примечание М. Ларе). Впоследствии, разумеется, вышли еще несколько исследований. В частности, там ставится под сомнение само пребывание Лоуренса в Дераа в указанный период — на основе записей других участников событий (см. The Golden Warrior, by Lawrence James (London, Weidenfeld & Nicolson, 1990) или анализа дневника Лоуренса, в котором страницы за 15–21 ноября 1917 года, относящиеся к этому периоду, вырваны (см. James Barr, Setting the Desert on Fire: T. E. Lawrence and Britain's Secret War in Arabia 1916–1918); эти утверждения, в свою очередь, тоже ставятся под сомнение. (Примечание переводчика).

383

На Мальро, очевидно, произвел впечатление этот жест. Лоуренс посвятил ему не больше девяти строчек (см. «Семь столпов мудрости», глава LXXX).

384

Прибытие в Акабу — 26 ноября 1917 года.

385

8 декабря 1917 года.

386

11 декабря 1917 года.

387

Мальро искажает эпизод с двумя поварами. Он находится в Official History.Military Operations, том 2, стр.252. Мэр и его отряд хотели сдать город 9 декабря 1917 года, когда турки, отказавшись от обороны, вывели из него войска. Ища, кому передать ключи, мэр первыми встретил двух солдат, которыми были Х. Э. Черч и Р. У. Дж. Эндрьюс, повара, которые заблудились ночью, выйдя на поиски воды, и добрались до пригородов в 5 часов утра. Здесь они встретили толпу, от которой узнали, что город желает сдаться. Но, не сознавая высоты положения, они отказались принять ключи от города и вернулись к своему батальону!

388

Битва при Тафиле — единственное классическое сражение, предпринятое когда-либо Т. Э. Лоуренсом. Это событие не может быть полностью отнесено на счет воображения Лоуренса. Есть рассказ о нем в Official History.Military Operations, том 2, стр.402–405, к нему приложена великолепная фотография с самолета того пика, под которым в ущелье располагается деревня Тафиле. Этот рассказ к тому же вдохновлен рапортом, который Лоуренс направил в Беершебу сразу после боя.

389

28 января 1918 года.

390

«Смерть Артура» сэра Томаса Мэлори (ок.1408–1471) — цикл из девяти романов по легенде об Артуре, переведенные из французских книг. Идеал справедливости и чистоты, который правит в фантастическом мире, оживляемом Мэлори, не мог не воодушевлять Лоуренса. Мэлори вдохновил Спенсера («Королева фей»), Теннисона («Королевские идиллии»), Уильяма Морриса и Чарльза Суинберна. Артур, король бретонцов (британцев) на юге Шотландии, где легенда размещает его, был воспет бардами Монмутом, Уэйсом и Кретьеном де Труа в цикле о Круглом столе. Два раза «Смерть Артура» упоминается в тексте «Семи столпов мудрости».

391

4-12 февраля 1918 года.

392

13 февраля 1918 года.

393

21 февраля 1918 года.

394

Первая половина апреля 1918 года.

395

29-30 апреля 1918 года.

396

6 июля 1918 года.

397

1-22 августа 1918 года.

398

7 августа 1918 года.

399

14 августа 1918 года.

400

15-23 августа 1918 года.

401

26 августа-4 сентября 1918 года.

402

6 сентября 1918 года.

403

14 сентября 1918 года.

404

15-16 сентября 1918 года.

405

17-20 сентября 1918 года.

406

21 сентября 1918 года.

407

22-24 сентября 1918 года.

408

Этот «английский офицер» упоминается в «Семи столпах мудрости», глава CXV, под именем Сабин. Однако это имя не появляется в списке сотрудников Лоуренса, упомянутых в первой главе — но этот список и не кажется полным… Нигде больше, кроме этого эпизода, он не появляется. Возможно, чтобы не сложилось впечатление, что он нападает на друга (даже в тот момент, когда противостояние было явным), Лоуренс заменяет вымышленным именем имя офицера Янга?

409

26 сентября 1918 года.

410

Декларация британского правительства Семи Сирийцам: 16 июня 1918 года. Эта декларация — ответ на меморандум, представленный Министерству иностранных дел Великобритании, через посредство Арабского бюро в Каире, семью арабскими вождями, пребывающими в Египте. Декларация была зачтена офицером Арабского бюро по случаю встречи с семью арабскими вождями, специально для этого назначенной 16 июня 1918 года в Каире. Среди множества арабов эту декларацию обычно называют «Декларация Семи». Имена авторов меморандума — Рафик аль-Азм, шейх Камель аль-Кассаб, Мухтар эль-Субх, Абдул-Рахман Шахбандар, Халед аль-Хаким, Фаузи аль-Бакри, Хазан Химаде. Английская версия, переведенная с арабского, приведена в The Arab Awakening, приложение D, стр.453–454. Я привожу перевод: «Правительство Его Величества изучило с величайшим вниманием меморандум Семи. Оно сознает причины, по которым его авторы желают сохранить анонимность, но то, что этот меморандум анонимен, ни в коем случае не умаляет ценности, которую правительство Его Величества придает этому документу. Территории, упомянутые в меморандуме, делятся на четыре категории: 1) Территории, которые были свободными и независимыми перед тем, как война началась; 2) Территории, освобожденные от турецкого ига действиями самих арабов; 3) Территории, освобожденные от турецкого ига действиями союзных армий; 4) Территории, еще пребывающие под турецким игом. Что касается двух первых категорий [а именно, независимых государств Аравийского полуострова и Хиджаза, самой северной точкой которых является Акаба — прим. М. Ларе], правительство Его Величества признает полную и суверенную независимость арабов, населяющих эти территории, и поддержат их в борьбе за их свободу. Что касается территорий, оккупированных союзными армиями [в июне 1918 года, когда вышла эта прокламация, под этими территориями подразумевалась большая часть Ирака — Басра и Багдад — и южная половина Палестины — Иерусалим и Яффа — прим. М. Ларе], правительство Его Величества привлекает внимание авторов меморандума к прокламациям главнокомандующего по случаю взятия Багдада (19 марта 1917 года) и Иерусалима (9 декабря 1917 года). Эти прокламации определяют политику правительства Его Величества по отношению к жителям этих регионов, которая состоит в том, что будущее правительство этих территорий будет основано на принципе согласия управляемых народов. Эта политика всегда проводилась правительством Его Величества. Что касается территорий четвертой категории [а именно, еще неосвобожденных частей Ирака и Сирии — прим. М. Ларе], правительство Его Величества желает, чтобы угнетенные народы на этих территориях добились своей свободы и независимости. Правительство Его Величества продолжит работу над исполнением этого замысла. Оно по справедливости оценивает трудности и опасности, угрожающие тем, кто стремится добиться свободы для жителей этих территорий. Тем не менее, несмотря на эти препятствия, правительство Его величества считает, что эти трудности могут быть преодолены, и оно готово оказать всяческую поддержку тем, кто борется за то, чтобы их преодолеть. Оно готово изучить любой план сотрудничества, который не войдет в противоречие с текущими военными операциями или с принципами политики, объявленными правительством Его Величества и его союзников». Декларация Семи Сирийцам в целом выражена лозунгом Мальро («Арабы получат то, что они возьмут»), но формулировка имеет больше нюансов. (Примечание М. Ларе). См. в «Семи столпах мудрости», глава CI: «Удобным стечением обстоятельств было то, что британский Кабинет охотно раздавал не только правой, но и левой рукой. Они обещали арабам, или скорее — неуполномоченному комитету из семерых простаков в Каире, что арабы сохранят себе территорию, которую отвоюют у Турции в войне. По Сирии циркулировали эти радостные слухи». (Примечание переводчика).

411

У меня (М. Ларе) была возможность поговорить об этом эпизоде со свидетелем, сэром Алеком С. Киркбрайдом (автором A Crackle of Thorns. Experience in the Middle East, London, John Murray, 1956 и An Awakeinig. The Arab Campaign, 1917–1918, London, Tavistock, 1971), который подтвердил, что он присутствовал при атаке Таллала и у него в ушах еще отзывается, несмотря на то, что прошло полвека, стук копыт его лошади в мертвенной тишине, особенно странной на поле боя. Этот эпизод хорошо отражен в фильме «Лоуренс Аравийский» и полностью аутентичен.

412

28 сентября 1918 года.

413

Эта фраза показывает, до какой степени Мальро ухватил ситуацию во всей ее сложности. Этот поход на Дераа должен был быть воспроизведен при походе на Дамаск. И на этом пункте вмешивается противоречие, необходимость знать, кто — англичане или арабы — вступили первыми. См. Elie Kedourie, The Capture of Damascus, 1 October 1918, The Chatnam House Version, London, Weidenfeld and Nicolson, 1970, стр.33–51.

414

С 29 на 30 сентября 1918 года.

415

«Семь столпов мудрости», глава CXVIII; но Мальро не упоминает имя начальника охраны — Абдулла.

416

Там же.

417

С 30 сентября на 1 октября 1918 года.

418

Мальро несколько неудачно сокращает этот пассаж, который достоин того, чтобы привести его полностью: «…мне пришло в голову, что тайное назначение униформы — сделать толпу плотной, наполненной достоинством, безличной, придать ей единство и подтянутость, как будто выпрямить всем спины. Эта ливрея смерти, ограждавшая ее носителей от обычной жизни, была знаком, что они продали свою волю и свое тело Государству: завербовались на службу, не менее презренную от того, что начало ее было добровольным». («Семь столпов мудрости», глава CXVIII).

419

Лоуренс говорит: «В эту ночь я был ближе к ним, чем к войскам, и не мог принять это чувство, потому что стыдился его» (там же).

420

«Семь столпов мудрости», глава CXIX.

421

Там же.

422

В арабских притчах — тип простака, мягкого, наивного, которого легко можно растрогать, склонного принимать чужие слова за чистую монету и абсолютно неспособного к дальновидной «политике».

423

Здесь слабо видна связь причины со следствием. См. «Семь столпов мудрости», глава CXIX: «Какие-то индийские солдаты углядели нас, нашу машину, оборванные армейские шорты и мундир водителя. Я был полностью в арабском платье; Стирлинг, не считая головного убора, выглядел военным офицером британского штаба. Сержант, тупой и несдержанный, решил, что взял нас в плен».

424

«Красным» (или «кровавым») султаном европейцы обычно называли Абд-эль-Хамида. (Примечание переводчика).

425

«Семь столпов мудрости», глава CXIX.

426

1 октября 1918 года.

427

См. «Семь столпов мудрости», глава СХХ.

428

«Семь столпов мудрости», глава СХХ.

429

Глва XXIV осталась незаконченной. Мальро изучил и сконцентрировал здесь, с дотошностью и изобретательностью, «Семь столпов мудрости»; но что касается «хиджазских флажков» и упоминании о захвате Бейрута арабами, использованы две последние главы «Семи столпов». Главные пункты, о которых идет речь в последних главах «Семи столпов» и которые не упоминаются у Мальро, следующие: бунт Абд эль-Кадера с помощью друзов и быстрое его подавление Лоуренсом; турецкий военный госпиталь; возвращение Дамаска к нормальной жизни; приезд Алленби, который одобрил решения Лоуренса и взял под контроль военный госпиталь и железную дорогу; прибытие Фейсала и его первая встреча с Алленби, с Т. Э. Лоуренсом в роли переводчика. Лоуренс покинул Дамаск 4 октября, чтобы вернуться в Англию через Каир, Италию и Францию. Достойно сожаления, что Мальро не обратился к этим эпизодам, которые могли позволить ему довольно интересные рассуждения — и, с другой стороны, давали место многим противоречиям, а именно — по поводу истинных мотивов Лоуренса, причин и необычности его резкого отъезда из Дамаска.

430

The Letters of T. E. Lawrence, стр.267.

431

Подробности — см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.270–271,227-228.

432

Последний — имеется в виду по упоминанию, так как по старшинству Али — первый сын Хуссейна.

433

Этот и пять последующих абзацев — плоды личных размышлений Мальро, который в этом случае проявляет достойную восхищения трезвость.

434

Краткое свидетельство о событиях 1918–1920 годов см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.575–580, 631–638.

435

Фраза стоит того, чтобы быть процитированной полностью. Она фигурирует в письме Лоуренса лорду Керзону, от 27 сентября 1919 г. (The Letters of T. E. Lawrence, стр.291). Цитируя ее сейчас, Мальро предвосхищает события, чтобы лучше выразить идеи Лоуренса. «Моя личная амбиция — чтобы арабы стали нашим первым последним коричневым (т. е. населенным людьми со смуглой кожей. — Примечание переводчика) доминионом, а не последней нашей коричневой колонией».

436

По всей видимости, это не цитата, а очередной пример «драматизирования».

437

На набережной Орсэ в Париже находится Министерство иностранных дел. (Примечание переводчика).

438

Еще один отрывок из письма Т. Э. Лоуренса лорду Керзону от 27 сентября 1918 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.293, стр.247). (Примечание М. Ларе). Точное выражение: «французы в Сирии — так же, как британцы в Месопотамии». (Примечание переводчика).

439

По поводу этого эпизода также было пролито немало чернил. Как обычно, разные свидетельства несколько противоречат друг другу. По этому вопросу см. Lawrence and the Arabs, стр.392–393, где воспроизводится письмо лорда Стэмфордхэма, личного секретаря короля Георга V, который отредактировал это письмо после того, как расспросил короля о его воспоминаниях, сохранившихся об этом инциденте; T.E.L.to his Biographers, т.1, стр.106–108 и 139 (Роберту Грейвсу), т.2, стр.130–131 (Бэзилу Лидделл-Гарту); John Mack, A Prince of our Disorder, стр.257, T. E. Lawrence by his Friends, статья Уинстона Черчилля, стр.193–194.

440

Англо-французская декларация от 7 ноября 1918 года была опубликована в Палестине, в Сирии и в Ираке в форме официального коммюнике Генерального штаба экспедиционного корпуса Египта. Текст был передан в прессу, без прохождения через департамент военной цензуры, с предложением придать ему, по возможности, выразительность. Экземпляры были размещены на всех афишных тумбах во всех городах и множестве деревень на арабских территориях, оккупированных союзными силами. По всей видимости, первоначально Декларация была написана по-французски. Но единственная версия, которую я мог найти, — на английском, у Джорджа Антониуса в The Arab Awakening, приложение Е, стр.435–436. «Целью Франции и Англии, которые вели на Востоке войну, развязанную немецкими амбициями, является полное и решительное освобождение народов, столь долго претерпевавших иго турок, включая даже установление национальных администраций и правительств, которые черпали бы свою власть из свободной инициативы и выбора местного населения. Для этой цели Франция и Великобритания соглашаются благоприятствовать и помогать установлению этих национальных администраций и правительств в Сирии [в официальном языке это название означало географическую Сирию от гор Таурус до границы с Египтом — Примечание М. Ларе] и Месопотамии [этот термин применялся здесь к прежним османским «вилайетам» Басра, Багдад и Мосул, теперь известным под названием Ирак — Примечание М. Ларе], уже освобожденных союзниками, включая территории, которые они в настоящее время стремятся освободить, и признать их, как только они будут установлены. Ни в коей мере не желая навязать ту или иную систему населению этих регионов, единственное желание Франции и Великобритании — предложить всякую помощь и поддержку, которые обеспечат функционирование правительств и администраций, которые изберет население по своей воле; они соглашаются на беспристрастном и равном правосудии для всех; они облегчат экономическое развитие стран, будут стимулировать и поощрять местные инициативы; они будут защищать развитие образования и добиваться окончания тех распрей, которые турецкая политика так долго эксплуатировала. Такова цель, которую два союзных государства желают воплотить на освобожденных территориях».

441

Простительная ошибка. По всей видимости, 18 ноября 1918 года телеграмма была направлена, а ушла 19-го.

442

По этому вопросу см. Loyalities, т. II, стр.107–108 и T.E.L.in Arabia and After, стр.385.

443

См. Jukka Nevakivi, Britain, France and the Arab Middle East, 1914–1920, University of London,The Athlon Press, 1969, стр.71–72. Это явно противоречит утверждениям Лоуренса при изложении событий. Лоуренс утверждает следующее: «Было восстановлено телеграфное сообщение с Палестиной и Бейрутом, который арабы заняли ночью. Давно, еще в Веджхе, я предупреждал их, что, когда они возьмут Дамаск, пусть оставят в покое Ливан, чтобы задобрить французов, и вместо этого возьмут Триполи, так как в качестве порта он перевешивает Бейрут, а англичане честно сыграют со своей стороны на мирных переговорах. Поэтому я был огорчен их ошибкой, но рад, что они достаточно встали на ноги, чтобы обходиться без меня».(«Семь столпов мудрости», глава CXXII). Невакиви заявляет, ссылаясь на самого Несиба эль-Бекри, что Лоуренс формально принял принцип этой экспедиции. Часто существует большая разница между официальной позицией (автора «Семи столпов») и официозной (советника арабов, освобожденного от всяких дипломатических соображений и пропаганды).

444

Середина ноября 1918 года. Вероятно, это не слишком ласкало ухо французам!

445

См. ноту от 1 марта 1919 года С. Пишона, министра иностранных дел: «Хотя эмир Фейсал — все еще инструментов руках английских имперских колониалистов, в наших интересах управлять им по причине той популярности, которую он имеет в глазах огромного числа сирийцев-мусульман». (Неизданные дипломатические бумаги, Archives des Affaires etrangers, Levant, E 3103, стр.140).

446

См. T.E.L.in Arabia abd After, стр.386.

447

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.166.

448

Там же, стр.137–158.

449

Местность в Судане, расположенная в верховьях Нила, где в июле 1898 года Китченер соединился с миссией Маршана, который хотел занять регион прежде Англии. По приказу президента Делькассе, Маршан сдался по английскому ультиматуму. На следующий год Франция формально заявила о своих претензиях на Нил.

450

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.166–167.

451

См. T.E.L.in Arabia abd After, стр.385.

452

По просьбе Лоуренса Министерство иностранных дел Великобритании просило короля Хуссейна направить своего сына Фейсала в Париж, чтобы представлять его на мирной конференции. Требование не было передано немедленно из-за опасения перед реакцией короля, но, когда оно было наконец направлено, тот дал свое согласие 18 ноября 1918 года.

453

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.166–167.

454

Улемы — признанные и авторитетные знатоки теоретических и практических сторон Ислама, а также официальные духовные деятели. (Примечание переводчика).

455

19 ноября 1918 года.

456

По этому эпизоду см. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.102–103 и 162–163. Там же, в издании Atelier de Lilles, в приложении 14, стр.406–408, можно прочесть удивительный и огорчительный текст, представляющий собой рапорт миссии г-на Бертрана, полномочного министра, по поводу путешествия эмира Фейсала в Марсель и Лион, датированный 1 декабря 1918 года (Archives des Affaires etrangeres, Levant, Arabie, E310-311, том 2, стр.131–134..

457

Мальро ошибается. Лоуренс пересек Ла-Манш, чтобы ждать Фейсала в Булони, 9 декабря 1918 года. См. описание этого события, которое, почти с ненавистью, привел генерал Бремон в La Hedjaz dans la guerre mondiale, стр.318–319.

458

Также 9 декабря 1918 года. Задержки были максимально сокращены с целью избавиться от Фейсала как можно быстрее.

459

Заметим, что Хуссейн дал свое согласие против воли, всегда ревнуя к растущему влиянию Фейсала.

460

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.386.

461

Предположительно 10 декабря. Он оставался в Англии до 11–12 января 1919 года.

462

Точки зрения так расходятся, что по этому пункту можно собрать мало информации. Фейсал, по крайней мере, определенно обладал поверхностным знанием английского и французского языков.

463

Дата официального открытия конференции — 18 января 1919 года.

464

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.230 и 273. Прекрасный пример маневренных способностей Лоуренса. В французском языке восьмидесятых годов термин, который лучше всего определял такое действие, был «magoille» (ловкач, комбинатор), если уточнить, что это «ловкачество» было продиктовано благими намерениями и даже хорошей войной.

465

17 января 1919 года.

466

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.166–167, The Letters of T. E. Lawrence, стр.230–231, 273–274.

467

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 230, 273.

468

См. T.E.L.in Arabia abd After, стр.388. Закономерно, что своего рода дружба возникла между Ллойд-Джорджем и Лоуренсом.

469

Мне не удалось найти источник этих сведений для Мальро, но само событие хорошо известно. См. Britain, France and the Arab Middle East, стр.91.

470

Эти слова выражают дух, но не букву речей Фейсала. Менее грубые, слова Фейсала были, тем не менее, энергичными. См. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, Paris Peace Conference, 1919 (F.R.U.S.), Washington, United States Government Printing Office, 1943–1947, т.13, стр.889–891 (Biblioteque nationale, шифр 8 Pw 190).

471

См. по этому поводу ноту экс-дипломата, ставшего профессором Коллеж де Франс, Жана Гу (Jean Gout), заместителя директора по азиатской секции в Министерстве иностранных дел Франции, изданную в конце 1917 года и переданную 6 февраля, точно в день аудиенции Фейсала перед Советом Десяти: «Я упоминаю о возможности, которую он может там иметь, тайно спровоцировать публикацию статей в прессе, с целью дать англичанам возможность не подвергнуться в Месопотамии ответным мерам короля Хиджаза. Мне кажется в целом, что в арабском вопросе слишком скоро заговорили о Сирии, и будет хорошей политикой возбуждать аппетиты сторонников шерифов по поводу Месопотамии». (Archives des Affaires etrangeres, Levant, 3 Е 310, стр.106).

472

Этот меморандум — великолепный документ крупного формата на крупной бумаге, фигурирующий в Archives des Affaires etrangeres под шифром Levant, 3 Е 310-3, стр.70–74. Он датирован 29 января и был направлен 2 февраля. См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.170–172, и The Arab Awakening, стр.286–287.

473

Возможно, и 3 января. Следует заметить, что этот эпизод в арабско-сионистских отношениях был вставлен, в свою очередь, задним числом, и странным образом прерывает течение рассказа, начавшееся на такой высокой ноте, который относится к периоду с 29 января по 6 февраля, в следующем абзаце.

474

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.164, и The Arab Awakening, стр.439.

475

А именно, перед Советом Десяти (см. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.172–175).

476

Лига Наций — международная организация, основанная в 1919–1920 годах с целью разоружения, предотвращения военных действий, обеспечения коллективной безопасности, урегулирования споров между странами путём дипломатических переговоров, а также улучшения качества жизни на планете. Прекратила свое существование в 1946 году. (Примечание переводчика).

477

Имеются в виду «четырнадцать пунктов» президента Вильсона (8 января 1918 года). Вспомним, что Маунт-Вернон принадлежит семейству Джорджа Вашингтона.

478

Это впечатление далеко не было единодушно благоприятным. См. реакцию полковника Хауса (House) и Чарльза Сеймура (Seymour) с американской стороны) и Жоржа Легю (Georges Laygues) со стороны французской) в T. E. Lawrence, la France et les Français, стр. 172, 175.

479

См. статью Chekri Ganem, президента Центрального сирийского комитета, на первой странице «Фигаро» от 11 октября 1919 года «La Syrie et les droits du Hedjaz».

480

Этот вопрос поставил Пишон (см. F.R.U.S., том III, стр.893.

481

Варианты автора: Это было то чувство, которое Лоуренс испытал в Исмаилии, когда после пустыни, где затерялись эпопеи Ауды, как фигуры на носу кораблей в море, после взорванных мостов и желтоватых насекомых в песках, истощенной Пальмиры, пыльных роз в садах Баальбека и крестьянах, обращаемых к динамиту, после схваток, голода, взятия Акабы, бараков, покинутых в Суэце на милость Царицы Чумы, с пишущими машинками и промокашками, оставшимися на местах, он обнаружил офицеров, прилипших к витринам книжного магазина на станции, поглощенных новыми книгами, когда из поезда де-люкс вышли генералы и ходили взад-вперед по перрону, не отвечая на их приветствия. Там жизнь продолжалась, как продолжалась и в деревнях, куда возвращались пленные… Лоуренс знал, что все совершенное его людьми обращают в ничтожество не разрушенные империи, не немецкие послы в Компьене, не груды костей в Вердене: а только то, что всякое действие соединяется с таинственной областью: с неумолимой мощью абстракции, которая больше, чем смерть, позволяет человеку отстраняться от жизни. Неужели только одного из решений этой конференции хватило бы, чтобы от всего арабского движения не осталось ничего? Что оставалось от него уже сейчас? Язык жизни, «того, что прошло», здесь не воспринимался. «Когда умирает один человек, — сказал Филипп Бертло, один из тех, чья мысль каждый день присутствовала на этой конференции, — я знаю, что это такое, и меня может это тронуть; двести тысяч смертей — это статистика». / Но что значила для Лоуренса эта абстракция? Арабское движение, медленно поднявшееся из небытия, неослабная проповедь Фейсала и его самого, надежда стольких дней посреди одиночества, героизм и алчность Ауды, Насир и его сады, Абд эль-Кадер и его безумие, виновные, которые [пробел], даже лихорадочное вступление в Дамаск — что было общего во всем этом с переговорами по поводу прав Франции со времен крестовых походов, шелководства и турецких займов, с той целью, чтобы Англия получила нефть Месопотамии? Значительно больше, чем кладбища, эта конференция была забвением: живым забвением, язвительным, как всякий разлад, который, как Лоуренс наблюдал день за днем, разъедал его самого. / Совет Десяти принял решение в целом изучить восточные дела, разумеется, в сентябре.

См. T.E.L.in Arabia abd After, стр.388–389, T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.168–169 и 189–191, и The Arab Awakening, стр.287–289. Принципиальное решение послать эту комиссию было принято в частном порядке 20 марта и окончательно одобрено 25 марта 1919 года. Она наделала много шума, принесла, бесспорно, много вреда, и толстый отчет, который она в итоге составила, был старательно и окончательно похоронен, так как решение, к которому он должен был привести, было принято сразу после возвращения членов комиссии. (Примечание М. Ларе).

482

Глава в основном представляет собой размышления Мальро, который отвлекается от дотошного и близкого к фактам пересказа, раскрывая снова свои способности к восприятию и пониманию. Он, кажется, полностью идентифицируется с Т. Э. Лоуренсом, и в то же время довольно ясно показывает свою теорию «искусства-преодоления», которое единственное может помочь избегнуть удела человеческого. Мальро, наконец, пишет об абсурде и о трезвости, которая выводит на свет этот абсурд.

483

6 февраля 1919 года.

484

См. также статью Pertinax, «Les Revendications arabes. La France en Syrie», L’Echo de Paris, 7 февраля 1919 г., стр.1.

485

Генеральный секретарь Министерства иностранных дел Франции.

486

Вероятно, впервые эта мысль формулируется в повести А. Конан Дойля «Отравленный пояс»: «Если вы увидите одного человека, лежащего здесь на полу с раздавленной грудью и дыркой во лбу, вам станет дурно. А я видел в Судане десять тысяч трупов, лежавших навзничь, и ничего такого не почувствовал, потому что для творящих историю жизнь отдельного человека слишком ничтожна, чтоб о ней задумываться». В эссе Тухольского «Franzusischer Witz» (1932) звучит более точная фраза: «Как сказал один дипломат с Набережной Орсэ: «Война? Я не могу находить ее такой уж страшной! Смерть человека — это катастрофа, сто тысяч убитых — это статистика!» Не исключено, что этим дипломатом был именно Филипп Бертло… Широкую известность эта фраза приобрела после романа Э.-М. Ремарка «Черный обелиск» (1956): «Но, видно, всегда так бывает: смерть одного человека — это смерть, а смерть двух миллионов — только статистика». Тем не менее, ее до сих пор приписывают то Черчиллю, то Сталину. (Примечание переводчика).

487

«Семь столпов мудрости», глава III.

488

«Семь столпов мудрости», глава CIII.

489

Возможно, Мальро пытался здесь передать известную фразу Лоуренса, адресованную Лайонелу Кертису в письме от 14 мая 1923 года: «Ужасно держать себя здесь добровольно: и все же я хочу оставаться здесь, пока это больше не сможет меня ранить: пока обжегшийся ребенок больше не сможет чувствовать огня» (The Letters of T. E. Lawrence, стр. 416). (Примечание М. Ларе). См. также «Семь столпов мудрости», глава LXXIV, та самая речь перед племенем серахин: «От восстания нельзя было ждать ни мирного отдыха, ни дивидендов радости. Его дух был нарастающим, требуя выносить все, что способны вынести чувства и использовать каждое движение, чтобы двигаться еще дальше, к более тяжким лишениям, к более острым горестям. (…) Мы должны верить, снова и снова, что нет иной победы, кроме как вступить в смертельный бой, напрашиваясь на поражение, на краю отчаяния призывая Всемогущество ударить сильнее, чтобы закалить нас, измученных, самым своим ударом, чтобы мы стали орудием Его собственного разрушения». (Примечание переводчика).

490

Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава III.

491

См. «Семь столпов мудрости», глава III: «Наименее болезненный из народов, они принимали дар жизни без вопросов, как аксиому. Для них это была вещь неизбежная, узуфрукт, закрепленный за человеком, не подлежащий контролю. Самоубийство было делом невозможным, и смерть не была горем». (Примечание переводчика).

492

Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава I.

493

Это, возможно, имело место лишь однажды. Не стоит заключать, что это вошло в обыкновение для Лоуренса и Фейсала. Но слухи об этом распространились. Ричард Майнерзаген 9 февраля 1919 года замечает: «Мирная конференция, Париж. Тоби Мак-Индоу и я присутствовали при встрече мирных делегаций. Лоуренс красовался в белой длиннополой одежде и агале с золотым обручем; он служил переводчиком Фейсалу, который не говорил по-английски. Я не понимаю по-арабски, но Тоби-то понимает. Ходили слухи, что Лоуренс намеренно искажает то, что говорит Фейсал, но Тоби заявляет, что его перевод довольно точен» (Middle East Diary (1917–1956). Сура «Корова» («Аль-Бакара») — вторая (из 114) в Коране и одна из самых длинных, 286 стихов, которые занимают 30 страниц. Темы, которыми наполнена эта сура, множественны и разнообразны. Собственно притча о корове появляется лишь в стихах 63–66 и 68, в повелении Аллаха, которое Моисей передает своему народу — принести в жертву корову.

494

Цитата не совсем точна. В письме Эдварду Гарнетту, от 26–28 августа 1922 года, когда он редактировал «Семь столпов», Лоуренс пишет, что «взвинчивал себя голодом, холодом и недостатком сна больше, чем де Квинси своим опиумом» (The Letters of T. E. Lawrence, стр. 360).

495

Акант — растительный орнамент, характерный для рисунка коринфских и сложных капителей (Примечание переводчика).

496

См. предисловие А. У. Лоуренса к «Семи столпам мудрости». Мальро, кажется, был очарован образом Лоуренса, «сжигающего» эту рукопись. В действительности, по всей видимости, Лоуренс сжег как минимум две рукописи — вторую версию «Семи столпов», в 1922 году (см. там же), и рукопись «Чеканки» — после того, как сам аккуратно перепечатал текст на машинке и послал Эдварду Гарнетту 15 марта 1928 года (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.578) — он ничего не говорил, насколько мне известно, о том, что сжег свой первый юношеский труд.

497

Стефан Малларме, французский поэт-символист, высказал эту мысль в 1891 г., отвечая на анкету Ж. Юре: «Мир создан для того, чтобы наконец воплотиться в замечательной книге». (Примечание переводчика).

498

Эта мысль дорога Лоуренсу. Она выражается пять раз в его переписке, между августом 1922 и декабрем 1927 года: см. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 360, 467,492–493 (только «Карамазовы»), 548. «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше упоминается в «Демоне абсолюта» одиннадцать раз. Под прикрытием Лоуренса Мальро четыре раза цитирует «Братьев Карамазовых» и шесть раз упоминает имя Ивана Карамазова. Пять раз упоминается «Моби Дик, или Белый кит».

499

См. «Семь столпов мудрости», глава LXXIV.

500

Эта фраза, несмотря на ее многочисленные появления, — лишь цитата, вырванная из контекста («Семь столпов мудрости», глава LXXIV). Но Мальро использует ее здесь, потому что она выражает для него лейтмотив жизни Лоуренса.

501

См. The Arab Awakening, стр.292–294.

502

См. там же, стр.291.

503

Сэр Марк Сайкс имел последнюю политическую беседу 9 февраля 1919 года с сэром Луи Маллетом, секретарем политического департамента Министерства по делам Индии, и Т. Э. Лоуренсом. Вскоре после этого он умер от испанского гриппа.

504

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр. 186, 189,190.

505

См. The Arab Awakening, стр.288 и T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.189.

506

См. Loyalties, т.2, стр.252, и T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.178.

507

После встречи с Советом Десяти, 20 марта 1919 года. См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.185.

508

Зуав — военнослужащий лёгкой пехоты во французских колониальных войсках, которые формировались в основном из жителей Северной Африки. (Примечание переводчика).

509

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.185.

510

См. T.E.L. in Arabia and After, стр.392.

511

Эта встреча имела место 29 марта 1919 года. См. рассказ о ней в The Letters of T. E. Lawrence, стр.232, 275. Этот пассаж снова содержит драматизированный и сокращенный парафраз. См. также T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.191.

512

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 275.

513

См. T.E.L. in Arabia and After, стр.392.

514

Мальро не сторонник строгой хронологической последовательности. Это произошло 7 марта 1919 года. См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.182.

515

См. T.E.L. in Arabia and After, стр.392.

516

Жорж Клемансо адресовал эти слова (среди других, возможно?) генералу Эдуару Бремону. См. рассказ об аудиенции, которая имела место 14 февраля 1918 года, и была решающей, в Le Hedjaz dans la guerre mondiale, стр.248–249: «Президент Клемансо, в шляпе, как говорят, греческой, заговорил сначала с министром по делам колоний о разных вопросах, особенно о его планах по поводу туземцев Алжира. Затем он поставил вопрос о действиях в Сирии. Через несколько фраз он перебил: «Да, Сирия, я знаю, о чем речь; но во мне нет духа завоевателя. Потом, Сирия далеко, и, как я уже говорил, баталия выиграна во Франции, и только там». Полковник Бремон мог бы возразить, что этот «незавоеватель» отправил его, как и три тысячи других, в Касабланку в июле 1907 года, ради одного разбитого локомотива и нескольких убитых офицеров, «полностью сознавая, — как он говорил коменданту Ларрасу в Рабате в 1907 году, — какие проблемы это вызовет»; что в Сирии существуют те же французские традиции и интересы, как и в Марокко. Но он счел лучшим ограничиться ответом, что вопрос стоит не о завоеваниях, что Сирия была частью полей сражений, с возможностями маневра более широкими, чем во Франции». Хотя сразу и не подумаешь, это пишет полковник (затем ставший генералом) Эдуар Бремон. Всю свою книгу он говорит о себе в третьем лице.

517

См. T.E.L. in Arabia and After, стр.394.

518

Предположительно 24 апреля 1919 года.

519

Но полковник Тула (Toulat), по просьбе эмира Фейсала, сопровождал последнего как французский связной офицер. Об этом эпизоде, содержащем забавные стороны, см. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.201–202.

520

Эта глава легка для чтения и живо написана, но историк не может слепо полагаться на нее. Описанные события были значительно более сложными и, кроме того, образовали кошмар для государственных мужей, которые пытались их пригладить. Источники, к которым можно обратиться, пристрастны и противоречивы. Мальро, очевидно, не мог иметь доступ ни к тридцати семи томам Documents of British Policy (B.F.O.P.O.), ни к тридцати томам Papers Relating the Foreign Relations of the United States Paris Peace Conference (F.R.U.S.), которые проливают свет на период, о котором говорится в этой части «Демона абсолюта». Более того, Мальро неправ в том, что рассматривает одновременно события в Сирии и Ираке. Эти события не были полностью независимыми друг от друга; но их в то же время можно рассматривать раздельно и более ясно показывать факты, скорее, чем переплетать их напрямую. Однако трудно их распутать в главе XXIX, где Мальро, подражая в этом, к несчастью, Т. Э. Лоуренсу, представляет совсем мало дат. Не всегда понятно, к какому периоду, даже к какому году (1919? 1920?) обращается Мальро, и иногда надо вернуться на несколько страниц назад, чтобы определить координаты во времени.

521

Выехав 23 апреля 1919 года, он прибыл в Бейрут 30 апреля.

522

Он отправился в путь 25 мая 1919 года и вернулся в Париж 27 августа. См. The Arab Awakening, стр.293.

523

Речь Фейсала перед сирийской знатью, в городской ратуше Дамаска, 7 или 9 (по различным источникам) мая 1919 года. Это полностью согласуется со взглядами Мальро. В ходе беседы с Гастоном Палевски, изложенной в «Зеркале лимба», он сказал: «Это правда, Азия нуждается в европейских специалистах; но неправда, что она должна принять их как хозяев. Достаточно, чтобы она им платила. Сомневаюсь, что империи долго проживут после победы двух держав, которые провозглашают себя антиимпериалистами».

524

17 или 19 мая 1919 года.

525

По этому вопросу см. R. Gontaut-Biron, Comment la France s’est installee en Syrie, 1918–1919, Plon, 1922. Автор не только видел все собственными глазами, но и был не столько дипломатом, сколько, в определенной степени, актером. Но слишком часто его утверждения основываются лишь на его собственном свидетельстве.

526

См. Gontaut-Biron, там же, стр.262–283; The Arab Awakening, стр.294; T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.204–208.

527

Один из их ораторов в мечети Омейядов заявил, что, если эмир не будет им послушен, его «выбросят, как финиковую косточку». (Примечание автора).

528

См. The Arab Awakening, стр.292–293.

529

Там же, стр.293, говорится прямо противоположное: «На открытии присутствовали 69 делегатов из 85, представляющих Сирию и Палестину, включая христиан, доля которых была выше, чем их истинное число в стране».

530

Там же, стр.441.

531

Последние два абзаца могут происходить от Дж. Антониуса, стр.440–442, приложение G, «Резолюции генерального сирийского конгресса». Если эти сведения Мальро взял и не оттуда, тот их полностью подтверждает.

532

Это решение было принято 15 сентября 1919 года, и вывод войск начался 1 ноября 1919 года.

533

Решения Конгресса с каждым днем все больше отдаляли Фейсала от Алленби. Конгресс выработал статус стран, не определяя «страны» (имелась в виду великая Сирия, Месопотамия и Ливан). Он собирался сделать эмира начальником исполнительной власти, в то время как Алленби надеялся — по крайней мере, на ближайшее время — что фактически он будет лишь его советником по восточной зоне. Но другая часть Конгресса, в случае разрыва с Фейсалом, собиралась заменить его Зеидом, неопытность и слабость которого маршал слишком хорошо знал, и предпочитал ему Фейсала, пока мог. (Примечание автора).

534

11 сентября 1919 года.

535

Они продолжали упрекать английские службы, политические или секретные, в их благожелательности по отношению к арабскому движению (которое правительство Индии подавило в Месопотамии); в том, что враги Франции нашли в Египте убежище; и особенно они выступали против поддержки, оказываемой английскими военными администраторами претензиям и даже беззакониям сторонников шерифов в прибрежной ливанской зоне. (Примечание автора).

536

Кроме того, Клемансо считал, что может рассчитывать на твердую английскую поддержку в обсуждении вопросов по Рейну. (Примечание автора). См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.175. (Примечание М. Ларе).

537

1918 года.

538

Эта беседа состоялась 22 мая 1919 года. См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.207.

539

«The Yale Plan», The Times, 11 сентября 1919 года.

540

Лоуренс получил телеграмму о болезни отца 7 апреля 1919 года, в тот же день ему сообщили письмом, что его отец умер от пневмонии. Он приехал домой на несколько часов и вернулся в Париж. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.276. (Примечание переводчика).

541

Мальро излагает события очень сжато. Выезд в Каир, несомненно, имел место не раньше 19 апреля 1919 года.

542

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.233–235, 276–280.

543

19 апреля 1919 года, возможно, в день вылета, в 20 часов 30 минут.

544

См. рассказ Уэйвелла, T. E. Lawrence by his Friends, стр.147–148.

545

См. With Lawrence in Arabia, стр.205–215.

546

11 сентября 1919 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.284.

547

Последний абзац содержит фактически часть письма Т. Э. Лоуренса, выпущенную Уикхэмом Стидом. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 284.

548

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.224.

549

Арнольд Уилсон (Примечание автора).

550

Письмо Т. Э. Лоуренса лорду Керзону от 27 сентября 1919 года (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 291–292). Письмо, в действительности посланное Лоуренсом, очень отличалось от этого. Мальро приводит лишь некоторые отрывки, меняя их порядок.

551

Там же.

552

Англичане вступили в Багдад 19 марта 1919 года. Прокламация «генерала Мода» была в действительности составлена и навязана сэром Марком Сайксом. См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.238–239.

553

См. Loyalties, т. II, стр.122.

554

Там же, стр.123–124.

555

Крестьян, земледельцев (Примечание переводчика).

556

15 сентября 1919 года.

557

См. Меморандум 129405, The Letters of T. E. Lawrence, стр.290.

558

Аббасиды — вторая (после Омейядов) династия арабских халифов (750-1258). (Примечание переводчика).

559

Параграф D письма Лоуренса лорду Керзону, уже цитированного (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.293).

560

27 сентября 1919 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.282.

561

Ливан отходил Франции, Палестина помещалась под мандат Англии, которая занялась бы защитой сионистов, вся Сирия (две зоны, которые, по соглашению Сайкса-Пико, должны был защищать англичане и французы, включая Триполи и Латакию) была доверена избранному арабскому правительству, временно независимому под французским мандатом; Месопотамия, разделенная на две зоны — Мосул и Багдад — доверена выборному арабскому правительству, временно независимому под английским мандатом. Следовало учредить федеральный совет четырех регионов. (Примечание автора).

562

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 282–283.

563

См. там же, стр.239–240, 284.

564

В редакции самого Йеля (The Letters of T. E. Lawrence, стр.239, 284): «Вот самые значительные пункты этих переговоров. Полковник Гриббон из секции разведки английского штаба сказал, что «все обещания, сделанные арабам полковником Лоуренсом, будут отметены».

565

27 сентября 1918 года.

566

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.285. Кавычки поставлены Мальро.

567

Их встреча имела место 8 октября 1919 года. См. там же, стр.285–286.

568

Письмо датировано пятницей, 19 сентября 1919 года. Его предваряют следующие строки Дэвида Гарнетта: «Набросок письма к Ллойд-Джорджу, приведенный ниже, был найден в бумагах Лоуренса после его смерти. Я думаю, оно было написано после принятия плана Йеля английским Кабинетом, и что Лоуренс писал его в минуту радости; нет никакого доказательства того, что письмо было послано. Меня информировал секретарь мистера Ллойд-Джорджа, что такового не было ни в меморандумах, ни в бумагах, исходящих от Лоуренса». (The Letters of T. E. Lawrence, стр.287).

569

4 марта [1920 года] президент Вильсон опротестовал разделение нефти Ирака; 13 мая (после Сан-Ремо) посол Соединенных Штатов в Лондоне передал лорду Керзону ноту о «прискорбном впечатлении, которое произвел на Америку тот факт, что власти правительства Ее Величества в Ираке благоприятствовали английским нефтяным компаниям, которые не были соединены с американскими компаниями, и что Великобритания тайно готовила эксклюзивный контроль над нефтью этого региона». Лорд Керзон ответил ему 9 августа. Конфликт не успокоился до 1922 года, когда были заключены концессии между Англо-Персидской компанией и «Стандард Ойл». (Примечание автора). См. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 288. (Примечание М. Ларе).

570

В ноябре 1919 года. Анри Гуро (1867–1946), выпускник Сен-Сира, сделал карьеру в Судане, затем в Марокко. Во время Первой мировой войны он командовал дивизией в Аргонне, затем корпусом в Дарданеллах. Во главе армейского колониального корпуса в Шампани он разгромил последнее германское наступление в этом секторе и перешел в победоносное контрнаступление в июле 1918 года. Верховный комиссар Сирии (1919–1923), он подавил восстания в Дамаске и Киликии.

571

См. Britain, France and the Arab Middle East, стр.198–199; T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.225.

572

4 октября 1919 года.

573

Заметим, что это выражение применялось и по отношению к самому Мальро, без пренебрежительного оттенка, определенными лицами, которые знали, о чем говорят.

574

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.226–229.

575

Главу ХХХ так же трудно отследить, как и предыдущую, как и Loyalties Арнольда Уилсона, который мог служить ему источником информации (см. стр.177–310). Мальро продолжает следовать без предупреждения из Сирии в Ирак и из Ирака в Сирию и, кажется, почти намеренно скрывает хронологию, бесконечно совершая экскурсы в прошлое, воздерживаясь от датировки. Также он сбивает с толку читателя и воздерживается от всякого целостного взгляда на события 1919 и 1920 года. Возможно, редактирование этой главы было ему так же скучно, как и предыдущей, поскольку Лоуренс здесь практически не появляется, лишь упоминается?

576

Он выехал, вероятно, 21 декабря 1919 года (после того, как несколько раз задерживался) и прибыл 14 января 1920 года. Встреча с генералом Гуро была не первой. Первая встреча неожиданно состоялась в Париже. Фейсал был представлен Гуро, которому прочили место верховного комиссара в Сирии. Шок был для Фейсала сильным. Авторитарная и почти воинственная речь Гуро еще больше усилила эффект.

577

См. Britain, France and the Arab Middle East, стр.207–208.

578

22 января 1920 года.

579

См. Sir Hubert Young, The Independent Arab, London, John Murray, 1933, стр.301; и T.E.L. in Arabia and After, стр.395.

580

В декабре 1919 года.

581

Мальро, видимо, путает это событие с первой гражданской оккупацией Дейр-эз-Зора в декабре 1918 года. Другая была в декабре 1919 года, и вслед за последней совершилась, через несколько дней, эвакуация войск. См. Loyalties, т. II, стр.228–229.

582

Ошибка отзывается: поскольку этот вывод войск произошел в январе 1920 года, прошел год и несколько дней, а не несколько дней.

583

См. The Arab Awakening, стр.304, и Britain, France and the Arab Middle East, стр.216.

584

См. Britain, France and the Arab Middle East, стр.218.

585

См. The Independent Arab, стр.305. Фиуме — прежнее имя Риеки, главного порта Хорватии, который итальянское правительство и его союзники во время мирной конференции выделили из Австро-Венгрии с намерением включить в югославское государство, которое следовало основать. 12 сентября 1919 года Габриэль д’Аннунцио (1863–1938), который объявил о вступлении Италии в войну на стороне союзников, повел себя геройски и сам, после заключения мира национальным лидером, занял Фиуме с менее чем тремя сотнями добровольцев. Принятый с восторгом итальянским населением, он остался там «комендантом», и, бросая вызов крупным державам, объявил «итальянское регентство Варнаро» 8 сентября 1920 года. На рождество 1920 года, тем не менее, правительственные итальянские силы обстреляли его штаб-квартиру, и три дня спустя он отрекся от власти. Но даже после этого его поступок поднял интерес итальянцев к этому городу. Несмотря на то, что инцидент в Фиуме дал старт фашизму в Италии, д’Аннунцио не имел никакого влияния на итальянскую политику после 1920 года.

586

В августе 1920 года.

587

От имени сэра Эдгара Бонэм-Картера.

588

До апреля 1920 года, поскольку решения в Сан-Ремо были приняты 23 и 25 апреля.

589

Первые телеграммы, в которых было приведено содержание рапорта комиссии Бонэма, были направлены 19, 20 и 22 марта 1920 года. Лишь 27 апреля, уже после конференции в Сан-Ремо, было послано подробное резюме рапорта, текст которого можно найти в Loyalties, том II, стр.242–247.

590

См. The Arab Awakening, стр.306–307.

591

Там же, стр.306.

592

Жакерия — крестьянское восстание; собственно Жакерия имела место во Франции 1358 года, на фоне бедственного положения, в котором оказалась страна в результате Столетней войны с Англией. (Примечание переводчика).

593

См. Loyalties, т. II, стр.249.

594

Там же, стр.250.

595

Полный текст речи Уилсона см. Loyalties, т. II, стр.255–257.

596

См. там же, стр.273; приводится дата — 4 июня 1920 года и ужасающие подробности.

597

The Letters of T. E. Lawrence, стр. 322.

598

См. The Arab Awakening, стр.307.

599

Антиливан — горная цепь, протянувшаяся с юго-запада на северо-восток между Ливаном и Сирией. Граница Сирии и Ливана проходит в основном по верхней части горной цепи. Южная оконечность гор находится на территории Голанских высот. (Примечание переводчика).

600

См. The Arab Awakening, стр.308.

601

См. The Arab Awakening, стр.308; имя его было Юсуф аль-Азме.

602

Об этом решающем эпизоде Мальро упоминает ненормально кратко. См. The Arab Awakening, стр.309, а также генерал Катру (Catroux), Deux Missions au Moyen-Orient (1919–1922), Plon, 1928, стр.20–26.

603

С августа 1919 года по январь 1920 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.247–248, 294.

604

Точного текста конференций Лоуэлла Томаса не существует. Их автор, у которого об этом спросили несколько лет спустя, признался, что не может, учитывая многочисленные новые варианты представлений, записать его. Отрывки, приведенные Мальро, содержат довольно правдоподобные адаптации нескольких отрывков из книг Лоуэлла Томаса. Первый в большой степени вдохновлен статьей Томаса в T. E. Lawrence by his Friends, стр.206, но он не воспроизводится точно. Книги Лоуэлла Томаса о Т. Э. Лоуренсе: With Lawrence in Arabia, The Boy’s Life of Colonel Lawrence, The Campaigne of Colonel Lawrence (1916–1919), London, Hutchinson & Co, 1933.

605

Прямая улица (сейчас улица Мидхат-паши) — главная улица старого Дамаска, пересекающая его с востока на запад; упоминается в Библии в связи с обращением апостола Павла. Прямизна ее относительна — как замечал Марк Твен: «Улица, называемая Прямой, несколько прямее штопора, но не сравнится в прямизне с радугой». (Примечание переводчика).

606

The Campaigne of Colonel Lawrence, стр.162–168.

607

Успех «Трех мушкетеров» в глазах Мальро богат поучительными сторонами. О них говорится в «Зеркале лимба» («Веревка и мыши»).

608

См. T. E. Lawrence by his Friends, стр.205.

609

Если полагаться на F.R.U.S, т. III, стр.891, ответ Фейсала был таковым: «он не может привести точную цифру, но, включая армию Хиджаза, арабы могут выставить около 100000 человек».

610

См. «Семь столпов мудрости», глава LXXXIII.

611

Вопрос о количестве ран Лоуренса мог бы заполнить много страниц. В «Семи столпах мудрости» упомянуто много его ранений, но их куда меньше, чем пятьдесят девять. Некоторые из них могут быть поставлены под сомнение. Многие из них, тем не менее, абсолютно бесспорны.

612

См. Лидделл-Гарт: «Уингейт запросил для него Крест Виктории, но обстоятельства не предполагали условий, при которых обычно присваивался этот орден». (T.E.L. in Arabia and After, стр.259). Роберт Грейвс спрашивал Лоуренса об этом, и последний ответил ему: «Я был сделан кавалером Ордена Бани за взятие Акабы, и повышен в чин майора, чтобы соответствовать условиям его назначения. Уингейт вскоре запросил для меня Крест Виктории, но, хотя он договорился, к моему огромному облегчению, ему отказали. Из моего рапорта Клейтону не вытекало того индивидуального подвига, который необходим для получения Креста Виктории. Им награждают не за хорошую штабную работу или за разумное командование, а за храбрость, засвидетельствованную в сражении — а я не был участником сражений» (T.E.L. to his Biographers, т. I, стр.93). Р. Грейвс также замечает: «Он веселился по поводу того, что запрос Уингейта был отклонен по технической причине, что «ни один вышестоящий офицер не мог служить свидетелем».

613

Трудно утверждать, что скромный младший лейтенант, который начал войну в египетском бюро, через два года мог действительно мечтать о рыцарстве и чине генерала. Но Лоуренс не мог преодолеть в себе эти мечты (см. «Семь столпов мудрости», глава CIII: «Странно, мне вспомнилось, как четыре года назад я собирался к тридцати годам стать генералом и удостоиться рыцарства. Эти преходящие почести (если я переживу следующие четыре недели) теперь были в пределах моей досягаемости — только вот чувство фальшивого положения среди арабов излечило меня от незрелых амбиций; оставив мне лишь стремление к доброму имени в обществе»).

614

Вариант автора: Все это было почти точным, несмотря на инстинктивное соскальзывание к общим местам, которое отмечает всякую легендарную личность, несмотря на принижение великого шерифа, Фейсала, Ауды, до состояния верных теней. Чтобы сделать из Лоуренса персонажа легенды, достаточно было рассказывать не об арабском восстании, а только о Лоуренсе, но ведь он и был предметом оратора. Поэтому совпадение с фактами было разрушено: подлинные действия Лоуренса испытали [текст обрывается]. Очевидна ироничность документального свидетельства Лоуэлла Томаса. Лоуренс не заслуживал ее, когда «Семь столпов» не были еще опубликованы, и когда легенда — возможно, правдивая — показывала Лоуренса сидящим в Дамаске под его собственной фотографией на афише, где устанавливалась цена за его голову. Приписывание Лоуренсу победы в Петре, одержанной Мавлюдом в его отсутствие, было единственным неточным фактом из всех, имевших какое-то значение. Томас не был выдумщиком: правда позволяла ему рассказывать о последовательности высоких деяний. Они были часто отделены друг от друга месяцами ожидания и скуки — иногда поражений — но он не ставил целью точно расположить их во времени. Ему было достаточно только рассказать о них так, как будто они постоянно следовали друг за другом, чтобы они приобрели свой легендарный характер. Мало есть жизней, даже заурядных, пересказ которых не превратился бы в роман; величайший враг романтичности — это время. А здесь шла речь о легендарной жизни. / Наконец, всякий оратор знает, что тональность — мощное средство метаморфозы. Не только тональность голоса. В картине Томаса рисунок был более точным, чем ценности. Он не отрицал роль денег в арабском восстании, он сообщал о ней, но мимоходом, отводя первостепенное значение проповеди Лоуренса.

615

«Семь столпов мудрости», посвящение.

616

Вероятно, только на несколько дней во время войны. Джон Мэк пишет: «Два раза во время двух недель, которые Томас провел в Аравии» (A Prince of Our Disorder, стр.275).

617

См. T. E. Lawrence by his Friends, стр.209, статья Лоуэлла Томаса.

618

Членом колледжа (англ.)

619

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 274.

620

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья Роберта Грейвса, стр.328.

621

См. T.E.L. to his Biographers, т. 1, стр.15–16.

622

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья Роберта Грейвса, стр.328.

623

25 июля 1920 года.

624

См. M. Lares, «Images etniques et concepts de race chez Lawrence d’Arabie», стр.113–127.

625

Упоминания об Алленби в «Семи столпах мудрости» неисчислимы. Самые важные, которые лучше всего отражают восхищение (не лишенное также трезвости), которое испытывал Лоуренс к своему главнокомандующему — см. главы LVI, LXIX, LXXXII, XCVIII, CIII).

626

См. «Семь столпов мудрости», глава LVII.

627

«Семь столпов мудрости», глава CIII.

628

Там же, глава I.

629

См. там же, глава CXIII.

630

Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава I.

631

Эта оригинальная шутка была проделана с Достоевским 21 декабря 1849 года. Если не это было причиной его припадков эпилепсии, то, по всей видимости, как минимум их усилило. Этот образ так потряс Мальро, что он использует его не только здесь, но и в исключенных фрагментах «Демона абсолюта». До такой степени, что можно поставить под вопрос правдивость эпизода в «Антимемуарах», когда он рассказывает, что его поставили перед немецкой виселицей, когда взяли в плен, 22 июля 1944 года, и он «разразился бесконечным смехом», «не веря в это на самом деле». Вспоминал ли он опыт Достоевского, когда писал об этом эпизоде? (см. «Зеркало лимба»).

632

Страдание невинного ребенка (выражение, слишком освященное временем, и удивительно, что Мальро ставит его во главу угла: много ли есть виновных детей?) — одна из многочисленных навязчивых идей автора. Этот образ появляется и здесь, в главе XXXIV, а также в отвергнутых фрагментах, и семь раз встречается в «Зеркале лимба». См. анализ Gaёtan Picon, пораженного этой страстью Мальро, Dostoievski et les letters françaises, Actes du colloque (Dost.1974), de Nice, reunis et presentes par Jean Onimus, Nice, Ed. Centre du XX siecle, 1981, 8 ed., стр.114. (Примечание М. Ларе). Цитата не является точной (см. «Братья Карамазовы», часть вторая, книга пятая, гл. IV), в частности: «Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к «боженьке»! (…) И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами!» (Примечание переводчика).

633

«Семь столпов мудрости», глава I.

634

Там же, глава CIII.

635

Там же, глава I.

636

См. там же, глава I и CIII.

637

Мальро, скорее всего, основывает это заключение на статье Л. Ч. Вулли в T. E. Lawrence by his Friends, см. стр.89, где тот, после упоминания о скандале со статуей Дахума, пишет: «он не был извращенцем ни в каком смысле слова; на самом деле, у него был в высшей степени чистый ум», упоминая далее о его толерантности к гомосексуальности греков благодаря классическому образованию, о том, что он описывал «арабские ненормальности без обиняков и не без сардонического юмора» и не опровергал того, что говорилось среди арабов о них с Дахумом, из-за того, что любил шокировать и развлекался этими слухами. В целом его высказывания способны скорее посеять сомнения, чем их развеять. Также Мальро мог основываться и на других отрывках из T. E. Lawrence by his Friends и другие мнения: например, Арнольд Лоуренс писал, что его брат с радостью принял бы счастливый брак (стр.592). Однако вряд ли при жизни Лоуренса (и вскоре после его смерти) кто-нибудь, не имеющий целью дискредитировать его, стал бы в печати предполагать за ним то, что до 1967 года в Англии могло повлечь за собой уголовное преследование (а во Франции уже с 1810 года не могло). Впервые возможность гомосексуальности Лоуренса предположил Ричард Олдингтон в биографии 1962 года, именно с целью развенчивания легенды о нем как о национальном герое. По вопросу о сексуальности Лоуренса было сломано немало копий, и дело усложняется тем, что, если есть убедительные свидетельства и документальные подтверждения мазохистских практик со стороны Лоуренса (о которых Мальро в то время знать не мог, так как в печати о них стало известно после 1969 года), то нет ничего подобного относительно его добровольных сексуальных связей с кем бы то ни было. Сам он в своей переписке чаще всего заявляет о том, что не имел никакого опыта в области половых отношений и не собирается приобретать, при этом в целом однополые отношения упоминает скорее с симпатией, а между мужчиной и женщиной — с антипатией (особенно, что касается рождения детей). См., например, The Letters of T. E. Lawrence, стр. 414–416, 652, 728, а также письма и цитаты, приводимые в A Prince of Our Disorder, стр.421–427 — правда, последних Мальро видеть не мог). Из высказывания Мальро также не следует выводить, что никто из современников Лоуренса не упоминал о его предполагаемых гомосексуальных наклонностях, хотя бы в частных бумагах; например, см. Middle East Diary, запись от 20 ноября 1955 года, и Fred Crawford Richard Aldington and Lawrence of Arabia: a cautionary tale, Southern Illinois University Press, 1988, стр.191–192 (дневниковые записи леди Кэтлин Скотт от 26 февраля и 11 мая 1921 г.) Морис Ларе в своих комментариях этого пункта не касается. (Примечание переводчика).

638

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья матери Т. Э. Лоуренса, Сары, стр.27. Мальро вспоминает ее не совсем точно. После несчастного случая Лоуренс остался в школе до 13 часов, когда заканчивались утренние уроки, но, по всей видимости, не стоит даже вопроса о том, чтобы он возвращался туда после полудня. Он вернулся лишь три месяца спустя.

639

См. «Семь столпов мудрости», глава CIII.

640

Вопрос о том, «сходил ли Лоуренс за араба», слишком часто ставился, поэтому важно отметить, что Лоуренс никогда не пытался делать это более-менее долго. Одно то, что он в Аравии брился, сводило бы на нет любую попытку сойти за араба. Вопрос о «переодеваниях» Лоуренса оставляет широкое поле для исследований (до того, что он переодевался в британскую форму, в гражданскую одежду, в араба, в цыганку, выступал в качестве черкеса или обитателя Среднего Востока, плохо говорящего по-арабски…)

641

В оригинале: «образ эпинальского оттиска» — разновидности лубочных картинок, которые производились в городе Эпиналь на востоке Франции. (Примечание переводчика).

642

«Семь столпов мудрости», глава CIII.

643

См. там же, глава CXXI–CXXII.

644

Внезапно мы оказываемся в июне-июле 1920 года. Этот абзац можно соединить с окончанием главы ХХХ.

645

Это была пятая политическая статья Т. Э. Лоуренса, «О Месопотамии», важная, потому что открыла знаменательную серию статей, которая продолжалась до октября 1920 года. Эта серия статей оказала глубокое влияние на общественное мнение и внесла, несомненно, немалый вклад в желание Уинстона Черчилля обратиться, после того, как сам он принял ответственность за Средний Восток, к тому, кто выступал единственным подлинным специалистом по этому региону.

646

Мальро продолжает запутывать читателя. Можно считать, что эта глава лучше бы встала на место, если бы она была ближе к главам XXIX и XXX, возможно, даже включена в них. Воспроизведенные пространные политические статьи Т. Э. Лоуренса, тогда бы, наконец, прояснили события.

647

The Letters of T. E. Lawrence, стр.306–308.

648

Иронизирует ли Лоуренс, или он в курсе меморандума от 19 февраля 1920 года? Генеральный штаб предложил вывести войска из Месопотамии, Черчилль спросил Тренчарда, готов ли он за это взяться. Он думал о том, чтобы использовать удушающие бомбы, которые не приводили бы к смерти, но выводили бы из строя, «чтобы использовать их в предварительных операциях против мятежных племен» (Knightley and Simpson, Secret Lives of Lawrence of Arabia, где указан единственный источник этой фразы — «документы и личные бумаги генерала сэра Хью Тренчарда»).

649

Лорд Эвелин Кромер (1841–1917) — английский колониальный деятель, состоял частным секретарем вице-короля Индии, представителем английских кредиторов в «Кассе государственного долга» Египта, а с 1883 по 1906 год был резидентом Британии в оккупированном ею Египте. (Примечание переводчика).

650

The Letters of T. E. Lawrence, стр.311–315.

651

См. Loyalties, том II, стр.282–283.

652

«Месопотамия», третья из серии статей о Месопотамии.

653

The Letters of T. E. Lawrence, стр.311.

654

Было решено, что сэр Перси Кокс должен был вернуться туда в качестве верховного комиссара в следующем октябре, чтобы сформировать там временное правительство из знатных арабов. (Примечание Т. Э. Лоуренса к статье).

655

The Letters of T. E. Lawrence, стр.315–317.

656

См. Loyalties, том II, стр.321. Передача власти состоялась 4 октября 1920 года.

657

После этой фразы одновременно забавно и поучительно прочесть долгий рассказ А. Т. Уилсона (там же, стр.337–341) о визите Накиб Саида Абдул-Рахмана, в конце которого на вопрос Уилсона тот торжественно заверил его, что, скорее по религиозным, чем по личным причинам, никогда не согласится он стать главой государства! Но он согласился стать первым премьер-министром Фейсала в сентябре 1921 года.

658

См. T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.408–409.

659

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья Уинстона Черчилля, стр.193.

660

Там же, стр.194 (фраза приводится в косвенной речи).

661

См. там же, стр.194–195.

662

На самом деле — 15 сентября 1919 года (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.288–291).

663

Там же, стр.290.

664

См. T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.409.

665

Сэр Хью Тренчард.

666

См. письмо Т. Э. Лоуренса лорду Уинтертону, 22 апреля 1920 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.302–303).

667

Мальро еще раз возвращается назад — в то время как предыдущие главы уже довели нас до октября 1920 года, Лоуренс вернулся в Оксфорд в августе 1919 года.

668

На территории Колледжа Магдалины в Оксфорде находится Олений парк, где на лугу действительно живет стадо оленей. (Примечание переводчика).

669

См. T. E. Lawrence by his Friends, Роберт Грейвс, стр.329–330.

670

Который собирались создать (примечание автора).

671

См. The Independent Arab, стр.323–325.

672

В декабре 1920 года. См. T. E. Lawrence by his Friends, Уинстон Черчилль, стр.197; Черчилль передает это высказывание так: «Как! Вы хотите надеть узду на дикого осла из пустыни?» См. также этот известный эпизод: там же, Ральф Ишэм, стр.301–302, The Letters of T. E. Lawrence, стр.322–323, T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.254–255.

673

См. T. E. Lawrence by his Friends, У. Черчилль, стр.197–198.

674

Он был провозглашен конституционным монархом Сирии (включая Ливан и Палестину) Сирийским конгрессом в Дамаске 8 марта 1920 года.

675

Возможно, это относится к Loyalties, т. II, стр.107–108 и 305–306.

676

См. The Independent Arab, стр.323–325.

677

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.253–257. Абдулла ничего не говорил о подобном соглашении в этот период. Лишь шесть месяцев спустя (25 мая 1921 года) в его «Мемуарах» находится упоминание о беседе с Лоуренсом по этому вопросу. См. Memoires of King Abdullah of Transjordan, ed.Philip P. Graves, London, J. Cape, 1950, стр.200–201.

678

Никакого официального документа, относящегося к этим переговорам, не обнаружено. По всей видимости, Лоуренс сообщил Абдулле только об отказе Лондона признавать его королем Ирака. Абдулла мог ждать своего королевства лишь от успеха восстания: тогда оно уже заканчивалось. Англия могла выбрать короля за пределами семьи Хуссейна, и со стороны Абдуллы было умнее попытаться найти какую-нибудь корону на арабских территориях, контролируемых англичанами, поддерживая Фейсала и Лондон, чем пытаться сделать это одному. Переговоры прошли не без труда, потому что Абдулла опубликовал в газете Мекки «Кибла» статью о своих правах на Багдад и отречение Фейсала; и он претендовал на то, чтобы Лоуренс предложил или пообещал ему английскую помощь в отвоевании Сирии взамен его отказа от Багдада; это было неубедительно. (Примечание автора). См. Memoires of King Abdullah of Transjordan, стр.203, сноска 1 на стр.204. (Примечание М. Ларе).

679

6 марта 1921 года.

680

Уильям Эдмунд Айронсайд (1880–1959) — британский военный, в 1921 году командующий британскими войсками в Персии. Гарри Сент-Джон Б. Филби (1885–1960) — ученый-арабист, орнитолог, писатель, офицер британской разведки, сменивший Лоуренса как представитель Британии у короля Хуссейна. (Примечание переводчика).

681

Отметим, что Мальро пропускает продолжение конференции в Каире (с 6 по 24 марта 1921 г.). См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.328.

682

См. A Crackle of Thorns, глава III, стр.18–28.

683

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.259, сноска 46.

684

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.259–260.

685

Об этом эпизоде необходимо прочесть Memoires of King Abdullah of Transjordan, стр.188–211 и A Prince of Our Disorder, стр.297–316.

686

См. Catroux, Deux Missions au Moyen-Orient (1919–1922), стр.224, и Memoires of King Abdullah of Transjordan, стр.188–189.

687

Отсылка к «Житейским воззрениям кота Мурра» Э. Т. А. Гофмана (благодарность профессору Ж. Буасселю из университета Монпелье, которому я обязан этим пояснением).

688

См. T. E. Lawrence by his Friends, статья М. Х. Кута. Мальро сгладил этот эпизод. Вот его полный перевод: «… в Газе мы были шумно приняты толпой, которая кричала по-арабски «Да здравствует министр», а также за Англию, но главным их криком, который дошел до абсолютного неистовства, был: «Долой евреев» и «Перерезать им глотки». Мистер Черчилль и сэр Герберт были восхищены приемом, нимало не подозревая, что именно они кричали. / Лоуренс, очевидно, понимал все и рассказал это мне, но мы держались очень спокойно. В целом ситуация внушала ему серьезные опасения» (стр. 236).

689

См. A Prince of Our Disorder, стр.301.

690

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.259–263.

691

См. A Prince of Our Disorder, стр.301.

692

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.329.

693

Некоторые подробности, которые последуют (до конца главы) могут исходить от Philip W. Ireland, Iraq. A Study in Political Development, London, Cape, 1937. Но большинство исходит от The Letters of Gertrude Bell, ed.Lady Bell, London, Ernest Benn, 1927 (см. том II, стр.599–616, 619–621 и 628–629).

694

См. The Letters of Gertrude Bell, стр.602.

695

См. The Letters of Gertrude Bell, стр.610. Мисс Белл осуществляла эту преподавательскую работу с помощью Корнуоллиса.

696

См. там же, стр.614. На самом деле мисс Белл не указывает размеров знамени, но его можно видеть на фото, стр.614 и 616. Что до цифры пять, относящейся к другой вещи, не потому ли она появилась, что Мальро, читавшему слишком быстро, показалось, что она относится к размеру знамени?

697

25 июля 1921 года.

698

Следует учесть, что другими кандидатами на престол были Накиб из Багдада (он был признан непригодным по возрасту — 80 лет) и Саид Талиб, известный в Ираке политический деятель, который единственный был способен противостоять Фейсалу (его депортировали из страны по сфабрикованным британцами обвинениям). (Примечание переводчика).

699

См. The Letters of Gertrude Bell, стр.619–621, а также A Prince of Our Disorder, стр.301–302.

700

Предыдущая глава завершается концом августа 1921 года. Эта глава начинается февралем 1922 года. Мальро продолжает пользоваться методом флэшбэка, который позволяет ему представлять нам одновременно события, которые разворачивались между этими двумя датами, и состояние души Лоуренса на протяжении этого периода.

701

24 декабря, когда Лоуренс вернулся в Лондон. В действительности ее события имели место между окончанием конференции в Каире и этой датой. Они занимают часть этой главы.

702

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.330. Лоуренс писал Эрику Кеннингтону 12 июня 1921 года: «Я пригвожден к месту, исчерпан и очень печален».

703

Он вступил в должность в феврале 1921 года и надеялся не оставаться чиновником больше года. Действительно, он оставался им приблизительно девятнадцать месяцев, очевидно, по настоянию Черчилля.

704

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.332–333.

705

Об этом посольстве см. T.E.L.in Arabia and After, стр.413; A Prince of Our Disorder, стр.305–306; T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.264–268, и в издании той же книги Atelier de Lille III, 1978, стр.639–642, полный рапорт капитана Депюи (Depui), единственного офицера, обращенного в Ислам, из всей французской армии того периода, который присутствовал на некоторых переговорах, или, по крайней мере, на нескольких встречах Лоуренса и короля Хуссейна. Об этом капитане Депюи, личности достаточно темной, о которой генерал Катру (Catroux) судит сурово, но довольно справедливо, см. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.152–154, 157, 268,430 и 512. Его рапорт, датированный 25 сентября 1921 года, адресован напрямую Бриану, тогда президенту Совета министров и министру иностранных дел. Депюи (который также носил имя шейх Ибрагим) действовал так, как распоряжалось французское консульство в Джедде.

706

Король Убю — персонаж цикла гротескных пьес французского авангардиста Альфреда Жарри (1873–1907), домашний тиран, волею судеб превратившийся в диктатора, которого свалившаяся на него власть делает чудовищем. (Примечание переводчика).

707

Бэзил Лидделл-Гарт не раз видел это, см. T.E.L.in Arabia and After, стр.413.

708

См. T.E.L.in Arabia and After, а также рапорт Т. Э. Лоуренса «Восстановление Аравии», The Letters of T. E. Lawrence, стр.267.

709

См. The Arab Awakening, стр.331–332.

710

Лоуренс хорошо знал эти оговорки, поскольку сам их переводил. См. The Times от 10 июня 1936 года, которая содержит статью Chaim Weizmann, «Arabs and Zionists — The Pact of 1919», где приведено факсимиле перевода Лоуренса: «Если арабы утвердятся согласно условиям, которые я отметил в моей прокламации от 5 января, адресованной государственному секретарю Англии по иностранным делам, я займусь тем, чтобы реализовать различные параграфы этого соглашения. Если будут внесены какие-либо изменения, я снимаю с себя всякую ответственность за неисполнение настоящего соглашения». Дж. Антониус к тому же обвиняет Лоуренса в том, что он смягчил оговорки, и сам приводит другой перевод: «На условии, что арабы обретут свою независимость, как это выражено в моем меморандуме от 4 января 1919 года Министерству иностранных дел правительства Великобритании, я присоединяюсь к нижеследующим статьям. Но если будет внесено малейшее изменение, или если какой-либо малейший пункт будет исключен, я не буду связан ни одним словом настоящего соглашения, которое будет считаться аннулированным, не имеющим силы и значения, и я снимаю с себя всякую ответственность за это» (The Arab Awakening, приложение F, стр.439).

711

См. Lawrence and the Arabs, стр.397 и 401–402.

712

22 сентября 1921 года.

713

Вариант автора: И, кроме того, для него теперь мало что имело значение. Он знал, что, если его собственная внутренняя обреченность неумолимо повторяется, то судьба не сдает человеку два раза одни и те же карты. Он покончил с Аравией — со всякой Аравией. Он был слишком близок к провалу, чтобы не быть яростно одержимым в Париже и в Лондоне малейшим шансом преодолеть его; но он оказался перед лицом запятнанной победы. Его воля, его суровость были удовлетворены. Ни арабы, ни он сам не оказались обманутыми. Обещания, данные полковником Лоуренсом, не были отметены. Но от апокалипсиса вади Сафра, от братской восторженности в походе на Дамаск до хитроумной коронации Фейсала путь был долгим (слишком велико расстояние). / Из тех, кто носит на себе лучезарный знак надежды и юности, кого времени не удалось превратить в мертвеца? Если таково лицо победы, то до чего же оно напоминает лицо поражения, за исключением желания победить и тщеславия победителей! / И у этой воли даже не было цели. Изгонять Хуссейна — не он его изгонял, а английская политика — было более смехотворным, чем печатать стихи в уединении, потому что по поводу значения ручной типографии никто не обманывается, прежде всего, не обманывался он сам. Отправиться назавтра вести переговоры с каким-нибудь афганским королем — возможно, вместо лорда Керзона? Его жизнь на ближайшую перспективу, со всем тем, что он презирал, принадлежала той же ничтожности. Как очень многие интеллектуалы, Лоуренс был пылко предан своей стране, когда она была под угрозой, и значительно меньше — когда она победила. / Дальнейшие фрагменты вариантов — см. начало главы XXXVI.

714

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.332.

715

См. T. E. Lawrence by his Friends, У. Черчилль, стр.199.

716

См. выдержки из рапорта Т. Э. Лоуренса от 24 октября 1921 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.334.

717

См. письмо Т. Э. Лоуренса Эрику Кеннингтону от 1 октября 1921 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.333. Трудно утверждать, что эта фраза относится к деятельности Лоуренса, которая должна была прекратиться (переговоры с Хуссейном, политическая судьба которого была в каком-то роде обречена его отказом подписывать соглашение, предложенное ему Великобританией — и та фактически позволила ибн Сауду разбить Хуссейна в 1923 году) или к тому, что должно было начаться: побудить Абдуллу считать эксперимент прекращенным. Это был изначальный замысел Лоуренса, а не подстрекательства Лондона. Но на месте ему хватило смелости изменить политику в свете своих инспекций, и он объявил в Лондоне, который принял предложения, что ему кажется предпочтительнее поддержать Абдуллу на троне и утвердить его власть, признав независимость Трансиордании. Об этой фазе политической деятельности Лоуренса см. Aaron Kleiman, The T. E. Lawrence P.U.Z.Z.L.E, Stephen E. Tabachnik ed., Athens, The University of Georgia Press, 1984, «Lawrence as Bureaucrat», стр. 243–268. См. также A Prince of Our Disorder, стр.307, где автор считает, что слова «прекратить этот фарс» применяются к Абдулле.

718

Выехав из Аммана 8 декабря 1921 года, Лоуренс прибыл в Лондон 24 декабря.

719

Он согласился наконец 12 июля 1922 года.

720

См. Portrait of T. E. Lawrence, стр.178–183.

721

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.332.

722

Франсуа де Ларошфуко, максима 26.

723

Вероятно, написанного в конце марта 1916, см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.201.

724

Вариант автора: Археология предрасположила его к этому. Больше, чем последовательность цивилизаций, фундаментально различных между собой, чем осязание тысяч форм жизни, соприкасающихся друг с другом мертвых богов, — больше, чем все это, ничто не заставляет нас ощутить то, что есть эфемерного и в нас, увидеть, как сходят в небытие исторические декорации — и наша тоже сойдет. Этот взгляд последнего суда, приносимый цивилизацией, в которой мы живем — интеллектуальное искушение нашего века. Что такое скептицизм великих душ предыдущего века, которые верили в греческое чудо и в прогресс, рядом с тем трагическим скептицизмом, инициатором которого был, несомненно, Ницше, и который относится к самому бытию человека, брошенного в свою фундаментальную тоску толчками последовательных метаморфоз? Без снисходительного света туманностей прошлое, сущность которого навсегда для нас утеряна, делает все настоящее абсурдным, то есть состоящим из поступков, в которые люди вовлекаются целиком, и все же тщетных — они могли бы быть другими, и были когда-то, где-то, — они не были обязательными, лишь условными и предназначенными небытию. (Много неоконченных фраз). [Лоуренс] встречал другую цивилизацию, живую, и был вовлечен в нее до глубины души, переживая интенсивный опыт, не только интеллектуальный, но и патетический, в Каркемише; когда она простиралась, развертываясь в ночи прошлого, то образовывала созвездие неизвестных Аравий, и это делало его теперешнюю связь с английской жизнью такой же случайной, как была бы связь его с жизнью Вавилона. Вернуться из страны, запятнанной вечностью, после столь долгого времени, оттуда, где женщина не берется в расчет, чтобы обнаружить Европу — в глазах человека, достаточно отделенного от вещей, чтобы инстинктивно искать в них сущностную абсурдность, это приключение более острое, чем много раз переодетым выходить за линию фронта.

725

Это смелое утверждение вызвало, по всей видимости, немало усмешек, но предсказание оправдалось.

726

Письмо сэру Джону Шекберу от 4 июля 1922 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.344.

727

Лоуренс заявлял, что адресовал Черчиллю около десятка писем с прошением об отставке.

728

См. письмо Эдварду Гарнетту от 26 августа 1922 г. (The Letters of T. E. Lawrence, стр.310), Сидни Кокереллу от 19 марта 1924 года (стр.404), Э. М. Форстеру от 29 сентября 1924 года (стр.413), Дж. Б. Экрсу от 15 января 1926 года (стр.437–438) и Эдварду Гарнетту от 1 декабря 1927 года (стр.493).

729

The Letters of T. E. Lawrence, стр.294. На самом деле Лоуренс писал это не Черчиллю, а сэру Джону Шекберу из Министерства по делам колоний.

730

Несомненно, нет смысла применять это выражение к самому Мальро, поскольку, если он действительно «проскользнул» в министры, нельзя сказать, что так же он проскользнул «в политики».

731

См. предисловие к «Семи столпам мудрости».

732

См. письмо к Эдварду Гарнетту от 1 декабря 1927 (The Letters of T. E. Lawrence, стр.494), Ральфу Ишэму от 22 ноября 1927 года (стр.489–490) и Сидни Кокереллу от 22 октября 1923 (стр.383). Еще раз у Мальро в одной цитате, относительно краткой, сжато присутствует содержание по меньшей мере трех разных отрывков из писем Лоуренса.

733

В очень длинном письме Эдварду Гарнетту, от 1 декабря 1927 года, по поводу рецензии на «Семь столпов», которую Герберт Рид опубликовал в The Bibliophile’s Almanack for 1928, Лоуренс замечал: «Разве не смешно, что он измеряет по меркам эпопеи мою повседневную хронику. Я никогда не называл ее эпопеей; никогда не думал о ней как об эпопее; насколько я знаю, никто другой этого тоже не делал» (The Letters of T. E. Lawrence, стр.495). (Примечание М. Ларе). См. также «Семь столпов мудрости», глава XCLIX: «А теперь, как будто в насмешку, мне, вовлеченному на место деятеля в Арабском восстании, предлагалась готовая эпическая тема для твердого взгляда и твердой руки, позволяющая войти в литературу, искусство, требующее наименьшей техники. Но как раз меня привлекала лишь механика дела. Эпос был чужд мне, как и моему поколению. В моей памяти не было ключа к героике, и я не мог чувствовать в себе человека, подобного Ауде». (Примечание переводчика).

734

Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава XXIV.

735

См. письмо к Эдварду Гарнетту от 23 октября 1922 (The Letters of T. E. Lawrence, стр.371). (Примечание М. Ларе). Точная цитата звучит так: «… и когда книга была закончена, и я прочел ее, то, что она не была произведением искусства, стало ясным и бросилось мне в глаза, и я не мог выдержать это, потому что художник — самая гордая из профессий». (Примечание переводчика).

736

Здесь снова Мальро перекомпонует цитату. См. письмо к Бернарду Шоу от 17 августа 1922 (The Letters of T. E. Lawrence, стр.362). Слово second-hand, употребленное Лоуренсом, означает «подержанный», а не «второго сорта».

737

См. «Семь столпов мудрости», главы LVII и CI, и письмо Лоуренса У. Йелю от 22 октября 1929 (The Letters of T. E. Lawrence, стр.670–671).

738

Здесь Мальро снова слишком сгущает текст. Лоуренс в действительности писал Эдварду Гарнетту 9 октября 1922 года: «Я очень упорно работал над этими страницами, но никогда не видел их в перспективе: и я всегда втайне боюсь, что они стали более плоскими, чем VI и VII части (провал с мостом и зимняя война) и могут стать антикульминацией — слабым концом». (The Letters of T. E. Lawrence, стр.368).

739

В феврале 1919 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.235.

740

«Семь столпов мудрости», посвящение. Это весьма странное стихотворение было написано, по всей видимости, отчасти чтобы заинтриговать и сбить с толку читателя. Действительно, Лоуренсу было интересно давать множество разных интерпретаций «С.А.» Одна из них находится в письме Р. В. Бакстону: «С.А. — это тот, кто теперь мертв, и память о котором — источник всего, что я сделал для арабского народа. У меня нет намерения вдаваться в дальнейшие детали по этому поводу» (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.) Другие интерпретации предполагаются в ответах обоим биографам, Роберту Грейвсу и Бэзилу Лидделл-Гарту (см. T.E.L.to his Boigraphers, том 1, стр.16–18,55, том 2, стр. 16, 68,143 и 156. После этого догадки о личности «С.А.» прошли долгий путь. См. The Secret Lives of Lawrence of Arabia, стр.158–164; A Prince of Our Disorder, стр. 97, 189,310–311 и Jean Beraud-Villars, «Dedicace des Sept Piliers de la Sagesse», Cherchers et curieux за март 1970 г., стр.206–208, где приводятся пять различных гипотез. (Примечание М. Ларе). По разным мнениям, под S.A. могли бы подразумеваться Сирия и Аравия (Syria-Arabia), шериф Али (Sherif Ali), некая дама, обозначенная как «ее светлость» (Son Altesse) — например, Фаридэ эль-Акле, что сама она отрицала, принц Фейсал, некая отвлеченная идея, и даже Сара Аронсон (Sarah Aaronsohn), агент сионистской разведки, о знакомстве которой с Лоуренсом сведений нет. Наиболее (если не единственно) правдоподобная версия — что адресатом посвящения является Дахум, которого действительно звали Ахмед (Salim Ahmed, как утверждает у Найтли и Симпсона Том Бомон (Secret Lives of Lawrence of Arabia, стр. 185, 190) или Sheikh Ahmed, как пишет Дэвид Гарнетт в тексте The Letters of T. E. Lawrence (стр.103), см. также A Prince of Our Disorder, стр.97–98, 310–311. Таинственность, окружающую «С.А.», нередко сравнивают с таинственностью «W.H.», адресата шекспировских сонетов. (Примечание переводчика).

741

Как обычно, Мальро представляет в одной цитате собрание разных фраз или предложений, извлеченных из «Семи столпов», и группирует их. На самом деле эти несколько строк исходят из десяти эпизодов в «Семи столпах» (главы I, СIII).

742

См. «Семь столпов мудрости», глава СIII.

743

Там же.

744

Эти два высказывания не являются цитатами. Сходную мысль см. в письме Фредерику Мэннингу от 15 мая 1930 (The Letters of T. E. Lawrence, стр.692).

745

Лоуренс написал несколько хороших отрывков, которые свидетельствуют об этой воле беречь человеческие жизни (см. «Семь столпов мудрости», глава XXVII, ХХХIII).

746

Имеется в виду князь Андрей Болконский («Война и мир»).

747

«Смерть Ивана Ильича».

748

Томас де Торквемада (1420–1498), испанский доминиканец, великий инквизитор Испании с 1983 года, был подлинным организатором Сант-Оффицио; он протестовал против злоупотреблений своих предшественников, но преследовал евреев с такой непримиримостью, что стал символом фанатизма. Он является автором «Инструкций», опубликованных в 1484–1498 году, регулирующих процедуры. Достоевский вводит его в действие «Братьев Карамазовых».

749

Иоанн, VIII, 7.

750

Мудрец принадлежит к этой области: благосклонное или суровое, его господство над своими страстями не может быть применено иначе как во имя истины, будь этой истиной даже уверенность в тщете всех вещей. Мудрец, образ которого Платон на века выразил для людей в Сократе, обязан своей заботе о том, чтобы свидетельствовать свою истину, несколькими знаменитыми неприятностями и основой своего авторитета. И разве не ясно, что Монтень, Ренан, Гёте, хотя защищают свою истину с меньшей стойкостью, но защищают ее с не меньшей убежденностью, чем Паскаль — свою? (Примечание автора).

751

«Семь столпов мудрости», глава СIII.

752

Зосима («Братья Карамазовы») — один из персонажей, в которых, наряду с праведным Макаром («Подросток»), епископом Тихоном (наброски «Бесов»), Алешей («Братья Карамазовы») Достоевский «ищет (…) духовную красоту, которая должна спасти мир» (Pierre Pascal, предисловие к «Идиоту», Bibl.de la Pleiade, стр. XIV).

753

Мохандас (Махатма) Ганди (1869–1948) — один из руководителей и идеологов движения за независимость Индии от Великобритании, ставший духовным лидером нации и провозгласивший философию ненасильственного сопротивления. (Примечание переводчика).

754

Роберт Грейвс несет ответственность за эту басню (см. Lawrence and the Arabs, стр.13). До сих пор не существует, и тем более не существовало в 1890-е годы, ни одной иезуитской школы в данном регионе. Любопытно, что Лоуренс, изучивший каждое слово в рукописи Грейвса, не поправил эту ошибку. Школа, которую посещал Лоуренс — бесспорно, школа Святой Марии, двор которой примыкал к саду Шале дю Валлон, где жила семья Лоуренсов. Есть формальное свидетельство миссис У. П. Х. Моултон, ближайшей их соседки. Две другие религиозные школы в Динаре, Святой Анны (улица Гар) и Святого Иоанна (улица Сен-Энога) находятся в километре и еще дальше от Шале дю Валлон и не согласуются с указанием миссис Сары Лоуренс: «совсем рядом с тем домом, где мы жили». То, что в архивах школы Святой Марии (Динар, улица Жан-Батист-де-ла-Салль, 18) нет никакого следа братьев Лоуренс, неудивительно, так как они не посещали уроков в обычном порядке, а приходили брать определенные уроки по часу в день.

755

См.письмо Дж. Б. Экрсу от 15 января 1926 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.492.

756

Вариант автора: Он мечтал написать книгу об «окружении Христа: Сирия и Палестина с политической, экономической, социальной и т. д. сторон в сороковом году до Иисуса Христа! не упоминая о нем самом… Возможно, это не хуже, чем могла бы быть «Жизнь Иисуса» Ренана, если бы тот исключил центральную фигуру». См. письмо сэру Герберту Бейкеру от 20 января 1928 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.568. (Примечание М. Ларе).

757

См. письмо Эрику Кеннингтону от 6 августа 1934 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.813–814. (Примечание М. Ларе). При этом слово «абсолют» в оригинале не упоминается, выражение звучит как «идеальный стандарт» (ideal standard). (Примечание переводчика).

758

Судьба этой главы отличается от всех других глав «Демона абсолюта». Только ее Мальро опубликовал, под названием «Неужели это было все?», и она выдержала четыре издания на французском с 1946 по 1976 год, три перевода в англосаксонских странах, с 1948 по 1956 год, один из которых появился в престижном обозрении Transition. Хотя она была опубликована в форме статьи, или скорее эссе, этот текст был представлен как фрагмент труда, который должен был появиться в дальнейшем. В конце печатных изданий находится примечание: «Эти страницы представляют собой главу из «Демона абсолюта» (который воспоследует)». Однако Мальро никогда не упускал возможности заявлять (или писать), что рукописи его «Демона» больше не существует: она, вместе с продолжением «Орешников Альтенбурга» («Борьба с ангелом»), уничтожена гестапо или самим автором (по разным версиям). За публикацией последовали многочисленные статьи в прессе. Среди них назовем: Roland P. Caillois, «L’Echec de T. E. Lawrence», Critique, февраль 1948 г., стр.99-107; Maurice Nadeau, «T. E. Lawrence, «valet de chambre de l’ideal», Mercure de France, май 1949 г., стр.124–127, и «Portrait de l’aventurier», Mercure de France, 1 января 1951 г., стр.111–115, представляющий собой этюд о Portrait de l’aventurier Roger Stephane, 1950; Emile Henriot, «Le Portrait d’un aventurier», Le Monde, 21 февраля 1951 г.; Pierre de Boisdeffre, «T. E. Lawrence heritier de Nietzche», Le Journal de Geneve, № 46, 23–24 февраля 1952, переиздан в Des vivants et des morts. Temoinages 1948–1953, Paris-Bruxelles, Editions universitaires, 1954, стр.297–303; «De la legende a l’histoire», L’Information, 11 июня 1955 г., «Le Colonel Lawrence ou la tentation du neant», Etudes, 1 ноября 1955 года, 289, стр.168–182; Etiemble, «Un saint en salopette», Les Temps modernes, ноябрь 1948 года, стр.878–886, перепечатано в Hygiene des Lettres — I. Premiers notions, Gallimard, 1952, chap. «Lawrence d’Arabie», стр.256–268; Gaёtan Picon, «Lawrence et l’innocence de l’action», Gazette des Lettres, 1949, перепечатано в L’Usage de la lecture, Mercure de France, 1960, стр.49–54; Manes Sperber, «T. E. Lawrence et ses deux legends», Preuves, № 55, сентябрь 1955 г., перепечатано под названием «Les Fausses Situations» в Le Talon d’Achille. Essais, Calmann-Levy, 1957, стр.177–214. Трудно поверить, чтобы заголовок книги Jean Beraud-Villars, Le Colonel Lawrence ou la recherché de l’absolu, Albin Michel, 1955 не был вдохновлен утверждениями Мальро, которыми более чем явно вдохновлялся и Роже Стефан.

759

Фрагменты следующей части текста в вариантах автора отнесены к концу главы XXXIV, после слов «оно было окончено».

760

24 декабря 1921 года.

761

Вариант автора:… у него не осталось ни гроша. Не только потому, что он был честен, но главным образом потому, что деньги он презирал. Он боялся их влияния: деньги притягивали все, что он отвергал.

762

В конце ноября 1918 года.

763

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.391.

764

См. там же, стр. 264, 300,351–352.

765

См. письмо Ч. Доути от 23 февраля 1922 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.338.

766

Вариант автора: «Я не большевик, — писал он Даблдею, — но деньги интересуют меня недостаточно для того, чтобы серьезно пытаться их приобрести». См. письмо Ф. Н. Даблдею от 20 марта 1920 г., The Letters of T. E. Lawrence, стр.300–301. (Примечание М. Ларе).

767

Вариант автора: Он считал, что каждый воздействует на людей лишь тем, что он собой представляет. Он вновь появлялся из метаморфозы, иногда жестокой, им восхищались как чудесным иллюзионистом.

768

Вариант автора: Почет? Он насмехался над ним. Возможно, он желал занимать воображение людей, а не быть почитаемым.

769

См. Lawrence and the Arabs, стр.46.

770

В вариантах автора:…рассеянно заинтересованный живописью и музыкой…

771

«Семь столпов мудрости», глава СIII.

772

В вариантах автора: За исключением своей тайной области, казалось, он не соглашался испытывать удовольствие…

773

См. T. E. Lawrence to his Biographers, т.1, стр.16–18,55, т.2, стр. 64, 68,143.

774

Вариант автора: Он смотрел на Англию, как видел Ислам, когда встретился с ним в первый раз, как видел бы Китай или Индию — широкая декорация, вся ориентированная на (неокончено). / То, что цивилизация есть лишь род житейских условностей, мы знаем — но исключаем нашу собственную.

775

«Семь столпов мудрости», глава III.

776

См. Lawrence and the Arabs, стр.46.

777

См. «Семь столпов мудрости», глава LXXX.

778

Мальро хотел сказать «конференция», а не «конгресс» в Каире, 6-24 марта 1921 года.

779

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.350.

780

См. там же, стр.333.

781

Письмо Дж. Б. Шоу от 7 декабря 1922 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.388.

782

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.401, 425.

783

4 июля 1922 года — дата его отставки. Он был зачислен 30 августа того же года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.350–351.

784

См. «Семь столпов мудрости», глава CIII.

785

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.332.

786

См. там же, стр.352.

787

Письмо Дж. Б. Шоу от 19 июля 1927 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.618.

788

Эта глава охватывает период от зачисления Лоуренса в ВВС, 30 августа 1922 года, до 12 март а 1923 года, дня его зачисления в Танковый корпус, а именно, ровно через месяц после его увольнения из ВВС.

789

Этот диалог — довольно театральная реконструкция слухов и замечаний, рассеянных по многим письмам Лоуренса. Последний сам придал им дополнительный каркас в «Чеканке» (1955), стр.84. (Но это не доказывает, что Мальро было известно издание этого текста 1955 года). См. также Lawrence and the Arabs, стр.420.

790

Большинство свидетельств, находящихся в T.E.L. by His Friends, подтверждают, что он был примерным солдатом. Тем не менее, несколько отличается версия Олдингтона, который доказывает, что, как всякий нормальный солдат, Лоуренс, случалось, «пренебрегал некоторыми неприятными обязанностями», слишком невыносимыми или тупыми, и вовсе не искал систематически самых трудных или скучных занятий.

791

Из письма сэра Оливера Суонна, вице-маршала авиации, от 1 сентября 1922 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.313.

792

Лоуренсу, как всем его товарищам поочередно, приходилось исполнять определенное число заданий, особенно отталкивающих. Не следует заключать из этого, что это продолжалось все дни недели.

793

См. письмо Э. Гарнетту от 7 сентября 1922 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.365.

794

Письмо Э. Гарнетту от 23 августа 1922 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.359.

795

Письмо сэру Оливеру Суонну от 1 сентября 1922 года The Letters of T. E. Lawrence, стр.363.

796

См. T.E.L. by His Friends, статья капитана Дж. Э. Кирби, стр.361, и Алека Диксона, стр.367.

797

См. там же, статья А. Э. Чемберса, стр.339.

798

См. T. E. Lawrence by his Friends, Дж. Б. Шоу, стр.244.

799

Там же, А. Э. Чемберс, стр.339.

800

См. там же, стр.339–340.

801

См. письмо Э. М. Форстеру, от 6 августа 1928, The Letters of T. E. Lawrence, стр.619. (Примечание М. Ларе). Но Лоуренс ничего не пишет о том, что не видел при этом своего текста: «Каждый вечер в Эксбридже я сидел на кровати, подогнув колени под одеялом, и писал на клочке бумаги то, что случилось за день». Судя по «Чеканке», ему не надо было скрываться от товарищей по комнате, так как его записи не вызывали у них подозрений — они считали, что он пишет письма, которые действительно писал и получал в огромных количествах. (Примечание переводчика).

802

18 ноября 1922 г.

803

См. T. E. Lawrence by his Friends, А. Э. Чемберс, стр.340.

804

См. там же, стр.339: «Потом — озорной жест, когда мы, приготовив уши к музыке, услышали шорох иглы и хриплый голос: «Стройся по четыре! Направо! Равнение налево!» — обычный порядок строевой подготовки. Мы засмеялись, грубо прошлись по этому поводу и предложили, чтобы эту пластинку отдали в сержантскую столовую». (Примечание переводчика).

805

См. T. E. Lawrence by his Friends, А. Э. Чемберс, стр.339. В оригинале: «Я заставлю его сердце кровоточить». (Примечание переводчика).

806

Вариант автора: Этим они избегали своего удела, с радостью или с грустью принимаемого; они были чем-то большим, чем вечные тени, о которых Лоуренс, делая на своих коленях заметки, вопрошал ночную сумятицу.

807

См. T.E.L.in Arabia and After, гл. XIX: «В связи с этим наиболее частым вопросом, который возникал у всех, являлся вопрос: «Почему он не принимает на себя звание офицера?» Ответ, который однажды дал мне Лоуренс, заключался в следующем: он ничего не имеет против того, чтобы повиноваться глупым приказаниям, но возражает против того, чтобы передавать их другим, а это он вынужден был бы делать, если бы взял на себя должность офицера или унтер-офицера» (цит. по Б. Лиддел Гарт. Полковник Лоуренс, переводчик не указан, Военно-историческая библиотека, Москва, АСТ, 2002, стр.534). (Примечание переводчика).

808

T. E. Lawrence by his Friends, А. Э. Чемберс, стр.341.

809

На самом деле, примерно через десять дней, 19 ноября 1922 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.381.

810

Парафраз из вступления, которое находится в The Letters of T. E. Lawrence, стр.391–392.

811

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.398. (Примечание М. Ларе). Об этом пишет Лоуренс в письме Б. Э. Лисону от 04 февраля 1923 года: «Один из сволочных офицеров меня выдал»; но доказательств этого или имени офицера никогда не приводилось. Возможно, сотрудников газеты «Дэйли Экспресс» натолкнула на разоблачение тайны Лоуренса переписка последнего с главным редактором газеты Р. Д. Блюменфельдом, которому было известно о его зачислении рядовым в авиацию. (Примечание переводчика).

812

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.392 (19 декабря 1922 года).

813

См. T. E. Lawrence by his Friends, А. Э. Чемберс, стр.340.

814

См. там же.

815

27 декабря 1922 года.

816

Письмо Т. Э. Лоуренса Дж. Б. Шоу от 27.12.1922 (The Letters of T. E. Lawrence, стр.391.)

817

На самом деле, это письмо датировано 6 ноября 1922 года. Лоуренс тогда был в Лондоне, два дня спустя после своего отбытия из Фарнборо.

818

См. T. E. Lawrence by his Friends, сэр Сидни Кокерелл, стр.355–356.

819

Письмо Дж. Б. Шоу от 17 августа 1922 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.355–357.

820

Письмо от 26 августа 1922 года Э. Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.361.

821

Письмо от 9 октября 1922 года Э. Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.369.

822

Письмо от 6 ноября 1922 года Э. Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.374.

823

Письмо от 27 декабря 1922 года Дж. Б. Шоу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.338.

824

27 декабря 1922 года.

825

Парафраз нескольких строчек из статьи в «Дэйли Экспресс» (The Letters of T. E. Lawrence, стр.338).

826

Явная отсылка к роману «Блеск и нищета куртизанок» Оноре де Бальзака, где «последним воплощением Вотрена» становится его должность в полиции. (Примечание переводчика).

827

The Letters of T. E. Lawrence, стр.351.

828

Жан-Батист Марбо (1782–1854) отличился в эпоху Империи, стал союзником Наполеона при Сен-Журе и был изгнан с 1815 по 1819 год. Он был назначен генералом в 1830 году, участвовал в осаде Анвера и завоевании Алжира в 1832, выпустил мемуары в 1891 году.

829

Письмо Дж. Б. Шоу Т. Э. Лоуренсу от 17.12.1922, The Letters of T. E. Lawrence, стр.350-351

830

23 января 1923 года.

831

Это утверждение встречается одновременно у Айры Т. Джонса, T. E. Lawrence by his Friends, стр.349 и в письме Дж. Б. Шоу от 30 января 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.397.

832

Письмо Т. Б. Марсону от 28 января 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.394.

833

Письмо Б. Э. Лисону от 4 февраля 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.398.

834

Письмо Дж. Б. Шоу от 30 января 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.397.

835

Письмо Б. Э. Лисону от 4 февраля 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.398.

836

Упоминания о должности смотрителя маяка есть в письме Лоуренса леди Скотт от 16 февраля 1923 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.401) и в письме Д. Дж. Хогарту от 13 июня 1923 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.425).

837

12 марта 1923 года. Он оставался там до 25 июля 1925 года, когда его снова перевели в ВВС.

838

См. T. E. Lawrence by his Friends, капитан Дж. Э. Кирби, стр.361.

839

Письмо А. Э. Чемберсу от 21 марта 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.403.

840

Замечание автора. С 1922 по 1935 годы у Лоуренса были восемь мотоциклов Brough Superior (называвшимися в рекламе «роллс-ройс» среди мотоциклов»), первого из них он называл «Боанергес» («Сын грома», прозвище апостолов Иоанна и Иакова), дальнейшие были, как английские короли и как глава фирмы Brough, Георгами — от «Георга I» до «Георга VII», на котором Лоуренс разбился. Будущий «Георг VIII» в это время был в сборке, но так и не был доставлен. Приобретение «Георга VI» оплатил Джордж Бернард Шоу. (Примечание переводчика).

841

Письмо А. Э. Чемберсу от 21 марта 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.403.

842

Варианты автора: Опыт, который его завораживал, когда он готовил свое зачисление, начался. / Два [пробел] рвали на части эту трагическую судьбу. С одной стороны, желание уйти от жизни, покинуть пропащий удел человека [зачеркнуто] тихое убежище неудавшегося пророка. С другой — воля к саморазрушению, где смутная часть его, которая искала уничижения и, прежде всего, боли, смешивалась с героическим отчаянием проповеди перед серахин, вспышками противостояния оскорбительной судьбе, все более и более слабыми, как брызги крови из раны. Может быть, инстинкт Лоуренса, если не его разум, подозревал с первого зачисления, что толпа, в которую он приходил, чтобы затеряться в ней, была одержима судьбой. Величие сознания [человека — зачеркнуто] не было больше для него заключено в обвинении, которое оно несет против судьбы, но в силе бороться против нее; люди, которые его окружали и для которых непристойности, шутки и одержимость техникой были способами борьбы против человеческого удела и его элементов, были, возможно, в меньшей степени рабами, чем его сотрудники в Министерстве по делам колоний, чем его друзья-писатели. В своем роде они продолжали ту схватку с богами, которая единственная составляет достоинство человека, этот жестокий и безнадежный отказ, который он проповедовал серахин.

843

Письмо от 27 марта 1923 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.413. Те же мысли, почти в тех же словах, снова появляются в письме Лоуренса «высокому чиновнику Министерства авиации» от 28 марта 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.404–406 и в письме от 1 апреля 1923 года Д. Дж. Хогарту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.406–407.

844

Письмо от 12 ноября 1922 года Э. Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.379; см. также другое письмо Гарнетту, от 12 апреля 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.409.

845

Скатология — литература, анекдоты, шутки о физиологических отправлениях; влечение к такой литературе и анекдотам. (Примечание переводчика).

846

Письмо Лайонелу Кертису от 14 мая 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.415.

847

Этот образ используется Лоуренсом в его переписке дважды, с интервалом в два дня: в письме от 19 марта 1923 года Лайонелу Кертису (The Letters of T. E. Lawrence, стр.411) и в письме А. Э. Чемберсу от 21 марта 1923 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.403). (Примечание М. Ларе). В оригинале ответ на реплику Лоуренса: «Ну, а ты чем швыряешь?» (стр.411) (Примечание переводчика).

848

Письмо от 27 марта 1923 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.414.

849

Там же.

850

Алек Диксон, который был рядовым в казарме № 12, писал: «Достаточно было видеть, как он убирал со стола, чтобы понять, что в армии так никогда не убирают; он был человеком самым совестливым из тех, кого я когда-нибудь встречал. Среди рядовых он был, наверное, один такой: не пил, не курил, никогда не играл, не интересовался женщинами. (…) Не могло быть и речи, чтобы его обвинили бы в воровстве. Его отвлеченность в делах земных придавала ему сверхъестественное влияние на товарищей. У них не было ничего, что делает людей «хорошими», и они ничего не знали о святых, но они были способны узнать человека, когда его встречали, и Шоу был для них идеалом человека. Не будет преувеличением сказать, что он был самым популярным человеком в лагере. На тех, кто заявлял, что питают к нему неприязнь, товарищи смотрели с явным подозрением». Его называли «маленьким человеком» за глаза и «мистером Шоу» в глаза. (Примечание автора). См. T. E. Lawrence by his Friends, Алек Диксон, стр.371–372.

851

Письмо от 27 марта 1923 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.414.

852

T. E. Lawrence by his Friends, Эрик Кеннингтон, стр.275.

853

Письмо от 14 мая 1923 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.416.

854

Там же.

855

Письмо от 14 мая 1923 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.416.

856

Там же, стр.416–417.

857

Фрэнка и Уилла, погибших в 1915 году.

858

В письме Р. В. Бакстону от 14 октября 1923 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.434–435.

859

См. T. E. Lawrence by his Friends, Алек Диксон, стр.366–379.

860

Встречу их организовал Роберт Грейвс, и Лоуренс был ему очень признателен. О визитах в Макс-Гейт см. The Letters of T. E. Lawrence, письма № 218,263,293.

861

Признаю свою вину (лат.)

862

Дом Томаса Гарди, построенный им лично на окраине Дорчестера. (Примечание редакции писем Лоуренса).

863

Письмо от 8 сентября 1923 года Роберту Грейвсу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.429–431.

864

С июня 1923 года до конца года. О переводах Лоуренсом французских романов см. T. E. Lawrence, la France et les Français, глава Х, стр.323–335.

865

Вскоре после того, как танковый корпус получил новый головной убор — берет — рядовой Шоу был срочно вызван в Лондон по приказу главнокомандующего. «Важные шишки хотят, чтобы к ним послали парня, и они своими глазами убедились, хорошо ли на нем сидит берет!» — высказала суждение казарма № 12. У одного из них после падения была опасность, что он останется калекой. «Если тебя лечил бы крупный специалист, чтобы тебе правильно срастили перелом, — спросил его Шоу, — ты бы об этом позаботился?» «Как будто у меня есть средства на специалистов!» На следующей неделе рядового бесплатно лечили одним из лучших средств. Эти товарищи заменили его охранников; унтер-офицер на складе, который никогда и никому не доверял, доверял ему — как Алленби; и отчаянная радость, что позволяла ему вести Восстание, побуждала его выжимать всю скорость из своего мотоцикла в дождливый вечер. (Примечание автора). См. T. E. Lawrence by his Friends, капитан Дж. Э. Кирби, стр. 363. В оригинале речь идет о переломе лодыжки. (Примечание М. Ларе).

866

В письме от 27 июня 1923 года Хогарту Лоуренс, опасаясь, что его неверно поймут и что он неверно выражает причины, по которым завербовался, пишет: «У меня чувство, что я так плохо объясняюсь. Может быть, сойдет фраза из «Фауста»: «von allem Wissensqualm entladen?» Это аналогичный случай». (The Letters of T. E. Lawrence, стр.426). См. «Фауст», первая сцена первой части; в русском переводе Н. Холодковского: «науки праздный чад забыть», в переводе Пастернака — «я б смыл учености налет». (Примечание переводчика).

867

См. письмо от 24 апреля 1923 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.410. (Примечание М. Ларе). Цитата не является буквальной, но см., например: «Странное покаяние — принудить себя семь лет прожить среди животных. Кажется, Навуходоносор так поступал… (…) Вам не кажется, что Нав. делал из себя такое же животное, как его сотоварищи? Я подумывал о том, чтобы попытаться о нем написать: психологический этюд в манере Фредерика Мэннинга…» (Примечание переводчика).

868

См. письмо от 27 декабря 1923 года полковнику А. П. Уэйвеллу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.449.

869

См. письмо от 27 июня 1923 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.420.

870

Там же.

871

См. письмо от 4 октября 1923 года Р. В. Бакстону, The Letters of T. E. Lawrence, стр.434–435. Также можно посмотреть книгу Э. М. Форстера Two Cheers for Democracy, London, E. Arnold and Co, 1951, глава о Клаудс-Хилл, стр.352–355, и его статью в T. E. Lawrence by his Friends, стр.282–286.

872

См. письмо от 16 апреля 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.594.

873

В действительности надписи были сделаны на латыни: «Meum» и «Tuum». См. T. E. Lawrence to his Biographers, т. II, стр.180–181 и брошюру Clouds Hill, Dorset, изданную The National Trust, 1977, продаваемую на входе в коттедж, который теперь принадлежит к национальному достоянию. Об этих спальных мешках см. стр.7. Прекрасный текст сэра Бэзила Лидделл-Гарта занимает страницы 4 и 21.

874

В T. E. Lawrence by his Friends, стр.476–510 прилагается полный список книг, помимо его собственных, находящихся в библиотеке Клаудс-Хилла, после смерти Лоуренса. Этот список содержит 1222 названия и 1500 экземпляров книг: из них 36 французских книг, написанных по-французски, и 16 французских книг в переводах (около 4,25 %). Там же находится одна немецкая книга, переведенная на французский Ж. Бенуа-Мешеном.

875

Греческая фраза ογ φροντιξ (о фронтис), буквально — «нет заботы», восходит к рассказу Геродота об афинянине Гиппоклиде, который на пиру женихов, до того, как отец невесты объявил, кто из них станет мужем, слишком увлекся плясками: «Уже при первом и втором танце Клисфен думал, хотя и с ужасом, что этот бесстыдный плясун может стать его зятем, но все же еще сдерживался, не желая высказывать свое неудовольствие. Когда же он увидел, как тот исполняет ногами пантомиму, то не мог уже молчать и вскричал: «О, сын Тисандра, ты, право, проплясал свою свадьбу!». А Гиппоклид ответил ему: «Что за дело до этого Гиппоклиду!» (Геродот, История, книга шестая «Эрато», 129). Сам Лоуренс, пересказывая эту историю, переводит выражение на английский как «Why worry?» (а точнее, с простецкой интонацией: «Wyworri?») в письме миссис Кеннингтон от 18 октября 1932 года, см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.746, или «We don’t care a damn» (T. E. Lawrence by his Friends, Артур Рассел). Мальро переводит на французский как «Qu’importe…» (Примечание переводчика).

876

В действительности — более чем 200 экземплярами. См. письмо от 29 августа 1924 года Р. В. Бакстону, The Letters of T. E. Lawrence, стр.466, а также Philip M.O’Brien, T. E. Lawrence and Fine Printing, Buffalo, N.Y., Hillside Press, 1980.

877

См. письмо от 29 сентября 1924 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.476.

878

Письмо от 25 ноября 1924 года Р. В. Бакстону, The Letters of T. E. Lawrence, стр.471.

879

1924 года.

880

Письмо от 6 октября 1924 года Р. В. Бакстону, The Letters of T. E. Lawrence, стр.468.

881

См. письмо от 27 октября 1922 года Э. Кеннингтону, The Letters of T. E. Lawrence, стр.372.

882

Письмо от 9 мая 1924 Д. Дж. Хогарту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.460. До конца абзаца следует парафраз слов из того же письма.

883

Письмо от 13 января 1924 года Сидни Кокереллу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.450.

884

Письмо от 4 октября 1923 года Эдваду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.434.

885

Алленби покинул свой пост в мае 1925 года. Джордж Ллойд сменил его в октябре 1923 года. См. письмо от 30 сентября 1934 года лорду Ллойду, The Letters of T. E. Lawrence, стр.820. Р. Олдингтон в Lawrence of Arabia, ставит под сомнение большую часть этого эпизода в той мере, где участвует в нем Лоуренс (см. стр.382–384).

886

«Семь столпов мудрости», глава СIII.

887

Парафраз из T. E. Lawrence by his Friends, Алек Диксон, стр.376.

888

См. письмо от 6 февраля 1925 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.471.

889

Там же.

890

Письмо от 9 апреля 1925 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.473.

891

Сэр Эдвард Говард Марш (1872–1953) — британский переводчик, меценат и гражданский служащий, секретарь многих влиятельных министров, включая Уинстона Черчилля. (Примечание переводчика).

892

Сэр Сэмюэль Джон Гарни Хоар (1880–1959) — британский политик-консерватор, в 20-е годы государственный секретарь по делам авиации. (Примечание переводчика).

893

Начало мая 1925 года. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.477.

894

Джон Бьюкен (1875–1940) — шотландский романист, историк и профсоюзный деятель, член парламента, во время первой мировой войны служил в разведке и установил связи со многими крупными военными деятелями. (Примечание переводчика).

895

Письмо от 19 мая 1925 года Джону Бьюкену, The Letters of T. E. Lawrence, стр.475.

Здесь рукопись обрывается, сохранились лишь некоторые заметки. Вот краткое изложение событий, происходящих между окончанием XXXIX и началом XL главы. Угроза самоубийством возымела действие, и ее приняли всерьез. Эдвард Гарнетт, который получил письмо от Лоуренса в том же духе, объединил свои усилия с усилиями Бьюкена, поднял на ноги Бернарда Шоу, который встретился с премьер-министром Болдуином, и последний вмешался. Т. Э. Лоуренс был перемещен 25 июля 1925 года в ВВС и послан в летное училище в Крэнвелле, где оставался до октября 1926 года. В течение этих пятнадцати месяцев он занимался в канцелярии функциями, напоминающими то, чем он занимался в Бовингтоне… но на этот раз под сенью ВВС. Он продолжал отслеживать издание «Семи столпов мудрости» по подписке, особое внимание уделяя вкладкам и колористике. Книга вышла в октябре 1925 года. Он также готовил «Восстание в пустыне», сокращение «Семи столпов», которое должно было выйти в 1927 году. Он покинул Крэнвелл в конце октября 1926 года, провел месяц в отпуске и 7 декабря 1926 года высадился в Индии. (Там снова начинается повествование, в начале главы XL).

Варианты и наброски автора: Его эскадрилья была направлена в Индию. Это имело для него мало значения. Он предпочитал Англию любому другому месту. Он не желал вновь встречаться с исламом. Но издание «Семи столпов» началось; было объявлено о публикации «Восстания в пустыне»; было объявлено о книге Лоуэлла Томаса; и издатель Кейп побуждал Роберта Грейвса, который встречался с Лоуренсом в Оксфорде и сдружился с ним, написать его биографию. До него должны были долетать яркие искры легенды. Достаточно было нескольких статей, чтобы Лоуренсу пришлось покинуть королевскую авиацию. В Индии не было журналистов. / Но ему надо было закончить с «Восстанием в пустыне»; если о его публикации уже было объявлено, то единственным текстом, которым располагал издатель, было сокращение Гарнетта. А оно больше не удовлетворяло Лоуренса. Он был признателен Гарнетту за то, что он его сделал, но теперь не хотел, чтобы «Восстание» было сокращением «Семи столпов»; он хотел, чтобы оно было рассказом об арабском восстании. Труд его друга был литературным; Гарнетт пытался сохранить все, что могло быть сохранено, и ускорить ход торопливого повествования, не искажая ни перспективу, ни связь с самим Лоуренсом. Сцена в госпитале для него была так же необходима, как вступление в Дамаск. Лоуренс собирался исключить все, что относилось к его персоне, уменьшить ее до роли советника и воодушевителя. «Я выбросил все высокие эмоции: предисловие, казнь в долине, смерть моего верблюда во время атаки, сцену в Дераа, худшее из зимней войны, смерть Фарраджа, госпиталь». Он выбросил из своих мемуаров не высокие эмоции, а себя самого. За три дня. Скрупулезная работа Гарнетта, интерес, который он проявлял долгими месяцами, беспокойство, которое так часто воодушевляло его «дублированную» книгу, граничили с грубой популяризацией: ему пришлось не сокращать текст о вооруженном восстании, а тщательно его изолировать: кроме своего рассказа о восстании, он мог без труда выбросить все. / Как прежде действия на службе арабов, искусства не хватало, чтобы изменить ответ на навязчивые вопросы, которые ставил Лоуренс перед собой, о смысле жизни. / Чувство зависимости — социальной и метафизической. / Искусство — фундаментальная тайна. / Абсурд = отказ от тайны.

896

Лоуренс покинул Саутгемптон 7 декабря 1926 года.

897

См. письмо от 2 февраля 1927 года Эдварду Маршу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.505.

898

См. письмо от 11 января 1927 года С. Л. Ньюкомбу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.504.

899

См. T. E. Lawrence by his Friends, У. М. М. Харли, стр.406, и письмо от 14 июля 1927 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.531.

900

См. T. E. Lawrence by his Friends, Б. В. Джонс, стр.411.

901

См. письмо от 11 января 1927 года С. Л. Ньюкомбу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.504.

902

См. письмо от 11 января 1927 года С. Л. Ньюкомбу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.504, и T. E. Lawrence by his Friends, У. М. М. Харли, стр.404.

903

По словам Вивиана Ричардса (см. Portrait of T. E. Lawrence, стр.137), это был не настоящий аккумулятор, а искусно сделанный муляж, при этом лампы по-прежнему были подключены к основному источнику питания. (Примечание переводчика).

904

Достоевский (Примечание автора). Цитата из подготовительных записей к роману «Идиот». (Примечание переводчика).

905

См. очень живой рассказ У. М. М. Харли в T. E. Lawrence by his Friends, стр.402.

906

Письмо от 14 июля 1927 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.531.

907

Письмо от 7 июля 1927 года Д. Дж. Хогарту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.528.

908

Письмо от 10 июня 1927 года Эдварду Маршу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.521.

909

The Letters of T. E. Lawrence, стр.475.

910

Письмо от 14 июля 1927 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.529.

911

Письмо от 7 июля 1927 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.526.

912

Письмо от 8 февраля 1927 года Дику Ноулзу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.506–507.

913

Письмо от 10 июня 1927 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.520.

914

См. там же.

915

См. письмо от 23 июня 1927 года Р. В. Бакстону, The Letters of T. E. Lawrence, стр.524–525.

916

Следует заметить, что «Чеканку» (The Mint), о которой идет речь в этой главе, Мальро в ней не использует напрямую. В тот момент, когда он писал, у него не было этой книги. Тем не менее, очевидно, он держал ее в руках, но, возможно, тогда уже принял решение не заканчивать «Демона абсолюта». В текст он не включил ни одного отрывка из нее. И все же он очень серьезно изучил «Чеканку». Для анализа, который существует в рукописи и в машинописном варианте, Мальро использовал не перевод Этьембля, а американское издание 1936 года.

917

Письмо от 6 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.618.

918

См. T. E. Lawrence by his Friends, Эдвард Гарнетт, стр.464.

919

См. письмо от 17 мая 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.608.

920

Вариант автора: Он говорил, что хотел во времена «Семи столпов» сделать из истории нечто вроде вымысла, и что на этот раз хотел сделать искусство из реальности. Несомненно, он стремился к этому, как стремился внушить своим воспоминаниям иллюзорную власть, которую великие художники внушают своему воображению, через посредство духа овладеть фактами, рабом которых он таким прискорбным образом был — и основать их на значимости.

921

См. письмо от 15 марта 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.579.

922

Там же.

923

См. письмо от 23 апреля 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.595.

924

Письмо от 1 августа 1927 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.533.

925

См. письмо от 22 марта 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.581.

926

Письмо от 6 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.618.

927

Там же.

928

Письмо от 14 июня 1928 года Дэвиду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.612.

929

Письмо от 6 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.619.

930

См. письмо от 17 мая 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.608.

931

Письмо от 6 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.620.

932

См. письмо от 15 марта 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.579.

933

Письмо от 23 апреля 1928 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.597.

934

Письмо от 6 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.620.

935

Письмо от 1 декабря 1927 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.547.

936

Там же. В оригинале на месте скобки перед «Моби Диком» стоят «Война и мир» и «Братья Карамазовы». Далее имеется в виду роман «Сердце тьмы», роман Дж. Конрада. (Примечание переводчика).

937

Письмо от 28 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.623.

938

Письмо от 7 мая 1928 года Дж. Б. Шоу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.603–607.

939

Письмо от 17 мая 1928 года Э. Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.609.

940

Письмо от 28 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.623. Т. Э. Лоуренс странным образом забывает, что он как минимум на десять-пятнадцать лет старше своих товарищей по Эксбриджу.

941

Мальро смешивает отрывки из писем Уильяму Ротенстайну от 8 декабря 1927 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.557) и от 14 апреля 1928 года (стр.501).

942

Письмо от 15 января 1928 года миссис Томас Гарди, The Letters of T. E. Lawrence, стр.564.

943

Письмо от 20 января 1928 года сэру Герберту Бейкеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.567.

944

Письмо от 10 июня 1927 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.520.

945

На самом деле: «В целом, лучше уж Роберт Грейвс, чем кто-то другой» (The Letters of T. E. Lawrence, стр.530).

946

Письмо от 14 июля 1927 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.530.

947

Письмо от 22 сентября 1927 года Эдварду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.540.

948

Веледа — упоминаемая в «Германии» Тацита германская дева, пользовавшаяся большим уважением, которая участвовала в войне против Рима (69 г.н. э.), впоследствии возбудила новое восстание германцев, была взята в плен и привезена в Рим. (Примечание переводчика).

949

Джингоизм — британский термин для крайних форм национализма и империализма, происходит от выражения by jingo (клянусь богом), служившего рефреном в модной воинственной песенке периода Крымской войны (1877–1878). (Примечание переводчика).

950

Который Лоуренс пропустил в «Семи столпах» (Примечание автора).

951

Lawrence and the Arabs, стр.6.

952

Там же, стр.11.

953

Там же, стр.49. В тексте Грейвса фраза продолжается так: «Это слово уже стало вульгарным и, как правило, бессмысленным, оно применяется к любому компетентному ученому, скрипачу, стихотворцу или военному командиру». (Примечание переводчика).

954

См. там же, стр.49, 50 и 56.

955

Там же, стр.49.

956

Lawrence and the Arabs, стр.54.

957

Там же, стр.49.

958

Там же, ст.57–58.

959

«Семь столпов мудрости», примечание автора в главе XLVIII, а также см. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 732.

960

Мальро ошибается: эти сведения содержатся у Роберта Грейвса в «Лоуренсе и арабах», и не в предпоследней, а в XXIX главе (стр.399).

961

См. T. E. Lawrence by his Friends, Эрик Кеннингтон, стр.270, и Ф. Йейтс-Браун, стр.426–427. (Примечание М. Ларе). В первой цитате: «Я рассказал ему, что Али ибн Хуссейн был заключен на несколько месяцев в тюрьму старым Хуссейном. Он, казалось, вырос вдвое. «Я заставлю его освободить за месяц!» (Примечание переводчика).

962

Это был сержант Пью (Pugh); см. Lawrence and The Arabs, стр.426–437.

963

Став свидетелем столкновения автомобиля с пешеходом, он помогал водителю автомобиля завести его вновь, и, из-за того, что водитель оставил зажигание на полной мощности, рукоятка стартера (находящаяся позади кузова) резко отлетела назад и повредила ему руку. Лоуренс завел автомобиль левой рукой и кое-как добрался на мотоцикле до казармы. Врач, увидев на рентгеновском снимке перелом обеих костей запястья, собирался направить его в госпиталь на операцию, однако Лоуренс отказался от того и от другого, и после перевязки вернулся к работе. См. A Prince Of Our Disorder, стр.515, сноска 27. (Примечание переводчика).

964

Мальро вообще очень сильно перемешал и сократил то, что написал Грейвсу сержант Пью, а в этот отрывок еще и попало примечание самого Грейвса. Текст сержанта Пью после слов «хорошо провести время» продолжается так: «Это было хорошо, до некоторого предела. Предел был в том, чтобы его компаньон в такой поездке был желательно слегка хулиганом, и он извлекал удовольствие из того, что изучал его странности, которых тот сам не замечал. «В этом мире слишком много честных людей, и, если в нем немного прибавится баламутов, он станет весьма интересным местом». Не без лукавства он наблюдал за привлекательным баламутом и мягко улыбался над результатом своих наблюдений». На этом месте следует примечание Грейвса, где, в частности, говорится: «Сержант Пью слишком серьезно понял шутку Лоуренса. Мне Лоуренс говорил, что перевозил таким образом почти весь отряд, что все они были порядочные ребята, и он ими очень восхищался». (Примечание переводчика).

965

См. T. E. Lawrence by his Friends, стр.414.

966

Письмо от 15 сентября 1927 года Дику Ноулзу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.540.

967

Письмо от 2 февраля 1928 года Р. Д. Блюменфельду, The Letters of T. E. Lawrence, стр.572.

968

11 января 1927 года.

969

С 14 июня 1928 по 8 января 1929 года. Об отвращении Лоуренса к обязательному присутствию рядовых на религиозных службах см. свидетельство сержанта Пью (приведено раньше) и T. E. Lawrence by his Friends, Б. В. Джонс, стр.415, и У. М. М. Харли, стр.408.

970

The Letters of T. E. Lawrence, стр.610. Мальро ошибается в переводе: слово why в контексте означает не «почему», а «что ж, я написал… и т. д.»

971

Письмо от 20 января 1928 сэру Герберту Бейкеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.568; слова «и моей легенды» добавлены Мальро.

972

Письмо от 14 июня 1928 года Дэвиду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.554.

973

Парафраз письма от 30 июня 1928 года Х. С. Иду, The Letters of T. E. Lawrence, стр.614.

974

Там же, стр.615.

975

Слова Форстера восстановлены Мальро, исходя из письма Лоуренса Форстеру от 6 августа 1928 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.618–622) и от 12 декабря 1928 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.561–564 и 567–568).

976

Письмо от 6 августа 1928 года Э. М. Форстеру (The Letters of T. E. Lawrence, стр.618).

977

Письмо от 28 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.623.

978

Эти критические статьи, написанные между 1926 и 1928 годами, объединены под названием Men in Print, Golden Cockerell Press, 16 июля 1940 года, 500 экз.

979

См. письмо Т. Э. Лоуренса Брюсу Роджерсу от 16 апреля 1927 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.586–590.

980

Письмо от 28 августа 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.625.

981

Письмо от 19 июля 1928 года Дж. Б. Шоу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.615–618.

982

«Селфридж» — британский универмаг, основатель которого, Гарри Гордон Селфридж (1864–1947), автор книги «Романтика торговли» и лозунга «клиент всегда прав», сознательно применил концепцию шопинга не по необходимости, а ради удовольствия. (Примечание переводчика).

983

Письмо от 12 декабря 1928 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.626.

984

1928 года.

985

Хабибулла Бача-и Сакао (1890–1929) — эмир Афганистана, мусульманский политический деятель, узурпировавший власть 17 января 1921 года на фоне восстания против хана Амануллы, проводившего в стране реформы по ее европеизации. Проявил себя как борец с западным образом жизни. Против него при поддержке англичан выступил Надир-шах, 13 октября 1929 года он захватил Кабул, Хабибулла бежал, но был схвачен и забит камнями. (Примечание переводчика).

986

Джиган-Гир — великий могол, родился в 1569, правил в 1605–1627 годах, дал англичанам разрешение основать первые торговые поселения в Индии. (Примечание переводчика).

987

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.631.

988

Главный из диалектов Афганистана (Примечание автора).

989

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.632.

990

Там же.

991

7 января 1929 года.

992

См. Daily Herald, 7 января 1929 года, перепечатано в The Letters of T. E. Lawrence, стр.633.

993

The Letters of T. E. Lawrence, стр.634.

994

См. T. E. Lawrence by his Friends, Эрнест Тертл, стр.352.

995

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.635.

996

4 февраля 1929 года.

997

The Letters of T. E. Lawrence, стр.634.

998

Там же, стр.635.

999

Там же.

1000

См. там же.

1001

См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.643 и T. E. Lawrence by his Friends, Эрнест Тертл, стр.352.

1002

Январь 1929 года; далее см. T. E. Lawrence by his Friends, Эрнест Тертл, стр.351–357.

1003

В оригинале — Малоун (Примечание переводчика).

1004

Слегка измененная цитата из T. E. Lawrence by his Friends, Эрнест Тертл, стр.355.

1005

Письмо от 9 февраля 1929 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.641.

1006

Там же.

1007

Письмо от 18 апреля 1929 года Г. А. Форду, The Letters of T. E. Lawrence, стр.650.

1008

Кубок Шнейдера — переходящий приз, учрежденный в 1911 году авиатором-любителем Жаком Шнейдером для победителей международных соревнований гидросамолетов на скорость полетов. Последнее состязание состоялось в 1931 году. (Примечание переводчика).

1009

4 августа 1929 года.

1010

Честная игра (англ.)

1011

1 октября 1929 года.

1012

См. письмо от 2 мая 1930 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.689.

1013

Письмо от 29 июля 1929 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.669.

1014

См. письмо от 8 марта 1930 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.684.

1015

В оригинале фраза продолжается: «этим камнем я попал бы себе прямо в глаз». (Примечание переводчика).

1016

Письма от 13 марта и 2 мая 1930 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.685 и 689–690.

1017

См. T. E. Lawrence by his Friends, Эрнест Тертл, стр.354–355.

1018

См. письмо лорду Ллойду от 13 января 1930 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.677.

1019

Письмо от 4 марта 1930 года капитану Снэггу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.683.

1020

Протесилай — персонаж древнегреческой мифологии, первый из греков, павший в Троянской войне; известна легенда о том, как он был отпущен из царства мертвых на встречу с женой Лаодамией, после чего та ушла за ним в Аид. У его могилы действительно росли высокие вязы. (Примечание переводчика).

1021

Письмо от 26 апреля 1929 года Эрнесту Тертлу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.653–654. Полностью стихотворение состоит из десяти строф. Оно было опубликовано в Time and Memory.

1022

Письмо от 18 апреля 1929 года Г. Г. Бэнбери, The Letters of T. E. Lawrence, стр.651.

1023

Письмо от 19 ноября 1930 года Дэвиду Гарнетту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.706.

1024

Письмо от 15 мая 1930 года Фредерику Мэннингу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.692.

1025

Письмо от 31 января 1931 года Брюсу Роджерсу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.710.

1026

В середине октября 1930 года, около Бове.

1027

Письмо от 4 февраля 1935 года Роберту Грейвсу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.852.

1028

От 21 мая 1923 года (The Letters of T. E. Lawrence, стр.422) и от 9 февраля 1928 года (стр.575).

1029

Письмо от 4 февраля 1935 года Роберту Грейвсу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.853.

1030

См. Lawrence and the Arabs, стр.852.

1031

Письмо от 4 февраля 1935 года Роберту Грейвсу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.853.

1032

Там же, стр.852; определяя датировку письма, Мальро ошибается.

1033

Там же.

1034

В Женеве, в июле 1933 года.

1035

Письмо сэру Уильяму Ротенстайну от 20 октября 1932 года. На самом деле Лоуренс писал своему другу больше чем через девять месяцев после смерти Фейсала, и не о Фейсале, а о Хогарте, Гарди и, в будущем, Бернарде Шоу: «Все закончилось, и они ушли, не дрогнув: за них можно быть спокойными» (The Letters of T. E. Lawrence, стр.749).

1036

Письмо от 19 марта 1934 года Лайонелу Кертису, The Letters of T. E. Lawrence, стр.792–794.

1037

См. в T. E. Lawrence by his Friends список пластинок, обнаруженных в Клаудс-Хилле после смерти Лоуренса, стр.523–529. Их количество — между 200 и 250.

1038

Письмо от 26 июня 1934 года Э. М. Форстеру, The Letters of T. E. Lawrence, стр.811.

1039

Из набросков книги The Leaves in the Wind, The Letters of T. E. Lawrence, стр.854.

1040

Эта метафора о «долгом воскресенье» — влияние стихотворения Джеймса Элроя Флекера «The Golden Journey to Samarkand». Лоуренс включил это стихотворение в Minorities, сборник его излюбленных стихов, издан J. M. Wilson, London, J. Cape, 1971. См. это стихотворение на стр.67–68 и пространное примечание о Флекере и Лоуренсе, стр.245–246. На английском выражение это звучит: the calm Sunday that goes on and on. С некоторыми вариациями оно появлялось во многих послевоенных письмах Лоуренса.

1041

Лоуэлла Томаса.

1042

Письмо от 8 марта 1930 года Эрнесту Тертлу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.685: «Помните, как мое чучело недавно сожгли в Тауэр-Хилле: вам надо быть осторожным, а то и вас сожгут. Но, если бы меня сожгли консерваторы, я бы только посмеялся».

1043

26 февраля 1932 года. См. ответ Лоуренса в письме У. Б. Йейтсу от 12 октября 1932 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.743.

1044

См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.48, сноска 72. (Примечание М. Ларе). Рядовой Слаб (так — в русском переводе В. Топер; в оригинале — Meek, что означает 'скромный, кроткий, смиренный') в британском военном лагере некоей азиатской страны при своей незначительной должности заправляет всеми делами, даже выигрывает бои, и куда более компетентен, чем начальствующий над ним полковник. Сам он неоднократно продвигался до чина полковника и неизменно зачислялся вновь рядовым: «Вы подаете в отставку, меняете свою фамилию на какую-нибудь очень распространенную, красите волосы и на вопрос сержанта, записывающего новобранцев, о возрасте отвечаете: двадцать два. И все! Можете выбрать себе любой полк». (Примечание переводчика).

1045

Письмо от 3 сентября 1932 года Уолтеру Хадду, исполнителю этой роли в пьесе (The Letters of T. E. Lawrence, стр.742).

1046

Письмо от 14 июня 1934 года Бэзилу Лидделл-Гарту, The Letters of T. E. Lawrence, стр.810. В оригинале «похож на шимпанзе».

1047

Письмо от 1 февраля 1935 года Артуру Холлу, The Letters of T. E. Lawrence, стр.849.

1048

См. Basil Liddell Hart, La Vie du colonel Lawrence, Gallimard, 1935, предисловие, стр.9-10.

1049

См. там же, стр.310–312. Мальро слегка «подправляет» текст цитаты; например, слово «индивидуальных» на месте «индустриальных».

1050

Там же.

1051

Там же. Мальро также «подправляет» стиль и облегчает пунктуацию — что он, кстати, делает нередко.

1052

Там же, стр.314.

1053

Глава ХХХIII.

1054

См. T.E.L.to His Biographers, том II, стр.226–227, и The Letters of T. E. Lawrence, стр.828. Примечание Дэвида Гарнетта: «Книга «Shifting Sands» майора Брея содержит некоторые утверждения о роли, сыгранной Лоуренсом в Арабском восстании, и о его мотивах; они были опровергнуты Алленби и Лидделл Гартом в ходе интервью, которые опубликовала воскресная газета, через некоторое время после выхода книги».

1055

См. T. E. Lawrence by his Friends, лейтенант-командер Х. Э. Э. Уэблин, стр.545–548.

1056

См. La Vie du colonel Lawrence, стр.303.

1057

Там же, стр.314.

1058

Луи Лазар Гош (1768–1797) — французский генерал, в 1784 году завербовавшись в гвардию, уже осенью 1793 года командовал армией. Франсуа Северин Марсо-Дегравье (1769–1796) — французский генерал, был одним из командующих республиканскими силами в Вандее, командовал дивизией в арденнской армии. (Примечание переводчика).

1059

Фантазио — центральный персонаж одноименной пьесы Альфреда Мюссе, снедаемый скукой юноша из буржуазной среды, поступающий на должность шута к принцессе и расстраивающий ее брак с высокородным тупицей. Фабрицио дель Донго — центральный персонаж «Пармской обители» Стендаля. (Примечание переводчика).

1060

Варианты автора: Он видел, как его руки мало-помалу изменяются, сознавал, как меняется его голос. Арабия научила его становиться, насколько он мог, похожим на тех, кто окружал его. И эти казармы несли в себе великую примитивную силу, которая на мгновение его захватывала, влекла к тому, что приводило его в ужас. И оставаться в армии — несомненно, значило приговорить себя к тому, чтобы стать похожим на тех, кто там находился. / Несомненно, самое глубокое чувство, которое испытывал Лоуренс — страх перед инстинктом. Точнее, перед победой инстинкта. Он соглашался на его присутствие в той мере, где неосязаемая часть оставалась за духом. / Его защита была все той же, которую он противопоставлял всему, что ему угрожало. Когда он боялся быть менее сильным, чем арабы, а именно, чтобы тяготы жизни не побеждали его быстрее, чем их, он бросился навстречу этим тяготам; после Дераа он состязался в выносливости с самым сильным человеком из своей охраны; в Бовингтоне он не только дал своему аскетизму больше прав, чем когда-либо признавал за ним, принимая пищу только раз в день, но и вступил в схватку с волей самого сильного человека, который находился в этой казарме: самого себя. Перед всемогущим инстинктом, управляющим жизнью, словно током крови, он признавал человека только в его воле. Это было жертвой, из которой он собирался извлечь свою силу, жертвой не ради людей, но ради этой ненасытной фигуры — принадлежащей ему самому — и он уже не знал, была ли она источником всех его [пробел] или его величия. / Но жизнь, которая собирается подчиняться лишь одной из своих привилегированных сторон, будь то чистота, святость — или воля, которую выбрал Лоуренс — может выдержать лишь тот человек, который принимает [пробел] идею греха, сознавая свою жизнь чем-то вроде драматического упражнения, стремления к большей чистоте, большей воле; и зная о том, что демон никогда не бывает побежденным до конца. Кто выбирает такую жизнь, тот должен согласиться на гордыню. Лоуренс и гордыню считал грехом. Не во имя смирения, как и своего отношения к смирению, и даже к тому, что в глазах других могло показаться его страстью к унижению, не прекращая быть сложным и достаточно смутным; но во имя презрения к низости. Повседневная жизнь не позволяет строго разделить гордыню и внутреннюю истину. Лоуренс определенно презирал те свои желания, которые делали его похожим на тех, кого он презирал. Быть счастливым, обнаружив, что еще можешь прыгать, и презирать себя за это — все равно что быть счастливым, что можешь стать генералом, и презирать себя за это. Но если борьба против исполнения тех наших желаний, которые мы отвергаем — само условие всякого достоинства и всякого равновесия, то борьба против их существования обречена с самого начала. Морально человек отвечает за то, что он делает, но не за то, кем он является. Кто ставит под вопрос не действия, но свою природу, не имеет иного выбора, кроме веры, самоубийства или невроза. / Лоуренс вступил в заколдованный круг: инстинктивная жизнь, в которую он погрузился, с каждым днем требовала от него напряжения воли, в которой он видел великую помощь человека против этой жизни; но самое ужасное упражнение воли состояло именно в том, чтобы поддерживать ее в этой жестокой жизни, которой он добивался, и от которой не чаял освободиться. / Одна из его страстей избегала его критики: страсть к скорости, потому что она позволяла ему включаться в игру: «Я растрачиваю время (…) что стоит ровно два шиллинга девять пенсов в день». За пределами этой грустной радости в нем было то чувство, которое бросило его в Пальмиру после того, как он узнал о соглашении Сайкса-Пико, в обледенелые горы — после Дераа. Психологическое состояние, которое, возможно, не основано на разуме, но которое сознает свою интенсивность, побег от фундаментальной абсурдности мира, от этой человечности, вечно презренной и побежденной, видящей себя в полях Шумера, по которым скользит история со своим тщеславием и ребячеством. Состояние, в котором человек снова становится хозяином собственной жизни, игра, преображенная до того, чтобы объединиться с одержимостью судьбой.

Примечание М. Ларе: На этом заканчивается рукопись «Демона абсолюта». Вот вкратце события, завершающие жизнь Т. Э. Лоуренса, которые Мальро пропускает: 26 февраля 1935 года Т. Э. Лоуренс был демобилизован и с грустью покинул Бовингтон. Его намерение — окончательно обосноваться в Клаудс-Хилле (в 1500 метрах от лагеря Бовингтон. Армия крепко удерживала его!). Он отправляется туда на мотоцикле. Много дней преследуемый журналистами, он теряет хладнокровие и ударяет одного из них кулаком в лицо. Для человека, в котором был так силен ужас перед физическим контактом, на это нужна была серьезная причина. 19 марта 1935 года он укрывается в Лондоне, где остается примерно до конца месяца. В апреле он наконец может посвятить себя Клаудс-Хиллу и своим любимым занятиям: читает, слушает пластинки, ездит на мотоцикле, ест, когда чувствует голод. 13 мая происходит авария на мотоцикле (по поводу которой пролито немало чернил, вплоть до The Murder of Lawrence of Arabia, Mattew Ede, Crowell, 1979), которая оказывается для него роковой. 19 мая 1935 года он скончался в военном госпитале Бовингтона и похоронен в Мортоне. Его могила, в лучах солнца, часто украшенная цветами, отличается трогательной простотой.

Content

Андре Мальро
ДЕМОН АБСОЛЮТА

Вступление

Часть первая. Время поражений

Глава I.

Глава II.

Глава III.

Глава IV.

Глава V.

Глава VI.

Глава VII.

Глава VIII.

Часть вторая. Поход на север (фрагменты)

Глава IX.

Глава Х.

Глава XI.

Глава XII.

Глава XIII.

Глава XIV.

Часть третья. Ключ к Дамаску

Глава XV.

Глава XVI.

Глава XVII.

Глава XVIII.

Глава XIX.

Глава XX.

Глава XXI.

Глава XXII.

Часть четвертая. Делатель королей

Глава XXIII.

Глава XXIV.

Глава XXV.

Глава XXVI.

Глава XXVII.

Глава XXVIII.

Глава XXIX.

Глава ХХХ.

Глава XXХI.

Глава XXХII.

Глава XXXIII.

Глава XXXIV.

Часть пятая. Закон пустыни

Глава XXXV.

Глава XXXVI.

Глава XXXVII.

Глава XXXVIII.

Глава XXXIX.

Глава XL.

Глава XLI.

Глава XLII.

Примечания