Гаррард Конли

МАЛЬЧИК, КОТОРОГО СТЕРЛИ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Во время моего пребывания в организации «Любовь в действии» (ЛВД) никакого ведения дневников, фотографирования или любого другого метода записи внутри учреждения не разрешалось. В результате все события, физические описания и диалоги были реконструированы в пределах возможного. Воспоминания, мои и моей матери, рабочая тетрадь экс-гея в ЛВД, газетные статьи, посты в блогах и личные интервью заполнили пустоты там, где травма затемнила то, что когда-то было мучительно ясным. Как в большинстве мемуаров, хронология точна и изменена лишь в тех местах, где этого требует повествование. Я исключил подробности, которые показались не относящимися к природе этой истории. Имена и определенные отличительные характеристики некоторых ключевых фигур в моей жизни, включая Хлою, Брендона, Дэвида, Брэда, брата Стивенса и брата Нильсона были изменены.

Я бы хотел, чтобы ничего этого никогда не случалось. Иногда я благодарю Бога, что это случилось.

Но все же она могла увидеть по их шокированным и изменившимся лицам, что даже их добродетели сжигались дотла.

Флэннери О’Коннор. Откровение.

Если я гляжу на эту стену и вдруг говорю: «Она синяя», а кто-нибудь подходит и говорит: «Нет, нет. Она золотистая». Но я хочу верить, что эта стена синяя. Она синяя, синяя, синяя. И тогда подходит Бог, и Он говорит: «Ты прав, Джон, она синяя». Вот помощь, которая мне нужна. Бог может помочь мне сделать эту стену синей.

Джон Смид, лидер экс-геев, интервью с «Memphis Flyer»

Хронология движения экс-геев

1973

Американская Психологическая Ассоциация исключает гомосексуальность из списка душевных болезней.

«Любовь в действии» (ЛВД), внеконфессиональная фундаменталистская христианская организация, отвергает решение АПА и открывает двери в Сан-Рафаэле, Калифорния, обещая излечить ЛГБТ-членов конгрегации от их «сексуальных зависимостей».

1976

Первая экс-гей конференция состоялась в Анахейме, Калифорния, где более шестидесяти двух посетителей формируют то, что станет «Exodus International», крупнейшей зонтичной экс-гей организацией в мире. ЛВД — ее флагманская программа.

1977

Джек Мак-Интайр, член ЛВД в течение четырех лет, совершает самоубийство, побуждая одного из основателей группы, Джона Эванса, свернуть программу. В предсмертной записке Мак-Интайр пишет: «Постоянно приходить к Богу, и просить прощения, и давать обещания, которые сам знаешь, что не сможешь сдержать, — это больше, чем я могу вынести».

1982

«Exodus Europe», независимая организация, работающая в коалиции с «Exodus International», проводит свою первую экс-гей конференцию в Нидерландах. Ее службы теперь существуют в Австралии, Бразилии и Португалии.

1989

«Exodus» расширяет свои миссии, охватывая Филиппины и Сингапур. Эта организация, которая на пике своем поддерживала больше двух сотен служб по всем Соединенным Штатам, достигла внимания широкой публики и появляется на национальном телевидении и радио.

1990

Джон Смид занимает пост директора ЛВД.

1993

Джон Эванс, один из основателей ЛВД, пишет статью для «Wall Street Journal», обличая экс-гей терапию: «Они разрушают жизни людей. Если вы не делаете, как они требуют, вы не принадлежите Богу, вы отправитесь в ад. Они живут в мире фантазий».

1994

Под руководством Джона Смида ЛВД перемещает свой штаб в Мемфис, Теннесси, приобретая пять акров земли, чтобы разместить свою программу, включающую проживание.

1998

Лидер экс-геев Джон Полк, который вскоре появится на обложке «Newsweek» со своей женой, экс-лесбиянкой, основывает «Завоеванную любовь», серию ежегодных конференций экс-геев.

2000

Первая конференция «Exodus» в Латинской Америке проведена в Кито, Эквадор. Ее службы теперь есть в Китае, Индии, Индонезии, Малайзии, Мексике, Шри-Ланке и Тайване.

2003

ЛВД открывает свою противоречивую программу «Убежище», сводя вместе подростков и взрослых, страдающих от различных «зависимостей», основанных на сексе.

2004

Начинается моя история экс-гея.

I

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮНЯ 2004 ГОДА

Джон Смид стоял во весь рост, расправив плечи, сияя глазами за очками в тонкой металлической оправе, в слаксах цвета хаки и полосатой рубашке с пуговицами на воротнике: это уже стало стандартной рабочей одеждой мужчин евангелической веры в этих местах. Выступающие контуры его майки упруго натягивались под рубашкой, седеющие светлые волосы подстрижены под гребенку пятого размера, как обычно делают в парикмахерских «Sport Clips» по всему Югу. Мы, все остальные, сидели полукругом, лицом к нему, одетые согласно дресс-коду программы, прописанному в наших 274-страничных рабочих тетрадях.

Мужчины: рубашка носится постоянно, включая время сна. Футболки без рукавов не разрешены, ни в качестве одежды, ни в качестве нижнего белья, включая топики и другие майки. Брить лицо следует семь дней в неделю. Баки не должны спускаться ниже края ушей.

Женщины: бюстгальтер носится постоянно, исключая время сна. Юбки до колена или ниже. Майки разрешены только под блузку. Ноги и подмышки следует брить по меньшей мере два раза в неделю.

— Первое, что вам придется сделать — признать, как вы оказались в зависимости от секса, от того, что не исходит от Бога, — сказал Смид. Мы изучали Первую ступень программы «Любовь в действии», состоящей из двенадцати ступеней, и, согласно ее принципам, грехи супружеской неверности, скотоложества, педофилии и гомосексуальности приравнивались к зависимому поведению, такому, как алкоголизм или азартные игры: нечто вроде «Анонимных алкоголиков» относительно того, что наши консультанты называли «сексуальными отклонениями».

Когда я сидел с ним наедине в его кабинете, всего несколько часов назад, я видел совсем другого человека: более доброго, слегка дурашливого Смида, классного клоуна средних лет, который готов был прибегнуть к любым выходкам, чтобы заставить меня улыбнуться. Он обращался со мной как с ребенком, и я расслабился, приняв эту роль, мне ведь и было тогда девятнадцать лет. Он сказал мне, что я пришел туда, куда нужно, что «Любовь в действии» исцелит меня, поднимет меня от греховности к свету славы Божией. Его кабинет казался достаточно светлым, чтобы придать его заявлениям конкретную форму: голые стены, не считая газетных вырезок или стихов из Библии в рамках. За окном был пустой участок земли, редкий в этих пригородных микрорайонах — неухоженная масса травы, усыпанная неоновыми одуванчиками, и тысячи их головок к концу недели уже должны были разлететься вдоль всего шоссе.

— Мы пытаемся сочетать несколько моделей лечения, — уверял меня Смид, поворачиваясь в кресле на колесиках лицом к окну. Оранжевое солнце взбиралось вверх по задней стороне выбеленных зданий, смутно различимых вдали. Я ждал, когда солнечный свет прольется через них, но чем дольше я ждал, тем, казалось, больше времени на это требовалось. Я задавался вопросом, будет ли время в этом месте течь точно так же: минуты — как часы, часы — как дни, дни — как недели.

— Вступив в группу, ты попадаешь на путь к выздоровлению, — сказал Смид. — Самое важное, что следует помнить — держать свой дух открытым.

Я был здесь по собственному выбору, несмотря на возрастающий скептицизм, несмотря на тайное желание бежать от стыда, который я чувствовал с тех пор, когда мои родители обнаружили, что я гей. Я слишком много вложил в свою текущую жизнь, чтобы можно было оставить ее за спиной: в свою семью и во все более размытого Бога, которого я узнал с тех пор, как начал ходить.

Господи, — молился я, выходя из кабинета и пробираясь к главному залу вдоль узкого коридора, где лампы дневного света мерцали за металлическими решетками, — я больше не знаю, кто Ты, но, пожалуйста, даруй мне мудрость, чтобы пережить это.

* * *

Через несколько часов, сидя в середине кружка Смида, я ждал, когда Бог присоединится ко мне.

— Вы не лучше и не хуже любого другого грешника в этом мире, — сказал Смид. Руки его были сложены за спиной, все тело напряжено, будто он был привязан к невидимой доске. — Бог видит всякий грех в одном и том же свете.

Я кивал вместе с другими. Жаргон экс-геев теперь был мне знаком, хотя в первый раз я был шокирован, читая сайт учреждения, впервые узнавая, что гомосексуальность, на которую я большую часть жизни пытался не обращать внимания, способна «выйти из-под контроля», что я могу кончить связью с чьей-нибудь собакой, если не исцелю себя. Хотя задним числом эта мысль кажется нелепой, у меня мало что было, кроме нее. Я был все еще достаточно молод, чтобы опыт с другими мужчинами был чисто мимолетным. До колледжа я встречал только одного открытого гея, маминого парикмахера, из «медведей», который большую часть времени соответствовал, как мне казалось, стереотипам: делал комплименты моей внешности, сплетничал о других работниках, обсуждал планы на свою следующую фантастическую рождественскую вечеринку — его незапятнанная белая борода была словно создана для роли Грязного Санты. Остальным своим взглядам, довольно ханжеским, я выучился посредством пантомимы: вялые руки и манерная походка глумящихся прихожан; фразы, выделявшиеся из естественной речи подчеркнутой ритмичностью — «о-о, ну это ты зря-я»; церковные петиции, которые нужно было подписывать, чтобы держать нашу страну в безопасности от «извращенцев». Проблеск неонового спандекса, шорох боа с перьями, крепкая задница, виляющая на камеру: то, что мне удавалось увидеть по телевизору, казалось лишь дальнейшим доказательством того, что быть геем — это уродство, неестественность.

— Вам нужно понять одну очень важную вещь, — сказал Смид, голос его был так близко, что я слышал, как он отдавался в моей грудной клетке. — Вы используете сексуальный грех для того, чтобы заполнить в вашей жизни пустоту, которая образовалась на месте Бога.

Я был здесь. Никто не мог сказать, что я не стараюсь.

* * *

Главный зал был небольшим, освещенным лампами дневного света, с одной раздвижной дверью, открытой на веранду с бетонным полом, которая навевала мысли о солнечном ударе. Наша группа сидела на складных стульях с подушками у передней стены. На стенах позади нас висели ламинированные постеры «Двенадцать ступеней», которые обещали медленное, но верное исцеление. Не считая этих постеров, стены были в основном пустыми. Здесь не было ни распятий, ни картин со стадиями крестного пути. Здесь подобная иконография считалась идолопоклонством, наряду с астрологией, «Подземельями и драконами», восточными религиями, досками для спиритических сеансов, сатанизмом и йогой.

ЛВД занимала самую крайнюю позицию против светского мира по сравнению с любой из церквей, в которой я вырос, хотя образ мыслей преподавателей не был мне чуждым. Входившая в фундаменталистскую ветвь христианства, которая проходит под названием баптизма, конфессия моей семьи — миссионеры-баптисты — запрещала все, что было в силах отвлечь душу от прямого общения с Богом и Библией. Многие из других сотен конфессий, составлявших весь спектр баптизма, часто колебались в вопросе о том, что может быть и что не может быть разрешено пастве, и некоторые церкви принимали эти вопросы серьезнее других; такие вещи, как этичность танцев и подводные камни чтения, выходящего за пределы Библии, все еще подлежали обсуждению. «Гарри Поттер — не что иное, как искуситель детских душ», — однажды сказал проповедник-баптист, прибывший с визитом в церковь, куда ходила наша семья. Я не сомневался, что мои преподаватели в ЛВД также собирались избегать любого упоминания о Гарри Поттере, что время, проведенное в Хогвартсе, останется моим тайным удовольствием, и что я вступил в еще более серьезное соглашение с Господом, придя сюда: из моей жизни следовало исключить большинство всего, что происходило до ЛВД. Прежде чем я вступил в этот зал, мне сказали, что я должен отбросить все, кроме Библии и рабочей тетради.

Поскольку большинство клиентов ЛВД выросли в среде этого буквалистского протестантизма и отчаянно жаждали исцеления, строгие правила преподавателей были встречены умеренными аплодисментами. Ничем не украшенные белые стены учреждения казались подходящим антуражем для зала ожидания, где мы должны были ждать прощения Бога. Даже классическая музыка была запрещена («Бетховен, Бах и т. д. христианскими не считаются») — тяжелое молчание накрывало комнату, как одеяло, во время утренних часов «тихого отдыха», струясь поверх наших повседневных дел и создавая атмосферу, которая казалась если не священной, то, по крайней мере, не мирской.

В учебной зоне, у задней стены зала, располагалась книжная полка, заполненная духоподъемной литературой и увесистой стопкой Библий, где также помещались дюжины свидетельств успешных экс-геев.

«Медленно, но верно я стал исцеляться, — прочел я этим утром, скрипнув пальцем по глянцевой странице. — Я стал исцеляться от того состояния, когда мне не нужен был друг-мужчина, если это не включало секс. Я начал узнавать, кто я на самом деле, вместо того ложного образа ложной личности, который я создавал, пытаясь сделать себя приемлемым».

* * *

Я провел последние несколько месяцев, пытаясь стереть свою «ложную личность». Однажды зимним днем я вышел из спальни в колледже и прыгнул в полузамерзшее озеро при студенческом городке. Дрожа, я вернулся в спальню, в мокрых ботинках, которые присасывались к полу, чувствуя себя только что окрещенным. Под горячим душем я смотрел, ошеломленный леденящим жаром на моей онемевшей коже, как капля воды следовала вдоль края головки душа. Я молился: Господи, сделай меня таким же чистым.

Во время пребывания в «Любви в действии» я буду повторять эту молитву, пока она не станет чем-то вроде мантры. Господи, сделай меня таким же чистым.

* * *

Я мало что помню о том, как ехал сюда вместе с матерью. Я пытался глядеть в сторону, чтобы не отмечать в уме происходящее за пассажирским окном, хотя некоторые подробности оставались там: грязная, карамельного цвета Миссисипи, проплывавшая за стальными решетками моста Мемфис-Арканзас, чешуей нашего американского Нила, казавшейся идеальным стимулятором для моего ума, не затронутого кофеином; стеклянная пирамида, сверкавшая на краю города, которая распространяла свой жаркий свет вдоль нашего лобового стекла. Было начало июня, и к середине утра почти каждая поверхность в городе становилась слишком горячей, чтобы притронуться к ней хотя бы на несколько секунд, а к полудню все расплывалось от жары. Легче бывало только утром, когда солнце оставалось у края горизонта, все еще лишь намекая на свет.

— Могли бы позволить себе что-нибудь получше, — сказала мама, направляя машину на парковку перед прямоугольным зданием торгового комплекса. Здешние места были классом повыше, чем остальной город — частью богатого пригорода, но этот магазин казался наименее привлекательным ориентиром на несколько миль вокруг — место для розничных магазинов эконом-класса и маленьких клиник, которые нашли здесь временное пристанище. Выбеленный красный кирпич и стекло. Двойные двери, которые открывались в белое фойе с искусственными растениями. Логотип над входом: перевернутый красный треугольник, в середине вырезано отверстие в форме сердца, и тонкие белые линии проходят сквозь него. Мы вышли из машины и направились к дверям, мама — все время на несколько шагов впереди.

Как только мы вошли в фойе, улыбающийся администратор на стойке регистрации попросил меня написать свое имя в журнале. Этому человеку на вид было около двадцати пяти. Он был в рубашке-поло, которая не обтягивала грудь, и глаза у него были честного яркого кобальтового цвета. Я ожидал встретить какое-нибудь бестелесное видение с поблекшим лицом, уже успевшее стереть в себе все интересное. Вместо этого здесь был человек, который выглядел так, будто собирался сыграть со мной несколько партий в «Halo», а потом, используя аналогии компьютерных игр, рассказать мне кое-что о том, что сделал для него Бог. Тебе придется сражаться с врагами, с инопланетянами, которые будут пытаться вторгнуться в твою душу. Я встречал множество модных молодежных пасторов с такой же внешностью и манерами.

Я уже не помню его имени. Я уже не помню, находились ли в этом фойе какие-нибудь признаки того, что здесь будет, какие-нибудь картины на стене, правила в рамке. Сейчас для меня это фойе видится ослепительно белым залом ожидания, вроде того, как в Голливуде изображают рай: пустое пространство.

— Я могу осмотреть это место? — спросила мама. Что-то в интонации ее голоса, в этом вежливом вопросе, заставило меня почувствовать неловкость, будто она просила разрешения взглянуть на объект недвижимости.

— Извините, мэм, — сказал администратор. — На территорию допускаются только клиенты. По соображениям безопасности.

— Безопасности?

— Да, мэм. Многие из наших клиентов имеют дело с подавленными семейными комплексами. Видеть родителей, неважно, чьих родителей, и неважно, что таких милых, как вы, — неотразимая улыбка, глубокие ямочки на щеках, — это может несколько сбить с толку. Поэтому мы зовем эту зону безопасной. — Он развел руки в стороны, развел широко, медленно и слегка скованно, как показалось мне, словно когда-то это был широкий жест, но с тех пор он научился держать себя в узде. — Поскольку вы участвуете только в двухнедельной программе, у вас будет доступ к вашему сыну всегда, исключая время занятий.

Время занятий — с девяти до пяти. Вечером, ночью и ранним утром я должен был находиться с матерью в гостинице «Hampton» неподалеку, покидая номер лишь в случае необходимости. Предполагалось, что большую часть свободного времени в номере я должен был проводить за домашним заданием на следующий день. Расписание, которое вручил мне администратор на стойке регистрации, было вполне недвусмысленным: каждый час учтен и окружен черной рамочкой, слова «тихий отдых», «занятия» и «консультации» написаны заглавными буквами.

Администратор вручил мне толстую рабочую тетрадь ЛВД и папку. Я открыл тетрадь, хрустнув ее пластиковым позвоночником, и меня приветствовало черно-белое приглашение с моим именем, напечатанным крупными буквами. Под моим именем — несколько стихов из Библии, Псалтирь, 32:5–6, написанные обычным современным языком, не тем церемонным, из молитвенника короля Иакова, на котором я вырос.

«Я наконец признал все свои грехи перед Тобой и больше не пытался скрыть их. Я сказал себе: Я исповедаюсь в них Господу; и Ты простил меня! Вся моя вина ушла».

Я пролистывал страницы, мама заглядывала через плечо. Я хотел закрыть эту книгу в ту же минуту, как только увидел глупые опечатки и шаблонные рисунки. Я хотел, чтобы мама как можно лучше думала об этом месте, прежде чем уйдет — не потому, что я собирался оправдывать плохое оформление рабочей тетради, но мне хотелось, чтобы все это прошло как можно быстрее, без ее чересчур вежливых расспросов. Если бы она начала задавать вопросы о дизайне тетради и о Библии, изложенной обычным языком, она могла начать задавать вопросы об их квалификации, о том, зачем мы вообще сюда попали, и я знал, что от этого стало бы только хуже. Вопросы лишь продлевали мучительность этих минут, и они почти всегда оставались без ответа. Я перестал задавать вопросы о том, как я оказался в этой ситуации, перестал выискивать другие ответы, другие реальности, другие семьи или тела, в которых я мог бы родиться. Каждый раз я осознавал, что никаких других альтернатив нет, и от вопросов чувствуешь себя только хуже. Теперь я был готов принимать все, как есть.

— Позвони мне, если что-нибудь понадобится, — сказала мама, сжимая мое плечо. Светлые волосы и тяжелая синяя тушь, синие глаза и топик с неувядающим цветочным принтом: цветное пятно в этом тусклом месте.

— Извините, мэм, — сказал администратор, — но нам придется забрать у него телефон, пока он здесь. — Соображения безопасности. — Мы сообщим вам, если всплывет что-нибудь важное.

— Вы считаете, что это необходимо?

Беседа матери с администратором завершилась:

— Это правила, мэм. Это в его интересах, — и потом она попрощалась, сказала, что уезжает, чтобы зарегистрироваться в отеле, и что она вернется, чтобы забрать меня ровно в пять. Она обняла меня, и я смотрел, как она уходит: голова высоко поднята, плечи расправлены, стеклянные двойные двери захлопываются за ней, слышится вздох дверных доводчиков. Я уже видел ее такой, в тот год, когда умерли мои бабушка и дедушка. Она провела меня через этот год, приглашала меня жестом к себе на диван, пока волны посетителей вливались и выливались через нашу гостиную, принося с собой запеканки и корзинки, заполненные глазированными пирожными. Она запускала пальцы в мои волосы и шептала, что смерть — это стадия на пути, что и дедушка, и бабушка прожили счастливую жизнь. Я задавался вопросом, чувствовала ли она себя так же сейчас, думала ли она, что ЛВД — это стадия необходимого пути, хотя и трудного, который легче будет принять, зная, что это часть Божьего плана.

— Давайте вас зарегистрируем, — сказал администратор.

Я последовал за ним в другую комнату, тоже с белыми стенами и пустую, где у стола стоял белобрысый парень, который сказал, чтобы я вынул все из карманов. Этот парень был едва ли старше меня, может быть, лет двадцати, и по его авторитетному виду я решил, что он пробыл здесь немало времени. Он был красивым, в «твинковском» духе: гибкий, высокий и угловатый, хотя не из тех, какие мне нравились. Опять же, я и не знал, какие мне по-настоящему нравились.

Ночами, когда я позволял себя просматривать в интернете картинки мужчин в нижнем белье, я мог спуститься лишь на половину страницы, пиксели сплетались, нить за нитью, в замедленный стриптиз, пока я не чувствовал потребность выйти из браузера, попытаться забыть, что я увидел, ноутбук казался слишком горячим на коленях. Были, конечно, мгновения, намеки на привлекательность, которые возникали в моих случайных фантазиях — то подтянутый бицепс, то острые ключицы в форме буквы V, коллаж различного рода ямочек под рядами орлиных носов — но картина никогда не была полной.

Белобрысый ждал, постукивая указательным пальцем по складному столику между нами. Я залез в карманы и вынул мобильный телефон, черную «Моторолу RAZR», маленький экран вдруг осветился, показывая картинку нашего озера, обязательного во всяком колледже уголка природы: несколько кленов, сгрудившихся вокруг его стеклянной поверхности. Белобрысый поморщился при виде картинки, будто нечто извращенное маячило за этим мирным пейзажем.

— Я просмотрю все твои картинки, — сказал он. — И сообщения.

— Стандартная процедура, — объяснил администратор. — Все картинки будут представлены на трезвую переоценку.

Он цитировал раздел рабочей тетради «Ложные образы» (ЛО), который мне потом скажут выучить наизусть.

«Мы хотим стимулировать каждого клиента, мужчину и женщину, чтобы они утвердились в своей гендерной идентичности. Также мы хотим, чтобы каждый клиент стремился к целомудрию во всех его/ее действиях и внешности. Потому любые принадлежности, внешность, одежда, действия или юмор, который может привязывать вас к неподобающему прошлому, в программе исключены. Эти помехи названы „ложными образами“ (ЛО). ЛО-поведение может включать гипермаскулинность, соблазняющую одежду, мужской или мальчиковый наряд у женщин, излишние драгоценности у мужчин, „кемповое“ или гейское/лесбийское поведение и разговоры».

Я оглядел свою белую рубашку с пуговицами на воротнике, брюки цвета хаки, которые мама заставила меня надеть этим утром, накрахмаленные стрелки, уходившие вниз в центре каждой брючины. В моем гардеробе или телефоне не было ничего, что можно было бы посчитать ЛО. Я убедился в этом, прежде чем прийти сюда, посмотрел перед зеркалом, нет ли морщинок, удалил длинные ленты дружеских СМС, ожидая, пока серая полоса датчика удаления съедала всю надежду, беспокойство и страх, которыми я делился с теми, кому доверял. Я чувствовал себя вновь отчеканенным, будто этим утром вышел из старой кожи, мое «неподобающее прошлое» все еще лежало кучей на полу спальни вместе с остальным моим грязным бельем.

— Бумажник, пожалуйста.

Я вынул его. Мой бумажник выглядел таким маленьким, крошечный кожаный прямоугольник, в котором содержалось так много меня: водительские права, карта социальной страховки, банковская карта. Парень с фотографии на правах выглядел кем-то другим, свободным от всех проблем: улыбающееся лицо в пустоте. Я не мог вспомнить, как Департамент регистрации автотранспорта смог вытянуть у меня такую дурацкую улыбку.

— Пожалуйста, выньте все содержимое из бумажника и разложите на столе.

Кровь бросилась мне в лицо. Я вынул все карточки. Вынул небольшую пачку двадцаток, за ними — рваный клочок линованной бумаги с номером приемной комиссии колледжа, который я записал, когда беспокоился по поводу своих шансов на поступление.

— Что это за номер? — спросил парень.

— Приемная комиссия, — сказал я.

— Если я позвоню по этому номеру, я смогу убедиться, что вы говорите правду?

— Да.

— При вас нигде нет телефонных номеров или фотографий бывших бойфрендов?

Мне не нравилось, как открыто он говорил о бывших «бойфрендах», слово, которого я так старательно избегал, чувствуя, что, если я его выговорю, это может открыть мое постыдное желание иметь хотя бы одного.

— Нет, у меня нет никакого неподобающего материала.

Я досчитал до десяти, дыша через нос, и снова взглянул на парня. В мои намерения не входило позволять всему этому добраться до меня так рано, в первый же день.

— У вас есть что-нибудь еще в карманах?

Его вопросы вселяли в меня паранойю. Что, если я, сам того не зная, принес какой-нибудь неподобающий предмет? В эту минуту казалось, будто все связанное со мной является неподобающим, будто меня можно отвергнуть с ходу, просто потому, что я уже настолько грязен. Судя по его тону, предполагалось, что я отчаянно пытаюсь скрыть обширное греховное прошлое, но на самом деле, хоть я и чувствовал тяжесть этого ожидаемого греха, у меня было очень мало его физических свидетельств, а физического опыта — и того меньше.

— Вы уверены, что у вас нет ничего еще?

У меня действительно было кое-что еще, хотя я надеялся, что отдавать это не придется: мой блокнот «Moleskine», в котором я записывал все свои рассказы. Я знал, что это дилетантство, всего лишь заигрывание с возможностью писать всерьез, но только и ждал возможности вернуться к нему, когда занятия окончатся. Я подозревал, что длинные описания природы, казавшиеся безобидными, пока я их писал, могли быть признаны слишком цветистыми, слишком женоподобными, еще одним признаком моей моральной слабости. Один из последних рассказов даже был написан от лица молодой девушки: мне было понятно, что этот выбор вряд ли служил утверждением моей гендерной идентичности.

— Вот, — сказал я, протягивая перед собой блокнот, не желая выкладывать его на стол вместе с другим моим имуществом. — Это всего лишь блокнот.

— Вести дневник не разрешается, — сказал администратор, цитируя рабочую тетрадь. — Все остальное только отвлекает.

Я смотрел, как белобрысый взял блокнот в руки, как положил его на стол и начал без интереса листать страницы взад-вперед, хмурясь. Я уже не помню, какой рассказ он нашел, но помню, как он вырвал страницы из моего блокнота, скатал их в тугой шарик и сказал безо всяких эмоций: «Ложный образ», — будто ничем иным они и не были.

— Что ж, так и должно было быть, — сказал администратор. — Теперь остается небольшой личный обыск, и вы будете готовы.

Он прохлопал мои ноги, запустил пальцы под отвороты брюк, прошелся вдоль рук, манжет рубашки, и потом, будто затем, чтобы успокоить меня, похлопал по плечам — раз-два-три — все время глядя мне в глаза.

— Все будет хорошо, — сказал он, слишком голубые глаза были сосредоточены на моих, руки все еще придавливали плечи. — Мы все должны пройти через это. Сначала это немного странно, но вам здесь понравится. Здесь мы — одна большая семья.

Я смотрел, как белобрысый парень бросил мой рассказ в мусорную корзину. Господи, сделай меня чистым. Если Бог и собирался когда-нибудь ответить на мою молитву, он не стал бы это делать, пока я не стал бы прозрачным, как капля воды. Скомкать первую половину моей истории и швырнуть в мусор. Все остальное только отвлекает.

* * *

— Ибо расплата за грех — смерть, — продолжал Смид. Косые лучи дневного солнечного света просачивались сквозь раздвижную дверь за его спиной. Каждый раз, когда он проходил мимо нас, тень от поперечины в центре двери проходила сквозь него, будто вялый маятник метронома, отмечая медленный темп его шагов. Наша терапевтическая группа сидела, тихая и застывшая, приспосабливая свое дыхание к медленному ритму его шага, в желудках тяжестью лежала обеденная запеканка. В группе нас было семнадцать или восемнадцать. Некоторые пробыли здесь достаточно долго, чтобы иметь любезность воздерживаться от мяса и плавленого сыра, в то время как остальные приносили свои обеды, открывая неоновые крышки контейнеров «Tupperware», от которых поднимался запах тунца с майонезом. Глядя, как съедают обеды старшие члены группы, которые пробыли в ЛВД два-три года, я видел, что администратор на стойке регистрации был, по крайней мере, отчасти прав — это была семья, хотя и неблагополучная. Хлеб без корки и желе ультрамаринового цвета: эта группа умела терпимо относиться к чужим пристрастиям в еде. Люди, утвердившиеся в своем распорядке дня, между которыми почти не было того смущенного гула и взглядов украдкой, которые обычно сопровождают большие группы людей, вдруг оказавшихся погруженными в более интимную атмосферу. Казалось, я единственный разыгрывал из себя постороннего, царапая вилкой гамбургер, будто забыл, как его едят, и едва поднимая взгляд от тарелки.

Слева от меня сидела С., девушка-подросток, неуклюжая в своей обязательной юбке, которая потом признается, что ее поймали, когда она мазала арахисовым маслом свою вагину, чтобы привлечь к ней собаку.

— Приятно познакомиться, — сказала она сегодня утром, прежде чем я смог представиться. Казалось, она всегда нацеливалась сделать книксен, большой и указательный палец сжимались в складках ее хлопчатобумажной юбки. Представившись, она стала глядеть мне под ноги, взгляд ее был прикован к облицовочным плиткам за моими кедами, и на мгновение я почувствовал себя так, будто во мне обнаружили некий греховный осадок внешнего мира. — Тебе здесь понравится.

Справа от меня сидел парень лет семнадцати-восемнадцати, Дж., в джинсах «Wrangler», с ковбойской усмешкой и студенческим пробором в волосах, из-за которого его локоны опасной длины падали на теплые глаза орехового цвета. Дж. то и дело хвастался, что выучил наизусть все восемь «разгромных» отрывков из Библии, названных так потому, что с их помощью можно было доктринально осуждать гомосексуальность и защищать традиционные отношения.

— Я читал их каждый вечер, — сказал как-то Дж., голос его был серьезным, но немножко озорным. Он сжал мою руку тренированной железной хваткой. Казалось, за этим рукопожатием стояла тысяча других, каждое из них постепенно усиливало его хватку, пока он не стал достаточно сильным, чтобы пройти этот базовый тест на мужественность. — И все главы я выучил наизусть.

Когда наши руки разомкнулись, я чувствовал его пот, холодивший мою ладонь нисходящим потоком. Никаких объятий или физических соприкосновений между клиентами, вспомнил я рабочую тетрадь. Позволяется лишь самое краткое рукопожатие.

— Самый любимый? — сказал он с улыбкой. — «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость».

Впоследствии он рассказывал мне подробнее о своем толковании этого «разгромного» стиха.

— Мерзость, — говорил он, откидывая волосы медлительной дугой своих пальцев, так, что вспыхивали белые полумесяцы кутикул на ногтях, большие и яркие. — Чудное слово. На иврите «to’e’va». Так можно назвать и креветок, и однополый секс. Знаешь, как бесили народ израильский все эти многоножки из соленой воды? Они считали, что это противоестественно.

В остальном нашу группу составляли неверные мужья и жены, бывшие учителя старшей школы или воспитатели, которых преследовали слухи об их сексуальности, и подростки, которых держали здесь против воли согласно программе «Убежище», противоречивому ответвлению, нацеленному на родителей, полагавших, что послать детей в учреждение — это единственная возможность.

Большинство из нас были с Юга, большинство — из Библейского пояса[1]. Большинство наших историй звучали на удивление похоже. Мы все встали перед ультиматумом, который для многих других не существовал, перед условиями, без которых часто обходится любовь между родителями и детьми. В какую-то минуту каждый из нас услышал: «измени это, иначе…» — в ином случае мы должны были остаться без дома, без денег, изгнанными, отброшенными. Все мы слишком боялись перейти эту грань: всем нам рассказывали пугающие истории о наркоманах, о сексуально зависимых, о тех, кто заканчивал жизнь в муках СПИДа где-нибудь в городской канаве на Восточном побережье. Такие истории всегда к этому склонялись. И мы верили историям. Средства массовой информации, которые мы поглощали, в основном подтверждали это. В кинотеатрах маленьких городков вряд ли можно было найти фильм, который открыто говорил бы о гомосексуальности, а если вы его находили, он почти всегда заканчивался смертью от СПИДа.

Я был здесь в рамках «Истока», двухнедельной испытательной программы, предназначенной, чтобы определить продолжительность терапии, необходимой для меня. Большинству пациентов нужно было по меньшей мере три месяца пребывания, обычно больше. Во многих случаях студенты колледжей, такие, как я, прерывали обучение по крайней мере на год, чтобы дистанцироваться от нездоровых влияний. Многие оставались даже дольше. Вообще-то большинство персонала составляли бывшие пациенты, которые пробыли в ЛВД по меньшей мере два года и решили остаться в учреждении, а не интегрироваться снова в свою прежнюю жизнь. Позволяя бывшим пациентам работать в учреждении, им обеспечивали одобряемую работу, возможность финансово поддерживать себя, говорить только с теми, чей характер и статус был выявлен персоналом, и держаться подальше от Интернета и других «светских пространств», включая «любые торговые центры» и «нехристианские книжные магазины». Поскольку пациентам не позволялось забредать слишком далеко от зданий ЛВД, группа поддержки становилась центральной точкой в жизнях пациентов — тот самый путь, и истина, и свет, о которых говорил Иисус в Новом завете, единственная подлинная тропа к любви Бога.

За следующие две недели персонал ЛВД вместе с моими родителями должен был определить, какая пауза была необходима в моем случае. «Исток», как предполагало его название, должен был стать источником, с которого начинался бы длинный и трудный путь.

* * *

— Расскажи им, что ты сделал, Т., — сказал Смид. Мы были на сессии «групповых откровений», относившейся к дневным занятиям. — Тебе нужно признать то, что ты сделал, чтобы это не случилось снова.

Т., грузный мужчина средних лет в нескольких черных кардиганах, встал перед нашей группой и с каменным лицом признался, что снова совершил попытку самоубийства.

Это была седьмая попытка самоубийства Т. с тех пор, как он пришел в программу. Он испытал уже таблетки, ножи, все, что смог найти.

— Типичный случай, — прошептал Дж., откидываясь на спинку стула, его теплое ковбойское дыхание щекотнуло мне шею. — Этот парень гоняется за вниманием. Слишком много у него комплексов, связанных с нехваткой отца, чтобы перечислять их.

Т., казалось, кутался в свои кардиганы, погребая под ними половину себя, кромешно-черную на фоне его бледного лица. То, что когда-то опустошило его, уже давно прошло, но ЛВД старалось выкопать это снова.

— Кто из нас бросит первый камень? — сказал Смид, обращаясь к нашей группе. — Все мы согрешили и лишились славы Божией.

Казалось, эта серьезность составляла больше половины в битве за образ жизни экс-геев. Тебе нужно захотеть измениться, и, пока ты не захочешь этого так, что лучше тебе будет умереть, чем не измениться, тебе никогда не удастся пройти через Первую ступень — признание своей неправоты. Причина, по которой те, кто еще только собираются стать экс-геями, вроде Т., не чувствуют силы измениться, как сказал Смид — это глубоко укоренившиеся семейные комплексы, которые держат их в отдалении от Бога.

— Самоубийство — это не ответ, — сказал он. — Бог — вот ответ. Простой и ясный.

— То, что я сделал, было неправильно, — как будто следуя сценарию, сказал Т., убирая в карманы верхнего кардигана свои руки с розовыми шрамами. — Я знаю, что с Божьей помощью я могу научиться видеть ценность своей жизни.

Дж. кашлянул, усмехнувшись в кулак. Особо не рассчитывай. Когда Т. наконец сел, мы все сказали:

— Я люблю тебя, Т.

Это было требование программы, правило номер девять в разделе «Нормы групповой терапии»: когда кто-то из вашей группы заканчивает речь, говорите: «Я люблю тебя, ______».

Поскольку все дети Божии равны, наши имена взаимозаменяемы.

— Я люблю тебя, Т., — сказал Смид.

* * *

Хоть я и не знал этого тогда, раньше Смид давал совсем другие советы. Он все еще разбирался с негативной реакцией десятилетней давности, предположительно на тот совет, который он дал одному из первых молодых людей, посещавших его программу. Об этом писала «Семья и друзья», мемфисская газета: Смид сказал одному человеку, что ему лучше убить себя, чем жить гомосексуалом.

Многие блогеры с тех пор насчитали примерное количество самоубийств, происходивших из-за терапии ЛВД: от двадцати до тридцати случаев, хотя подобные цифры невозможно точно определить.

Противоречия здесь не кончались. Согласно интервью «Daily Beast»[2] с Петерсоном Тоскано, бывшим пациентом Смида, который посещал собрания ЛВД в конце девяностых, у ЛВД на совести была постановка пародийных похорон «будущего изменника», молодого человека лет девятнадцати-двадцати, который склонялся к тому, чтобы предпочесть образ жизни открытого гея за стенами учреждения. Члены ЛВД стояли перед лежащим телом парня и говорили о том, «как ужасно, что он не остался с Богом, а теперь смотрите, что с ним случилось, он мертв, потому что ушел». Они читали вымышленные некрологи, которые описывали быстрое падение этого парня — ВИЧ, потом СПИД, — и плакали над ним. Это продолжалось, пока парня полностью не убедили, что его греховное поведение приведет его к смерти без надежды на возрождение. Хотя этот парень все-таки в итоге сбежал из ЛВД, это произошло лишь годы спустя и, как потом рассказал мне Тоскано, это были годы психологического ущерба.

Именно страх перед позором, за которым следовал страх перед адом, в действительности не давал нам совершить самоубийство.

* * *

Смид закончил свою речь и молча ждал, когда на наших лицах отразится вся значимость Первой ступени. Спустя несколько долгих секунд он отпустил нас на перемену, сложив ладони для единственного хлопка. Звук резанул уши. Я встал и потянулся, потом прошел сквозь стеклянные раздвижные двери и пошел через террасу, чувствуя, что могу так идти часами, днями, неделями. Другие последовали за мной, их обувь шуршала по бетону.

Я хотел еще поговорить с Дж., который казался довольно милым, из тех, кто не провел здесь достаточно времени, чтобы забыть, каким был первый день. Но Дж. остался сидеть внутри, и в итоге я стоял на дальнем краю террасы в одиночестве. Я видел С., которая стояла с той стороны стекла, оправляла юбку и нацеливала уголок застенчивой улыбки в моем направлении. Т. все еще сидел на краю нашего полукруга, его взгляд был прикован к участку бетона у меня под ногами, где несколько коричневых птичек клевали крошки, оставленные кем-то из группы. Он сложил руки перед собой, будто они были наполнены кормом для птиц, будто он мог разбросать его дорожкой от двери до своего стула.

* * *

— Теперь, — сказал Смид, подходя к доске для рисования маркерами у противоположной стены, — может ли кто-нибудь сказать мне, что такое генограмма? — Он сложил ладони. — Кто-нибудь?

Он поднял черный стираемый маркер с серебристого ложа у края доски.

С. расправила плечи и подняла одну руку, другой натягивая юбку над красными узлами колен — как я вскоре должен был выучить, это были правила номер два, четыре и шесть из раздела «Нормы групповой терапии». «2. Не разрешается горбиться на стульях, откидываться на задних ножках стула, сидеть, скрестив руки, поднимать глаза к потолку или строить гримасы. 4. Поднимайте руку, когда хотите заговорить. 6. Клиенты должны сидеть так, чтобы никто не мог о них запнуться».

Очевидно, она пробыла здесь достаточно долго, чтобы укротить большинство своих «ложных образов».

— Да? — сказал Смид.

— Генограмма — это генеалогическое древо, — сказала она, — только еще на нем указаны пути семейной истории. Что-то вроде иллюстрированной генеалогии.

Или списка действующих лиц, подумал я, вспоминая долгие часы, которые провел в общежитии колледжа, пытаясь расчертить семейную историю «Грозового перевала» в своем блокноте, и писал примечания вроде «Кэти, которая нехорошая» рядом с именами героев. Я подумал о том, получу ли назад свой блокнот.

— Хороший ответ, — сказал Смид и написал слова «генеалогическое древо», «семья» крупным курсивом наверху доски. Он снова повернулся к нам. — Можем ли мы что-нибудь к этому добавить?

Я двинулся на стуле. На занятиях я всегда чувствовал эту нервозность, необходимость покончить с тишиной, которая следует за вопросом, каким бы неуместным ни оказался мой ответ. Кроме того, я хотел произвести впечатление на остальных в группе. Я хотел показать им, как много я знаю, чтобы они увидели, насколько я умнее, что я не делаю глупых опечаток, что по-настоящему мне здесь не место, что это лишь проходной этап, и совсем скоро я найду выход отсюда.

— Это хорошая догадка, С., — сказал Смид, забирая от белобрысого парня кипу постеров. Он передал ее Т., который взял один листок и передал дальше. — Генограмма показывает наследственные сценарии и греховное поведение в наших семьях. Она прослеживает не столько генеалогию, сколько историю, стоящую за нашим греховным поведением.

Смид вернулся к доске. Он эффектным жестом сдернул колпачок с маркера. Сначала написал букву А — алкоголизм. Потом Б — беспорядочные половые связи. Он заполнял доску жирными черными буквами, которые мы должны были использовать как ключ к нашим генограммам. Г — гомосексуальность, Н — наркотики, $ — азартные игры, П — психические заболевания, Аб — аборты, Ба — участие в бандах, По — порнография. Я пытался не обращать внимания на отсутствие в списке Смида параллелизма, основного правила классификаций, которому меня научили еще в средней школе на уроках английского. Посредник, говорил я себе, не всегда должен быть идеальным. Дж. взял один из постеров и передал кипу мне. Я чувствовал, как дрогнула его рука, пока она проходила между нами. Я положил листок на бежевый берберский ковер под ногами.

Смид обернулся к нам, захлопывая колпачок на маркере.

— Травма часто связана с наследственным грехом, — сказал он. — Нам придется понять, откуда исходит грех изначально. Как он просачивался от отца к сыну, от матери к дочери.

Я узнал это чувство из библейского стиха, популярного в нашей семейной церкви, Исход 20:5.

«Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих меня».

Белобрысый парень вручил каждому из нас комплект цветных карандашей, обернутый резинкой. Ветераны нашей группы соскользнули со стульев, чтобы начать ежедневный групповой проект, забирая с собой постеры. Я быстро последовал за ними, мои колени уже привыкли к многочасовому стоянию перед алтарем нашей церкви, смазанным древесным маслом, когда я молил Бога изменить меня. Я провел восемнадцать лет жизни, посещая церковь три раза в неделю, внимая призывам с алтаря вместе с отцом и другими людьми, пытаясь поверить в буквальное толкование Библии.

— Навязчивые сценарии родителей влияют на детей, — продолжал Смид. — Это самый распространенный корень сексуального греха.

Наши цветные генограммы должны были сказать нам, в каком месте все пошло не так. Проследив свою генеалогию достаточно далеко, мы должны были найти если не ответ на вопрос о наших сексуальных прегрешениях, то, по крайней мере, ту мертвую и выродившуюся ветвь в нашем семейном древе, на которой лежала ответственность за них.

Я развернул свой постер на ковре, чтобы быть поближе к Дж. С. скользнула по мне взглядом, когда я проходил мимо, но я притворился, что не заметил.

Дж. ткнул меня под ребра красным карандашом, оставив маленький след на моей белой рубашке. Мой взгляд всей своей тяжестью проследовал по его длинной жилистой руке, где запястье, охваченное пурпурными венами, было занято рисованием волнистой красной линии: унижение матери отцом.

— Готов поспорить, что все от этого, — сказал он. Голос его был таким монотонным, трудно было определить, серьезен ли он или просто механически повторяет жаргон ЛВД. Я подумал, была ли его натура более ироничной до ЛВД. Подумал, мог ли он понравиться мне больше за пределами этого места. — Наверняка что-то в этом унижении сделало из меня гея. А может быть, папины Н. Или, может быть, у мамы был Аб., прежде чем я родился.

Я думал, как можно знать столько всего о своей семье. Мой клан жил, закрыв рот на замок; когда выскальзывало на свет наше прошлое, это были лишь случайные прорывы или иносказания.

— Не знаю, с чего начать, — сказал я, уставившись на белый лист. Это была проблема, которую я переживал всякий раз, когда садился писать, но я понемногу стал справляться с этим лучше. Расслабив свои мысли, я мог войти в свою душу через боковую дверь, сесть, скрестив ноги, и изучать иероглифы.

— Начни с самого худшего, — сказал Дж., улыбаясь, — если самое худшее — это не ты.

* * *

Трудно было вызвать в воображении родословное древо из ранних детских воспоминаний. Жизнь моего отца с того момента, как в нем открылось призвание проповедника, заполняла пустоту в нашей семейной мифологии. Его значение для нашего города и общины, казалось, заслоняло все, что мы знали о самих себе. Я был Его Сыном. Мама была Его Женой.

Люди всегда знали моего отца как убежденного верующего, но в пятьдесят лет он предпринял следующий шаг — спотыкаясь, прошел между лавками в нашей церкви, дрожа и плача, преклонил колени вместе со всей конгрегацией, и тогда наш проповедник объявил, что Бог призвал моего отца к служению.

— У меня не было цели в жизни, пока я не нашел свое призвание, — повторял мой отец каждую неделю, стоя на кафедрах по всему штату Арканзас, пока мы с мамой тоже не начали в это верить, чтобы попадать в тон с его аудиторией. — Я был ничем. Но Бог излечил меня. Он исцелил меня. Дал мне цель.

Меньше чем через неделю, на середине программы «Исток», мы с мамой собирались приехать из учреждения ЛВД на рукоположение моего отца в проповедники баптистов-миссионеров, и там нас должны были пригласить, чтобы мы встали рядом с ним на ярко освещенной сцене перед аудиторией более чем в двести человек. Эта поездка была уже заранее одобрена персоналом и считалась существенной для моего развития, настоящей возможностью испытать мою преданность делу. Предполагалось, что в церкви мы с мамой будем держаться за руки, улыбаться, разражаться слезами в нужный момент. Важные члены Американской ассоциации баптистов-миссионеров собирались приехать со всех уголков Арканзаса для публичного интервью с человеком, который, как намекали многие, должен был стать их будущим Петром, будущим Павлом, человеком, чей моральный компас приведет все в порядок для баптистов, будет направлять их, чтобы они крепче верили в непогрешимость Библии, дистиллирует многие из сложностей, которые с недавних пор начали осаждать нашу ассоциацию. Такие, как развод, совместное сожительство, и самая насущная — гомосексуальность.

— Просто думай о том, кто ты есть, — сказал Дж., добавляя последние штрихи к своей картинке. Он так привык к этим упражнениям, что мог бы рисовать символы с закрытыми глазами. — Потом отследи это в своей семейной истории.

Я начал с того, что написал сверху имена своих прадедушек и прабабушек, вслед за ними — дедушек и бабушек, потом моих родителей. Рядом с родителями я добавил тетушек, дядюшек и всех двоюродных братьев и сестер. В самом низу, буквами чуть поменьше, я добавил собственное имя. Я следовал за кодом генограммы, насколько мог, ставя только один или два символа греха рядом с именем каждого родственника. Дедушка, у которого были проблемы с алкоголем: А. Бабушка, которая развелась с ним из-за проблем с алкоголем: линия и две диагональные черты. Бабушка и дедушка, которые умерли вслед друг за другом: два креста. Тетя, у которой первый и второй мужья погибли в авикатастрофах на пути в Сайгон, а потом она снова вышла замуж и развелась: линия и две диагональные черты. Дядя, у которого были проблемы с наркотиками, алкоголем и азартными играми: последовательно Н, А и $.

Когда я составлял диаграмму из своего родословного древа, раскрашивая квадратики, стрелочки и буквы, генограмма, казалось, обретала смысл. Она обеспечивала чувство безопасности — можно было обвинить тех, кто был до меня, приписывая каждому из них символ, причитающийся ему или ей, и стереть все остальные характеристики. Я мог поставить Г против своего имени, и все остальное во мне переставало иметь значение. Если бы я задался вопросом, почему я сижу на этом ковре среди группы незнакомцев, можно было составить список семейных грехов, пожать плечами и перейти к следующему занятию, не задавая дальнейших вопросов. Всякие сомнения насчет того, кто я такой и как привела меня жизнь к этой минуте, могли быть свернуты вместе с моей заполненной генограммой, уложены в папку и упрятаны в один из множества архивов ЛВД.

— Похоже, у тебя много А в обеих ветвях семьи, — сказал Дж, восхищаясь моим постером, его голос оставался монотонным. — Это, должно быть, и подгадило твоим матери и отцу. Знаешь, иногда говорят, что самые большие грехи передаются через поколение. Должно быть, ты и в самом деле гей.

— Фигово, — сказал я, оглядевшись, что меня никто не слышит. Даже умеренная брань была строго запрещена. — Наверное, много времени понадобится, чтобы исцелиться.

Смид шагнул между нами, оглядывая наши постеры.

— Хорошая работа, — сказал он, похлопав меня по спине. Твердые и холодные подушечки его пальцев едва ощущались. Позже я почувствую это прикосновение снова, на своем локте, когда он будет поправлять мою стойку «руки в боки» как слишком вычурную, чтобы получилось нечто более подходящее натуралу — демонстративная поза кроманьонца, популярная в маленьких южных городках, как тот, в котором я вырос.

— Я больше не желаю слышать таких выражений, — добавил он, понизив голос, проработанный баритон, истощенный напряжением. — Здесь терпят лишь язык Господа.

Я услышал позади тихий смех С.

— Новичок, — прошептала она.

— Ясен хрен, — сказал я. Ругань отозвалась, как пощечина, но она быстро собралась и снова засмеялась, достаточно громко, чтобы снова привлечь к нам внимание Смида.

Оглядываясь назад, я думаю: наверное, она радовалась, что хотя бы раз не оказалась объектом насмешек в этой комнате, избавилась от внимания людей, считавших для себя везением знакомство с человеком вроде нее, прятавшей секрет куда более постыдный, чем у них. Наверное, она была рада, что хоть на секунду люди перестали рисовать себе картину, как она лежит на спине в тесной гостиной своего трейлера с полупустой банкой арахисового масла, темное пятно на кухонном столе, когда ее родители вошли через переднюю дверь и нашли свою дочь изменившейся до неузнаваемости.

— Не торопись, — сказал Смид, снова двигаясь по кругу ко мне. — Тебе нужно будет сделать все как следует.

Я заложил карандаш за ухо и оглядел наполовину законченную генограмму, пытаясь вспомнить грехи своих отцов. Я сидел так, пока занятия не окончились, боясь записать что-нибудь, чего не смог бы стереть.

ПРЯМО И ОТКРОВЕННО

Люди собрались в шоу-руме, подошвы их кожаных двухцветных туфель скрипели по плитке. Прошлой ночью выпало несколько дюймов дождя, которые теперь собрались во впадинах шероховатых подъездных дорожек из бетона, обосновались в резиновых уплотнителях автомобильных дверей и выливались из скрытых резервуаров подвесок под полом. Но сейчас казалось, что синоптик с тренированным среднезападным акцентом был неправ, и никакого дождя не было. Дороги были сухими, как обычно, и в суете, за второй-третьей чашкой утреннего кофе, эти люди могли бы не заметить ничего особенного, если бы не скрип подошв, знаменующий, что все случившееся ночью прошло без них.

— Говорю вам, это последние времена, — сказал брат Нильсон. Двое мужчин помогли ему доковылять до черного кожаного дивана в углу шоу-рума. Проходя мимо своего отражения в красном «мустанге», припаркованном в центре зала, брат Нильсон коротко усмехнулся на свою неуклюжую фигуру, потом отвел взгляд. — Война на Среднем Востоке. Ради чего? Почему бы нам просто их всех не жахнуть бомбой?

Брат Нильсон заслужил уважение двадцатью годами упорных трудов деканом в нашей местной церкви баптистов-миссионеров. Когда здоровье начало подводить его, а тело — медленно окостеневать, его положение столпа церкви и нашего арканзасского городка стала еще отчетливее. Но, в конечном счете, путь к респектабельности стоил ему тщеславия.

— У меня бывали всякие девочки, о которых мужчина может мечтать, — слышали от него. — Сотни. В ряд. Всех сортов и моделей, что только можно представить.

Теперь края его штанов цвета хаки волочились за сапогами, подметая следы от воды, которые оставили другие.

— Не знаю, с чего это людям надо все так усложнять. CNN хочет, чтобы мы думали, что нам вообще не стоило туда соваться. Они разве не знают, что Иисус может вернуться в любой день? — Он откинулся на спинку, кожа дивана скрипнула. — Я до самых печенок это чувствую.

Иногда мой отец и другие любили говорить людям о Евангелии: у Бога нет времени ни на кого, кроме людей, которые ведут дела прямо и откровенно. Говори, что у тебя на уме, и говори ясно.

— Здесь не бывает никакого нейтралитета, — любил говорить отец. — Нет никакой серой зоны. Никаких промежутков.

Я смотрел на них из дверного проема отцовского кабинета, держа в одной руке Библию короля Иакова в кожаном переплете, другой сжимая деревянную дверную коробку. Меньше чем через пять минут я должен был присоединиться к ним на коленях перед автомобилем и в первый раз провести утренние библейские чтения у отца и его работников. С тех пор, как отец переехал в этот город несколько лет назад, чтобы стать начальником нового дилерского центра «Форда», он проводил чтения каждое рабочее утро. Как большинство членов церкви, знакомых нам, он был встревожен малым количеством молений в школах и на работе, и считал, что страна, хотя во главе у нее стоит президент евангелической веры, все время старается лишить повседневную жизнь своих граждан первозданной славы Христовой, особенно когда это дошло до воинской присяги и рождественских праздников — говорили, что такие вещи всегда под угрозой. Как и моя мать, он вырос в церкви, и, поскольку была лишь одна церковь, в которой мои родители провели большую часть своих жизней, наша семья всегда была баптистами-миссионерами, которые заботились о том, чтобы вести людей к Господу. «Ибо где двое или трое соберутся вместе во имя Мое, там Я посреди них». Мой отец понимал эти слова буквально, как все баптисты-миссионеры, и, как все евангелисты, он веровал, что, чем больше душ ты соберешь во имя Христа, тем больше душ ты спасешь от вечного адского огня. Две души — минимум, три — неплохо, но девять, или десять, или еще больше — лучше всего.

— Я хочу привести по меньшей мере тысячу душ к Господу, прежде чем умру, — повторял он мне почти каждый день.

Каждое лето я работал у него на мойке машин, и это удерживало меня на почтительном расстоянии от бизнеса по спасению душ. В восемнадцать лет я еще по-настоящему не исполнял никаких обязанностей церковного служки. Хотя он никогда не говорил об этом прямо, каждое лето он требовал, чтобы я занимался ручным трудом, который помог бы мне превратиться в нормального южанина, у которого в жилах кровь, а не водица, скорректировал бы мои более книжные, более женственные черты. Компанию мне в рабочие дни составляли бутылки, наполненные герметизирующей пастой, полиролью, каркасной смесью и спреем для шин. Розовые, пурпурные, желтые жидкости, отличимые друг от друга разве что по запаху и ощущению, которым они пропитывали мою обгоревшую на солнце кожу, а потом — по скоплению пены, которая оседала на ней и под конец каждого дня стекала в слив душа. Когда отец спрашивал меня, скольким клиентам я свидетельствовал о Боге, я мог улыбнуться и сказать: «Не думаю, что у автомойки есть душа, даже когда она так странно кряхтит». И отец мог ответить: «Надо эту штуку починить», — и отвернуть лицо свое от меня. Но, когда дошло до утренних чтений Библии, шутки меня бы не спасли. Мне нужно было исполнить это или разочаровать своего отца у всех на виду. Поскольку во мне видели его продолжение — «станешь совсем как твой старик», «жду не дождусь, какой дар тебе пошлет добрый Господь» — предполагалось, что из уст моих будет исходить что-нибудь великое. Вино в канских бочонках, что были пусты, внезапно появилось, свадебный пир продолжился, и ученики уверовали в чудеса.

Когда моя мать присоединялась к нам в обеденных перерывах в «Timberline», одном из немногих ресторанов в городе, в огромном зале, обитом деревянными панелями, стены которого были увешаны ручными пилами и ржавыми лезвиями в три раза больше моей головы, отец оглядывался на людей, которые ели, и вздыхал — тоскливый звук, от которого его голос становился пустым и тихим.

— Сколько из этих душ, как ты думаешь, пойдут прямо в ад? — говорил он.

И, прежде чем мы покидали ресторан, он устраивал представление — покупал каждому обед. Он вставал из-за нашего столика, выхватывал официантку из ее пути на автопилоте сквозь море лиц, заляпанных жиром, и шептал заказ ей на ухо. Пока посетители протискивались мимо нас, мама и я стояли у входа, ожидая, когда он закончит платить. Иногда какой-нибудь посетитель подходил к моему отцу и выражал свой протест против его благотворительности, а отец говорил что-нибудь вроде: «Господь благословил меня. Он благословит и вас тоже, если вы просто впустите Его в свое сердце». Чаще всего посетители сидели за столиками, пропитывая запахом жареных куриных потрошков свои джинсы, футболки и корни волос, забывая обо всем, пока не приходило время платить, и тогда они, сузив глаза, смотрели на проходившую официантку, будто она каким-то образом была в ответе за их смущение. Никто в этом маленьком южном городке не любил чувствовать себя обязанным, и никто не знал это лучше, чем мой отец.

* * *

Я покачивал дверную коробку отцовского кабинета, пока она чуть не зашаталась, слушая, как брат Нильсон и остальные настраивали свою речь на ровный ритм. Многие работники дилерского центра регулярно посещали нашу церковь, некоторые были более набожными, чем другие, а некоторые, может быть, преувеличивали свое благочестие ради отца, но все они были моими братьями — так баптисты-миссионеры обращаются к любому последователю Христа. Братья и сестры, которые все служат единому Отцу во имя Сына. Я не мог различить их слов, но почти до боли ощущал их возбужденную речь, каждый слог — громкий звенящий звук, поспешное биение крыльев.

— Сегодня утром снова было землетрясение, — сказал отец. — Ты готов к вознесению?

Я слышал, как он печатает на компьютере позади меня, клавиша за клавишей, стук, похожий на метроном, противостоящий тиканью хромированных часов над столом. Недавно он сменил свой рабочий модем, 56 килобит в секунду, на высокоскоростной DSL, и каждое утро он просматривал заголовки в поисковике «Yahoo!», выискивая темы для разговоров об Армагеддоне. Землетрясение, погубившее сотни людей где-то в Гиндукуше. Осада церкви Рождества. США вошли в Афганистан. Все это относилось к пророчествам, очерченным видениями апостола Иоанна в Откровении. Простая логика направляла эти поиски: если каждое слово в Библии следует понимать буквально, то чума и пожары из свидетельств апостола Иоанна наверняка стали бы чумой и пожарами из сегодняшних новостей. Единственное, на что мы могли надеяться в эти последние времена — то, что страна объявит свою верность Иисусу прежде, чем начнется вознесение, исправит какие-нибудь из своих прегрешений и продолжит избирать на службу солидных, утвердившихся в вере республиканцев.

— Я готов, — сказал я, поворачиваясь к нему лицом.

Я рисовал себе грядущее землетрясение: как миниатюрные старинные машинки «хот-род»[3] на краю полок в кабинете валятся на пол, маленькие дверцы стонут, петли раскрываются. Для человека, который построил четырнадцать машинок старинных моделей по эскизам, который мог похвалиться победой в национальном конкурсе таких машинок в Эвансвиле, штат Индиана, со своим аквамариновым «фордом» 1934 года, мой отец был готов — даже чересчур готов — увидеть, как все его труды сгорят дотла в ту минуту, когда грянет трубный глас. Он ничего не умел делать наполовину. Когда он решил строить модели, он построил не одну, а четырнадцать; когда он решил работать на Бога полный рабочий день, он делал это единственным известным ему способом, который не ставил бы под угрозу материальное благополучие семьи — сделал свой бизнес Божьим бизнесом. Его кумиром был Билли Грэм[4], евангелист, который использовал публичную сферу до такой степени, что мог менять политический климат страны, нашептывая на ухо по меньшей мере одиннадцати президентам. Прежде чем мой отец мог бы стать пастором в собственной церкви, его влияние скромного масштаба отражало Грэма в своей интенсивности. Полицейские нашего города, которые приобретали у моего отца белые квадратные «краун-виктории», никогда не покидали дилерский центр без напутствия идти и нести порядок в наш город — и, что еще важнее, помогать распространять Евангелие среди неверующих.

— Мы должны быть бдительны, — сказал отец, не отрываясь от монитора. — Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса.

Он щелкнул мышкой несколько раз в своей слишком крупной руке, которая умела разобрать карбюратор, но из-за ее грубых очертаний и обожженной кожи ему было неудобно работать на компьютере.

* * *

За несколько лет до моего рождения отец остановился на обочине шоссе, проходившего через наш город, чтобы помочь человеку, у которого сломалась машина. Когда отец залез под машину, проверяя, в чем непорядок, незнакомец повернул ключ зажигания, загорелся газ, который просачивался из карбюратора, и от этого возгорания на лице и руках отца остались ожоги третьей степени. После этих ожогов его нервы были обожженными и мертвыми, так что он мог держать руку над пламенем свечи тридцать секунд, или еще дольше, пока мы с мамой не начинали кричать, чтобы он перестал. Когда у меня в детстве были колики, он успокаивал меня, сидя со мной на плетеном кресле-качалке и поднося свечу близко к моему лицу. Он прижимал ладонь к открытому «О» стеклянного подсвечника, пока свеча почти не выгорала, повторял это, пока мне не надоедало, и моя голова падала ему на грудь, а он тихо убаюкивал меня одной из многих колыбельных, придуманных им самим:

Он просто мой хороший друг,

Простой и добрый друг,

Мой добрый друг,

Хороший друг,

Приятель мой и друг.

В какие-то минуты своей жизни он, должно быть, спрашивал себя, почему незнакомец повернул ключ. Должно быть, он спрашивал себя, как вообще можно было повернуть этот ключ.

— Что бы вы ни делали, — сказал тогда мой отец, обходя машину незнакомца, чтобы оглядеть мотор, — только не поворачивайте ключ.

Может быть, это был какой-то сбой в коммуникации, что-то подсказало незнакомцу, что можно завести мотор именно в ту минуту, когда добрый самаритянин залез под бампер его машины. Какими бы ни были его мотивы, незнакомец не стал медлить.

Мама позже говорила мне, что, когда отец показался на пороге, в одежде, покрытой пеплом, и с лицом, наполовину обгорелым, весь дрожа, первым делом она попросила его не входить. Она пылесосила ковер. Она решила, что он просто перепачкан грязью.

— Уйди, — сказала она. — Подожди, пока я не кончу пылесосить.

Несколько часов спустя, стоя в больнице перед койкой отца, ожидая, когда его рука заживет достаточно, чтобы, по крайней мере, суметь что-то удержать, мама чувствовала вместо любви жалость и страх. Жалость к человеку, который готов был рисковать жизнью ради незнакомых людей, не раздумывая, и страх за свою жизнь с красивым когда-то парнем, двадцатилетним бывшим полузащитником с ямочками на подбородке и на щеках, как у Джона Траволты в «Лихорадке субботнего вечера», который преобразился теперь — во что? Никто не мог сказать точно. Бинты должны были снять через несколько недель, и только тогда врачи могли узнать, напоминала ли пересаженная кожа хоть в чем-нибудь его прежнее лицо.

* * *

— Слишком много землетрясений, чтобы все отслеживать, — сказал отец, бросая мышь в кипу бумаг поблизости. Он по очереди щелкнул костяшками пальцев. — Но тебе не нужно укрытие, когда ты в броне Господней.

Он показал на Библию в моей руке.

— Конечно, не нужно, — сказал я. Я представил себе бронированную саранчу, которая спиральным водоворотом сыплется с облаков. Множество неверующих, чьи тела сбивают ножны серебряных доспехов. И зачатки мысли где-то в моем сознании, которая с недавних пор начала осаждать меня: что я, может быть, один из них.

* * *

В восемнадцать лет я все еще скрывал свои склонности, имея наполовину искренние серьезные намерения по поводу моей подруги Хлои, пристрастие которой к французским поцелуям холодным лезвием пронзало мне низ живота. За неделю до этого, когда мы сидели в машине рядом с ее домом, Хлоя потянулась к моей ноге. Я отстранился и сказал:

— Здесь так холодно.

И включил обогрев, скользнул обратно на пассажирское сиденье, мечтая, чтобы здесь оказалась кнопка катапультирования. В эту минуту я пережил собственную апокалипсическую фантазию: вдавленная кнопка пульта управления, диверсант в капюшоне, который спокойно уходит прочь от наших разлетающихся останков, куски моей фланелевой рубашки, летящие по воздуху на тронутых пламенем крыльях, полицейский с толстой шеей, который роется в обугленных остатках после взрыва и находит пурпурную заколку Хлои.

— Кроме того, — сказал я, думая, что эта минута могла повести к интимности, какой раньше мы не позволяли себе, — мы должны подождать до свадьбы.

— Правда, — сказала она, убирая руку. Поскольку мы были вместе уже года полтора, прихожане ожидали, что мы поженимся до того, как долгие годы в колледже изменят нас. В начале лета мы путешествовали во Флориду с мамой и тетей. Когда мы уезжали, мать Хлои обернулась через окно водительского сиденья, чтобы театрально прошептать моей матери на ухо:

— Ты понимаешь, что после этого абсолютно все изменится, правда? — сказала она. — Вы все вместе в одном номере отеля. Аб-со-лют-но.

Но не изменилось ничего. Мы с Хлоей выбирались по ночам с тетиными винными коктейлями, чтобы сидеть у неонового бассейна и смотреть на его волны, рябившие сквозь пластиковый барьер, сердитые волны, которые пульсировали где-то впереди, в темноте. Я начинал думать, что нам не нужно ничего, кроме дружбы. Хлоя как никто другой позволяла мне чувствовать свою полноту. Ее развлекало то, как мы проходили через школьные коридоры, видя одобрение на лицах. Я видел в ее глазах настоящую любовь, на которую однажды мог бы ответить. Когда мы впервые встретились в церкви, ее улыбка была такой искренней, что я решил пригласить ее на свидание прямо после службы, и мы быстро освоились в счастливой обыденности. Смотрели кино, слушали поп-музыку, играли в компьютерные игры, помогали друг другу с домашними заданиями. Казалось, здесь было не в чем исповедаться, до этого интимного момента в машине, и теперь внезапно между нами возникло новое напряжение.

* * *

Отец и я вышли из кабинета, чтобы присоединиться к остальным у подножия машины, каждый из нас опустился коленями на холодную плитку. Над головами у нас висела табличка: «НИКАКОЙ ХАЛТУРЫ! ЭТОТ ТРУД — РАДИ ГОСПОДА».

Слева от меня брат Хэнк сжимал веки, пока тонкие белые морщинки не появились над его красными щеками. Первый продажник по машинам у отца, брат Хэнк мог приспособить речь к любому случаю.

— Дорогой Господь, — начал он, — дай этому мальчику сил, чтобы сегодня утром он смог передать свое послание.

Он обхватил тяжелой рукой мои плечи и прижал меня к своим ребрам. Я чувствовал острый запах ментола, а под ним — запах земли, запах его фермы, которую я видел только на ходу, проходя мимо по лесным тропам, окружавшим наш дом.

Брат Хэнк продолжал:

— Пролей на него Свою божественную благодать и милосердие.

Он помедлил, позволяя отдаленному тиканью хромированных часов отца отрезвить каждого. Послышался поощрительный гул от некоторых людей.

— О да, Господи, — говорили они.

— Да, о да, о да, о да, о да, Господи, — говорили они.

Брат Хэнк оторвал руку от моей спины и приподнял ее над моими волосами, как делал мой отец, прежде чем разбить воображаемое яйцо об мой череп, чтобы воображаемый желток потек по моим щекам.

— Да будет он сосудом истины. Да не прольется никакой лжи из Твоего благословенного источника. Аминь.

— Аминь! — закричали все, поднимаясь на ноги и хрустя коленями.

Мы обосновались вокруг автомобиля, поставив стулья в кружок, в середине брат Нильсон и мой отец. Брат Хэнк вынул пачку Библий из ящика ближайшего стола и помахал ими, как колодой карт; каждый выбирал старательно, изучая свою книгу, прежде чем открыть обложку.

— Скажи мне кое-что, пока мы не начали, — сказал брат Нильсон, вынимая свою собственную Библию из-за подушки дивана. Его имя сияло золотом спереди, вдоль нижнего края потрескавшегося кожаного переплета. Его потрескавшаяся Библия говорила нам всем одно и то же: вот человек, пальцы которого листали и перелистывали каждую страницу в течение последних двадцати лет. Вот человек, который тихо всхлипывал над открытым переплетом, и от его слез намокали и сморщивались красные буквы Спасителя нашего. — Я тут говорил с ребятами, — продолжал брат Нильсон, — и я хочу кое-что знать, парень. Какое у тебя мнение по поводу Ближнего Востока? Что ты думаешь о решении нашего президента?

Я застыл. Существование Хлои ограждало меня от слишком прямых расспросов о моей сексуальности, но были мнения, которые ставили меня под подозрение в любом случае. Я всегда нервничал, когда должен был высказать свое мнение по какому угодно вопросу, ставившему меня перед чужим судом. Считаться неженкой — это одно; считаться неженкой, который сочувствует арабам — совсем другое. Считаться неженкой, который сочувствует арабам — это все равно что вымостить дорогу всем и каждому, чтобы в конце концов они распознали мою привязанность к мужчинам. А когда они раскрыли бы этот секрет, ничто не могло бы их остановить — задним числом они стали бы расценивать любую подробность обо мне, любое мое мнение попросту как симптомы гомосексуальности. Я мог похвастаться тем, что разобрал больше машин, чем другие рабочие у отца; я мог показывать пальцем на парня в школе и смеяться над его узкими джинсами и завитыми волосами — но если бы заподозрили, что я чувствовал определенные порывы или имел определенные мысли, я перестал бы быть мужчиной в глазах этих людей, в глазах своего отца.

— Так что, парень? — спросил брат Нильсон. Он наклонился вперед и слюняво улыбнулся. Казалось, все его силы ушли на то, чтобы приподнять спину с дивана. — Кошка язык откусила?

Я приготовил урок про Иова, самого невезучего из всех невезучих персонажей Ветхого завета. Я думал, что, держась Писания, смогу избежать расспросов, избежать чувства, будто стены шоу-рума сужаются и направляют желтый свет микроскопа на мою иссякающую веру, на мою предполагаемую манерность. Теперь я не знал, что сказать и что сделать.

Я кашлянул в кулак и перевел глаза на свою Библию. Взгляд брата Нильсона я решил не замечать.

— Урок Иова в том, что мы никогда не можем знать намерений Божиих по поводу этого мира, — сказал я. — Почему случается что-то плохое? Почему плохое случается с хорошими людьми?

Я обратился к этому отрывку, пытаясь заставить пальцы быть твердыми. Я чувствовал на себе жар двух взглядов — брата Нильсона и отца — но не поднимал глаз. Я листал страницы взад-вперед, надеясь, что нить мыслей вернется ко мне.

— Давай, парень, — сказал брат Нильсон. — Позволь Святому Духу действовать через тебя.

Я глядел на слова, пока они не превратились в бессмысленные значки, пока не поплыли сквозь страницы. Простые, декларативные предложения, которые я готовил прошлым вечером, отказывались вставать на место между изношенными строчками доводов, которые церковь внушала мне три раза в неделю со дня моего рождения.

— Иов был хорошим человеком, — сказал я. — Он не заслуживал того, что на него свалилось. Но друзья его не хотели слушать. Они не…

То, что я пытался сказать, казалось невозможным и слишком сложным, чтобы выразить в словах. Когда в жизни Иова все пошло не так, когда он потерял жену, и двоих детей, и весь свой скот из-за пари между Богом и Сатаной, его друзья думали только об одном: спрашивали, что же он натворил, за что он заслужил наказание Божье. Казалось, у них было одно объяснение: все плохое случается с плохими людьми. Но что происходит, когда хорошее случается с плохими людьми, или наоборот?

Я поднял глаза на вход и увидел, что подъехала Хлоя. Она убрала свои длинные волосы в «конский хвост», ее улыбку прорезали брекеты, которые я много раз использовал как предлог, чтобы положить конец французским поцелуям. Хотя женщины обычно не посещали мужские чтения Библии, Хлоя отличалась некоторым вольнодумством, когда доходило до разделения мужской и женской роли в церкви, считая, что женщины имеют столько же прав быть главой церкви, как и мужчины — правда, говорила мне об этом по секрету. Большинство наших прихожанок, включая мою мать, верили, что Библия ясно назначила мужчин главенствовать в церкви, хотя кое-кто из них начал оспаривать это утверждение. Сейчас, однако, Хлоя осталась снаружи в своей машине, следя за мной в поисках того, чем я обладал, как надеялся отец, как надеялись эти люди: уверенности будущего главы церкви. Патриархальная цепочка переходила напрямую от брата Нильсона к отцу, и наконец — ко мне.

Я чувствовал, как горит лицо. Я захлопнул книгу и уставился в пол.

— Я не…

Плитка уже высохла, и в следах, оставленных резиновыми подошвами людей, осталась тонкая пленка ультрафиолетовой пыли. Пол нужно было помыть. Ряды машин снаружи нуждались в автоматической мойке, пятна воды на отцовском товаре высыхали после ночного дождя.

— Все в порядке, сын, — сказал отец, не поднимая глаз от своей Библии. — Мы можем сделать это как-нибудь в другой раз.

Во рту у меня пересохло, язык придавливал слова, как пресс-папье.

— Я сбился с мысли, — сказал я, отводя взгляд, и поймал отражение нашей группы в заднем стекле «мустанга». Наши фигуры, простертые у выпуклого стекла, напоминали длинный тонкий ободок золотого кольца, разорванного лишь в пространстве между моей правой ногой и подлокотником дивана.

Брат Нильсон открыл свою Библию на другом месте и прочистил горло.

— Все в порядке, — сказал он. — Некоторые из нас не созданы для чтения Писания.

Он заговорил о радостях рая и о жизни вечной.

* * *

Когда я буду сидеть с матерью, отцом и Хлоей через несколько часов в «Timberline», я все еще буду внутри дымиться из-за слов брата Нильсона. Я буду сердито глядеть на гигантскую циркулярную пилу напротив нашего столика и представлять, что она поднимается с шурупа, которым привинчена к стене. Представлять, как она разрезает наш город пополам. Этой ночью мне будет сниться брат Нильсон, стоящий на краю нашей гостиной, которая разламывается посередине и постепенно уплывает от всего остального города, его обвисшие трусы развеваются по ветру, и он не может перепрыгнуть через расширяющуюся трещину, его тело слишком устало и сломлено, он затерян в континентальном дрейфе.

На самом деле друзья Иова не понимали его. Ни Элифас, ни Билдад, ни Зофар. Иов потерял свой скот, свою жену, двух своих прекрасных дочерей — все. Бросок монеты, и все исчезло. Только посредник вроде Илии, младшего из друзей Иова, мог намекнуть на сложность потери Иова.

Хорошая семья, хороший дом, хорошая машина. Для этих людей и для тогдашнего меня это были необходимые элементы, чтобы обеспечить удачу на десятилетия. Неважно, что сейчас мы торговали не скотом, а машинами; неважно, что механику войны, армейские вездеходы, рассекающие пустынные тропы, мы никогда не увидим и не узнаем. В конце истории Бог обеспечит Иова другой женой, другими детьми, новым скотом. Что бы ни случилось — и неважно, насколько мы можем пострадать — если мы будем веровать, Бог вернет нам все, привьет нашу кожу на место, вылепит нам новые тела вместо прежних, уставших до мозга костей.

* * *

Как и прошлой ночью, через плато Озарк шла гроза. «Холодный атмосферный фронт, который прорвется к утру», — сказал синоптик, его среднезападный акцент рубил слова, прежде чем они успевали слиться в южный рокот. «Вы вряд ли это почувствуете», — сказал он, улыбаясь, ореховые глаза вспыхивали в свете софитов.

Я лежал без сна в кровати, перечитывая Книгу Иова, надеясь найти простое объяснение Писания. Я пытался утихомирить критическую часть моего мозга, ту самую, которая заставила меня запнуться и остановиться во время утренних чтений Библии.

Иногда мне было достаточно просто посмотреть на открытую Библию — это сообщало мне чувство принадлежности. Иногда, открывая Библию и прижимая страницы ладонью, добавляя новую трещину к переплету, я чувствовал себя ближе к отцу. Я водил большим пальцем по зазубренным петелькам, прижатым к краям книги, пока слова не обретали объем, который я мог поднять и нести в доказательство своей преданности. Я закрыл Библию и положил на ночной столик.

Хлоя написала мне СМС через несколько минут, вибрации телефона-раскладушки вытащили меня из полузабытья: «Что нового?»

«Ничего», — написал я, погребая телефон под подушкой. Мне хотелось душить эти вибрации, пока они не смолкнут. С той минуты, как Хлоя показалась в дилерском центре, она постоянно спрашивала меня, как прошло чтение Библии. Я избегал этого вопроса, то и дело отвечая «хорошо».

Отец не храпел, как обычно, поэтому я знал, что он тоже лежит и не спит. Я боялся, что вовсе не гроза лишала его сна. Гулкие удары, которые будили многие дома в эту ночь, гнали оленей через дороги, чтобы те врезались в машины, были не такими суровыми, как те, что, должно быть, сопровождали страхи моего отца за своего сына. Я слушал, как он молился, несколько минут, задаваясь вопросом, переживал ли он еще раз одну из тех минут, когда Иисус стоял над его кроватью, и кровь Его текла на простыни. Отец заявлял, что его часто тяготили такие видения.

Когда он наконец заснул, его храп был настолько громким, что позолоченные рамки для картин в коридоре за моей спальней почти содрогались. Несколько лет назад мама переехала в соседнюю спальню для гостей, сказав, что ей нужно побыть подальше от того землетрясения, которое представлял собой мой спящий отец, от стонущих пружин, сопровождавших каждый вдох. Когда я был маленьким, в семь-восемь лет, я просыпался от кошмаров, вдохновленных Писанием — синие конусы пламени лизали мои ноги, бездна за бездной открывалась из черноты, скорее ощутимой, чем видимой — и шел по коридору в спальню отца, чтобы постоять у края его кровати, желая, чтобы он проснулся. Я думал, что он понял бы меня, не нуждаясь в словах, что ток между нами был таким свободным и глубоким, у него не было выбора — он должен был проснуться сразу же. Я стоял у шкафа с зеркалом и видел отраженную в нем комнату, изрисованную синим светом телевизора, который отец оставлял на всю ночь, и я дрожал от ярости и страха, в ужасе перед тем, что мне придется вернуться к моим кошмарам. Через несколько часов я пересекал коридор и шел в спальню матери, чтобы исполнить тот же нелепый ритуал. Но всего через несколько минут мама чувствовала, что я стою там, и притягивала меня к себе в кровати, отодвигаясь, чтобы у меня было теплое место.

— Люблю, — говорила она.

— Люблю, — бормотал я, поворачиваясь на бок, скользя рукой по теплым простыням, пока лавандовый запах ее лосьона для тела не окутывал мою кожу.

Телефон снова зажужжал под подушкой. Жужжание становилось сильнее, громче, пока размытые края моего зрения не сфокусировались, будто по щелчку. Я смотрел на перекладины двухъярусной койки, которая осталась у меня на все школьные годы, потому что мама иногда приходила среди ночи на верхнюю койку, и, когда она засыпала, тонкая рука свешивалась через край. Теперь я рисовал себе, как трескается дерево, как доска тяжело падает вниз. Наконец, после нескольких серий жужжания, я протянул руку под подушку и рывком раскрыл телефон.

— Почему ты меня игнорируешь? — спросила Хлоя.

— Просто устал, — солгал я. Я знал, что она была единственной, кто мог бы утешить меня, но боялся, что, сказав ей о своем провале в дилерском центре, я буду вынужден раскрыть правду, которую не был готов признать ни перед кем. Не только затем, чтобы не быть отрезанным от трудов моего отца, но и чтобы не быть отрезанным вообще от трудов Господних, чтобы из-за определенных моих влечений и определенных мыслей я заведомо не оказался в другой команде.

— Гроза.

Когда она беспокоилась, ее голос поднимался почти на октаву. Мне хотелось быть другом, который чувствует себя естественным ее защитником, тем, кто укрывает ее, несмотря на то, что сейчас, казалось, я нуждался в ней больше, чем она во мне.

— Все будет хорошо, — сказал я. Когда же наступит время сказать ей, что происходит? Что я вообще скажу? И если я скажу ей, если я просто приду и скажу ей, что помешает ей покинуть меня ради кого-нибудь более перспективного, отягощенного меньшим бременем? Я знал, это было бы несправедливо — предполагать, что она просто бросит меня. Хлоя была не такова, чтобы сдаваться; она была оптимистичнее всех, кого я встречал. Но я не мог представить такого развития событий, чтобы она осталась, и нам обоим пришлось бы жить со знанием о том, что я сломлен. Сказать ей правду — это положило бы конец любому, даже тончайшему сцеплению между мной и нормальной жизнью. При этом, если бы я просто смог справиться с этим сам, если бы у меня было достаточно времени, возможно, я сумел бы сохранить нашу невинность. Если бы все это в конечном счете подействовало, я мог бы жить со своим обманом, и мои прежние влечения казались бы всего лишь ложью, в которую пытался заставить меня поверить Сатана. Я довольствовался бы знанием, что никогда не прислушивался к этой лжи, никогда не давал ей выразить себя как следует, что я выбрал истинную версию нашей совместной жизни. Тогда это вовсе не чувствовалось эгоизмом.

Теперь мы перешли к молчаливой части беседы. Той части, когда я чувствовал гнев и вину, пока наконец все не затопила скука. Но под этой скукой лежало ощущение, что Бог хочет, чтобы мы были вместе. Как могло быть по-другому? Как могла наша церковь быть неправа? Чувства, которые я не мог сосредоточить в себе ради нее — наверное, это был всего лишь побочный эффект нашей незрелости. Мы могли постепенно врасти во все это, друг в друга, в Бога. Поэтому мы каждый вечер проводили часы в подобном ожидании: Хлоя на другом конце трубки читала книгу или смотрела телевизор, пока я играл в компьютерные игры, оба молчали, ожидая следующей порции неловкой беседы.

Я поднялся, сбросил одеяло и сел, скрестив ноги, в центре спальни, обгоревшие колени вспыхнули болью, телефон упирался в шею. Я все еще чувствовал на коже фальшивый лимонный запах химикалий из дилерского центра. Я включил телевизор, стоявший передо мной, поднял с ковра оставленный там пульт приставки «Sony PlayStation» и нажал «старт». Меню паузы разделилось на три части и исчезло, открывая изображение высокого персонажа-мужчины с черными волосами, торчавшими в разные стороны, как иголки, посреди широкого леса. Он был в кожаной куртке, подбитой мехом, и с толстого черного ремня свешивалась длинная цепь; он носил меч, который очаровывал меня, не потому, что был наполовину лезвием, наполовину ружьем, но из-за броского серебряного орнамента вдоль рукояти. Эти подробности напоминали мне о маминой коллекции брайтонских браслетов, о том, как они всегда искрились на свету и оставляли свою безразмерную красоту на ее тонких запястьях.

Цель игры была в том, чтобы путешествовать из города в город в поисках артефактов и приключений. Путешествовать было опасно: в этом мире было мало машин, большинство походов совершалось пешком, в любой момент экран мог закрутиться водоворотом, цвета леса — перемешаться друг с другом, и вот уже я крепко стоял на ногах перед врагом, обычно какой-нибудь химерой, которая легко могла быть взята из бестиария восемнадцатого века: лошади с головами ревущих львов, зеленые шары ряски с деревянными ветками вместо рук и собачьими клыками. Итогом победного боя становилось блестящее новое снаряжение, и эти предметы, перечисленные и аккуратно вставшие в главное меню, внушали чувство завершенности.

Словно порядок, созданный из хаоса. Лицо Бога, витающего над водами бездны. В книге Иова — Создатель, который пронзает бегущего Левиафана.

Бывали времена, когда я часами глядел на виртуальные комнаты барочного дворца, так и не двигаясь со своего места на ковре, пока персонаж чесал в затылке и мялся с ноги на ногу, в каком-то контрапосте[5], которые работники из дилерского центра сочли бы сексуально подозрительным. Я чувствовал, что двинуться — значит разрушить заклятие, снова войти в мир, где я уже слишком большой, чтобы залезть к маме в постель, если страх перед адом станет слишком сильным.

Когда я впервые вступил в переходный возраст и стал чаще фантазировать о мужчинах, я был так зачарован миром компьютерных игр, что, бывало, почти не двигался с ковра все выходные. В немногих случаях, когда я больше не мог игнорировать свое тело, я вставал и выпускал острые струйки мочи на ковер у подножия кровати. Я не мог знать, входила ли мама когда-нибудь в мою спальню, когда я был в школе, но я хотел бы этого; хотел бы, чтобы она расшифровала сырые иероглифы, которые я рисовал для нее — иногда мое имя, чаще — цифра восемь или, в зависимости от угла зрения, символ бесконечности — даже если я их сам не понимал. С чувством вины после того, как я приходил домой из школы, я прокрадывался в ванную, утаскивал оттуда какие-нибудь чистящие вещества и брызгал на ковер, пока комната не переставала издавать запах мочи. Хотя я перестал это делать годам к шестнадцати, мне все еще хотелось каким-то образом сотворить насилие над нашим домом, и иногда я даже фантазировал о том, как все это в огне взлетает на воздух, а наша маленькая семья жмется снаружи, пока стены, как в замедленной съемке, рассыпаются. Не то чтобы я думал, что насилие решит наши проблемы. Просто потребность сказать моим родителям что-нибудь — хоть что-нибудь — пересиливала меня, и в то время у меня не было языка для этого.

Я передвинул персонажа глубже вдоль лесной тропы, его шаги падали, как с огромной высоты, будто он был в деревянных башмаках. Деревья обступали его, и вдали показался вход в пещеру. Я двинул его к пещере и пропихнул вперед, забывая о телефоне у плеча, пока не услышал вздох Хлои.

— Мы должны что-нибудь сделать, — сказала она. — Мне тревожно.

— Гроза скоро кончится, — сказал я.

— Нет, — сказала она. — Это по поводу нас. Мы должны сделать что-нибудь решительное.

Мы не говорили о том, как останемся вместе, когда разъедемся по колледжам в конце лета, как нам удастся устроить такое чудо — благополучные отношения на расстоянии. Мы поступили в разные колледжи, мы должны были уехать в разных направлениях, хотя все еще оставались в одном штате. Это была одна из тем, которые я задвинул подальше в глубину ума. Она была права. Если мы собирались продолжать эти отношения, нам нужно было сделать что-нибудь решительное. Но никто из нас не знал, что именно. Заняться этим? Не заняться? Пожениться? Порвать друг с другом? Сами эти вопросы сводили нас обоих с ума. Мы дискутировали о девственности. Чьей девственности? Моей? Ее? И если сделать это, то когда?

— Нет такой вещи, как время. Время существует только на земле. На небесах не будет никакого времени, так что мы технически уже поженились. Технически мы уже занимаемся этим.

— Тогда технически мы всегда занимались этим. Так в чем дело?

— В том, что у нас еще есть свободная воля. Я думаю, Бог говорит нам, чтобы мы действовали сейчас, и тем самым проявили любовь к Нему.

В начале наших отношений Хлоя, бывало, сидела со мной, пока я играл, возбужденно показывая на какую-нибудь новую тварь, которая выпрыгивала через экран. Когда мы впервые встретились в церкви несколько лет назад, я почувствовал то, что редко переживал вне виртуального мира: продвижение на новый уровень, чувство, что ты чего-то стоишь, когда целая группа людей одобрительно улыбается тебе. На больших переменах в школе мне больше не приходилось торчать на сиденье в туалете, чтобы прятаться от переполненных столиков в столовой. Нам было легко друг с другом, когда мы осваивали лес за ее задним двором вместе с ее младшим братом Брендоном, который все еще любил играть там в сафари. Мы могли ездить на одной из новых машин моего отца, выбирая направление по пути, спрашивая Брендона, сидевшего на заднем сиденье, повернуть нам налево, направо или продолжать ехать прямо. «Поезжайте в Мемфис, — говорил он, уверенный, будто знаменитый плейбой, держа во рту конфету, как сигарету. — Поглядим, ребятки, на стеклянную пирамиду». Когда между нами был Брендон, смущения было меньше, можно было на чем-то сосредоточиться, кроме нас самих.

Звуки грозы становились сильнее, гром приближался.

— Ладно, — сказал я, телефон рядом с ухом был горячим. — Мы разберемся.

Снова между нами протянулась тишина. Я встал и подошел к окну спальни, приподнял указательным пальцем одну из алюминиевых ставней. Желтый свет от фонаря обрамлял низко висевшие облака. Ряд сосен дрожал на ветру, просыпая иголки на дорожку. На отдаленном шоссе время от времени вспыхивали огни машин, потом исчезали за тяжелой пеленой дождя, проходившего почти так же быстро, как они. Я не слышал грома.

Вопреки грандиозным сценариям Судного дня, которые представляли брат Нильсон и отец, я боялся, что Армагеддон примет спокойную форму, вроде радиопомех. Белый шум: после грома весь мир внезапно заглушит звук сильного дождя. Даже более устрашающей, чем мои кошмары, была мысль о том, что моя спящая семья покинет меня, их тела превратятся в шелуху. Я приду однажды из школы и обнаружу только кипящий чайник на плите и радио, которое бубнит о том, что мои родители исчезли. После того, как родители решили переставить старый телевизор в мою комнату, я не спал, ожидая полуночных новостей, чтобы представить, что другие люди все еще не спят, другие люди что-то делают в эту минуту, и я думал о том, что Бог не бросит столько людей, и на несколько минут чувствовал себя в безопасности. С Хлоей я всегда чувствовал себя в безопасности, по крайней мере, до того, как она потянулась ко мне в машине. До этой минуты я чувствовал, будто Бог может дать мне свободный пропуск, ведь я пытался быть мужчиной, которого мой отец мог признать равным себе. Теперь, когда интимность со стороны Хлои нарастала, я подумал, что мне придется действовать. Без колебаний, без запинок, без альтернативных интерпретаций. Может быть, один грех заменит собой более крупный грех гомосексуальности, и тогда мы, по крайней мере, получим шанс прожить наши жизни вместе, по-божески.

— Все еще там? — спросила Хлоя.

— Угу.

Мы назначили свидание, чтобы поздним вечером посмотреть кино у нее в доме. Казалось, в этом соглашении было что-то скрытое, то, что мы оставляли недосказанным, но оба должны были знать. Когда пришло бы время спать, я решил, что Хлоя могла выразить интерес к тому, чтобы приготовить вместе со мной большой завтрак на следующее утро, и настоять, чтобы я спал на нижнем этаже, рядом с кроватью Брендона. Ее мать могла покоситься на нас, но в конечном счете сдалась бы; в конце концов, мы уже провели ночь в одной комнате отеля во Флориде. Все прошло бы тихо. Безопасно. Я мог купить презерватив за двадцать пять центов на заправке, в автомате, в отдаленном городе, сказать родителям, что мне надо проехаться, чтобы прочистить мозги, поговорить с Богом. Тогда, если условия покажутся подходящими, я проберусь в ее комнату, и посмотрим, что случится между нами.

Думая о сексе, я раньше никогда не задавался вопросом, сколько времени это занимает. Никогда не задавался вопросом, каков на вкус завтрак после этого, или какое кино больше всего подходит, прежде чем начать. А главное, я никогда не задавался вопросом, способен ли секс — не поцелуи, не объятия, не обжимания, а секс, так, чтобы прыгнуть сразу в глубину и пропустить все остальные шаги — наконец превратить меня если не в натурала, то, по крайней мере, в того, кто способен действовать, как натурал. Я никогда не предполагал, что захочу зайти так далеко, чтобы нарушить одно из основополагающих правил нашей церкви. Когда я фантазировал о мужчинах, я всегда закрывал свои мысли, прежде чем представлял себя входящим в фантазию. Всегда было одно тело, которой действовало в одиночку, действовало для меня одного. Каково это — сделать что-то с другим человеком, с человеком, которому надо будет смотреть в лицо до конца своих дней, когда оба вы будете жить со знанием того, что вы совершили в отчаянную минуту? Можно ли будет когда-нибудь загладить эту вину перед Богом? А что, если это не получится? Что, если прегрешение ведет к провалу, и вы останетесь загнивать в своем грехе?

— У вас идет дождь? — спросила Хлоя, зевая. — Здесь идет.

— Нет, — солгал я, слушая звук капель дождя по гальке. Я хотел, чтобы наши жизни были разделены. Потом испугался того, что это могло означать. — То есть да.

— Как это — и нет, и да?

— Не знаю. Просто это так.

Я снова сел на ковер и нажал «старт» на пульте.

— То есть не так. Я не знаю, почему я сказал, что это так.

Пещера стояла теперь прямо на пути персонажа. Не было способа обойти ее. То, что находилось внутри, возможно, стоило того.

* * *

Сокровища моей матери, ее серебряные ожерелья и броские кольца, их блестящий символизм, то, как многие из них передавались по материнской линии, как эти символы были способны создавать дом и представлять семейную историю, и даже не с одной сюжетной линией, во всей своей сложности, — вот чего я желал, когда заставлял персонажа в игре открывать очередной сундук с сокровищами, глубже погружаться в пещеру с ее дрожащими сталактитами. Когда мне было девять лет, эти сокровища обрели буквальное значение, которое я никогда не мог вытряхнуть из головы. Мы с семьей стояли на пирсе — вскоре его должны были забраковать и закрыть. Мы были на каникулах во Флориде. Пирс сотрясался каждый раз, когда волна билась в его рассыпавшиеся столбы. Слышался стон — вода касалась его ржавых металлических перекладин. Отец взъерошил мне волосы. Я бросил в воду пластиковую бутылку из-под кока-колы, внутри этой бутылки была записка.

«Дорогой пират!

Как ты поживаешь? Приятно познакомиться, хотя я не знаю, кто ты. Я хотел бы познакомиться с тобой, так что, пожалуйста, напиши мне ответ. И, если можешь, пожалуйста, пришли мне сокровище.

Твой друг Гаррард».

Мы вернулись в дом, уставшие после десяти часов езды, и нашли пожелтевший листок из блокнота, пришпиленный к передней двери — карту нашего двора с гигантским крестом, где, как сообщала записка, пират по имени Лонцо зарыл свои сокровища. Мама притворилась, что шокирована, прижав пальцы к щекам, оставляя десять красных следов на лице, когда уронила руки. «Дикость какая-то, — сказала она. — Просто какая-то дикость». Отец помог мне принести лопату из гаража на то место, которое Лонцо пометил на своей карте. Крест был нарисован серебряной краской на траве. Вместе мы вдавливали теннисными тапочками лопату в землю и зарывались в застывшую глину. На глубине трех футов мы нашли шкатулку, заполненную в основном бижутерией, но и настоящими драгоценностями, которые, как я позже открыл, принадлежали моей бабушке, и для которых она больше не находила применения. Они с моим дедушкой устроили все это в тот вечер, когда мама позвонила им и рассказала о послании в бутылке.

После того, как мы вымыли шкатулку водой из брандспойта в саду, я держал драгоценности в нижнем ящике стола. Бывало, я вынимал блестящие золотые вещицы из шкатулки, надевал, сколько мог, на шею и запястья, и вставал перед зеркалом. Вертелся перед ним. Я делал это снова и снова, пока отец не обнаружил меня однажды и не сказал, что я должен перестать, что Лонцо расстроился бы, если бы увидел, как я издеваюсь над его сокровищем.

— Я хочу жить с Лонцо, — сказал я. — Хочу быть пиратом.

— Тебе это вряд ли понравится, — сказал отец. — Придется целыми днями драить палубу. Он превратит тебя в одного из своих рабов. И тебе до смерти надоест вода.

* * *

Холодный атмосферный фронт прошедшей ночи принес суровые порывы ветра, которые швыряли потоки воды из автомойки над крышами других машин, оставляя пятна воды на лобовых стеклах, капли шипели и испарялись, прикасаясь к горячему металлу. Я вышел из гаража, прикрыл глаза рукой и посмотрел на длинную вереницу окон автомобилей, которые должен был обработать чистящим средством «Windex». За моей спиной один из работников нажимал кнопку гидравлического лифта, и машину Хлои поднимали на высоту плеч, чтобы начать замену масла. Позже, днем, я должен был отогнать ее машину к ней в дом, оставить свою машину на ночь в дилерском центре и выполнить наш план.

Раньше, этим же утром, во время чтения Библии, брат Нильсон задержался в шоу-руме дольше обычного, держась рукой за бок «мустанга», чтобы стоять прямо.

— Я все гадаю, — сказал он, когда я прошел мимо со связкой ключей, — ответишь ли ты когда-нибудь на мой вопрос.

Я не мог сказать, хочет ли он испытать меня или всерьез хочет знать, что я думаю о Среднем Востоке, знать, что можно положиться на будущее поколение в борьбе против терроризма.

— Оставь парня в покое, — сказал брат Хэнк, высунув голову из ближайшего кабинета. — Молод он еще о политике думать. Сейчас у него одни девчонки на уме.

— Ну да, девчонки, — сказал брат Нильсон. — В этом ничего дурного нет. — Он выпрямил спину, как только мог, поморщившись. — Просто не забывай, что в этом мире есть что-то большее.

Он вытянул руку поперек моей дороги, и я переложил ключи в другую руку, и сжал его руку в твердом рукопожатии, которое становилось все тверже с каждой секундой, пока хватка не стала такой суровой, что мы, казалось, могли сломать друг другу костяшки. Его глаза уставились прямо в мои, и они были наполнены каким-то тайным знанием. Я почти чувствовал, что он может разгадать, какому осквернению подверглась моя ладонь рано утром, до восхода солнца, будто презерватив, который я приобрел на заправке, источал скрытый запах или масло, которые могли различить лишь самые праведные из людей.

— Мы живем в последние времена, — сказал он мне. — Будь настороже.

* * *

Я положил автомобильный душ на цемент, взял бутылку «Windex», бумажные полотенца и подошел к участку асфальта с битумом, чтобы обработать ряд лобовых стекол, забрызганных водой. Впереди, на расстоянии, я видел сосны на холмах, начавшие качаться на ветру, и был благодарен за этот ветерок, проносившийся мимо, как за облегчение, хотя знал, что он увеличит мои шансы обгореть: вода уже смыла с меня лосьон от загара с защитой 40 SPF, и кончики пальцев начинали краснеть.

Я занимался пятым или шестым стеклом, когда ко мне приблизилась женщина.

— Прошу прощения, — сказала она, ее улыбка вплывала в сверкающую линию отблеска солнца на лобовом стекле. — Вы можете мне рассказать что-нибудь об этой машине? Я собираюсь скоро покупать машину и понятия не имею о таких вещах.

Я повернулся к ней. Ее макияж был размазан вдоль глаз с матовыми веками; она вертела в руках черный шнурок сумки, легкомысленно переброшенной через плечо. Машина, о которой она спрашивала, была стандартным «таурусом», одним из длинной череды. Казалось, не было причин выделять ее. Не было причин выделять и меня. Я подумал, как отец часто говорил на чтениях Библии: Бог то и дело дарует нам минуту идеальной возможности. Наше христианское дело — хвататься за эту минуту и вести одну из его потерянных душ к спасению.

Помятая, битая градом «камри» этой женщины держалась позади, дверь на водительском сиденье была открыта. Я думал о том, чтобы сказать: «Мэм, вы выглядите потерянной». Сказать: «Мэм, не бывает никакого нейтралитета». Я думал, как счастлив будет отец, когда я скажу ему, что оказал служение своему первому клиенту. Но я не мог. Ее вопрос был таким прямым, таким реальным, что уклониться от него было похоже на предательство.

— С хорошим «таурусом» проблем обычно нет, — сказал я. — Бывает по-разному. Приличный пробег. Вряд ли вы с ней будете мучиться, если вовремя приводить ее на тюнинг. Но, знаете, это всего лишь «таурус».

Она положила руку мне на плечо и снова улыбнулась.

— Вы так добры, — сказала она. — Вам не обязательно было рассказывать мне правду.

Я хотел упасть ей на грудь и почувствовать, как ее руки обхватывают мои плечи. Хотел швырнуть полотенца и бутылку «Windex» на асфальт, скользнуть в ее машину и исчезнуть среди холмов, а потом, когда она не будет смотреть, вышвырнуть упаковку с презервативами из треснувшего окна.

* * *

— Все это так странно, — сказала Хлоя. — Откуда они берут эти жуткие звуковые эффекты?

Мы смотрели, как Дженет Ли вошла в душ, как напряглась ее бледная икра. Мы знали, что случится дальше, но затаили дыхание. Хлоя намазала лицо тональным кремом, хотя в этом не нуждалась, закрывая мелкие следы, где у нее были когда-то шрамы от прыщей. Она распустила волосы по плечам. Мы оба приоделись. Я был в черной рубашке и легкой куртке, которую не снимал, пока не вошел в двери. Хлоя была в платье, которого я никогда раньше не видел. Если ее мать подумала, что в наших нарядах было что-то странное, она так и не сказала об этом.

Мы сидели на диване на первом этаже перед голубым экраном телевизора. Иногда Брендон пробирался по лестнице и прятался за диваном, выпрыгивая, чтобы напугать нас.

— Ты уже слишком большой, чтобы так делать, — сказала Хлоя, когда он схватил ее за руку, едва на экране откинулась занавеска в душе. — Займись своими делами.

— Это тебе надо заняться своими делами, — сказал он, откидывая голову, поразительно точно передразнивая сестру. — Смотришь страшное кино на большом романтическом свидании.

Брендон был одет в воскресный блейзер. В петлице у него была яркая розовая роза, должно быть, он стянул ее из соседского сада. Он любил одеваться, как его любимые персонажи в компьютерных играх. Когда мы спросили, кто он сегодня, он сказал, что он Джеймс Бонд из «Золотого глаза» и выставил указательный и большой палец, будто пистолет. Я был рад, что он иногда прерывал нас, и что его внезапное появление бессознательно заставляло Хлою отстраняться от меня.

Каждое передвижение на этом диване было победой или поражением. Иногда и тем, и другим. Я в этой войне постоянно переходил с одной стороны на другую.

Брендон вынул конфетную сигарету из кармана, как будто собирался аккуратно примостить ее на краешке губ. Вместо этого он вцепился в нее зубами.

— Не забывай, что ты квартируешь сегодня со мной, — сказал он, будто пытаясь пронзить меня тем, что осталось от сигареты. — «Психоз-2». Бейтс наносит ответный удар.

Мы смотрели, как камера переходит, описывая спираль, от зияющего зрачка Ли, и кадр Хичкока специально застывает еще на секунду, секунду мучительного страха. Хлоя придвинулась ближе.

— Все равно страшно, — сказала она. — Даже с этими дурацкими звуками.

* * *

Я впервые узнал о сексе, когда мне было столько же, сколько Брендону, в тихую ночь, когда мой отец не храпел, и я мог быть уверен, что он не спит. Я чувствовал, как дом расслабляется и устраивает поудобнее свои скрытые суставы, поэтому я мог пройти сквозь темную гостиную без страха, проводя пальцами по холодному стеклу стола в гостиной, трогая колючие пластиковые нарциссы в фарфоровых вазах. Я сел на кожаную кушетку отца и включил телевизор. Поскольку в гостиной была та же спутниковая связь, как в спальне отца — но не матери — я мог видеть, что он смотрит в эти бессонные часы, после того, как его молитвы уже истощились. Я смотрел, как сквозь «телевизионный снег» проступает след голого бедра, открытый рот, смыкающийся над чем-то длинным и твердым, яркая красная помада, блестящая сквозь помехи. Я услышал низкий женский стон — как по нотам, такой непохожий на одухотворенные стенания отца. Но это зрелище не продолжалось больше минуты или двух: видимо, столько понадобилось отцу, чтобы ощутить груз своей вины. И все же я рассказал маме о его прегрешении на следующий день, зная уже тогда, что, раскрывая его секрет, я могу лучше скрыть свой собственный, более темный.

— Я уверена, это была ошибка, — сказала она, вечная примирительница. — Зачем ты за ним так шпионишь? — Потом она заставила себя улыбнуться и сказала: — Давай сегодня вечером сделаем крем-брюле. Достанем бабушкино серебро, и все такое.

* * *

Я уже около часа лежал в спальном мешке на темном первом этаже в доме Хлои. Я решил сесть и прислушаться к ровному дыханию Брендона, прежде чем попытаться подняться по лестнице. Упаковка с презервативами была заткнута за резинку моих пижамных штанов; пластик царапал мою кожу так, что она горела. Я понятия не имел, как собирался это сделать. Прокрасться в ее комнату и заявить о своих намерениях? Встать в дверном проеме, надеясь, что она сделает первый шаг?

— Я не сплю, если ты об этом думаешь, — сказал Брендон. Я услышал, как он сбрасывает одеяло на пол рядом с кроватью. — Ваше кино мне спать не дает.

— Извини, — сказал я. — Я думал, будет весело. Кражи, убийства, машины, тонущие в яме с гудроном.

— Знаешь что? — сказал он, босые ноги прошлепали по бетонному полу, когда он подошел ко мне. Я различил очертания его прилизанных волос, потом тонкие руки, высунувшиеся из рукавов пижамы. — Ты не похож на остальных ее бойфрендов. Ты куда лучше.

— Ну, спасибо.

Он стоял у края моего спального мешка, пальцы его ног ерзали по полотняной подстилке.

— Можно у тебя кое-что спросить?

Мои глаза привыкали к темноте, я видел, что его лицо искажено, двойные морщинки пересекают середину лба. Я слышал шаги там, где наш потолок находился прямо под спальней Хлои.

— Как ты проходишь в игре на пятидесятый уровень?

Он озорно улыбнулся. То, что он собирался сказать, осталось несказанным.

Он сел у края спального мешка.

— Не возражаешь? — спросил он, держа пульт телевизора так, чтобы я мог его видеть. Он включил телевизор и перебрался к «PlayStation», чтобы нажать кнопку включения. Мы встали на игровые позиции, подавшись вперед к экрану. Теперь мы стояли в зале огромного готического замка, освещенного факелами. Темно-красный ковер лежал через всю комнату, от одной двери до другой, и стражники в золотой форме стояли у каждого входа.

Глаза Брендона зажглись. Он бессознательно облизал губы.

— Это трудная часть. Прибегут стражники, если я сдвинусь хоть на дюйм.

— Сначала проверь свои припасы.

Мы оба начали рыться в зельях и подбирать оружие посильнее. Брендон, очевидно, не следил за своими припасами. Использовал слишком много зелья без надобности. Отшвыривал луки, не пытаясь сначала продать их на рынке. Хотя я продолжал думать о Хлое в спальне над нами, я пытался блокировать эти мысли. Я уже создал себе алиби: как я мог уйти, если ее брат меня видел?

После нескольких часов напряженной концентрации мы оба откинулись на спальный мешок.

Брендон приподнялся на локте, подперев ладонью подбородок.

— Знаешь что? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

— Я думаю, он, наверное, гей, — сказал он, и голос его вдруг сорвался на последнем слове. Он отвел взгляд. Его дыхание было частым. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: он говорил о нашем персонаже.

— Да?

— Да, правда думаю, — сказал он. — Столько геля для волос.

Когда он взглянул на меня, мы оба знали, что мы представляем собой.

Мы решили продолжать игру, пока он не добрался до следующего уровня. К тому времени, как оранжевый рассвет просочился сквозь ставни и оформился в косые прямоугольники на бетоне, Хлоя уже приготовила завтрак одна.

— Сюрприз, — сказала она, стоя на нижней ступеньке, отказываясь ступать на пол цокольного этажа. Она не казалась удивленной. И не сочла нужным переодеться, оставаясь в хлопчатобумажном халате. Я пытался заглушить ее боль и не отрывал глаз от сникшего спального мешка под ногами. — Завтрак подан.

* * *

Мой отец написал записку Богу, оставил ее в ящике моего стола и сказал, чтобы я никогда не открывал ее. Никогда не прикасался к ней, но оставил ее там. Это было формальное обещание, которое он дал Богу после взрыва в машине, сложенное в крошечный квадратик и заткнутое в угол позади кучи механических карандашей, которые я с досады жевал, когда мне не давались дневниковые записи.

В последнее лето, которое я провел в его дилерском центре, уже достаточно взрослый, чтобы любопытство пересилило почтение, я прочел эту записку.

«Отец небесный!

Благодарю Тебя за то, что спас меня в буквальном смысле от адского огня. Я даю тебе обещание и сдержу его. С этой минуты я и мой дом — мы будем служить Тебе. Я обещаю воспитать своего сына для церкви. Я обещаю быть богобоязненным человеком и приводить других в Твою божественную паству. Прошу Тебя, убереги моего сына от всего, что выстрадал я, и от моих ошибок. Убереги его от смятения этого мира. Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу. Пусть он останется внутри истины святого Слова Твоего.

Раб твой».

* * *

— Почему ты не отвечал на мои звонки? — спросила Хлоя.

Неделя молчания прошла после нашей неудавшейся ночи. Я сидел на полу своей спальни, пульт «PlayStation» лежал в треугольнике между моими скрещенными ногами, телефон угнездился на плече.

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Ты или отвечаешь, или нет.

После минуты тишины она повесила трубку.

Прошла еще неделя. Потом две. Я открыл телефон, думая набрать в контактах номер Хлои, и захлопнул его.

— Не знаю, — сказал я экрану.

Я не чувствовал облегчения. Скорее страх: перед неизвестностью, перед собой. В кого я превращался?

* * *

Прошла еще неделя. Мои родители были обеспокоены. Они хотели знать, почему мы с Хлоей не гуляем вместе. Звонила ее мать, спрашивали прихожане, и никто не мог поверить, что мы покончили со всем так быстро, без каких-либо реальных объяснений. По воскресеньям я притворялся больным, чтобы не приходилось видеть ее снова в церкви.

Еще неделя. Когда я не мог больше разыгрывать больного, я вызвался работать в кинобудке позади святилища, вдали от вопросительных взглядов прихожан. Хлоя иногда бывала там, иногда нет, но мы старались не попадать в одну и ту же часть церкви.

Еще неделя. Уже почти наступило время переезжать в маленький колледж свободных искусств, куда меня приняли. Мы с мамой иногда ездили в «Walmart», чтобы купить все нужное для общежития, возвращаясь домой с тяжелыми пакетами, полными пластиковых контейнеров, с огромными упаковками футболок, носков и нижнего белья. Потом однажды, поздно вечером, отцу позвонила мать Хлои. Она была в истерике. Брендона поймали в постели с другим мальчиком, его близким другом. Они экспериментировали. Она не могла придумать, кому еще позвонить. Она хотела знать, может ли мой отец прийти и втолковать мальчикам, что к чему. Я просидел в гостиной большую часть ночи, стараясь не дрожать, ожидая, когда он вернется, мама сидела рядом на диване.

— В самом деле, почему вы расстались? — спросила она. — Вдвоем вы были такие милые.

Я не мог ответить. Не было слов, не было четких объяснений, которые не включали бы ужасного допущения. Я знал, что мое внезапное молчание причиняло матери боль, причиняло боль всем нам. Но всего за несколько месяцев мне уже удалось все загубить. Я не хотел сказать что-нибудь такое, от чего стало бы еще хуже.

Отец вернулся домой около четырех утра, глаза его покраснели, волосы были в беспорядке. Он не очень много говорил о том, что произошло, просто стоял на кухне, мотая головой. Мальчики совершили ошибку, сказал он. Он объяснил Брендону и другому мальчику, что, если они будут продолжать свое греховное поведение, это обратит их против Бога, изгонит из царства небесного. Брендон перерастет это, сказал отец. Его голос звучал неубедительно, и я мог сказать, что он был потрясен этим визитом, что он, может быть, заподозрил что-нибудь обо мне, чего не подозревал раньше. Я повернулся, ушел в свою спальню и закрыл дверь.

Еще неделя. Каждый вечер — компьютерные игры. Я почти не думал о следующей фазе моей жизни. Я почти не думал ни о чем, кроме того, что мне надо снарядить своего персонажа в путешествие через пустыню. В те немногие минуты, когда я не играл, я пытался игнорировать тот факт, что перестать говорить с Хлоей — означало перестать говорить и с Брендоном. Что единственного человека, который, похоже, знал, кто я на самом деле, никогда больше не будет в моей жизни. И что бы каждый из нас ни решил делать со своими влечениями, каждый из нас будет в одиночестве.

За месяц до того, как уезжать в колледж, я наконец отложил пульт приставки. Я вошел в гостиную, где на противоположных сторонах дивана сидели мои родители. Я пригласил их пройти за мной в ванную, чтобы они посмотрели на труп моей геймерской жизни.

— Я хочу, чтобы вы кое-что увидели, — сказал я. Вряд ли я понимал, что я делаю. Я хотел рассказать им все: о том, почему я расстался с Хлоей, и о том, что я такой же, как Брендон. Я хотел рассказать им, но у меня не было подходящих слов. Я хотел, чтобы они знали: что-то не в порядке, я пытался игнорировать какую-то часть в себе, но больше игнорировать не собирался. Я собирался исправить это.

В центре ванны лежала моя приставка, два контроллера свернулись рядом, будто спящие кошки. Мои родители стояли в дверном проеме, на лицах их было написано: «что вообще тут происходит?» Отец запустил пальцы в свои густые черные волосы. Мама сложила руки на груди и вздохнула.

Я отдернул чистую душевую занавеску из пластика и включил кран душа. Мы с родителями наблюдали, как вода наплывала на консоль и закручивалась овалом, прежде чем исчезнуть в сливе с глухим клокотанием. Я представлял, как вода просачивалась в материнскую плату, следуя за потоками вокруг микрочипов. Я оставил воду на несколько лишних секунд, пока не услышал, как родители неловко мнутся позади. Я снова задернул занавеску.

— Я покончил с играми, — сказал я.

Что бы ни встало передо мной с этой минуты, я собирался встать с этим лицом к лицу.

СРЕДА, 9 ИЮНЯ 2004 ГОДА

Было семь часов утра, но в холле гостиницы «Hampton» кондиционер уже работал на полную мощность. Согласно моему расписанию, у меня было два часа на душ, одевание, завтрак и дорогу в учреждение, но мы с матерью тянули минуты, лениво волоча вилки по месиву холодной яичницы на тарелках, капли падали с моих высыхающих волос, лакированное дерево столика из древесно-стружечной плиты острыми краями задевало руки ниже локтей. Мир этим утром казался резче, будто кто-то снял тонкую прозрачную пленку с атмосферы, убрал тот размягченный фокус, который я принимал как должное, когда мы с мамой по выходным ездили в Мемфис, чтобы пройтись по магазинам и получить дозу кинофильмов — тогда город был живым и сияющим, пульсирующим под нашими подошвами. Два полных дня в ЛВД, и город уже потерял свой блеск, дорога туда-обратно между гостиницей и учреждением открывала лишь серую полосу автострады, машины на дороге излучали жар под солнечным светом, каждый из пригородных домов, слишком крупных, зевал, высунув источенный водой зеленый язык.

Я слышал когда-то, что этот город называли мусорной свалкой, и тогда я оскорбился, но теперь я чувствовал, как они были правы. Это было место, где все приходило и уходило, здесь был штаб доставки «FedEx», город с самыми доступными ночными перелетами в другие города, стальные баржи на Миссисипи проходили прямо через его центр; но то, что собиралось и накапливалось здесь, что оставалось и укоренялось — именно это и придавало городу заброшенный вид. Если оставаться здесь достаточно долго, можно было увидеть, как этот город все время тянется к своему мелкому прошлому, вешает портреты Элвиса во множестве закусочных, пришпиливает подписанные автографы к своим стенам, и множество секс-шопов обещает сенсации, которые когда-то наэлектризовывали улицы под звуки джаза и блюза.

— Пора бы уже выходить, — сказала мама, хотя ничем не выдавала, что хочет сдвинуться, ее маленькие руки все еще шарили по столу.

Я опустил рукава, воздух от кондиционера был почти морозным, мои мокрые волосы превращались в ледяной шлем. Лето в этом городе означало то ледяную, то раскаленную температуру, внезапные перемены атмосферы, которые вызывали у организма шок, и на коже появлялись мурашки.

— Ладно, — сказал я, не двигаясь. Мы могли опоздать, если бы вскоре не выехали. Хотя я намеренно оставил свои часы в комнате, надеясь потерять счет времени в учреждении, но на пластиковых часах над стойкой регистрации отеля я видел время: без двадцати девять.

Странная мешанина семейных и деловых типажей изливалась из лифта напротив нашего столика: темно-синие и черные костюмы, узкие юбки-карандаши, пижамы, худи, ноги без носков, легкие шаги, шлепавшие по плитке, когда дети окружали своих заспанных родителей. Странно было думать о том, что эти люди собираются по делам, как обычно, пьют свой утренний кофе, встречая день, который, должно быть, для них ничем не отличается от других. CNN рокотало в углу комнаты, сплетая полог из монотонных слов, распространявшихся по обеденной зоне, и казалось, что они связывали это утро со всеми предыдущими, отдельные слоги были почти неразличимы среди звяканья тарелок и столового серебра: «любые попытки Конгресса регулировать допросы незаконных участников боевых действий — это насилие над исключительным правом, согласно Конституции утверждающим за президентом полномочия главнокомандующего» — люди поднимали глаза из-за столиков каждые несколько секунд, и их взгляды прилипали к экрану.

Я чувствовал себя среди всего этого потерянным, дрейфующим, порядки повседневной жизни разъехались по швам всего за несколько дней, и мне казалось нелепым даже сейчас, что «Гуантанамо», слово в нижней части экрана, вообще существовало, все эти бесчеловечные пытки, происходившие где-то за морями, пока дикторы новостей, сверкая глазами, спорили об их конституционности. Я чувствовал, что схожу с ума. Разве нет мучительной очевидности в том, что мы не должны пытать людей? И в то же время я думал, что могу оказаться неправ. Разве не был я неправ прежде? Разве не эти вопросы, не это либеральное отношение привело меня в ЛВД? Если бы мне удавалось пребывать в безопасности внутри Слова Господня, не задавая вопросов, я мог бы остаться с Хлоей, на пути к нормальной жизни.

Но я позволил мирским влияниям формировать меня. Вчера один из штатных преподавателей, Дэнни Косби, просил нас не спеша, пристально оглянуться на наши жизни и выявить тот период, который продемонстрировал наш греховный путь к гомосексуальности, и я не без ужаса осознал, что большинство моих однополых привязанностей развилось бок о бок с моей любовью к литературе. «Побочные сюжеты из Школы на обочине»: первая однополая влюбленность; «Убить пересмешника»: первый поиск гей-порно; «Портрет Дориана Грея»: первый поцелуй. Неудивительно, подумал я. Совсем неудивительно, что они забрали у меня блокнот.

Чтение светской литературы в ЛВД не поощрялось: пациенты могли «читать лишь материалы, одобренные персоналом», как заявляли наши рабочие тетради, и обычно их авторы были христианами-фундаменталистами; но всего несколько дней без чтения загнали меня в ночную депрессию, и мне становилось трудно засыпать. В старшей школе я потратил столько времени и энергии, защищая себя от чрезмерного наслаждения книгами, боясь, что захватывающий рассказ обратит меня в еретика, и я брошусь очертя голову на одну из греховных троп, по которым следовали мои любимые герои, а я с наслаждением наблюдал за ними. Мой год в колледже принес мне столько свободы, и чтение там поощрялось так широко, что я почти забыл, как это — в буквальном смысле подозревать, что из-за книги мной завладеет демон, как думал я, впервые читая «Заводной апельсин». Электрический язык Берджесса проходил сквозь мое тело так быстро, что кожа загоралась пламенем, заряжаясь тем, что я мог назвать только демонической силой. Я задавался вопросом, получу ли я когда-нибудь снова возможность так же свободно читать, или мне придется оставаться здесь, в ЛВД, столько же лет, сколько и преподаватели, учась жить с побочными эффектами моего греха, держа остальной мир на расстоянии.

Господи, сделай меня чистым, молился я, глядя сквозь стакан с водой на размытых дикторов, и «Гуанатанамо» преображалось во что-то вроде «Гаргантюа». Я хотел присоединиться ко всем этим людям, к их забвению, к их смеху, к небрежному шуршанию газет, переваривать это утро, как многие другие утра. Но жаргон ЛВД уже занял постоянное место в моих мыслях, и у меня не оставалось пространства для привычных утешений, которые обычно успокаивали мой ум и заставляли мир казаться нормальным. Прошлой ночью, лежа на складной кровати в моем номере, когда в моем уме жужжали правила из рабочей тетради ЛВД, больше всего на свете я хотел бы взять пластиковый пульт «Nintendo 64», подключить его к телевизору в отеле и пройти несколько уровней в «Марио» или еще во что-нибудь — что угодно, лишь бы остановить свой ум, застрявший в бесконечной петле вины — но и это было запрещено.

* * *

Моральная инвентаризация (МИ), еще одна частица «Анонимных алкоголиков», которую позаимствовала ЛВД, заняла в моей жизни место регулярного чтения и сочинения. Каждый вечер я должен был сосредоточиться исключительно на своей греховности. Каждый вечер я должен был найти пример греховного поведения в моем прошлом, описать его в подробностях, поделиться им с терапевтической группой и уповать на Бога, что оно будет мне отпущено.

МИ помогала нам узнавать наши ЛО, развитие которых мы могли теперь ясно проследить среди А, Б, $ и По генограмм, созданных, чтобы расчертить греховные истории наших семей. Хотя я почти не делился с матерью тем, чему меня учили каждый день в ЛВД, того небольшого количества терминологии, которое через меня просачивалось, было уже достаточно, чтобы она могла проследить за этим — так что, гоня машину по магистрали, пока я пытался вписать ее в свои записи, она чуть не проехала мимо: очередной набор цифр и букв заполнял ее периферийное зрение и требовал внимания.

— МИ — это которая ступень? — спросила она, резко поворачивая к выходу. Слева магазин, справа торговый центр, утренний свет просачивается сквозь листья дерева, попавшегося у дороги.

— МИ используется во всех двенадцати ступенях, — сказал я, рабочая тетрадь на коленях, домашнее задание поверх нее. Я быстро перечитывал страницу, просматривая, не сказал ли я что-нибудь слишком неловкое, чтобы делиться им с нашей группой — но, сказать по правде, все это было неловким. Вся цель этого упражнения была в том, чтобы осознать, как постыдны эти воспоминания, и переоформить их, чтобы они соответствовали Божьим целям. Моя терапевтическая группа должна была обеспечить необходимую обратную связь, чтобы переход прошел более гладко. Все это напоминало мне поэтическую мастерскую, на которую я ходил во втором семестре колледжа: я ощущал, слушая противоречивые мнения своих ровесников, что весь смысл писательства — создать продукт, никого не оскорбляющий и ничего не защищающий, кроме официально принятой догмы.

Возможно, это и была плата за вход в царство небесное: очисти себя от всех идиосинкразий, острых мнений, верований — не будет у тебя других богов пред лицом Моим — стань пластичной оболочкой, сосудом Божиим. Библия прямо говорит, что от тебя требуется. О заповедях Божиих Книга Притч говорит: навяжи их на персты твои, напиши их на скрижали сердца твоего. Если бы я мог сделать это сам, я бы уже сделал это: вскрыл бы себе ребра и выгравировал Слово на пульсирующих камерах своего сердца. Но, похоже, мои преподаватели были единственными, кому хватило бы мастерства и опыта применить скальпель.

Возможно, я не мог хорошо спать по ночам отчасти из-за того, что никогда до сих пор не опустошал себя от всякого греха. Без своего блокнота, без книг, без компьютерных игр, обнаженный, не отвлекаясь, я принужден был встать лицом к лицу с самыми безобразными, самыми постыдными частицами самого себя. Чтобы заполниться Святым Духом, мне нужно было опустошить себя от духа человеческого. Сидя в машине, развернув на коленях свое постыдное прошлое, я понятия не имел, возможно ли это вообще.

— Как часто вам приходится делать МИ? — спросила мама, вцепившись в руль, руки, как на циферблате — одна на цифре 10, другая на 2. Я никогда не видел, чтобы она сменила положение рук за все годы вождения. Деревья проносятся мимо с идеальными промежутками; провода вдоль шоссе опускаются и поднимаются; дорожные знаки имеют предписанную ширину и высоту; руки моей матери никогда не сдвигаются.

— Каждый вечер.

Несмотря на то, что многие занятия в ЛВД, как я подозревал, были бессмысленными, я гордился, что изучил их так хорошо всего за день, и что первым из новичков выучил наизусть все ступени. Эта роль казалось успокаивающей: хороший студент. Должно быть, это успокаивало и маму: она видела, что я занимаюсь тем, чем часто занимался в старшей школе.

— Что случится, если тебе не о чем будет писать?

Ее кожа, намазанная лосьоном, скрипнула по коже руля. Она хотела знать, что я написал, но слишком боялась спросить.

— Что случится, если у тебя кончится материал для ваших МИ?

МИ были придуманы, чтобы принести личное осознание того момента, когда ты согрешил против Бога. В отношении нашей группы МИ всегда использовала моменты нарушения сексуальных норм, в виде физического акта или в виде искушения. Моя мать еще не знала одного: если ты гей на Юге, то у тебя никогда не кончится материал, и, будучи тайным геем всю свою жизнь, каждый раз отводя взгляд, когда ты видишь красивого мужчину, каждый раз молясь на коленях, когда сексуальная мысль посещает тебя или когда твое поведение хотя бы отдаленно похоже на женское — ты находишься в смятении перед грехом, за которое ты все время чувствуешь потребность извиняться, каяться, просить прощения. Я никогда не смог бы сосчитать, сколько раз я согрешил против Бога. Если бы я захотел, то мог бы заполнять новую МИ каждый вечер всю оставшуюся жизнь.

* * *

— Мы находимся под властью Бога Вседержителя, управляющего всеми сторонами наших жизней, — сказал Смид, цитируя схему-алгоритм Моральной Инвентаризации из наших рабочих тетрадей; на этой странице были два квадрата текста в черной рамочке, в центре одного стояло слово «Бог», в другом, под ним, слова «Мир», «Плоть» и «Сатана», занимающие, совершенно оправданно, равное пространство. Мысль была в том, что как христиане мы все находимся под властью Бога, но как человеческие существа мы также подвержены искушениям Сатаны; факт, на который Смид указал несколько секунд спустя: — Мы находимся под влиянием греховного устройства мира, нашей грешной плоти и манипуляций Сатаны.

Смид продолжал зачитывать вслух рабочую тетрадь. МИ была построена на цепочке дополнительных положений, которые мне следовало проглотить, если я хотел исцелиться.

Мы постоянно встаем перед различными жизненными выборами.

Мы ощущаем на себе последствия наших решений как результат выбора.

Мы черпаем силу в Боге, чтобы желать перемен в нашей жизни и чтобы предпринимать действия, основанные на наших целях, чтобы достигнуть этих перемен.

Мы можем отыскать благословение и увидеть доброту Бога, основанную на Писании, во всех сторонах наших жизней.

Я сидел на правом краю полукруга, который составляла наша группа, спиной к кухне. Я слышал, как кто-то позади мыл тарелки — ровный поток белого шума, за которым иногда следовал звон столового серебра, металл по металлу, или шуршание мусорного пакета. Дж. сидел рядом со мной. Каждые несколько минут он начинал жевать карандаш, белый с синим логотипом его церкви — какие-то баптисты Голгофы. Потом он останавливался, не дойдя до логотипа, и крепко сжимал наполовину изжеванный карандаш, клин луны с кратерами в его руке, кусок отдаленного, плавающего мира, от которого он откололся теми поздними вечерами, о которых рассказывал мне, когда проводил часы в изоляции, почти не чувствуя земного тяготения, снова и снова читая «разгромные отрывки». Его волосы, зачесанные назад и приглаженные воском, спадали на одну сторону лица и прикрывали один глаз. Я был рад, что между нами находилась эта преграда. Я держал свою МИ в сложенном виде под правым бедром, страшась минуты, когда мне пришлось бы встать перед группой и поделиться своим стыдом. Меня особенно беспокоило, что придется делиться этой историей с Дж., которому я, казалось, уже внушил немалое уважение всего за несколько дней.

— Думаю, ты и вправду все понял, — сказал он во время одной из перемен, во внутреннем дворе, царапая подошвой ослепительный бетон. — Понял, как здесь нелегко. Ты не можешь просто верить, что переменишься. Ты должен по-настоящему над этим работать, понимаешь? Если ты хочешь, чтобы от лечения остались какие-то последствия, тебе придется оставить место для сомнений.

— Похоже, только этим я и занимался, — сказал я. — Сомнениями.

— Столько людей, когда впервые попадают сюда, на самом деле не позволяют себе сомневаться, — сказал Дж., его голос понизился до шепота. Большинство других членов группы было еще внутри, поэтому разговаривать было безопасно. Оставался только Т., который съежился на скамейке с нераспечатанным пакетом крекеров с арахисовым маслом, рукава его черных кардиганов все еще были спущены, несмотря на дневную жару. Похоже, он не собирался в ближайшее время открывать пакет и тем более вступать в беседу. — Сомнения здесь не очень-то поощряются. Здесь люди слишком отчаянно жаждут ответа. Но в тебе это, кажется, самое главное.

Мне нравилось, что меня анализируют, как книжного персонажа, как человека, у кого есть богатая внутренняя жизнь. Единственной терапией, которую я испытывал на себе, была экс-гей терапия, несколько вступительных сеансов, которые я проходил перед приходом в ЛВД, и, как правило, они опирались на то, что терапевт уже знал мою проблему — процесс, противоположный тому, что я чувствовал, читая книгу. Регулярная терапия не одобрялась в нашей семейной церкви, наш пастор считал, что молитва — это все, что нужно, чтобы развеять любое духовное и моральное смятение. Но для Дж., казалось, это было естественно. Казалось, он верил, что людей можно понять и в их сложности. Я хотел спросить его, какие книги он читал, чтобы увидеть, разделяем ли мы общие привязанности, но это было против правил — разговаривать о литературе, которая не относилась к ЛВД.

— Наверное, ты прав насчет сомнений, — сказал я. — Я не хочу делать неверный шаг. Я и так уже сделал их слишком много.

— Нет, — сказал он. — Ты не похож на того, кто сделал что-то совсем плохое. Те из здешних, кто совершил то, чем не хочет делиться, так не выглядят.

Хотя мы знали, что здесь, в терапии, есть бывшие педофилы, никто открыто не заговаривал об этом, и на это лишь туманно намекали самые туповатые из участников.

— И я ничем не хочу делиться, — сказал я. — Это кажется слишком личным.

Не то чтобы я боялся своей роли в том, что я творил грех. Я стыдился недостатка опыта, который у меня был на самом деле, или, по крайней мере, недостатка предприимчивости, которым отличался мой опыт. Как я мог сообщить Дж. на виду у всех, что мой первый и единственный раз был вырван у меня против воли?

— Тебе придется делиться, — сказал он, шагая обратно к раздвижной двери и открывая ее, порыв холодного ветра ударил по плечам. — Это первый шаг в правильном направлении.

— Но если все это не сработает? Если только оставит меня в замешательстве?

— Хороший вопрос, — сказал Дж., оборачиваясь на секунду, прежде чем направиться, как всегда, обратно к нашему полукругу вокруг Смида.

* * *

Казалось, замешательство было ключевым словом на Первой ступени. Исходя из нашего замешательства, мы должны были прийти к мысли, что действительно можем «выйти из-под контроля», что нам нужно положиться на авторитет Бога и преподавателей. Вчера Смид дал мне задание обратиться мыслями к тому времени, когда мы с отцом играли в спортивные игры. Чувствовал ли я себя неловко? Получал ли я достаточно контакта с моим отцом, чтобы поддержать во мне мужские качества? Искал ли я у него любви, которую он не хотел мне дать? Всего несколько вопросов, и я уже не помнил, что тогда чувствовал. Это правда, мне никогда не давался спорт. Правда, что я никогда не любил перебрасываться мячом с отцом на дворе. Да, может быть, я иногда ловил подачу отца, но в конце концов бросал перчатку для бейсбола, и мяч выкатывался из ее кожаной хватки. Но разве это значило, что я не наслаждался ощущением травы под пальцами ног? Разве это значило, что я не любил чувствовать жар солнца на лице, не ощущал теплой вибрации голоса отца, проходившего сквозь мою грудь? Я уже не мог быть уверен.

Библия часто говорила о жертвах, о том, с каким непониманием отнесется к тебе мир, если ты однажды возьмешь крест и последуешь за Иисусом.

— Многим ты будешь казаться скучным, — сказал отец в день моего крещения. — Они не поймут глубокой радости в твоем сердце. Для них ты будешь выглядеть сумасшедшим.

Но разве это значило, что мой отец и я перестали бы понимать друг друга? Иисус говорил Матфею: ибо я пришел разделить человека с отцом его. И, хотя я читал эти слова десятки раз, я не знал, хотел ли я отказаться от переживания в реальной жизни красоты запутанных, сложных отношений, о которых я читал на уроках литературы. Господи, молился я в те первые дни, помоги мне познать различие между красотой и злом.

ЛВД четко проводило черту. Почти на каждой из 274 страниц рабочей тетради повторялся следующий постулат: чтобы быть чистыми, мы должны были стать орудиями, тем, что Бог сможет использовать для максимального блага. Это означало, что для той красоты, какую мы когда-то знали, не оставалось места. Любые привычки, в которых мы выступали чем-либо помимо орудий, считались зависимостью, происходившей из вредных посланий, которые мы получили в детстве. Все это было ясно изложено в том разделе рабочей тетради, который касался зависимостей.

Зависимости вырастают из грубо искаженной системы убеждений. Наши умы — падшие с рождения, они естественным образом отклонились от истины. Это общая для всех проблема. Однако когда мы получаем смущающие или враждебные послания в детстве, мы становимся уязвимы перед развитием привычки к зависимости.

Рабочая тетрадь продолжала: в наших греховных, сексуально извращенных жизнях всему способствовали мир и Сатана. В разделе «Ты — продукт мира (и Дьявола!)» нам говорилось, что «Сатана — бог этого мира», что он имеет полную власть над всем, что не исходит напрямую от церкви или от Библии, что «в действительности этот мир, а не Бог, пришел в беспорядок и перевернут вверх дном», и что нам следует по доброй воле испытать наши мысли и нашу веру. Но просто поставить под вопрос нашу веру — этого недостаточно. Мы должны были по доброй воле пройти через исключительные изменения, оставить позади тех, кто причинил вред нашему развитию, кто напоминал нам о прошлом. Мы должны были по доброй воле забросить всякие мысли о том, кем мы были до того, как пришли в ЛВД: «Помните также, что теперь, как христиане, вы не принадлежите себе, ибо вы куплены дорогою ценою (Первое Коринфянам, 6:19), вы должны видеть в Иисусе хозяина». Мы должны были отбросить наши воспоминания, наши желания, наши понятия о свободе ради Иисуса, нашего хозяина. Мы должны были стать слугами Его.

* * *

— Пришла пора просить Бога о помощи, — сказал Смид. — Пришла пора молить о прощении.

Когда я смотрел на Смида с этого угла, я не мог не отмечать его поразительное сходство с Джеффом Гольдблюмом, актером, которого я видел в основном на повторных показах «Парка Юрского периода»: узкий нос, широкая улыбка, острые глаза, подчеркнутые угловатыми очками. Но, когда Смид поворачивал голову под другим углом, его лицо казалось плоским и теряло свое гольдблюмство. В одну секунду оно было, а через секунду — не было. Я задавался вопросом, тренировал ли Смид этот эффект, вычислял ли пропорции: один Джефф Гольдблюм к пяти добрым старым Смидам, соседским парням.

Я пытался сдержать улыбку. Действительно, Смид был до нелепости похож на Гольдблюма. Опасаясь заплакать, я расслабил лицо в идиотской улыбке. Я думал о том, видел ли Дж. гольдблюмство Смида, позволяли ли родители ему в детстве смотреть «Парк Юрского периода».

Дж. казался человеком, который обучался дома, исходя из того, что он был слишком сосредоточен на поддержании активной общественной жизни: большинство ребят, находившихся на домашнем обучении в Библейском поясе, сурово пасли их родители-фундаменталисты. И все же я задавался вопросом, насколько похожим было наше детство, хотя никогда не спрашивал. Никому в программе не позволялось много говорить о прошлом из страха, что это вытащит на свет какое-нибудь греховное удовольствие, которое мы когда-то переживали. Я представлял, что так же будет, если в раю встретится тот, кого ты знал на земле: столько всего знакомого полностью исчезнет, останется только сущность, аура. Смерти больше не будет, говорит Библия, ибо все прежнее ушло. Но Дж. и я были все еще далеки от рая, учреждение с белыми стенами было всего лишь его симулятором, и я все еще чувствовал тяжесть своего греха на дне живота.

— Мы можем найти благословение и увидеть благость Божию, основанную на Писании, во всех сторонах своей жизни, — повторил Смид. Он говорил так быстро, что его слова тянулись как нить, которую мне приходилось распутывать: «Мы-можем-найти- благословение-и-увидеть-благость-Божию-основанную-на-Писании-во-всех-сторонах-своей-жизни». Это напоминало мне молитвы, которые в детстве родители учили меня повторять каждый вечер, автоматические слова, исходящие из внезапного, отчаянного порыва установить связь с нетерпеливым Богом:

Ложусь я спать, набраться сил,

Молю, чтоб душу Бог хранил,

А если не проснусь с утра,

Молю-чтоб-душу-Бог-забрал.

Аминь.

Я уже не знал, который час. Я глядел на бледную кожу запястья, где когда-то были мои часы. Слова Смида все еще бежали друг за другом, и скоро уже косые лучи солнечного света просочились в комнату, расчерчивая ковер многоугольниками. Смид построил нашу группу в кружок, стараясь не наступать на полосы света. Я подумал об игре, в которую мы с друзьями играли в детстве после церкви: один неверный шаг, и ты — мертвец в расплавленной лаве; один неверный шаг, и тебе придется сидеть в стороне и смотреть, как играют другие. Я подставил ногу к свету, блеснули пластиковые кончики шнурков. Если бы это было так просто.

Рабочая тетрадь тяжело лежала у меня на коленях, МИ, готовая прожечь дырку в моем бедре. Выучусь ли я в конечном счете, как многие из ветеранов нашей группы, говорить обычным тоном о том, что внушает мне ужас? Может быть, это станет переменой к лучшему — вытащить все на свет. Я уже читал пример МИ, включенный в наши рабочие тетради, и меня поразил его язык: частный случай с автором, писавшим о сексуальном грехе, почти все время излагался терапевтическим языком, который, казалось, окутывал своим покрывалом каждое утверждение, делал его почти неразличимым в физическом мире, убирая все ЛО говорящего, пока не оставалось ничего, кроме чистого божественного раскаяния, платонической формы выздоровления, где все отличительные черты были уже стерты.

Это напомнило мне то чувство, с которым я вчера закончил генограмму. Поднимаясь от постера, я думал: вот они, как будто моя семья собралась передо мной с единственной целью — определить мое место в ЛВД. Как ни странно, в первый раз мне было по-настоящему комфортно в одной комнате со всеми моими родственниками. Они были безобидны, глядя на меня снизу вверх с маленького участка берберского ковра, окруженные ярлычками с названиями грехов, лишенные собственных суждений. И тот пример Моральной Инвентаризации, который я прочел — хотя грамматику в нем неплохо было бы подчистить — обещал то же самое: жизнь с Богом; возвращение к нашему чистейшему, до совершения греха, состоянию; «духовное пробуждение», обещанное на Двенадцатой ступени, которую все мы в конце концов переживем, если останемся в программе достаточно долго, а мир будет все тускнеть и тускнеть, пока не исчезнет с глаз. Пример МИ читался как послание из другого мира.

«Я искал встречи, использовал другое лицо, манипулировал им, чтобы облегчить мучения своей жизни. Я использовал фантазию как путь к побегу, но, когда фантазия кончалась, реальность становилась еще более мучительной. Я верил, что он даст мне надежду и свободу, но все, что я находил — еще большее чувство вины, проклятие и безнадежность. Я лгал своим друзьям и семье о своей борьбе и пытался спрятаться от нее. Моя борьба только усиливалась, моя жизнь все больше выходила из-под контроля. Я верил множеству лжи о том, что я недостоин, безнадежен, и что у меня нет будущего. Я отвергал людей, которые могли мне помочь, и шел навстречу тому, что причиняло мне боль».

— Начнем отсюда, — сказал Смид, показывая на С., которая сидела на левом краю группы. — Но сначала давайте вспомним несколько основных правил. — Когда он цитировал правила, то разгибал пальцы, пока не открыл перед нами белую ладонь: — Ничего недозволенного. Проявлять уважение. Никакого приукрашивания, рационализации или преуменьшения того, что случилось, или того, что вы чувствовали.

Кухня за моей спиной сейчас затихла, зал заполнился звуком приглушенного дыхания, солнечный свет на ковре был таким ярким, что, казалось, от него слышалось жужжание.

С. встала и прошла в центр нашего кружка. Сегодня она была в длинной джинсовой юбке, без макияжа, волосы убраны в пушистый «конский хвост». Она была похожа на одну из тех меннониток, что продавали кексы и всяческую стряпню в экономных лавочках маленьких городков по всему Арканзасу.

— Это началось с поцелуя, — начала она. — Я не буду вдаваться в детали, но так это началось. Я думала, это было невинным, но я была неправа.

Искоса я взглянул на Дж. Он послал мне полуусмешку. Готовься, — казалось, говорил он.

— Я делала… ужасные вещи, — продолжала она, читая со смятого листка широко разлинованной бумаги, дрожавшего в ее руках. — Я чувствовала такой стыд. Я знаю, что разочаровала Бога — больше, чем разочаровала. Я повернулась спиной к Богу. Я вступила в греховные отношения с другой девушкой. Это было отвратительно. Теперь, когда я оглядываюсь на это, я осознаю, насколько это было отвратительно.

С. поглядела вниз, на свою юбку. Она закрыла глаза.

— Не бойся, — сказал Смид.

— И поэтому… поэтому… — она не открывала глаз. — Я думаю, поэтому я в конце концов оказалась… с собакой.

Слово «собака» звучало как ругательство, годами кипевшее внутри нее.

Она была на стадии «последствий» своей МИ, на пути к стадии «изменения» («Я хочу измениться. Я устала чувствовать пустоту внутри») — вся схема МИ была создана для того, чтобы вести ее к искуплению. Оставшаяся часть ее рассказа была достаточно прямолинейной, с пачкой готовых фраз для каждой стадии. Ее голос, цитирующий эти фразы, наполнился какой-то гордостью, которой не было всего несколько минут назад.

Сильные стороны: «Я учусь больше полагаться на Бога, доверять Его милости».

Цели: «Я хочу больше читать Библию каждый день, по-настоящему прислушиваться к голосу Бога».

Благодать: «Я вижу теперь, сколько любви мне было даровано, какую благодать пролил Бог на мою жизнь. Я вижу, какой неблагодарной я была в прошлом».

Применение к ступеням: «Я думаю, этот опыт и память о нем больше относится к Третьей ступени. Я приняла решение перевернуть свою жизнь ради Иисуса Христа».

Цитата: «Я взяла цитату из Евангелия от Иоанна, Послания к Галатам и из Псалмов. Мы никогда не можем доверять себе. Каждая частица нашего доверия должна быть обращена к Богу».

Прошли еще трое, четверо, пятеро, их истории соединялись в одну длинную покаянную цепь. Теперь в комнате стоял холод, как в морозилке. Я снова опустил рукава и застегнул пуговицы на них.

— Один из наших новых членов собирается поделиться с нами в первый раз, — сказал Смид, подходя ко мне. Я чувствовал на себе взгляд Дж. Я мог бы сказать, что он пытался подбодрить меня, но от этого становилось только хуже. Я вытащил свою МИ из-под бедра, руки тряслись.

— Ты не хочешь выйти? — спросил меня Смид. Его голос был мягким, вежливым, ободряющим.

Я встал и прошел на середину группы. Откашлялся. Я хотел показать всем, что мне холодно, что я дрожу не от страха, а от холода.

— Не торопись, — сказал Смид.

Я мог бы броситься бежать, подумал я. Мог бы распахнуть стеклянную дверь и бежать по улицам, пока не доберусь до какого-нибудь парка, где смогу спрятаться.

Звон металла по металлу из кухни. Я снова откашлялся и добавил свой голос к общему хору.

ДРУГИЕ ПАРНИ

Я стоял у входа в спальню общежития с картонной коробкой, прижатой к груди, белые бетонные блоки лестничного пролета были покрыты клубками паутины и пыли, и я дышал воздухом здания, которое не было домом: ни белья с цветочным запахом, ни кухонной столешницы, обработанной перекисью водорода, ни страниц семейной Библии, которые, раскрываясь, издают запах десятилетий бережного обращения. Вместо этого я чуял запашок частичного разложения, апатии и того, что я скоро буду узнавать как запах других парней.

— Черт, — сказал я, коробка чуть не выскользнула из рук. Это было приятно — выругаться вслух. Приятно обрезать успокаивающее «ч-ч-ч» резкой гласной. Здесь, в этой маленькой Мекке свободных искусств, не лишенной лукавого пресвитерианского оттенка, которая отказывалась принимать себя слишком всерьез, некому было помешать мне выругаться. Я мог посещать часовню днем в четверг, если хотел; а если не хотел, то ничего страшного. Я не отличался бы от большинства студентов, если бы вовсе не обращал внимания на колокол, который мягко гудел над студенческим городком, ни к чему не обязывая. Я представлял себе этот звук, когда шел с занятий, с улыбкой вспоминая столько обязательных церковных служб, меркнувших перед настроем «carpe diem»[6] некоторых гуманитарных курсов.

— Черт, — сказал я снова. Мой голос разнесся эхом. В смежном коридоре открылась дверь ванной, парень с вялым подбородком и черными волосами высунул голову, окинул меня скучающим взглядом и захлопнул дверь. Здесь, казалось, никому не было дела до того, что я говорил или совершал.

* * *

Я смотрел, как мои родители уезжают по извилистой асфальтовой дороге, вниз по склону холма, заросшего сосновым лесом, всего тридцать минут назад. Я стоял в белых спортивных тапочках на краю тротуара, новичок в первый день учебы, держа последнюю коробку, набитую пустыми фоторамками, и я не собирался заполнять их фотографиями своей семьи. «Семья стоит тысячи слов», — было написано на верхней рамке. Вспышка солнечного света с заднего стекла, и моих родителей больше здесь не было.

По пути сюда, заметив колокольню студенческого городка, маячившую на вершине холма, мой отец громко присвистнул с водительского места. Я сразу же понял, что он имел в виду: на него производило впечатление любое здание, которое требовало восхождения, все, что тянулось к невозможной возвышенности. Наша церковь только что установила новый белый шпиль с узким окном-бойницей, которое ловило солнце на восходе и закате, прежде чем отпустить его обратно в небо. Отец строил планы, как устроит такую же башню, а может, и чуть повыше, предвкушая день, когда его назначат пастором собственной преуспевающей церкви. В этом месяце, после того, как он провел несколько лет, советуясь с Богом наедине, он решил публично уступить призыву Господа стать пастором. Теперь он постоянно говорил о том, какую церковь хочет построить, о группе единомышленников, богобоязненных людей, которых он однажды назовет своей паствой.

* * *

— Черт, — повторил я. Фоторамки звякнули, угрожая рассыпаться. Всего несколько минут назад я носил коробки вдвое и втрое больше, чем эта, просто чтобы доказать, что я сильнее отца, смотрел, как пятна пота, похожие на мотыльков, растекаются по спине его хлопчатобумажной футболки, пока я следовал за ним вверх по лестнице, и я чувствовал свое превосходство, потому что не обливался потом, а мама направляла наше восхождение, умоляя, чтобы мы, Бога ради, смотрели, куда идем.

Теперь его не было, и хватка моих пальцев ослабла. Одна из рамок упала и зазвенела вниз по ступеням, тончайшая трещина в виде буквы Z обрисовалась на стекле.

— Помочь? — спросил чей-то голос. Он раздался откуда-то снизу и подскочил ко мне. Вот так я буду потом это вспоминать: подскочил. Нет, наскочил на меня, буду думать я. Перехватил.

Я передвинул коробку на правое бедро. Сквозь металлические перила я увидел внизу, как две руки сжимают плотный шар из грязной одежды, белой, уже помятой. Руки обрели очертания, когда приблизились: две тонкие линии, заметно похожие на мои.

Я сбросил за это лето фунтов пятьдесят. Сначала это было постепенно, еще до того, как я порвал с Хлоей, потом так внезапно, что некоторые друзья не могли узнать меня, когда видели, как я бегу вдоль по улицам нашего города, полным выбоин. Я отказывался съедать больше пятисот калорий в день и вдобавок мучил себя бегом как минимум два часа каждый день. Отчасти это было покаяние за мой провал с Хлоей, отчасти — противостояние тому, что, как я чувствовал, люди ожидали от моего будущего в церкви; в этом снижении веса было что-то от гнева, мазохизма, граничившего с анорексией, и это пугало моих родителей: они каждый день спрашивали, что со мной, хотя, похоже, связывали это поведение с моим решением вести активную жизнь и отречься от сидячей жизни геймера, которую я вел. Нельзя было сказать, что я выбрался из всего этого нетронутым, но тем, что осталось, я гордился: тем другим человеком, которого я выкапывал из себя, анонимностью его красоты и стройности. Я обладал тем, что, как сообщат мне в аудитории 101, на курсе психологии, составляло тайну человеческой красоты: истинно средние пропорции.

— Ну-ка, дай, — сказал голос, рука потянулась к коробке, белые трусы-боксеры упали из его рук на пятнистую плитку, наши глаза встретились, признавая друг в друге членов клуба Истинно Средних Пропорций.

— Уверен? — спросил я.

— С Божьей помощью, — сказал он. Значит, еще один клуб. Я задался вопросом, что еще у нас общего.

У него была пустая, словно на «молнии», улыбка молодежного пастора. Я буду называть его Дэвидом. Он тоже был здесь новичком.

— Я тебя уже видел, — сказал Дэвид. Он сказал, что видел меня, когда я возвращался из прачечной, и подождал, пока уедут мои родители, потому что они выглядели милыми, но, как водится, скучными. Пока мы разговаривали, мы нашли друг в друге много общего. Мы произносили обычные банальности, оба предпочитали вставать рано утром, оба интересовались бегом, оба считали себя прилежными учениками.

Он взял мою коробку одной рукой, а поверх другой примостил свое белье и зашагал на второй этаж — шаг левой ногой, приставить правую, шаг правой, приставить левую, — осторожные, детские шаги официальной процессии; задники его коричневых мокасин сияли в пыльном свете, голые пятки выглядывали на каждом шагу, чтобы лизнуть воздух бледными проблесками.

Шум большого духового оркестра раздавался вдоль лестницы, ведущей к входу в спальню. Оркестр нашего колледжа описывал круги по внутреннему двору, маршируя строем в полной форме, инструменты блестели на солнце.

— Нравится тебе здесь? — спросил он.

— Шумновато, — сказал я. — Но неплохо.

— Администратор сказал, они всегда репетируют.

— Как тут можно сосредоточиться на домашнем задании?

Я оглянулся на его боксеры, лежавшие на ступеньках, думая, хотел ли он, чтобы я их поднял.

— Что? Ты не любишь музыку?

— Может быть, мне здесь не место, — пошутил я.

Я отвел глаза от боксеров. Я не знаю, вернулся ли он за ними, или они просто были реквизитом, который можно было заменить. Лежали, как банановая корка, ожидая следующего новичка, ничего не подозревающего, часть грубого комического номера для совсем другой пьесы, совсем другого актера.

— И еще вопрос, — сказал Дэвид, поворачиваясь к полуоткрытой двери моей спальни, все еще направляя половину своей улыбки в мою сторону. — Чтобы как следует познакомиться…

Я хотел повернуть назад и поднять боксеры, примерить их, почувствовать, каково это — быть рядом с этим другим телом истинно средних пропорций.

— Какую суперспособность ты хотел бы иметь? — спросил он. — Уметь летать или быть невидимым?

Оркестр строем ушел из внутреннего двора. Тяжелый порыв ветра распахнул дверь, потом с силой захлопнул.

Быть невидимым, сразу же подумал я. Свободным делать все, что я хочу, идти, куда хочу, чтобы никто меня не разыскал. Я чувствовал себя каким угодно, только не невидимым, уже несколько недель перед тем, как прибыл сюда. После разрыва с Хлоей я пытался продолжать игнорировать ее в церкви, но всякий, казалось, знал, что я в этой истории — злодей, что я, должно быть, сделал что-нибудь ужасное, раз потерял такую замечательную девушку. Хлоя скользила взглядом ко мне через все пространство святилища, цепляясь за плотную руку какого-то другого парня, привыкшую бросать футбольный мяч, и привлекала сердитые взгляды других прихожан в мою сторону, так, что это заставляло их запинаться даже на устных, машинальных молитвах. Господи Боже, молился я, и приглушенное дыхание вокруг становилось громким, ожидающим, — дай мне сил вынести. Что бы ни случилось, люди в дилерском центре на чтениях Библии все еще ожидали, когда я оправлюсь от провала с Иовом, их глаза искали в моих глазах ответ на страдания человеческие. Чтобы никто не смотрел и не слушал — это было для меня чудесной мечтой.

— Быть невидимым, — сказал я.

— Это многое говорит о тебе, — сказал он. — Говорит, что ты интроверт. — Он открыл ногой незапертую дверь в мою комнату. — Тебе здесь здорово понравится.

Позже, когда все уже случилось, я так хотел бы изменить свой ответ. Я повторял другой ответ про себя снова и снова, чтобы забыть все случившееся после того, как я вошел в спальню вместе с ним.

Летать, думал я. О Господи, уметь летать.

* * *

— Твоего соседа здесь еще нет, так что у тебя есть выбор. Какую койку хочешь? — спросил Дэвид.

Комната была маленькая, тесная, и мы стояли у входа, глядя на свои отражения в зеркале на стене, покрытом черными кляксами. Я был интровертом рядом с ним — экстравертом. Он улыбался; я хмурился. В то время как его волосы, казалось, отражали золотистый свет из окна, мои темно-каштановые волосы, казалось, поглощали его, забирали из каждого уголка комнаты.

— Так что? — спросил он. — Какую?

— Не знаю, — сказал я.

Ольховые деревья за окном трясли высохшими сережками. Один цветок проплясал перед стеклом, стукнув по нему, и упал под оконной рамой.

— Ну? — сказал он. — Руки устали.

Он перехватил коробку, чтобы лучше удержать.

Я подошел к деревянным койкам. Остальные мои коробки лежали грудами позади меня. Мне никогда не приходилось думать, какую койку занять. Дома я всегда занимал нижнюю, верхнюю оставлял для мамы.

— Давай, — сказал Дэвид, — я уже устаю.

— Я возьму верхнюю, — сказал я, думая, что так будет легче держаться подальше от соседа по комнате.

Он поставил коробку с рамками на пустой матрас. Коробка подскочила на выбившейся пружине, которой еще предстояло причинить мне немало мучений.

— Где твоя семья? — сказал он. — Их уже здесь нет?

— Уехали, — сказал я. — Их уже нет.

Тогда было приятно произнести эти слова.

* * *

Я провел больше тридцати минут в туалете в тот первый вечер, боясь переодеться в боксеры, боясь, что растяжки, оставшиеся после потери веса, обнаружатся, когда я полезу на верхнюю койку. Я изучал себя в зеркале, поворачиваясь, чтобы оглядеть свои ноги со всех углов. Я помнил, как Хлоя иногда сжимала мои бедра и тянулась за поцелуем, а я боялся, что ее рука двинется дальше, когда наши губы сцеплялись. Я гадал, способны ли были все мои занятия бегом когда-нибудь выжечь наконец этот клочок зараженной кожи.

Парень с вялой челюстью, который оглядывал меня сегодня утром, прошел через дверь и подошел к ближайшему писсуару. Он выпустил плотную струю мочи, зачеркнувшую воспоминание о Хлое. Когда я наконец решил, что следов не видно, то отправился обратно в комнату и влез по деревянным ступенькам как можно быстрее, чувствуя, как взгляд моего соседа по комнате, Сэма, скользнул по моим икрам.

— Красивые ноги, — сказал он. — Каждый день бегаешь, да?

— Да, — сказал я. — Порядочно.

Мы с Сэмом не очень много разговаривали, когда он прибыл сюда этим вечером. Пара шуток, но не больше. Как и Дэвид, Сэм рано поднимался и бегал. Он был прилежным. Но, как я осознал, совершенно не был таким обаятельным.

Я лежал на матрасе со свежевыстиранными простынями и прижимал к груди подушку. Я был чистым, незапятнанным, на этих простынях из хлопка, с новым телом. Я думал о том, как мой отец работал на старом семейном хлопкозаводе, направлял хлопок на очищение, сжимая всю эту белизну в тюки, из которых потом делали эти простыни. Быть конечным продуктом всех этих трудов — это приносило успокоение.

Сэм встал и хлопнул по выключателю. Несколько секунд я все еще видел проблеск его белой спины без рубашки, маячивший в темноте.

* * *

Мы погрузились в молчание. Каждый шорох его простыни, каждый глубокий вдох, кашель или громкое сглатывание — от всего этого я просыпался, словно от толчков. Я повернулся на бок. Мне все еще трудно было спать без телевизора, без ровных звуков заранее записанных жизней, которые своими разговорами забивали мой страх перед адом.

Когда мы пролежали в тишине полчаса, Сэм включил телевизор. Комната снова обретала свои очертания в голубом свете экрана, снова открывала свои карманы, полные теней.

— Не мешает? — спросил он.

— Вовсе нет, — сказал я. — Но сейчас ничего не показывают.

— Откуда ты знаешь?

— У меня что-то вроде бессонницы. Но сейчас я так взвинчен, даже телевизор не поможет. Наверное, пойду-ка я пройдусь.

Я вышел из комнаты и несколько раз обошел внутренний двор. Я считал трещины на тротуаре, когда налетел на Дэвида, похоже, тоже страдавшего бессонницей.

Он подошел ко мне.

— Не спится, — сказал он.

— Ты же на новом месте, — сказал я. — Твоему телу нужно время, чтобы приспособиться.

Я недавно читал статью, которая связывала черты эволюции с привычками сна. Было весело читать такое открытое выступление в пользу эволюции, которое походя обращалось против креационизма, так отличалось от того, чему учили меня церковь и школа. «Каким идиотом надо быть, чтобы считать, что произошел от обезьяны?» — часто говорил наш пастор, утверждение, которое завоевывало ему громкие «аминь» от прихожан. В моей старшей школе учительница биологии пропустила главу об эволюции, сказав, что мы можем прочесть ее дома, если захотим. В день, когда мы должны были проходить Дарвина, она пригласила в наш класс чирлидеров, чтобы они провели свой ритуал собрания болельщиков. В качестве заключительного жеста девочки должны были развернуть флаг конфедератов и маршировать кружком, чтобы было видно со всех концов аудитории. При этом наш талисман, Бунтарь, человек с большой головой, одетый, как плантатор, должен был выбежать на футбольное поле и танцевать вокруг девочек. То, что учительница пропустила материал, казалось тогда относительно нормальным, хотя, когда я начал почитывать в интернете кое-что по биологии, я понял: она игнорировала то, во что сейчас верило 97 процентов научного сообщества. Чувствуя себя одновременно проклятым и взволнованным, я прочел еще несколько статей по этому вопросу. Хотя я все еще верил в Бога, мне не по душе была мысль о Боге, который решил игнорировать науку.

— Просыпаться почти при каждом звуке — это эволюционное преимущество, — сказал я.

— Ты веришь в такие вещи?

— Не знаю, — сказал я. — Интересно думать, что мы — потомки выживших. Что, может быть, мы здесь потому, что наши пра-пра-пра-прадеды оказались сильнее.

— Мне не нравится это слово, — сказал он. Он стряхнул что-то с плеча, будто счищая мои слова с кожи.

— Прапрадеды?

— Нет. Эволюция.

— Я не сказал «эволюция». Я сказал «эволюционное».

— Ладно, — сказал он. — Пошли, посмотрим, что там по телевизору.

Мы прошли в его спальню и вышли в холл, где могли посмотреть телевизор. Мы устроились в креслах, выстроенных в ряд у одной стены, и Дэвид начал переключать каналы, остановившись на популярном ролике о революционном гриле для жарки. Человек, рыжий от загара, стал насаживать четырех сырых цыплят на вертел. Он был в длинном зеленом переднике. Каждый раз, когда он насаживал очередного, его губы растягивались в широкую улыбку.

— Вот я пройду сюда, — сказал он, камера наехала на его бедро, политое жиром для жарки. — Поставлю этих цыплят в новый «Promodel», а потом, — камера описывает дугу, чтобы обнаружить улыбающуюся публику, бледнокожие супружеские пары средних лет, — что же потом, зрители?

Я видел краем глаза, как Дэвид двинулся в кресле. Свет телевизора нарезал комнату на темные многоугольники.

— Что потом, зрители? — повторил загорелый человек.

— Зарядил, — прокричали они с Дэвидом в унисон, — И ЗАБЫЛ!

Всякий, кто в этом году смотрел телевизор по ночам, знал эту ключевую фразу. Зрители повторяли ее каждый раз, когда человек заряжал очередную партию цыплят в гриль. Он поощрял их с каждым разом кричать громче. Это так просто, говорил он. Так невероятно просто. Эти слова раздавались, как заклинание шамана, по коридорам нашего общежития. Измотанные студенты повторяли ее как средство против тяжелой учебной нагрузки. Оставь все за спиной и иди себе дальше.

— Ты действительно думаешь, что твоя бабушка была обезьяной или вроде того? — спросил Дэвид.

— Да, — сказал я. — Моя бабушка могла быть обезьяной, если бы захотела. Она могла быть кем угодно.

Я рассказал ему про игру, в которую играли мы с бабушкой. Я раскачивал ее карманные часы на длинной цепочке перед ее лицом — тебе хочется спать, спать, тебе очень хочется спать, — пока ее веки в синих прожилках не начинали дрожать, потом крепко смыкались. Тогда я давал ей указания на день. Ты будешь вести себя, как привидение, пока я не щелкну пальцами три раза. Ты будешь чувствовать себя русалкой под водой, пока я не крикну: «Мими, очнись!» Ты будешь делать все, что я прикажу тебе делать. Часы оставались в моем кармане, как талисман, в течение всего дня, а бабушка усердно исполняла роль. Однажды она даже вошла в нашу столовую на четвереньках, во время одной из ежемесячных дамских партий в бридж, лая, как собака, а я снова и снова щелкал пальцами, смущенный за нее и немало напуганный преувеличенной реакцией пожилых дам, которые, как я понял потом, были посвящены в бабушкин розыгрыш. У одной из них карты посыпались с колен, красные и черные узоры скользнули зигзагом к ней за каблуки, и, когда она потянулась за ними морщинистой дрожащей рукой, она чуть не упала со стула. Мими, очнись!

Гипноз, самогипноз или что-то противоположное — это была способность, которую разделяли мы с бабушкой, веря, что можно с помощью какого-нибудь трюка заставить себя быть тем, кем ты не являешься. Возможно, это было даже наследственным.

— Так что же, согласно этой эволюционной фигне, — сказал Дэвид, — чем дольше ты остаешься в этом месте, тем больше начинаешь ему доверять? — Он похлопал по ручке моего кресла. Вибрация отдавалась сквозь подлокотник. — И тебе легче доверять окружающим людям?

— На подсознательном уровне, наверное, да.

Загорелый повернулся к публике, сияя зубами.

— Вот я закрыл «Promodel», и теперь все будет легко, — сказал он. — Насколько легко, зрители?

Дэвид выключил телевизор. Холл одним щелчком погрузился в темноту. Я все еще видел его силуэт на той стене, куда смотрел. Этот остаточный образ напомнил мне о жителях Помпеи, захваченных на месте, прежде чем Везувий поймал их в пепельные могилы.

Может быть, поэтому люди заполняют рамки семейными фотографиями? Внез апная вспышка, и люди, к которым ты неравнодушен, сохранены в своей невинности, в своем счастье, прежде чем кто-то из них причинит кому-то вред? Мой отец, похоже, считал верным обратное: он проповедовал, что фотографии сулят неправду, что наше греховное состояние может быть преображено во благо лишь после разрушения, после вспышки вознесения. Он верил, что наши подлинные тела могут быть осознаны лишь тогда, когда мы взойдем на небо и встанем лицом к лицу с Богом — никаких растяжек, ни унции жира, никаких греховных побуждений — чистая простыня без единой морщинки, натянутая между этой и следующей жизнью. Tabula rasa[7], которую на этой земле можно увидеть лишь мельком, если повезет, сквозь блистающие воды крещения, когда пастор направляет твой затылок обратно на поверхность, и ты хватаешь воздух ртом, вновь обретая дыхание.

Я чувствовал себя в безопасности. Невидимым во вновь обретенной темноте.

— Зарядил, — прокричал Дэвид, — И ЗАБЫЛ!

* * *

«Помочь?» Решение принять помощь от Дэвида будет странным образом казаться мне угрожающим. Впоследствии я проведу слишком много времени, думая о тех решениях, которые принимал в этот год. Это было иррационально, но иногда я верил, что, может быть, он не изнасиловал бы меня всего несколько месяцев спустя, не нагнул бы мое лицо туда, где на его хлопчатобумажных трусах висела петля для брелока, не заставил бы меня спускаться все ниже, пока я не захлебнулся коктейлем из собственной рвоты и его семени, не навязал бы мне в таком избытке ту интимность, которой, как мне казалось, я хотел от него всего несколько минут назад — если бы я всего лишь принял решение донести свои коробки до спальни самостоятельно.

* * *

— А как насчет церкви? — спросил Дэвид. Семестр уже продолжался почти два месяца, и мы все еще были едва знакомы. После ночной беседы об эволюции мне казалось, что лучше держаться на расстоянии, хотя мы время от времени сталкивались в общежитии. Мы вместе ходили на пробежки. Он сидел на краю стула в холле, красные гимнастические шорты свисали почти до пола. Бегал он рано по утрам и после пробежки часами сидел, глядя ток-шоу, пока пот высыхал, и дыхание медленно успокаивалось. Он прихлебывал воду из бутылки с эмблемой нашего колледжа, вытирая запекшиеся губы тыльной стороной руки.

— Хожу, — сказал я, поднимая глаза от «Записок из подполья» Достоевского. — Иногда.

Это была ложь. Два месяца прошло, и я еще не посетил ни одной службы. Когда звонила мама, я придумывал истории о том, какие милые люди в здешней баптистской церкви, как я посещал обеды в складчину, что ел после воскресной службы — макароны, сыр, зеленые бобы, цыплят гриль. Все это я держал в секрете от Дэвида. Каждую ночь в своей комнате я глядел на созвездия из пористого бетона на моем потолке и представлял, что Бог, возможно, смотрит на меня, размышляет, что делать с моими греховными помыслами, когда я думаю о том, чтобы пробраться вниз по лестнице, пройти сквозь дверь спальни Дэвида к его койке и свернуться рядом с ним, пристроить свой возбужденный орган к выемке его задницы, чтобы что-то одним щелчком встало на место, так, чтобы никак нельзя было отменить.

Я лизнул палец и перевернул страницу, двинувшись на стуле у окна. Как Человек из подполья, я почти не покидал свою комнату или холл, где сидел Дэвид, без абсолютной необходимости. Я ходил в аудиторию и обратно, почти не глядя в глаза другим студентам, представляя, будто малейший обмен репликами грозил чем-то зловещим. Девушки, почти не замечавшие меня, пока я не сбросил вес, теперь перешептывались, когда я проходил, их взгляды поднимались на меня. Хотя я знал, что они, возможно, просто пытались привлечь мое внимание, я не мог не ощущать, будто они перешептывались о моей тайне, будто они каким-то образом смогли вычислить мою сокровенную сторону. На правах униформы я носил футболку с обложкой альбома «Kid A» группы «Radiohead», мешанина из ломаных черно-белых линий, напоминавших острые вершины, Килиманджаро из кошмара, и старался, чтобы мои глаза под темным навесом лба никогда не расширялись от удовольствия или удивления. Если я не слишком много разговаривал, если люди меня не замечали, я мог таким же образом избежать Божьего рыскающего Ока Саурона.

Вне спальни я чувствовал себя в безопасности только на занятиях по литературе, обсуждая гипотетические жизни, гипотетические события, с помощью которых конструировались гипотетические системы морали. Я, глядя из безопасной зоны превосходства Человека из подполья, находил в этом иронию: те же профессора, которые смотрели сверху вниз на любовь многих студентов к компьютерным играм, казалось, так и не понимали, что и они разделяют такую же любовь к виртуальности, к жизни, прожитой взамен кого-то.

Сам того не понимая, я перескакивал из тела одного персонажа в тело другого. Больше не в силах доверять менталитету, ориентированному на апокалипсис, я находил утешение только в книгах. Чтобы убедить себя, что я не слишком грешу, я сосредоточивался на Фоме неверующем, который, увидев доказательства воскресения тела Христова, наконец уверовал в Бога, или на Петре, который трижды отрекся от Христа, но все еще продолжал распространять христианство по гедонистической Европе. Я могу повернуть назад в любую минуту, говорил я себе, если мне будет дан подходящий толчок. Тогда я понятия не имел, что могло бы вдохновить подобную перемену, какую форму это могло принять.

— Давай на пари, — сказал Дэвид, выплескивая на рубашку немного воды из спортивной бутылки. Вода разлилась, рисуя на его груди темный панцирь. Сидя здесь, во всей красоте своей юности и средних пропорций, он казался непобедимым. — Если я обгоню тебя на пробежке, ты придешь в мою церковь. Я даже дам тебе фору. Сегодня я уже бегал.

— Разве держать пари не грешно? — спросил я.

— Нет, если на кону чья-то душа.

* * *

Даже если этот человек тебе знаком — особенно если знаком — изнасилование и память о нем становится слепящей вспышкой. Столкновением с чем-то большим, чем ты сам. Иногда этот опыт принимает форму божественного посещения, такова наша потребность в том, чтобы заместить его реальность. Как дочери Лотовы в Содоме, прекрасные девственницы, которых предложили вместо ангелов похотливым содомитам: «Вот у меня две дочери, — умоляет Лот, — которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно». Может быть, потом они помнили бы запах городского рынка ранним утром; солнечное тепло на лицах, когда они вертели головой от одной лавки к другой; как холодила пальцы промытая в ключевой воде лапша, когда они помогали матери готовить ужин. Словно эти дочери, я, может быть, помнил подробности, которые накладывались друг на друга: завитки дерева на подножии койки Дэвида, звуки дверей в коридоре, которые закрывались одна за другой, пока такие же, как я, новички, возвращались с ночной попойки. Но самого акта я не помню.

Я никогда не захочу подобраться слишком близко к этому участку памяти и увидеть, что там было на самом деле. Очень долго я не позволю самому себе признать, что это вообще было изнасилованием. Подобно многим жертвам, я был смущен. Как я позволил этому случиться? Каким надо быть человеком, чтобы позволить другому мужчине сделать с собой такое? Дэвид вряд ли был сильнее меня, так почему я был таким слабым, таким беспомощным? Я слышал только о том, как насиловали женщин, хотя знал, что Библия говорила о насилии мужчины над мужчиной в истории Содома и Гоморры — одной из причин, за которые Бог наказал их жителей, было то, что они хотели изнасиловать ангелов. Вдобавок ко всему этому позору я знал, что втайне искал случая испытать близость с другим мужчиной, и после опыта с Дэвидом было чрезвычайно трудно считать однополый секс чем-либо помимо изнасилования. Значит, вот от чего церковь остерегала меня все это время? И если таково было наказание на земле, насколько хуже будет после смерти?

Подробности, вспышки — это все, что я мог вспомнить. Взгляните прямо на горящий свет, и вы обратитесь в соляной столп, как узнала на своем опыте Лотова жена. Еще один предметный урок пассивного послушания. Но я все еще нащупываю язык. Я подхожу прямо к краю неведомой границы, выравниваю носки белых спортивных тапочек и пытаюсь вспомнить подробности.

Ощущение утреннего воздуха на лице за день до того, как случилось изнасилование, когда мы с Дэвидом бежали наперегонки вверх по холму колледжа. Прерывистый рев марширующего оркестра сквозь ольховые деревья. Белые тапочки, которые я туго зашнуровал, потому что так хотел выиграть пари. Как я смотрел на лес, пролетавший мимо глаз, деревья поднимались в ритме вальса с каждой стороны дороги — раз-два-три, раз-два-три — высоковольтные провода ныряли и колебались между ветвями. И как я пытался настигнуть его, пока не остановился, сжимая руками колени и складываясь пополам, и меня вырвало на траву, усыпанную камешками.

— Итак, церковь, — сказал Дэвид, обгоняя меня. — Я победил.

* * *

— Тебе здесь понравится, — сказал он. Это было на следующий день после пробежки, в среду вечером, и я сдержал слово.

Дэвид и я сидели на складных стульях с подушечками в старом здании почты, ожидая, когда начнется служба в церкви Пятидесятницы. Подобные старые здания в этом городе лежали в спячке десятилетиями, красные кирпичные стены осыпались, деревянные карнизы проседали крутыми углами за годы дождей и гниения. Чтобы прикрыть следы разложения, церковь повесила большой баннер над кирпичным фасадом. «Молодежная группа «Почта» — гласил он. Когда я входил, крепко сбитый ясноглазый мужчина сказал мне что-то в этом роде. Сказал, что он молодежный пастор.

— Мы просто хотим, чтобы тебе было удобно, — сказал он, похлопав меня по спине. — Может быть, мы тут расслабляемся больше, чем ты привык.

Я слышал, как мой отец проповедовал против церквей Пятидесятницы, против этого «расслабленного» отношения. «Мы не будем здесь молотить руками по воздуху, — говорил он. — Бог не хочет видеть, как мы ползаем туда-сюда по проходам и ведем себя по-дурацки».

Одной из тех черт, что больше всего беспокоили меня в ранних проповедях отца, была его склонность сотворить соломенное чучело, образ врага, и легко сбить его на землю. Церковь Пятидесятницы была подобным врагом: они «говорили на языках», падали в конвульсиях на землю, громко взывали к Иисусу и махали руками. Для нас, баптистов-миссионеров, единственной тропой к Богу было буквальное толкование Библии, крещение, тяжелая работа, миссионерство, преданность и еще раз преданность. Любовь Божия никогда не приходила к баптистам так легко, как к пятидесятникам, хотя в обеих конфессиях это была трудная тропа. Единственным отличием казалось то, что пятидесятники чуть больше полагались на духовное шоу, в то время как баптисты — на праведные поступки и с большим скептицизмом относились к любым личным откровениям, которые не были перед этим утверждены Библией.

Мы заняли места среди прихожан. Дэвид постучал тапочкой по бетонному полу. Раз-два-три.

— Когда начнут громко кричать, — прошептал он, — не слишком дергайся. Идет?

— Идет, — сказал я. Я оглянулся на улыбающиеся лица прихожан. Я узнал многих моих однокурсников, которые в основном не обращали на меня внимания, прочно занимая место внутри радужного пузыря Пятидесятницы, который, казалось, обволакивал их. Теперь они приглашали меня, чтобы я присоединился к их улыбкам. Я перевел глаза на стальные подпорки над их головами. Проследил взглядом за ржавчиной, осыпавшейся вдоль потолка, который вел к череде окон в виде полумесяца с запекшейся коркой грязи над кафедрой. Позади начал угасать закат, и загорелась, оживая, бледная флуоресцентная вывеска «Почты».

— Ты не сделал ничего дурного, — сказал Дэвид. — В смысле, когда пришел сюда.

— Я знаю, — сказал я.

— А по-моему, еще не знаешь.

Я поднял красную книжку гимнов из-под сиденья и перелистал страницы. Песни были не такими, как у баптистов. Они были поновее, более вдохновляющие, им было меньше сотни лет. В них повторялось «Милый Иисус» и «О, Иисус», длинные, казалось, бесконечные припевы, которые могли продолжаться, пока люди чувствовали нужным, или пока Святой Дух не завладевал комнатой.

— Тебе это не понадобится, — сказал молодежный пастор, наклоняясь ко мне из прохода. — У нас тут новый экран для проектора, там, где оркестр.

Он показал на сцену, где гитарист вертел колки. Будто по сигналу, тот помахал мне свободной рукой. Все здесь, казалось, заботились о том, чтобы посетители чувствовали себя комфортно, чтобы им казалось, что они особенные; это напоминало мне, как отец подходил к клиенту в шоу-руме и предлагал пройтись по дилерскому центру, как он подводил клиента к мойке, делал жест в моем направлении и говорил: «Этот парень тут любого опередит. Можете не беспокоиться: когда купите машину из его партии, она будет чище, чем с конвейера».

— Разве не здорово? — сказал Дэвид.

Зазвучала музыка, простая хвалебная песнь на четыре аккорда, что-то про кровь Иисуса, которая отмывает нас дочиста. Прихожане встали. Одна из девушек справа повернулась ко мне, улыбаясь.

— Милый Иисус, — пел Дэвид. — О, Иисус.

Он раскачивался взад-вперед на каблуках, потирая руки и дыша на них, будто в воздухе от этого занимался огонь. Руки других прихожан тянулись к потолку, пальцы извивались. Улыбающаяся девушка рядом со мной стала дрожать, ее тело сотрясали конвульсии.

Я бормотал слова вполголоса, надеясь, что это выглядит так, будто я пою. Я никогда не чувствовал себя комфортно, когда пел перед людьми, даже в нашей церкви, хотя фантазировал, что однажды, когда я наконец сделаю это, мой голос обретет удивительное звучание. Однажды мой рот раскроется, и из него вырвется глубокий баритон, какого никто никогда не слышал. Я ждал, когда на меня снизойдет вдохновение.

* * *

Я пришел к этой жажде вдохновения естественным, может быть, даже наследственным путем. Всю жизнь я слышал истории о моей двоюродной бабушке с материнской стороны, Эллен, о ее безумных поисках вдохновения, и в голосе моих родителей, когда они говорили о ней, чувствовался скорее трепет, чем тревога. Никто не знал, что довело эту прекрасную женщину до безумия, но она действительно прожила в одиночестве большую часть своей взрослой жизни, в двухэтажном доме на плантации своей покойной матери, ожидая божественного вдохновения, чтобы показаться из-за осыпающихся стен. Как многие мистики и очень набожные люди до нее, тетя Эллен верила, что у Бога на нее есть особые планы. Но она не искала ответов в небесах, а скорее обыскивала свой ограниченный мирок. Чтобы другие люди не раскрыли эту тайну прежде нее, она гвоздями приколотила все свои простыни над окнами. Она носила газеты десятилетней давности на ногах вместо тапочек и покрывала лицо ярко-оранжевым меркурохромом[8], перемещаясь из одной комнаты в другую в поисках того, что не могла назвать по имени. Она обитала в комнате, пока не загрязняла ее до потери жилого вида, когда тарелки, покрытые коркой остатков пищи, покоробившиеся и заплесневелые подносы для микроволновой печи, открытые банки маринованной бамии[9] — все, что посылали ей встревоженные соседи — были разбросаны вдоль обтрепанного ковра. Казалось, она верила, что комнаты у нее никогда не кончатся, или, по крайней мере, она найдет ответ на тайну своей жизни раньше, чем доберется до последней комнаты.

Поэтому неудивительно, что в шестнадцать лет моя мама годами не бывала в доме тети Эллен, что ее мать запрещала ей видеться с женщиной, скорее похожей на привидение, чем на тетю. В тот вечер, когда мои родители были на четвертом или пятом свидании, мой отец поехал по шоссе, которое вело к тете Эллен, голова матери лежала на его плече. Мама начала чувствовать, как что-то похожее на панику поднималось из глубины ее внутренностей. Не может же быть, чтобы все это время он ехал к тете Эллен, подумала она.

— Вот этот дом с привидениями, который ты должна увидеть, — сказал отец.

— Я не знаю, — сказала мама, уже серьезно. — Не думаю, что это хорошая мысль.

Поля хлопка простирались слева и справа от дороги, их ряды вспыхивали в полутьме, небо опускалось, как керамическая крышка на каком-нибудь из бабушкиных горшков объемом в кварту. В ту минуту, когда отец должен был жениться на матери, меньше, чем через год, он должен был все это унаследовать, хотя тогда он этого не понимал. Мой дедушка ушел из семейного дела и передал бразды правления хлопкозавода «Братья Коудилл» моему отцу. Мягкое хлопковое ложе будет поддерживать его с детства, с тех пор, как он работал механиком на моего деда с отцовской стороны, алкоголика, склонного унижать своих родных, и приведет его к жизни, наполненной хорошей работой — прогресс под стать его опытным рукам. Девятнадцать лет пробыв никем, он наконец будет признан важной персоной. Он будет держаться за это чувство, проходя через каждую из своих несопоставимых профессий: двадцать пять лет тяжелой работы управляющим на семейном хлопкозаводе, пока этот завод не проиграл корпорации в конкурентной борьбе; шесть лет — один из самых популярных дилеров «Форда» в треугольнике соседних городов; и наконец, последнее его призвание — проповедник и будущий пастор. Он не захочет отпускать это чувство, даже когда Бог сбросит его с прямой тропы к пасторству, послав ему сына-гея. Даже тогда он будет держаться за это чувство значимости.

— Будет весело, — сказал отец, крепче обнимая маму. — Я защищу тебя.

— Нет, — сказала она. — Я должна ехать домой. Прямо сейчас.

И вот тогда-то их накрыло белое полотно, лениво дрейфуя сквозь окна «мустанга», вставая непрозрачным, без единой морщинки, туманом. Оно окутало их белым светом, свет фар «мустанга» обратился вспять, ослепляя их.

«Все равно, что въехать в облако, — потом говорила мама. — Страшно и в то же время не страшно».

Отец пытался удерживать руки, обхватив руль из-за плеча матери и сжимая его обеими руками, но он уже не помнил, где следующий поворот. Только после того, как прошло это ослепительное полотно, они ощутили страх.

Отец с силой ударил по тормозам.

— Что это было? — спросила мама.

Каким-то образом полотно исчезло.

Они кое-как выбрались из машины. Ничего белого на несколько миль вокруг. Только ровный треск сверчков и иногда — вспышка светлячка. Только мама, чьи каблуки хлюпали по грязной канаве, пока она искала источник видения.

— Что это было?

Тем вечером они так и не добрались до тети Эллен. Мама не рассказывала отцу правды о своей сумасшедшей тете, пока они не прожили несколько лет в браке. К тому времени белое полотно обрело новый, зловещий смысл. Лежа на кровати в Баптистской мемориальной больнице Мемфиса, когда врач сказал ей, что она каким-то образом лишилась ребенка, который рос внутри нее, все, что она могла — сжимать полотно больничной простыни в кулаке, скатывать в комок, чтобы кровать не выскользнула из-под нее. Она вспомнила тогда это белое полотно и увидела в нем дурное знамение, некий знак грядущих ужасных событий.

Несколько лет спустя, когда она решилась дать мне жизнь, несмотря на предупреждения врача про слабое сердце, несмотря на высокие шансы, что она могла умереть, и когда я родился, и доктор вымыл меня, и позволил ей подержать меня, в его белом халате она увидит знак, что скоро все будет отмыто дочиста, что всем нам будет дан второй шанс. Она научится занимать верхнюю койку в моей спальне, заворачиваться в простыню и слушать внизу ровное дыхание своего живого сына.

Хотя тетя Эллен так и не открыла тайну за своими стенами, мои родители явно прошли в ту ночь по кромке этой тайны. Эта тайна преследовала их, как потом стала преследовать меня: мысль о том, что в любую минуту некая божественная сила — ищешь ли ты ее, как тетя Эллен, или бежишь прочь от нее, как отец — может в конечном счете захватить тебя. Иногда это будет хорошо, но часто это явление будет пугающим.

— Не просите Бога подать вам знак, — иногда говорил отец прихожанам во время службы, касаясь той стороны своего лица, что чуть не обгорела дотла. — Вам может не понравиться то, что вы получите.

* * *

Я ждал знака от Бога, пока Дэвид постукивал рядом ногой. Я постучал в ответ. Раз-два-три. Наши ноги танцевали рядом друг с другом.

Молодежный пастор занял место за кафедрой.

— Как христиане, — сказал он, — мы должны облачиться в доспехи Божии.

Его слова положили конец эйфорическому славословию песни. Некоторые из последних нот дотянулись до его проповеди, спиралью обволакивая слова Писания: «Наконец, братия мои, укрепляйтесь Господом и могуществом силы Его. Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских», — и девушка рядом со мной застонала и стала нечленораздельно «говорить на языках», ее руки прижимались к чему-то невидимому в воздухе перед ней, голос наполнился незнакомыми слогами, завываниями.

Молодежный пастор немного помедлил, его глаза вспыхивали поверх каждого из прихожан.

— Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности.

Пятидесятникам казалось, что вооружиться подобным образом — это так просто, все равно что поднять руки в воздух и получить в результате Божии доспехи. Тогда Святой Дух застегнет на них броню праведности, вложит в руки щит истины, будто некий средневековый паж. Сидя рядом со мной, Дэвид, казалось, был уже облачен в невидимую броню. Он бормотал про себя слоги тайного языка, которые его враги никогда не смогли бы перевести. Нет нужды в эволюции, — гласил, казалось, этот язык, — наш Бог сохранит тебя в безопасности от врагов твоих и поможет уснуть ночью.

На этом пункте баптисты и пятидесятники соглашались. Христиане должны вооружаться против наступления Сатаны на нашу страну. Недавно я слышал баптистских пасторов, таких, как Джерри Фолуэлл[10], которые в милитаристских терминах осуждали изнеженность нашей страны, объясняя терроризм против Америки гомосексуальностью и вседозволенностью нашей культуры. Брат Нильсон со своей философией «жахнуть бомбой» заявлял примерно то же самое. По этой логике, у иностранцев не было бы оружия массового поражения, если бы мы так не размягчились. Я слышал это в нашей церкви, когда лысый краснолицый человек ворвался в мою воскресную школу во время урока с церковной петицией, побуждавшей нас выступить против гей-парада, который проходил всего в нескольких часах езды от нашего города. «Подпишите, — сказал тот человек, — иначе как вы можете звать себя солдатами христианской армии?» Бумага передавалась от одного к другому, пока не дошла до меня, пока я не стал чувствовать, что все глядят на меня, и я держал ручку над бумагой, боясь подписать, как будто, едва я подпишу свое имя, меня завербуют в какую-нибудь настоящую армию, — пока, наконец, я не вывел буквы своего имени, ненавидя их за то, что они так ясно и просто устроились на пунктирной линии внутри петиции.

Но теперь молодежный пастор говорил мне, что я могу быть сильным, всего лишь если приму дары Божии. Я мог вступить в пространство тайного языка Дэвида, почувствовать вес этих слогов, которые скатывались с моего собственного языка, и наши разделенные тела могли соединиться через единое тело Христово. Одна ослепительная вспышка, и обещание подобной интимности стало для меня всем. Я мог найти там свое истинное вдохновение.

* * *

На втором году брака, когда мама с отцом все еще делили общую спальню, необычайное происшествие стало испытанием их веры в божественную защиту. Мама спала рядом с отцом — телевизор был выключен, комната в темноте, дом затих — когда один из работников с хлопкозавода пробрался в спальню с ножом в руке и залез на холодные простыни. Как и мотивы того человека, что повернул ключ зажигания, заставив отца обжечь лицо и руки, его мотивы так и не прояснились ни для одного из нас. Он двинулся ближе к моей матери и сжал ее ногу, прокрался руками по ее бедрам и прижал лезвие ножа к ее шее, держа ее в заложниках, чтобы она не закричала. Этот человек предполагал, что моего отца там не было. Пикап отца не был припаркован с передней стороны дома, но только потому, что он, по причинам, которые так и не мог объяснить, решил припарковать его с задней стороны. Работник был неосторожен, его желание было слишком сильным, чтобы он мог позволить себе действовать медленно. Когда он скользнул на кровать к моей матери, отец уже доставал двустволку из-под кровати, готовясь застрелить его. «Я не видела его в темноте, — говорила потом мама. — Но я слышала, как щелкнул курок. Это был очень ясный звук».

Мама села в постели, когда холодная, грубая рука человека легла на ее кожу. Как он не почувствовал, что отец лежал рядом с ней? Эта подробность, как многие другие, оставалась тайной. Отец нашел двустволку и в темноте, пока его глаза не привыкли, он выстрелил дуплетом туда, где, как он думал, виднелся силуэт человека, приняв затылок моей матери за его затылок. Мама оказалась прямо на линии огня. Как только человек услышал щелчок курка, он вскочил с кровати, и отец преследовал его по всему дому, пока человек не сумел выскочить через заднюю дверь и исчезнуть где-то в хлопковых полях.

Хотя отец мог опознать незваного гостя, он не мог предложить властям никаких ясных доказательств, и все, что могли сделать мои родители — немедленно уволить этого человека и выписать против него «запрет на приближение». Единственный раз, когда мой отец встретил в городе своего бывшего работника, он сказал: «Еще раз подойдешь к моей жене, и я не просто убью тебя. Я буду мучить тебя так, как ты собирался мучить ее».

Мама не могла больше спать после этого инцидента. Обвиняя в своей бессоннице храп отца, она оставляла телевизор включенным на всю ночь. Когда ей не спалось, она забиралась на мою верхнюю койку. Я слышал ее дыхание, которое замедлялось через несколько минут после того, как она ложилась на простыни. Когда мы вдвоем спали в одной комнате, мир снаружи, казалось, удалялся прочь, и наши страхи вместе с ним. Мы чувствовали себя в безопасности.

— Мы с тобой соседи по койкам, — говорила она.

— Люблю, — говорил я в ответ.

Мой отец, казалось, так и не простил себя за то, что случайно нацелил два ствола в затылок моей матери. Воспитанный в убеждении, что он должен видеть себя защитником семьи, главой хозяйства, он чувствовал, что не справился с этим делом. Один раз он уже не справился с тем, чтобы родился первый ребенок, не смог исцелить те сложности, что дремали в теле моей матери. Он обещал себе, что, если у него еще будет шанс на другого ребенка, то он никогда не допустит, чтобы несчастье пало на его семью. Но он так и не мог предсказать, что случится со всеми нами, едва я покину его дом.

* * *

Через несколько часов после церковной службы я был в комнате Дэвида, и он окунал свой указательный и средний палец в банку с моторным маслом.

— Мы должны защитить себя от греха, — сказал он. Он подошел к окну спальни, встал на стул и ровным слоем размазал масло над металлической рамой. — Мы должны очистить эту комнату от дьявольских сил.

Он снова «заговорил на языках», и это звучало, как поддельный африканский диалект, смешанный с протяжными английскими гласными. Он был в той одежде, которую я так полюбил за последние несколько месяцев, когда видел его в общежитии.

— Хватит, — сказал я, смеясь. Я сидел на верхней ступеньке лестницы койки. — Прекрати.

Я любил его в эту минуту. Любил его волосы на ноге, которые змеились от задней стороны колена до эластичной резинки трусов.

— Может быть, это и не лучшее средство, — сказал он, сходя со стула, — но это действует.

У молодежного пастора в церкви кончилось масло.

— Просто воспользуйтесь этим, — сказал он, отвел нас с Дэвидом из старого здания почты к своей машине, распахнул бардачок и вынул желтую бутылку с квартой моторного масла «Pennzoil». Он пригласил нескольких прихожан помолиться над этой бутылкой, благословить ее умащающей силой Бога.

— Большое спасибо, — сказал Дэвид. — Спасительное средство.

Дэвид снова окунул пальцы в бутылку. Он обошел комнату, игриво наклоняя голову под разными углами, пытаясь решить, что бы еще смазать.

— Хм-м, — сказал он. — Даже не знаю.

— Ты смешон, — сказал я. — Ты же не ждешь, что я стану в это верить, правда?

Он подошел ко мне, обвив свободной рукой ступеньку к койке, где лежали мои босые ноги. Другой рукой он потянулся и наложил покрытые маслом пальцы на мой склоненный лоб.

— Не смей, — сказал я.

— Изыди, демон! — крикнул он, теперь наполовину серьезно, отдергивая руку. Капля моторного масла приземлилась на застывшую лаву простыней, спадавшую с верхней койки, куда я недавно бросил их.

Он прижал масло к моему лбу и большим пальцем размазал его по моей коже.

* * *

Прошло несколько часов, а потом это случилось. Сначала это было как крещение. Я чувствовал, как мое тело уходит вниз, но чьи-то руки толкают меня на поверхность. Как при крещении, я беспокоился, как это будет, что с меня потребуют, какова в точности логистика этого акта? Буду ли я чувствовать себя другим? Изменюсь ли я навсегда, как говорят об этом люди?

Я беспокоился о том, как будет выглядеть мое тело. Беспокоился о своих растяжках. Даже когда он нагибал мою голову вниз, я беспокоился, что у меня может не получиться как следует. Даже когда я давился и упирался, вцепляясь в волосы на его икрах, пытаясь сделать что-нибудь, чтобы заставить его остановиться, я беспокоился, что расстрою его. Это не так, как мне хотелось, думал я.

Я думал так и раньше. В двенадцать лет, стоя в крестильне нашей церкви, я цеплялся за крестильную рубашку, липнувшую к валикам жира у меня на поясе, пока прихожане глядели и хлопали. Теперь я был новым человеком, стоявшим в новых владениях. Рожден заново в образе Христа. Члены моей церковной семьи кричали: «Аминь!» Я глядел на их лица, чувствуя себя, как будто с меня сорвали всю одежду и раскрыли самую уязвимую часть. Я больше не был невидимым.

* * *

Все остальное, то, что привело к моему вступлению в «Любовь в действии», ощущалось как заслуженное наказание. Дэвид признался, в ту же ночь, когда изнасиловал меня, что недавно он изнасиловал четырнадцатилетнего мальчика в молодежной группе, что он не знал, почему это делал, не мог объяснить. Я был неспособен сдвинуться с койки, куда он уложил меня потом — я верил, что Бог наказывает меня физически за мои духовные преступления. Каким-то образом демоны вошли в эту комнату, несмотря на наши заклинания от них.

— Я хотел быть молодежным пастором, — сказал он, всхлипывая так громко, что соседи начали стучать с той стороны бетонной стены. — Как я могу теперь быть молодежным пастором? После того, что я сделал?

Я еще не мог знать этого, но логика экс-гейской терапии, мысль о том, что мои греховные побуждения были каким-то образом равнозначны побуждениям Дэвида, начала уже просачиваться в мои мысли. Неудивительно, что я сидел на одной койке с педофилом: согласно Писанию, я был не лучше, чем педофил, или идолопоклонник, или убийца.

Когда я рассказал пресвитерианскому пастору в нашем колледже, что Дэвид сделал с четырнадцатилетним мальчиком, она сказала, чтобы я молчал. Что у меня нет подлинных доказательств, что да, это плохо, но ничего нельзя сделать. Я считал, что мое молчание было должным наказанием. Я не сказал ей о том, что он сделал со мной, отчасти потому, что кроме этого насилия и стыда, как я подозревал, в однополом сексе ничего больше и не было, — но в основном потому, что слишком смущался, чтобы признать, как оказался недостаточно сильным, чтобы оттолкнуть его, и беспокоился, что она расценит эту слабость как то, что я поддался гомосексуальности.

— Хорошо, — сказал я, читая корешки томов в кожаных переплетах, стоявших на полках ее кабинета и гадая, неужели эти теологи тоже нашли способ уклониться от таких трудных вопросов. Если моя жизнь должна была когда-нибудь снова обрести смысл, мне требовалось усерднее искать ясные ответы.

Дэвид позвонил моей матери через несколько недель из-за собственного отчаянного чувства вины и сказал ей, что ее единственный сын — гомосексуал, гей.

— Он отвратителен, — сказал он ей. — Чудовище.

Я узнал от нашего общего друга, что моя мать едет в колледж, чтобы забрать меня домой, и я сидел в спальне своей подруги, тихо всхлипывая в плюшевую подушку, а она гладила меня по спине. По словам друга, который слышал это от Дэвида, моя мать сказала по телефону, что мой отец не собирается дальше платить за мое обучение, если я стану открытым геем. Я отбросил сотовый телефон, надеясь блокировать то, что надвигалось на меня.

Моя мать приехала в колледж тем вечером и сказала, чтобы я приехал домой и поговорил с отцом. Она привезла с собой еще одну женщину из церкви, потому что боялась смотреть мне в лицо наедине. Та женщина ждала в машине, ее взгляд избегал моего, когда мы с мамой сидели на скамейке на краю внутреннего дворика. Мама спросила меня, таким тихим голосом, какого я никогда от нее не слышал, правда ли то, что она узнала.

— Нет, — сказал я сначала. — Дэвид лжец.

Минута прошла в молчании. Потом, чувствуя, что я не могу больше удержать это внутри, я разразился слезами и сказал ей, что это правда, что я гей. Сказать это слово вслух — от этого меня замутило, и я подумал: может быть, то, что Дэвид заставил меня проглотить, каким-то образом проросло внутри меня и навсегда превратило в гея.

Мама, смущенная, повела меня к машине. Другая женщина не сказала ни слова. Когда я лежал на заднем сиденье, тихо всхлипывая, глядя на высоковольтные провода среди звезд, я думал: что еще могло выйти из всего этого? В ту минуту, когда я вышел из душевой, а игровая приставка осталась мокнуть в ванне у меня за спиной, я принял свою независимую жизнь. Я принял ее слишком много сразу и поперхнулся этой свободой.

Позже вечером, когда отец сказал:

— Твоя нога никогда не ступит на этот порог, если ты будешь поддаваться своим чувствам. Ты никогда не закончишь свое образование, — я счел это достаточно справедливым.

Я видел позолоченные рамки на стене гостиной, улыбающиеся лица членов нашей семьи, которые смотрели на меня сверху вниз из своей выигрышной позиции, тетю Эллен, прекрасную и погруженную в забвение, и думал: «Все, что угодно. Я сделаю все, что угодно, чтобы стереть эту часть в себе».

ПЯТНИЦА, 11 ИЮНЯ 2004 ГОДА

Подъем. Душ. Завтрак. Дорога. Приезд в офис.

К третьей Моральной инвентаризации, на пятый день терапии, я уже раскрыл перед своей группой ЛВД все, что я ощущал как свои плотские грехи, хотя так и не рассказал им о том, что сделал со мной Дэвид — слишком боялся, что Бог накажет меня еще больше, если я раскрою тайну. Я чувствовал себя опустошенным. Конечно, не исцеленным, но больше не заполненным грехами, которые я так долго держал в тайне. Но я чувствовал скорее не облегчение, а… что именно? Вина и страх почти исчезли, всего за несколько дней, замещенные тем, что я могу назвать лишь Пустотой. Эта Пустота вела меня по белым коридорам учреждения. Пустота подносила вилку к моему рту во время перерывов на обед. Пустота делала ровным мой голос, когда я зачитывал вслух перед группой список своих грехов. И это Пустота посылала меня в ванную глядеть в зеркало на тощее лицо парня с пустыми глазами, которого всего неделю назад я счел бы стоявшим на грани какого-то смутного и ужасного поступка. Это было недавно отчеканенное лицо наркомана, незнакомца, которого можно увидеть на городских тротуарах, который несет свой детский стереомагнитофон в ломбард, и радужные стикеры Лизы Фрэнк[11] все еще завиваются вокруг его краев — только вместо грязной футболки, которая обычно сопровождает это лицо, здесь была белая рубашка с пуговицами на воротнике, идеально выглаженные брюки цвета хаки, и улыбка на этом лице была, несмотря на недостаток чувства, такой же реальной, как у остальных, ожидавших за фанерной дверью. В те краткие минуты, когда Пустота покидала меня, я чувствовал поверх вихря беспричинной боли что-то вроде гордости. Я смогу, думал я. Я смогу это лучше, чем любой другой здесь.

В более трезвые минуты я спрашивал себя, почему я вообще предавался подобной похвальбе. Вот Дж., преданный Богу, как раб — своему владельцу, как крепостной — своему хозяину, так, как следует по нашим рабочим тетрадям. Вот он рассказывает мне, как ему удалось добиться почти идеальных показателей Теста Американских Колледжей, почти свободного пропуска в любой университет на выбор, и что он сделал со всем этим?

— Я знаю, Богу пригодятся эти мозги, — сказал он однажды. — Мне только нужно подтянуть слабые стороны и больше заниматься.

И здесь же была С., которая столько лет боролась со своей сексуальностью, а потом из-за одного поступка вдруг была застигнута одиноким днем в своем трейлере, за экспериментом, о котором можно было услышать в любом углу, где обсуждают школьные сплетни: «Слышали о той ненормальной, которая с собакой?» — которая теперь пыталась так вывернуть свою душу, чтобы соответствовать тому образу развращенности, что видели в ней родители.

И Т., чья борьба была самой очевидной, принимавший все свои шрамы, подобно Христу, и страдавший от почти ежедневных стигматов — и от стигмы — стоя перед нашей группой. Как я мог с ними состязаться? Они все пробыли в учреждении дольше, они знали из повседневности, что представляет собой эта борьба на самом деле. Они прошли через Пустоту и вышли на другую сторону, в Полноту, даже если были наполнены теперь лишь желанием продолжать борьбу, продолжать сражение, продолжать отрицание греха. Но я не был так уверен, что сделаю нечто подобное из своих сомнений. Один год в колледже сделал именно то, о чем предупреждали меня отец и церковь: превратил меня в скептика, в еретика, в того, кто еще раз пересматривает все, что чувствует или видит.

— Чем больше смущения вы чувствуете, тем ближе вы подходите к истоку детской травмы, — сказал Смид этим утром. Исток. Как и предполагало название моей программы, меня сносило подводным течением в безбрежные воды, и я терялся среди этих постоянных вопросов к своему прошлому. Прошлой ночью, выполняя задание из рабочей тетради, я был так смущен этими вопросами, что выбрался из номера после полуночи, чтобы пробежать несколько кругов по окрестностям пригорода, желтые лужицы света фонарей затягивали меня еще глубже в тупики, кроссовки скрипели, эндорфины подскакивали, пока я бежал рысцой, и я мог теперь сосредоточиться на своем смущении и поставить его под вопрос. Опишите то, как вы полностью познали других, и как они полностью познали вас. Познал ли я когда-нибудь кого-нибудь полностью? Познал ли кто-нибудь полностью меня? Что вообще это означало?

Я хотел добежать до чернильно-черной Миссисипи и броситься в нее, уступить тяге течения. Хотя я не питал склонности к самоубийству, как Т., мне нравилось играть со смертью. Очарование того, чтобы «покончить со всем», и так внезапно, было довольно близко к ощущению «последних времен» в нашей церкви. Это даже приносило удовольствие: знать, что конец может прийти в любую минуту без предупреждения. Ты ведешь свою повседневную жизнь, думаешь, что все хорошо, и вдруг — бум! — дамбы рушатся, воды поднимаются, и все, что ты знал и что ненавидел, становится достоянием Утраченного Царства: артефакты, над которыми станут размышлять уже будущие, более просвещенные археологи. Жизнь, приобретающая большее значение, когда она завершится. Вся эта бессмысленная боль, каким-то образом обретающая смысл в самом конце.

Но самоубийство было одним из непростительных грехов, и я держался пригородной беговой дорожки, окутанной янтарным туманным светом. Я пытался молиться: «Господи, сделай меня чистым», но все, что я чувствовал — эхо в своей голове. В это время казалось, что Бог оставил меня. Как Человек из подполья, я был в ловушке стазиса, Пустоты.

* * *

Это чувство напоминало мне историю, которую я слышал, когда наша семья была в отпуске на озере Норфорк у края Озарков. Местный житель рассказал нам, что там, глубоко под водой, погребен целый город. В эпоху Великой Депрессии потребовалось, чтобы фермеры и их семьи перенесли свои жилища, когда начала строиться Норфоркская дамба. Школы, церкви, почтовые конторы — все было покинуто. Тела были выкопаны из старых могил и перенесены на более высокое место. Вскоре последовали апокрифические рассказы: какой-то мотоцикл, вытолкнутый водой — вес предметов больше не имел значения в этом подводном мире, все было отпущено со своих мест в жизни — теперь оказался поверх стального моста. Старые городские названия — Хендерсон, Джордан, Херрон, Рук. Все это — почти исчезнувшее, разъеденное водой, всякие следы стерты во имя прогресса.

— Пусть это тебя не волнует, — сказала мама, уловив страх в моих глазах, когда я всматривался в воду рядом с нашей надувной лодкой, взятой напрокат. Я представлял, как шпили царапают мои лодыжки. И как рука из Рука, внезапно ставшая буквальной, тянет меня вниз. — Эти города глубоко-глубоко под водой.

Мама распыляла масло для загара «Банановая лодка» на свои веснушчатые руки, размазывала по обгоревшим плечам: она казалась мне в эту минуту земным созданием, которое пытается противостоять неизбежной тяге воды, что однажды погребет нас всех. Это был одновременно источник успокоения и беспокойства. И это не имело никакого значения, все это не имело никакого значения — еще одна устрашающая мысль. Конечно, за исключением того, что говорила Библия о наших кратких земных жизнях — тогда имело значение все.

Столпы огня и песка, саранча, пожирающая целые города: христианские истории говорили о быстрых разрушениях, ведущих в конечном счете к счастью. Содом. Гоморра. Но что случалось, если счастье так и не наступало? Что случалось, если тебе так и не удавалось привыкнуть к потере того, что когда-то было так знакомо? Ты можешь ходить по воде, как Петр, лишь если не задаешь вопросов. Когда-то люди поднимали головы в молитве к тому самому месту, по которому теперь ступали мои пятки. Люди когда-то верили, и боролись, и жили — а теперь все это позабыто. Как только ты начинаешь задавать вопросы, то быстро идешь ко дну, если чья-нибудь рука, подобно руке Иисуса, не вытянет тебя наверх и не упрекнет за недостаток веры, за недостаток прозорливости.

Но где был Иисус все это время в моем учреждении? Где была Его твердая рука в шрамах от гвоздей? Молитвы, которые я продолжал повторять каждую ночь, становились все более отчаянными и бессмысленными. Пожалуйста, сделай меня чистым. Сделай-меня-чистым. Сделайменячистым.

Нигде. Нигде — таков был ответ.

* * *

Я все еще был способен вернуться в номер через час после ночной пробежки. Я все еще был способен сесть за стол, не слишком ерзая на стуле, и написать ответы на вопросы рабочей тетради, стараясь изо всех сил: «Я никогда не познал никого полностью. Я только думал, что знал самого себя. И потом, когда случилось все это с Дэвидом, я вдруг осознал, что все это время я притворялся. Потому что я не знал себя — только притворялся, что знаю — и я не знал Дэвида. Это было одной из причин, почему я не смог защитить себя от него. Я позволил Сатане убедить меня, что я могучий воин Христов, в то время как на самом деле я вел греховную жизнь. Мне нужна сила Божия, чтобы стать сильнее, чтобы наполнить себя знанием, кто я такой, и кем на самом деле являются другие вокруг меня».

Я больше не знал, было ли что-то из этого правдой, был ли хоть какой-нибудь ответ на то, что случилось, и было ли Богу хоть какое-нибудь дело до этого. Но, хотя мне и не хватало убежденности моих товарищей, я все еще мог оказаться лучшим на публичной исповеди.

* * *

Обед. Моральная инвентаризация. Короткий перерыв.

Все утро я смотрел на бледную полосу кожи на левом запястье, понукая время вперед, ожидая минуты, когда вернется мама и заберет меня. Один день с Господом — как тысяча лет, а тысяча лет — как день. Мой отец часто цитировал этот стих в своей популярной проповеди «Десятая часть дня», где он просил прихожан задуматься над краткосрочностью их жизней. «Займитесь арифметикой, — проповедовал он, — и вы увидите, что жизни наши слишком коротки». К этой мысли я вернулся, пока Пустота вела меня сквозь разделы расписания, и я молился Пустоте, когда преподаватели требовали, чтобы мы склонили головы над толстыми ломтями запеканки и возблагодарили Господа за гамбургеры свои. Если бы я мог подумать об этих двух неделях как о двух миллисекундах! Когда это кончится, когда в голове у меня не будет такой толчеи, я, может быть, даже найду Бога, ожидающего меня на той стороне, готового снова услышать мои молитвы.

— Важно признать, чего не хватает в вашей жизни, — говорил сейчас Дэнни Косби из основного преподавательского состава, стоя в середине нашей группы, его волосы цвета соли с перцем освещались сзади сиянием от стеклянной раздвижной двери. У Смида по расписанию не было сегодня занятий, так что Косби занял его место. Косби снова заговорил о необходимости спорта. Косби говорил нам, что недостаток спорта в детстве может привести к изнеженному поведению. Он сказал нам, что он — подходящий человек для этой работы. Исправляющийся алкоголик, который естественным образом пришел к спорту, он был таким же натуралом, как любой мужчина из тех, кого я встречал. Он сказал, что пользовался рабочей этикой, которой выучился, играя в команде, чтобы вытащить себя из алкоголизма — конечно же, все это с Божьей помощью — и его жизнь содержала все необходимое сырье для полного выздоровления. Он никогда не переживал однополых привязанностей (ОПП, согласно ярлыку ЛВД). Он сам никогда не проходил программу ЛВД, так как единственной крупной помехой в его жизни был алкоголизм, и ЛВД наняла его преподавателем, потому что его обширный опыт анонимного алкоголика здесь считали единственной предпосылкой для исцеления любых и всяких форм зависимости. Казалось, он не понимал, почему никто из нас не подчинялся гетеросексуальным импульсам естественным образом, но он готов был нас уговорить. Он был не хуже, если не лучше, любого продавца машин, работавшего у моего отца, хотя я скептически относился к его квалификации. Как мог человек, не ведавший, каково жить с нашим грехом, знать, что требуется, чтобы вытащить нас из него?

— Парни, вот что я вам скажу, — сказал он. Девушек из нашей группы отпустили на отдельную беседу о женственности. — Некоторые из вас не имели возможности дружить с другими мужчинами вашего возраста. — Тень от поперечины раздвижной двери падала на него, будто темная орденская лента. — Некоторые из вас творили себе кумиры из тел других мужчин, потому что у вас недостаточно было физического контакта, когда вы были младше. Может, вы думали, что вам не дается спорт. Может, думали, что вы какие-то не такие.

Дж. сегодня сидел напротив меня. Я пытался не смотреть на него каждый раз, когда Косби говорил о физическом контакте. Он поднял глаза только один раз, и его взгляд был таким холодным, что я задался вопросом: может быть, только в моем воображении раньше мы были связаны? Даже если так, взгляд в его глаза казался чем-то интимным, холодность в отношении меня выявляла нечто такое, что он признал и сразу же скрыл.

— Тут проблема в сильном влиянии ярлыков, — продолжал Косби. — Вы навесили на себя клеймо: мы — те, кто не занимается спортом. К сожалению, мы врастаем в свои ярлыки. Но мы можем из них и вырасти.

Косби внушал мне страх. Он был человеком, большую часть своей взрослой жизни имевшим дело с наркоманами и алкоголиками, человеком, не знавшим разницы между геем и героинщиком. Он употреблял ЛСД, нюхал бензин. Он ограбил магазин. Он прошел все двенадцать ступеней Анонимных алкоголиков. Он написал свое свидетельство об этом, приложив свою улыбающуюся фотографию на «харлее», и слова «Преображенная жизнь» были вписаны рядом от руки. Я понятия не имел, как с ним разговаривать. Несмотря на весь свой стыд и вину, я все еще не мог видеть себя равным наркоману и грабителю. Отец всегда говорил, что можно судить о человеке по тому, как он относится к «низшим», и что тот, кто отказывается разговаривать с кем-то ниже себя, не стоит ни гроша. Но я все еще думал, что я выше всего этого, и беспокоился, что Косби вдруг рассмотрит это сквозь мое лицемерие. Я думал, он уже мог сказать, что я перестал по-настоящему молиться Богу.

— Важно вступить в контакт с этой частью себя, — сказал Косби. — С той мужественной частью, которой вам так долго не хватало.

Белобрысый администратор со стойки регистрации вошел в зал через заднюю дверь, катя перед собой телевизор на передвижной стойке. Я начал уже ненавидеть самодовольную улыбку этого парня, ту, которую я видел каждое утро, когда он рылся в моем имуществе, ища ЛО. Эта улыбка, казалось, говорила: «Я пережил все это, и то, что ты испытываешь — лишь небольшой клочок того, что испытал я». Его улыбка говорила: «Будет только хуже», но без той жалости, которую я видел на лице Смида. Парень был выпущен совсем недавно, его статус экс-гея был подтвержден лишь недавно, и он, казалось, выделил меня, распознал во мне некое упрямство, которое сам он уже оставил позади, какой-то въедливый рационализм, которому было не место в ЛВД.

— Надеюсь, что ты здесь по правильным причинам, — сказал он этим утром, погружая палец в складки моего бумажника. — Потому что если нет…

Это было странно. Когда я смотрел, как он катит телевизор к Косби, я почувствовал странный укол разочарования и понял с изумлением, что мне не хватало Смида. По крайней мере, Смид был со мной терпелив. По крайней мере, в глазах Смида не появлялось отвращение, когда он видел меня. У Косби и белобрысого было общее выражение на лице, которое напоминало мне об осуждающих взглядах друзей и знакомых с той минуты, как они узнавали из сплетен Дэвида, что я гей. Этот взгляд говорил: «Держись подальше от моего ребенка», говорил: «Ты извращенец, ты чудовище, сразу видно, что у тебя трубы не туда проложены».

— Все эти извращенцы, — сказала однажды в выходные наша соседка, сразу после того, как мои родители все узнали, маленькая седая дама, и так надула губы, что мне показалось, будто она услышала что-то обо мне. Она посмотрела дискуссию на «Fox News» об однополых браках, и перехватила меня, когда я проходил рядом с ее двором. — Им мозги надо выправить. Поставить на места, а то все у них сместилось. Не туда трубы проложены, если понимаешь, о чем я.

Я почти ожидал, что Косби начнет с метафор. Плохая проводка? Шестеренки не те? Разболтались гайки?

— Сегодня днем мы будем смотреть документальный фильм, — сказал Косби, нажимая кнопку питания на нижнем краю телевизора. Тонкий электронный писк распространился по комнате, потом ушел на задний план вместе с шумом ламп дневного света.

Я уже не помню, о чем было кино, помимо спорта. Помню удовлетворение на лице Косби, когда он стоял рядом с нашей группой, скрестив руки на груди. Я почти завидовал его привычке к наркотикам, мужественной природе его бедствия. Он мог сцепиться с мужчинами в баре, вступить в драку. Ему не нужны были документальные фильмы, чтобы стать натуралом. Он просто им был. Это свойство переливалось у него через край, заполняло комнату. Он был среди нас как экзотическое животное, существо, повинующееся инстинктам, без той застенчивости, которую чувствовали остальные. Когда в его взгляде не было отвращения, то появлялось любопытство, будто он не мог даже представить, каково это — носить в себе такой болезненно искаженный дух.

Я задавался вопросом, каково это — носить в себе дух натурала, всю свою жизнь, или, по крайней мере, с тех пор, как я понял, что я гей, в третьем классе, когда впервые осознал, что мой интерес к нашему учителю, мистеру Смиту, куда больше, чем у остальных учеников. Хотя за эти годы я изо всех сил старался имитировать совсем другое, у меня была цепочка однополых влюбленностей, которые не проходили, постоянная виноватая боль, которая охватывала мое тело так долго, что я решил считать это чувство просто частью того, что я живой. Единственные минуты, когда эта боль становилась острой — когда я позволял себе вообразить счастливую жизнь с этими людьми; разумеется, это было редко. Пока говорил Косби, я задавался вопросом: каково это — видеть свое отражение в каждом кинофильме, когда друзья и семья то и дело роняют забавные намеки о твоей личной жизни, когда мир открыт перед тобой во всем своем великолепии? Каково это — когда ты не обдумываешь каждое свое движение, когда все, что ты делаешь, не подлежит подробному изучению, когда не приходится лгать каждый день? В минуты наибольшего упрямства — минуты, которых, должно быть, набралось достаточно, чтобы белобрысый начал питать недоверие ко мне — я говорил себе, что, наверное, очень скучно быть натуралом. А когда упрямство было сильнее всего, я думал, что это мое несчастье делает меня умнее. Этот недостаток придает мне амбиции. Он впервые побудил меня писать.

Но рабочая тетрадь говорила ясно: эта видимость превосходства, которую демонстрируют все геи, в основе своей покоится на сложных ухищрениях, скрывающих, что на самом деле мы не выше, а ниже других. «Когда их манипуляции проваливаются, они становятся глубоко подавленными, и их чувство собственного достоинства обрушивается. Часто их ценность в своих глазах связана с их способностью контролировать других». Похоже на правду, подумал я, когда это прочел. Всем вокруг было ясно, что я совершенно потерян, что я не держу ситуацию в руках, и что моя самооценка постоянно занижена. В конце концов, трудно было не думать о том, что я разрушаю свою семью, что ее наследие кончится на мне, зайдет в тупик. Хуже того, трудно было не думать о том, сколько денег тратили мои родители, что они отдали 1500 долларов всего за две недели терапии. Труднее всего была мысль о том, чтобы встать рядом с отцом на следующий день после церемонии рукоположения и лгать перед двумя сотнями людей, которые соберутся, чтобы отметить его призвание, сиять фальшивой улыбкой перед толпой.

Но разве это было неправильно — думать, что я могу справиться лучше этого белобрысого парня? Разве неправильно было думать, что Бог вернется ко мне, снова услышит мои молитвы, если я буду трудиться усерднее? И даже когда я смотрел документальный фильм, каждый раз улыбаясь, когда видел проблеск белой плоти, внезапное движение игрока, который валится сверху на задницу противника и пригвождает его к земле с небрежной точностью защитника на перехвате — разве неправильно было думать, что я смогу сыграть в эту игру лучше, чем все они?

* * *

Лютеранская церковь Живого слова представляла собой приметную группу из трех зданий в форме буквы «А», выступавших из пригородных окрестностей, с вереницей узких окон, вставленных под разными углами с каждой стороны, будто в оригами, острый лотос из стекла и бетона, который, казалось, по меньшей мере отчасти был вдохновлен брутализмом шестидесятых годов, проявившимся в зданиях библиотек и почтовых контор. Когда мы приблизились, наша небольшая группа ребят из «Истока» сгрудилась в машине ЛВД, и все мы повернулись, чтобы посмотреть на фасад.

— Церковь внутри великолепна, — сказал парень позади меня, это прилагательное скользнуло в его фразу безо всяких претензий.

Являются ли ЛО некоторые слова?

— Нам надо посмотреть на святилище.

Или интонации? На последней перемене ко мне подошла экс-лесбиянка и прищелкнула языком, увидев мою стойку «руки в боки». Я стоял у дверного проема, положив одну руку на стену, а другую на пояс.

— Я не собираюсь на тебя доносить, — сказала она, будто я должен был испытать признательность и каким-то образом ее отблагодарить, — но, в самом деле, выйди из этого ложного образа, пока кто-нибудь тебя не увидел.

Мы въехали на заасфальтированный участок, желтые линии со свистом проносились мимо, все медленнее. Косби открыл боковую дверь и проводил нас наружу. Над головой были крутые треугольники, сияние окон: сложная геометрия, которую я понимал с трудом. Не пройдет и года, как это здание станет новым штабом ЛВД: более чистое, более высокое, где пациенты будут купаться в священном свете, проходящем сквозь длинную вереницу окон. Сейчас, однако, ЛВД просто снимала несколько комнат в церкви, чтобы иногда устраивать дневные занятия, ведь здание в торговом комплексе было слишком тесным, чтобы разместить сразу старших и младших пациентов. Важно было, чтобы дневные занятия проходили раздельно, прежде всего из-за того, что пациенты посещали ЛВД по очень разным причинам. «Исток» и «Убежище» были молодежными программами, большинству из нас не было и двадцати, днем эти программы занимались совместно и, поскольку большинство из нас имело дело с гомосексуальностью, не лишено смысла было то, что мы могли делиться во время занятий похожими историями.

— Сейчас можете немного отдохнуть, — сказал Косби, ведя нас внутрь. — Быстро оглядитесь вокруг, если хотите, а потом встретимся в коридоре.

Несколько из нас вошли в святилище. Внутри было тихо, ковер поглощал звук наших шагов. Деревянные проходы, залитые солнцем, с маленькими обвязанными крючком коробками, угнездившимися на краю, около тридцати рядов, три секции лицом к кафедре. Я чувствовал, как что-то темное нависало где-то позади, и резко повернулся, чтобы увидеть низкий балкон, который произвел на меня впечатление, поскольку я никогда не посещал церковь с балконом. Я представил, как мне приходится идти по проходу в подобном месте, и все эти глаза глядят на меня сверху вниз. Во время моего крещения все взгляды исходили с одной стороны, и я мог смотреть поверх голов прихожан на пустое белое пространство позади, посвятить себя Богу, насколько мог это сделать в такой публичный момент. Но здесь, казалось, нельзя было остаться наедине с Богом. Казалось, что ты всегда будешь находиться под заклятием чьего-нибудь бдительного взгляда.

Я прошел вдоль прохода, ноги мягко ступали по ковру. Сколько раз я видел, как мой отец делал то же самое? Сколько раз я видел его лицо мокрым от слез, когда он в трепете проходил весь путь до алтаря. Было странно думать о той картине, которую я представлял собой сейчас: идущий впереди группы, с безмятежным лицом, лишенным эмоций. Ходячий мертвец, подумал я, расправив плечи. Я ничего не чувствовал. Я ничего не хотел чувствовать. Я не хотел, чтобы видели, как я что-то чувствую. Я не хотел быть слабым, как мой отец. Я не хотел давать этой экс-лесбиянке шанс еще раз меня «поправить». Когда мое пребывание здесь подойдет к концу, я сам хотел бы в чем-нибудь ее поправить. Я был сильнее всего этого, и я собирался это доказать, какими бы ни стали последствия, сколькими чувствами мне ни пришлось бы поступиться в процессе.

Окна над головой были поразительно незапятнанными, будто архитектор принял дерзкое решение предоставить красоту святилища природе, Богу. Ни пятен, ни фрагментов сцен из Библии, ни резкого цветного света. Иногда, если оставить что-то недосказанным или недоделанным, это и повергает в изумление. И, пока Пустота приближала меня к алтарю, пока я всходил на площадку и оглядывал пустые проходы, представляя себе толпу, перед лицом которой я должен был оказаться на завтрашней церемонии, я задался вопросом: может быть, именно так поступает Бог? Возможно, Бог отпустил меня на время, прерывая связь, чтобы я мог стать сильнее и правильнее сам по себе. Хоть я и беспокоился о том, что Бог вообще перестанет посещать меня, что я непоправимо испортил наши отношения, я знал также, что обратного пути нет. Я взял на себя обязательство стать сильнее, хотя понятия не имел, что это означало на самом деле. Мог ли я когда-либо полностью стать натуралом? И если мог, значило ли это, что мои отношения с Богом остались бы прежними? Или стать сильнее — значило отказаться от прежнего образа жизни? Какую бы форму ни обрела эта сила, я должен был принять это. Я должен был встать завтра перед толпой с холодным, как камень, взглядом, который я видел сегодня в глазах Дж. — взглядом мученика — даже если это было бы совсем далеким от моих подлинных чувств.

* * *

— Сосредоточьтесь на ваших чувствах, — сказал Косби. — Я хочу, чтобы вы сосредоточились как следует.

Мы находились в одном из учебных помещений церкви, здесь было другое освещение, меньше света — всего одно окно, выходящее на парковку. Косби стоял на переднем краю комнаты и был похож на физкультурника из старшей школы, который пришел сменить учителя математики, хмуря лоб, будто думая о чем-то еще: завтрашней игре, следующем уравнении.

— Я хочу, чтобы вы открыли в рабочих тетрадях раздел «Основные инструменты».

Шорох бумаги. Облизывание пальцев. Я нашел страницу: пять колонок и шесть рядов мультяшных лиц, под каждым ярлык. ДОВОЛЕН, УГНЕТЕН, ИСТОЩЕН, ИСПУГАН, СЧАСТЛИВ, БЕЗЗАБОТЕН, МЕЧТАТЕЛЕН, ОХВАЧЕН ОТВРАЩЕНИЕМ, ПОТРЯСЕН, РАЗГНЕВАН. Каждое лицо — упрощенное выражение эмоции.

— Я хочу, чтобы вы подумали, как вы сейчас себя чувствуете, — сказал Косби. — Это может быть сочетание нескольких лиц. Выбирайте как следует.

На столе в передней части классной комнаты были несколько белых постеров. Рядом с ними — цветные маркеры и карандаши. А еще — перья, бусины и разноцветная проволока: всяческое рукоделие, которое ученик средней школы может хранить общей кучей. Косби объяснил, что мы должны сделать маски, символизирующие две половины нашей личности: одна — та, которую мы показываем внешнему миру, а другая — та, которую показываем только себе, одна лицевая, другая изнаночная.

Я скользнул пальцем по странице, пытаясь найти слово для того, что я чувствовал. Мертвый внутри, но полный странной решимости. «Насторожен» — это казалось ближе всего. Или, может быть, «сбит с толку». Я последовал за остальными к столу, взял постер, несколько маркеров и несколько ватных шариков. Когда я сел, чтобы работать над своим проектом, Дж. сел рядом. Мы оба опустились на колени. Я разгладил постер подушкой для сидения.

— Передашь мне красный? — сказал Дж., в его голосе был холод. Красный, подумал я. Цвет страсти. Вскоре я увижу, как эта страсть превращается в капли крови на его плакате — кровь Иисуса. Не страсть, а жертва.

Я огляделся в поисках идей. С. начала приклеивать ватные шарики к постеру, делая из них что-то вроде бледного смайлика. Я долго смотрел на нее, пока не отвернулся к своему постеру. Она создавала тучи, раскрашенные темно-синим — дождевые тучи — ярко-оранжевый проблеск солнца едва виднелся из-за них, и там не было ни следов шерсти, ни арахисового масла. Я порадовался за нее.

— Пока что выглядит неплохо, — сказал Косби, проходя мимо меня, уважительно склонив голову. Будто он действительно хотел это сказать. Будто он был человеком, который проделывал это много раз, учился ваять единое лицо из своих разделенных «я».

Я снял крышку с синего маркера и нацарапал несколько линий, потом превратил их в очертания волн, с ватными шариками по краям, как будто верхушки волн были в пене. Яростный вихрь. Огромный водоворот, никуда не направленный. На другой стороне — давно забытый разрушенный город под водой.

ТЮРЕМНОЕ КИНО

Мы с отцом почти не разговаривали, пока ехали в тюрьму. Прошел месяц с тех пор, когда мои родители узнали, что я гей, а теперь близились каникулы Дня Благодарения, неделя, которую мне в основном пришлось провести дома, с чувством, что я мало за что могу быть благодарен. Я сидел рядом с отцом на пассажирском сиденье его красного «форда Ф-150 лариат», глядя, как деревья наступают и отступают вдоль края извилистой дороги, как складываются горы вокруг нас, уводя нас в центр того пространства, которое, как объявил губернатор штата, однажды станет «Меккой Озарков». Я закрыл глаза, но образ все еще стоял перед ними: усеянные соснами вершины, иголки сосен, которые уже становятся коричневыми, и над всем этим, как тепловая лампа, висит утреннее солнце.

Моя семья предприняла паломничество в этот город в 1999 году, сразу после того, как мы уступили наш хлопкозавод конкурирующей корпорации, много времени спустя после того, как этот город уже превратился в место обитания чикагцев, вышедших на пенсию, и южных фундаменталистов, покупающих дешевую собственность там, где можно спокойно хранить и носить оружие, хвастаясь этим. За пять лет с тех пор, как мы переехали, мои родители научились ладить с некоторыми северянами, говорить слегка в нос, меньше улыбаться. Люди приезжали сюда, чтобы изменить свои жизни к лучшему, чтобы жить в другом ритме, хотя потом мне придется узнать, что перемена мест никогда не изменит такого, как я, что никакое количество камуфляжа не спрячет однополых фантазий, которые у меня были с седьмого класса.

— Ты готов? — спросил отец, его взгляд скользнул с дороги на мои руки, нервно сжатые у меня на коленях.

— Готов, — сказал я, пальцы застыли, сложенные домиком, похожим на шпиль церкви. Я вспомнил стишок, которому учили меня в воскресной школе: «Вот и церковь. Вот шпиль над ней. Дверь открой, увидишь людей».

— Это будет не такое образование, к какому ты привык, — сказал отец. — Твои профессора в колледже такому не научат.

Работа отца теперь по большей части включала образование людей вне стен церкви. Нарастающие амбиции заставляли его свидетельствовать перед заказчиками в дилерском центре, число которых тоже все нарастало, заставляли ходить по соседним улицам за нашим домом и стучаться в двери в поисках потерянных душ, а теперь — его крупнейшая миссия — свидетельствовать перед забытыми, повергнутыми в прах заключенными местной тюрьмы. Сегодня я в первый раз был его тенью на утренних субботних посещениях; раньше я никогда не бывал в тюрьме, хотя он уже много раз приходил туда, и я все еще находился в полудреме, непривычный к новому расписанию, которое предложили мне родители после того, как Дэвид выдал меня: теперь требовалось приезжать из колледжа в пятницу днем и рано вставать субботним утром, чтобы больше времени проводить с семьей.

После нескольких минут тишины отец нажал кнопку радиоприемника. Диск «Creedence Clearwater Revival» заменил тишину легкими нотами «Ручья Луизианы», наполненными ностальгией и счастьем, которых никогда по-настоящему не испытывал ни один из участников группы. Всякому прохожему на дороге, должно быть, казалось, что мы счастливы и едем смотреть какую-нибудь достопримечательность у дороги.

Я снова закрыл глаза, прижав запястья к векам, пока образы на сетчатке не распались на части: ледяная глыба, уходящая в черную арктическую воду.

* * *

Образы того, что случилось в ночь изнасилования, тоже оставались со мной, пробираясь почти в каждую минуту наяву: смутный образ младшего мальчика, которого Дэвид, по его словам, изнасиловал; картина, как Дэвид возвышается надо мной, пригибая мне голову вниз. Была секунда, когда я чувствовал себя спокойно; в следующую приходило какое-нибудь завалявшееся воспоминание, и неконтролируемый гнев охватывал меня, гнев, направленный на меня и на все вокруг меня, желание разрушить все, что я вижу.

После того, как Дэвид позвонил и выдал меня родителям, мама забрала меня домой из колледжа, поскорее проезжая на желтый свет, чтобы прибыть домой в рекордный срок. Пока ее тошнило в ванной, отец привел меня в свою спальню, примыкающую к ней; дверь захлопнулась за ним, и он объяснил: то, что я чувствую, неправильно, я просто запутался.

— Ты не знаешь, каково это — быть с женщиной, — говорил он. — Нет ничего в этом мире, подобного удовольствию, которое существует между мужем и женой.

Я не знал, что сказать. Я вел указательным пальцем по подушке, следуя за узором стежков вдоль желто-коричневой луковицы нарцисса. Если бы только я мог двигать руками! Мой профессор по религиоведению заметил однажды в классе мои беспокойные движения рук и пригласил к себе в кабинет, чтобы научить кое-каким своим техникам медитации. Левая рука лежит ладонью вниз. Поверни левую руку ладонью вверх. Только не говори себе: «Поверни левую руку». Осознанность — это все. Хотя мне мало удавалась эта техника, чем-нибудь занять руки — это было лучше, чем поддаваться дрожи.

— В этом столько тепла, это так естественно, — сказал отец, — быть с женщиной.

Я почувствовал внезапный позыв присоединиться к матери перед унитазом, наше отвращение, возможно, соединило бы нас на миг, хотя и по разным причинам. Никто из нас не хотел узнать о половой жизни другого, но это случилось.

Когда мама вернулась в комнату, вытирая рот тыльной стороной ладони, родители усадили меня на краю кровати и объяснили, что они найдут способ исцелить меня. Они поговорят с нашим священником, посмотрят, какой есть выбор. Бывают способы, сказали они. Однажды они слышали, как проповедник, приехавший с визитом, читал лекцию о психологических консультациях. Тем временем я буду проводить выходные дома, в двух часах езды от греховного влияния образования, которое довело меня до этой точки.

Сидя там, не доставая тапочками до ковра, как маленький, водя пальцами по подушке, глядя, как мама все еще размазывает розовую помаду тыльной стороной ладони, я не мог найти мужества рассказать им, что сделал мой друг. Дэвид обманул меня. Знание о моей гомосексуальности должно было показаться более шокирующим, чем знание о том, что меня изнасиловали; или, того хуже, могло показаться, что одно неизбежно следовало из другого, будто я сам обрек себя на это. В любом случае, для моей семьи позор оставался бы прежним.

— Твоя нога никогда не ступит на этот порог, если ты будешь поддаваться своим чувствам, — сказал отец. — Ты никогда не закончишь свое образование.

Этой ночью я принял молчаливое решение соглашаться на все, что придет им в голову, стыд и ярость обосновались в моей груди, заполняя пространства, которые я раньше приберегал для любви, распространяясь под кожей, как невидимые синяки. У меня не было возможность очистить себя, как мама, глядя на свое отражение в воде и пачкая его черты рвотой. Я мог только сложить руки в молитве и обещать Богу, что я буду стараться лучше, пока ковер врезался двойными точечными узорами в мои коленные чашечки. Я мог только стоять перед зеркалом в ванной и водить острым концом ножниц по своему кадыку, вперед-назад, пока лезвие не начало оставлять легкие следы, которые потом было бы непросто объяснить. Я мог только уподобляться грешному Нарциссу, о котором читал в «Мифологии» Эдит Гамильтон, угнездившейся в моем рюкзаке, слишком влюбленному в собственный образ, отраженный в телах других мужчин, и меня слишком сильно преследовало то, что я видел, чтобы отвернуться. Чтобы не утонуть, я согласился на план моих родителей. Пока шли недели, и пока следующие шаги обретали устойчивую форму, мы могли бы определить, останусь ли я в колледже или потребуются более решительные меры.

Каждую ночь приходили образы, четко оформленные, с точностью часового механизма: Дэвид и мальчик; Дэвид, нависающий надо мной; губы отца двигаются, будто независимо от тех звуков, которые он произносит; страх во взглядах родителей, от которого кожа на их лицах дробится на части все более мелкими беспокойными морщинками.

Я решил сопровождать отца на служение в тюрьме, чтобы покончить с этими образами, в качестве альтернативы самоубийству, о котором я задумывался почти каждую ночь, ножницам, которые начинал нащупывать среди ночи, водя беспокойными руками вдоль кромки между матрасом и краем койки, пока не нашаривал их двойные металлические языки.

Возможно, если бы я знал, как близок на самом деле был к самоубийству, я держался бы подальше от тюрьмы и ее сырых камер, от зрелища жизней, сломанных неправильным выбором и невезением, от людей, которые были неспособны изменить себя, когда это было так нужно — но, возможно, на самом деле я желал знать, как мой отец совершал невозможное, как он исправлял этих людей, дарил им надежду, приводил их обратно к их лучшим «я» перед лицом Бога. «Нет греха слишком великого, чтобы не простить его», — часто говорил отец, перефразируя Исход. Возможно, это было бы применимо и ко мне.

* * *

Я смотрел, как рамка окна вырезает прогалины между деревьями, как отец прибавляет скорость, двигаясь вдоль извивов дороги, и на мгновение я представил, как распахиваю дверь и вываливаюсь из пикапа, будто ковбои в вестернах, которые смотрел отец каждый вечер. Но куда я пойду? Где я найду нового себя? Я проходил по многим лесным тропкам в свободные дни после школы, некоторые из них выводили на белые, словно кости, гранитные утесы, некоторые спускались к дамбам рукотворных озер, все они вели кругами обратно к центру города, завитками лабиринтов, от которых у меня всегда захватывало дух. В «Мифологии» я читал об Ариадне, как она с помощью красной нити вывела Тезея из меховой хватки Минотавра. Но в этом городе, казалось, каждая тропка вела к одному и тому же обветшавшему магазинчику. Казалось, в этом городе Минотавр тебя всегда найдет.

* * *

Я уже узнал, что нет простых, прямых дорог из города. В ту ночь, когда я был разоблачен, когда отец поставил мне ультиматум, в своей спальне я задал несколько поисковых фраз в интернете, все время прислушиваясь к шагам родителей в коридоре. Я запустил онлайн-проверку кредитов и нашел, что на мое имя почти невозможно взять кредит. Я запросил на форумах, как оформить эмансипацию, но все ответы казались слишком сложными; требовалось слишком много форм для заполнения, слишком много подписей, слишком много раздумий. Пока что мои родители вносили больше половины платы за мое образование, и если бы я не смог изменить то, чем являлся, они собирались отнять это у меня.

Но мысль о том, чтобы покинуть моих родителей и каким-то образом продолжать жизнь без них, вступив в сообщество людей, дружелюбных к геям, — это казалось даже хуже самоубийства. Оборвать свои корни, порвать с людьми, которых я любил — это превратило бы меня в пустую оболочку личности, которой я когда-то был, в автомат, лишенный всех шестеренок. Каким-то образом я сознавал, что, если я оставлю за спиной свою семью, это погубит всякую любовь, которую я еще не отбросил, и ее место займет стыд.

За последний месяц профессора литературы в колледже, которые отчасти чувствовали, что происходит в моей семье, старались приглашать меня на ужины, втягивали в дискуссии о критической теории, о Фуко и третьей волне феминизма, о неоконсерваторах, которые обдирали страну как липку. Где-то в это время на президента Буша снизошло Божье вдохновение, и он отыскал в Ираке оружие массового поражения, и каждый ужин, казалось, включал солидную порцию ударов по фундаменталистам.

Мои новые друзья, Чарльз и Доминика, двое из немногих черных студентов в нашем колледже, то и дело дразнили меня за то, что все баптисты были рабовладельцами, что в моем семейном древе было множество белых шовинистов.

— Ваша семья использовала Библию, чтобы держать наших в повиновении, — говорил Чарльз.

— Вероятно, они лупили нас всеми этими Библиями, которые повсюду лежали, — прибавляла Доминика.

Мысль о том, что Король Хлопок сделал с предками Чарльза и Доминики, вдруг заставляла меня стыдиться своей семьи. Иногда я приходил в ужас от того, что мои предки сидят в раю и осуждают мои однополые привязанности, а иногда сам судил их за то, что, как я предполагал, они делали с черными. Пройдет меньше года, и я, находясь в ЛВД, буду задаваться вопросом, почему шифры к генограмме не включали грех рабовладения или расизма, почему такая большая часть истории казалась упущенной.

Сидя там, среди умной беседы профессоров, я чувствовал себя одновременно самозванцем и предателем. Я улыбался в подходящие моменты, отпускал шуточки о своем воспитании, высмеивал политику почти каждого в своем родном городе. Но правдой было и то, что, возвращаясь домой, я часто если не гордился своим наследием, то, по крайней мере, был благодарен тому, что здесь все знакомо. Дома я со вкусом мог произнести молитву, часто — мудрое изречение о Божьей благодати, к месту процитировать Писание, улыбнувшись в подходящий момент. Дома это было облегчением — скользнуть обратно в знакомый мир, обходиться дежурными фразами, утихомирить свой ум. С каждым путешествием домой и из дому границы между двумя территориями становились слабее, и меня все больше пугало то, что произойдет, когда я наконец потеряю почву под ногами.

Обе стороны, казалось, предлагали одно и то же решение: порвать все связи. Либо покинуть все, что было тебе знакомо всю жизнь, и свою семью, либо покинуть то, что ты узнал о жизни, и новые идеи. Я начинал видеть убедительные доводы в пользу последнего, хотя не думал, что так просто будет забыть чувство изумления, которое я пережил в классе западной литературы, узнав о том, что церковь называла греховным языческим прошлым. Был момент посреди обсуждения в классе «Одиссеи», когда Одиссей заткнул уши, чтобы приглушить зов сирен, а я выпрямился за партой, раскрыл собственные уши, поднял руку и попросил отвязать меня от мачты.

* * *

— Никогда не устаревает, правда? — сказал отец. Пикап скользнул под полог желтеющих деревьев. — Божие творение.

— Да, — сказал я, прижимая руку к стеклу, глядя, как бледные листья скользят сквозь промежутки между пальцами.

— Мы пройдем через это, — сказал он. — Я поговорил с братом Стивенсом. У него есть кое-какие мысли.

Брат Стивенс был пастором в нашей церкви. После того, как мой отец решил стать проповедником, они очень сблизились, проводя большинство свободных часов вместе на стульях, обитых тканью с «индийскими огурцами», в церковном кабинете брата Стивенса. Хотя моему отцу еще только предстояло официальное рукоположение, он часто заменял брата Стивенса, когда тот болел.

Я нечасто видел брата Стивенса с тех пор, как переехал в колледж, и был этому рад. Что-то в его маленьких, близко посаженных глазах заставляло меня нервничать. В старшей школе, когда я в воскресные утра управлял на его проповедях церковным видеопроектором, я чувствовал, будто каждое слово своих приговоров он направляет в меня, будто я и есть Сатана, о котором он нас предупреждает, сидящий в своей будке поверх остального прихода и насмехающийся над Богом своими фантазиями о близнецах Брюэр, которые, выпрямив спины, сидят в первом ряду. Во время проповедей он, бывало, говорил о своей блудной дочери, которая все время портила ему жизнь: передозировки наркотиков, дружки-сожители, небрежное поминание имени Божьего всуе, частые аресты. Она была типичной пасторской дочкой, которая пустилась во все тяжкие. В результате брат Стивенс проникся политикой суровой любви. Множество раз он оставлял свою дочь обходиться самой, хотя часто соглашался помочь с оплатой счета за лечение от наркотиков.

Я знал, что, какой бы совет он ни предложил моему отцу, этот совет будет жестким. Чутье подсказывало, что пригласить меня на служение в тюрьму — это была его идея, часть той тактики испуга, который применяла церковь, приглашая, например, бывших наркоманов вспоминать свои ужасные истории в тягучих свидетельствах, занимавших большую часть службы — большинство прихожан уходило в слезах и чувствовало, покидая церковь через переднюю дверь, как им повезло, что они живы и сохранили рассудок. Несмотря на это чувство, я все же верил, что брат Стивенс мог оказаться прав. Строгая, мрачная, новая перспектива могла быть именно тем, в чем я нуждался.

* * *

Мы подъехали к знаку остановки перед главным шоссе, и отец включил поворотник.

— Вот разница между тем, что естественно и что противоестественно, — сказал он, тормоза под нами зашипели. — Ты всегда был хорошим христианином, но каким-то образом ты перепутал одно и другое. Мы отведем тебя к правильному специалисту.

Я не чувствовал себя по-настоящему естественным с последних классов младшей школы, когда впервые увидел красивого соседа, который выгуливал собаку на улице: в это мгновение я втайне мечтал быть на поводке.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал я.

— Твой друг, как его там звали, не испытывал затруднений с разговорами.

Друг. Это слово казалось бесцеремонным, без следа иронии, самоуверенно приземлившись между тиканьями поворотника, как весомый факт. Мне захотелось рвануть руль в другую сторону, вжать педаль газа в пластиковый пол и врезаться в стену ближайшего здания.

— Должно быть, сейчас он уже половине города рассказал, — продолжал отец.

Я избегал общественных мест именно по этой причине. Дэвид жил не так далеко от нашего города и были шансы, что он уже рассказал нескольким общим друзьям, что я гей, чтобы спасти собственное лицо. Я узнал от одного из таких друзей, что он был на испытательном сроке по неуспеваемости, что никто не видел его в студенческом городке около месяца, что, похоже, он вернулся к родителям. Возможно, он преувеличивал факты, выставлял меня педофилом. Возможно, он говорил, что я пытался переспать с ним. (Мой сосед, Сэм, уже решил переехать из нашей спальни; теперь я квартировал со своим другом Чарльзом и подозревал, что внезапный уход Сэма имел причиной эти слухи). Теперь ничего не оставалось — только прятаться, ждать, пока течение стихнет, и пытаться найти исцеление.

— Мне неважно, что он говорит людям, — сказал я. — Он не христианин.

— Кажется, он ходил в церковь, — сказал отец, поворачивая на шоссе. — Кажется, ты говорил, что он хороший парень.

— Ну да, в церковь Пятидесятницы, — сказал я, вспоминая старое здание почты с ржавыми железными балками, ярко освещенную сцену и моторное масло. — Это совсем не то.

Слова вырвались у меня сами собой. Обвиняющие, самодовольные по природе, они казались естественными, шагнув куда-то между правдой и ложью, питаясь почти одной яростью. Они тяготели к чувству убежденности, цели. Они щелкнули, и все вокруг сфокусировалось: двойные желтые линии, магазины вдоль дороги, лица, выглядывающие из окон, запачканных кляксами грязи. Они несли с собой интонацию и небрежную логику обедов с профессорами, но содержание их было совсем иным.

Несколько месяцев спустя, впервые встретив персонал ЛВД, я мгновенно узнаю в этих гибридных словах свои собственные, хотя еще не буду знать, на что они по-настоящему способны, пока они не обратятся против меня.

— Они «говорят на языках» и пользуются в церкви моторным маслом, — сказал я. — Это отвратительно.

— Не судите, — сказал отец, поворотник выключился, когда он повернул колесо, — и не судимы будете.

— Не лжесвидетельствуй, — сказал я. Более десяти лет воскресной школы, и я мог цитировать Писание почти так же хорошо, как отец, используя его так же легко, чтобы оправдать свои средства.

— Почитай отца твоего и мать твою, — сказал отец, вынимая козырь, который всегда клал конец нашим разногласиям.

Я сложил руки. Именно это я и делаю, подумал я. Именно поэтому я здесь. Но я не мог быть по-настоящему уверенным. По крайней мере отчасти, я был здесь, потому что не оставалось другого выбора.

Отец вывел машину на заднюю дорогу, вдоль которой с каждой стороны были высажены клены. Умирающие листья касались крыши пикапа с сухим шорохом, за которым следовал легкий треск ветки. Правая ладонь смотрит вверх. Поверни. Повтори. Левая ладонь смотрит вверх. Поверни. Я сосредоточил взгляд на далеком стволе дерева и держался так, пока мы не промчались мимо, пока узор его коры не стал неразличимым, легко затерявшись в лесу.

* * *

Когда я начинал учиться в старшей школе, отец брал меня на охоту в самое сердце леса. Я пробирался рядом с ветками сосен в тихой утренней дымке, мое дыхание клубилось рядом с его дыханием, два облачка-близнеца на мгновение соединялись перед нами, становясь ослепительными, когда ловили солнечные лучи. Когда отец похлопал меня по плечу, чтобы привлечь внимание, я поднял винтовку и нацелился под лопатку крупной лани. Один глаз прижав к прицелу, другой закрыв, я смотрел на лань, казалось, несколько минут, хотя вряд ли это длилось больше нескольких секунд.

Лань явилась передо мной, как образ самого леса, с дикой грацией, не требующей усилий и обучения, часть естественного мира, которому не было нужды ставить себя под вопрос. Казалось, ее не заботило, жива она или умерла. Она просто была. Для нее осознанность была всем. Пуля, которую я наконец послал, приземлилась где-то на тропинке перед нами, промахнувшись мимо лани на несколько футов. Отец провел остаток утра, убеждая меня, что я ранил ее, что мы выслеживали ее по следам крови, тонкой красной нити, проходившей через весь лес — хотя я все понимал. Я знал, что он пытался утешить меня.

Я задавался вопросом, будет ли так же сейчас. Я прицелюсь куда-то в этой тюрьме, прицелюсь в какую-нибудь истину, находящуюся вне досягаемости, может быть, за стеной плотных черных решеток, и мой отец проведет остаток жизни, пытаясь убедить меня, что я попал в цель. Чем глубже мы спустимся в этот лабиринт, тем больше затеряемся, потеряем самих себя и друг друга. Отследить все до самого начала будет невозможно, наша исходная точка будет сырьем для мифов.

* * *

— Ты много хороших друзей завел в колледже? — сказал отец, проскакивая на желтый.

Я подумал о Чарльзе и Доминике, близнецах с музыкального факультета, которые пели спиричуэлс в холле общежития и убеждали меня посмотреть «Имитацию жизни», которую описывали как «дружелюбное к белым» вступление в опыт черных.

— Если ты не заплачешь после этого фильма, с тобой что-то не то, — сказал Чарльз. — Белые всегда на нем плачут.

Мы с Чарльзом и Доминикой быстро стали близкими друзьями, но я боялся, что скажет отец, если я начну их описывать. Хотя он заявлял, что у него «нет проблем с черными», я не хотел вытаскивать на свет расовый вопрос, когда упоминал о них, не хотел размахивать, будто каким-то пропуском, своими черными друзьями, не хотел слишком глубоко закапываться в историю хлопкозавода своих предков, боясь, что по наследству мне достался еще больший позор, чем тот, который уже был при мне. Кроме того, моя жизнь в колледже и моя жизнь дома разделялись все больше, а после звонка Дэвида я боялся, что еще какие-нибудь секреты выйдут на свет, если я заговорю об этой другой жизни.

— Большинство людей не так уж хороши, — сказал я, постукивая указательным пальцем по стеклу. — Приходится быть разборчивым.

Первородный грех был концепцией, хорошо известной отцу и мне.

Я подумал о своих профессорах, и о занятиях по западной литературе, о том, как я оживлялся, когда мог обсуждать мысли и позиции, будто они — всего лишь грязь и камешки, которые мы можем просеять между пальцами. Я вспоминал, как мысли, казавшиеся когда-то такими неземными и недосягаемыми, расклеивались у меня на глазах, теряли множество ассоциаций с гневным и любящим Богом, в которого меня так долго учили верить, как они перемалывались в муку для других религий, других философий, других образов жизни.

Через несколько минут молчания отец включил «Creedence», пока музыка не начала долбить по барабанным перепонкам, и стекла не затряслись от басов.

«Я видел землетрясения и молнии, — пели „Creedence“. — Я видел сегодня дурные времена».

Я ссутулился на сиденье, пристроив ноги на передней стенке машины. Щелкнул ремень, пригвождая меня к коже кресла. Весь остаток дороги я не разговаривал. Теперь здесь была территория отца, Библейский пояс, более реальный для меня, чем тот, который охватывал мою грудь.

* * *

В колледже Человек из подполья все еще время от времени брал верх, приглашая меня отступить на задний план, слиться с мебелью и наблюдать. После Дэвида разница была в более глубокой потребности спрятаться, которая иногда накрывала мои дни, удерживала в спальне так долго, что я мочился в выброшенные бутылки из-под воды, запихивал их под койку и забывал. Когда я находил их, позже, на стадиях большей общительности, я встречал их как незнакомцев, потрясенный их внезапным появлением, оглядываясь на свое прежнее «я» как на безобразного обманщика. Кто может так поступать? — думал я. Как может хватить отчаяния, чтобы творить такое?

Когда я в первом семестре узнал о теории Фрейда, это стало волновать меня даже больше. Должно быть, это был какой-то нерешенный в детстве комплекс, думал я, вспоминая иероглифы на ковре в спальне. Должно быть, это был еще один знак того, что я сломлен. Нет — внезапно я переключался на понятия Ветхого Завета — того, что я греховен.

Когда я читал психологию, философию или литературу, то, казалось, там не было раздела, который нельзя было бы привлечь к доказательству моей вины. По тому же принципу, из мыслей, с которыми я встречался, казалось, не было ни одной, которая не усложняла бы мое понимание христианства и не ставила бы под вопрос Богом данное право моих родителей диктовать мне убеждения. Я решил, что именно так по-настоящему сходят с ума, что только сумасшедшие так упрямо цепляются за обе стороны, отказываются дать им разойтись, позволяют им все время вести сражение в своем уме.

* * *

Деревья уступили место ровным пастбищам, где то и дело попадались коровы, потом — административному центру города, прямоугольным зданиям, связанным вместе темным потрескавшимся асфальтом с глубокими выбоинами, которые легко амортизировал отцовский пикап. Сквозь треснувшее стекло я чуял сильный запах навоза, нагретого теплым утренним солнцем, и что-то еще — какую-то смесь бензина и ржавого металла, которую найдешь только в фермерских общинах, где методы корпоративного фермерства распространились так безжалостно, так быстро, что пришлось отдавать крупные участки земли под свалки и заполнять их старыми машинами, лишенными всех ценных частей.

Окружная тюрьма располагалась в пригороде, спрятанная за кучкой зданий с белыми крышами и красной заправкой «Conoco», служившей, кроме того, магазином шин и смазки. Рядом с тюрьмой находился окружной суд, точно такое же здание, всего несколько окон в нем выходили на дорогу — их добавили в последнюю минуту, но это лишь слегка оживило типовой кирпичный фасад.

Я сел, чтобы видеть лучше, теплая кожа кресла отлипла от потной рубашки с тихим шипением. Я ожидал колючей проволоки, сторожевых башен, охранников, которые ходят взад-вперед в синей форме. Ожидал череды пропускных пунктов, на каждом из которых проверка все строже. Каких-то дорогостоящих голливудских декораций. Вместо этого, подъезжая ближе к этим приземистым зданиям, я чувствовал, что в этом месте, которое город сильнее всего хотел спрятать, дорожное движение казалось самым насыщенным, ведь множество машин свободно сновало на парковку и обратно.

Отец припарковался у заднего края, перебросив открытой ладонью рычаг коробки передач, торчавший между нами, в режим ожидания.

— Ну как? — спросил он, поворачиваясь ко мне, кожа под ним скрипнула.

«Я страшусь, что поднимутся реки, — пели „Creedence“. — Я слышал голос ярости и разрушения».

Отец остановил мотор, приглушив «Creedence» на середине ноты.

— Здесь не так, как я ожидал, — сказал я, поднимая глаза на белую металлическую крышу, которая отражала солнце под неудобным углом, посылая свет прямо мне в глаза. Если рассудить, в этом был свой смысл: жители города не хотели тратить деньги на то, чтобы делать из тюрьмы произведение искусства. Налоги нужны были им, чтобы поддерживать прекрасное прекрасным, а безобразное могло оставаться безобразным, и темные кирпичи здания тускнели перед горной Меккой, окружавшей его.

Я успел научиться тому, что красота обладает кумулятивным эффектом. Если люди уже сочли что-то прекрасным, то объект, на котором они сосредоточились, будет получать всю возможную хвалу и внимание. Роза есть роза есть роза есть роза, как шутила Гертруда Стайн, ставшая теперь моим любимым поэтом. Назвать что-то красивым — значит сделать его таковым. Я видел это в том, как церковь говорила о священном учреждении брака, и в наклейках на бамперах, которые люди прилепляли на свои машины: «ОДИН МУЖЧИНА + ОДНА ЖЕНЩИНА», таких же, как те, что мой отец вручал любому клиенту, обслуженному в его дилерском центре.

Если назвать что-то безобразным, то эффект будет аналогичным. В тот вечер, когда мама привезла меня домой, звуки ее рвоты научили меня этому лучше, чем что бы то ни было. Я был геем, меня назвали таковым — этот факт, едва переварив, следовало немедленно исторгнуть из себя.

Мы с отцом сидели в тишине еще несколько секунд.

— Больше мы не будем говорить о твоем положении, — сказал он. — Пока не узнаем что-нибудь еще.

Я задался вопросом: может быть, мои родители уже оформили заказ на сеансы терапии и только ждали, чтобы после тюрьмы сказать мне об этом? Хотя даже тогда это казалось мне иррациональным, но я воспринимал свой визит сюда как испытание. Испытание моей убежденности, моей смелости, моей любви к семье.

Не теряя ни мгновения, отец открыл консоль между нами и вытащил гигантский пакет «M&M’s» с арахисом. Этот жест казался волшебством. Еще секунду назад здесь была только коричневая кожа, и темный пластик приборной доски, и наша темная одежда — и вот появился яркий желтый пакет твердых драже, отражавших утренний свет в руках отца.

— Лови, — сказал он, бросая пакет в моем направлении.

Мои руки засуетились, не поймали пакет, и он приземлился мне на колени со звуком, будто сотня крошечных алебастровых шариков звякнула одновременно.

— Что это? — спросил я.

— «M&M’s».

Я повертел яркий желтый пакет в руках.

— Просто думаю, зачем они тебе.

— Вот чем ты займешься, — сказал отец, открывая дверь со стороны водителя, порыв непостижимо теплого воздуха наполнил салон машины. — Ты будешь давать горсть «M&M’s» любому заключенному, который сможет прочесть наизусть по меньшей мере два стиха из Библии.

— В этом и есть план? — спросил я. — Конфеты?

— Пара конфет для тебя, может быть, ничего не значит, но у этих заключенных мало что имеется. Им это нравится, когда я прихожу.

Прихожане часто говорили, что планы моего отца вдохновлены свыше, и не зря: они почти всегда приходили не с той стороны, застигали врасплох, были достаточно близки к грани нелепости, чтобы в животе замирало, и ты начинал спрашивать себя, что же случится дальше. Правда, мне казалось, что я уже это перерос, но приходилось признать, что тактика моего отца часто зарождались из его собственного, своеобычного склада ума. Он понимал, чего люди хотят больше всего, и научился строить вокруг этого свой миссионерский труд.

Хотя я не задавал отцу вопросов, но уже мог угадать его логику. Дайте заключенным то, чего они жаждут, то, ради чего стоит трудиться всю неделю, а потом приведите их к более глубокому пониманию Писания, и их тела уступят дорогу их душам. Это была вариация того, что сотворил Иисус под Вифсаидой — преобразил семь хлебов и несколько рыб в пищу, способную прокормить пять тысяч человек. Чудо моего отца, как чудо Иисуса, должно было принести умножение: несколько «M&M’s» с арахисом, посаженных, как семена, в животы этих людей, и они будут удовлетворены, с радостным потрясением ощутив почти забытый вкус. Тогда — лишь тогда — будут готовы они принять тело Христово.

Это была система наград, которая действовала на меня, когда я был младше. На каникулах в библейской школе я цитировал книги Библии по порядку — Второзаконие, Книга Иисуса Навина, Книга Судий — странные и тяжелые на языке имена, вызывающие в уме образы пыльных свитков и старых бородатых мужчин, сидящих на золоченых тронах; я выучил столько названий, сколько смог, зная, что наш пастор потом наградит меня конфетой. Пустите детей приходить ко мне, говорит Библия. Я слышал, как мой отец объяснял однажды, что заключенные во многом похожи на детей, пойманных, когда они запустили руку в банку с конфетами — и что все мы похожи на детей, потерянных, пока не нашли Иисуса. Теперь мы будем учить заключенных, что награда в виде конфет, а в конечном счете — в виде рая, приходит только после должного прилежания.

— Мы должны обратиться к их низшей природе, — сказал отец, — прежде чем сможем обратиться к высшей.

За прошедший год отец научился не давать заключенным ничего, что не производится в массовом порядке. Позже он рассказывал мне, что однажды наполнил кулер для воды виноградом и льдом и передавал каплющие кисти винограда сквозь решетку, а потом узнал, что люди пытались гнать бражку, заполняли герметичные пакеты «Ziploc» соком его винограда и опускали туда зачерствелые сухари, потом засовывали пакеты под койки, чтобы содержимое забродило.

Лежа ночью в кровати, я представлял, как мужчины собирались вокруг этих пакетов, мягко перешептываясь и лаская прохладный пластик загрубелыми пальцами. Я представлял, как все они, обхватывая друг другу плечи татуированными руками, ведут себя мягко и нежно, потому что никто не смотрит. Я представлял, как присоединяюсь к ним за решеткой, соскальзываю на какую-нибудь койку, сжимаю пластиковый пакет под животом и потягиваю их теплое вино. Потом, когда вина начинала затоплять грудь, и дыхание учащалось, я стирал эту мысль, зажмуриваясь так, что рыжие пятна начинали заполнять все поле зрения. Тогда эти образы меркли, гасли за стеной кружащихся точек, переставали быть для меня прекрасными.

* * *

Прежде чем я согласился прийти в тюрьму, я не спрашивал у отца ничего о том, что происходит внутри. Я знал только, что должен был следовать за ним, постараться как следует ради него и ради Бога, совершить то, что сделает меня достойным в глазах того и другого.

В девять лет, когда я смотрел диснеевского «Питера Пэна», я сидел, как завороженный, перед телевизором в гостиной, когда Питер стряхнул свою тень, чтобы просушить — вот к этому трепету мне нужно было вернуться в восемнадцать лет, стать тенью, пришить себя к пяткам отца, пока не осталось бы никакой опасности, что я потеряюсь или на меня наступят. Я уже так вырос за этот первый семестр колледжа, я уже прошел через многое, и мысль о возвращении к вечной юности, к тому, чтобы снова стать ребенком в глазах Бога, казалась невозможным поступком. Я бежал на другую территорию, но, в отличие от Питера, эта территория изменила меня полностью, превратила во что-то вроде незнакомца в собственном доме.

Я представлял, что так же чувствовал себя тот мальчик, когда Дэвид его только что изнасиловал, незнакомцем для себя и для окружающих; я спрашивал себя, нашел ли он того, кто вывел его из лабиринта, где Дэвид опустошил и покинул его — и надеялся, что нашел. В моем подсознании этот безымянный мальчик каким-то образом превратился в Брендона. Мне снились кошмары о нем, моменты преображения, в которых мальчик вставал с кучи запятнанных простыней и шел по полу цокольного этажа Хлои к краю моего спального мешка. Ноги шлепали по холодному бетону. И в синем свете телевизора его черты становились чертами Брендона, и он спрашивал меня, правда ли я хочу быть геем, и когда я не отвечал, он спрашивал, правда ли я хочу убить себя, и когда я снова не отвечал, он ложился рядом со мной на спальный мешок, глядел своими белыми глазами в мои глаза, как Дженет Ли в «Психозе», пока сон не кончался.

Несмотря на этот сон, я не звонил Брендону, чтобы узнать, что с ним, слишком боясь услышать голос, который не хотел слышать, совсем не готовый к тому, что может сказать Хлоя, если ответит на звонок. Я все еще не говорил с Хлоей с тех пор, как прекратил общение с ней, и не хотел встать перед лицом ее суждений, когда она выяснила бы, что со мной происходит. Как я мог даже начать объяснять ей ситуацию, которая была во всех отношениях несуществующей?

По пути в тюрьму я собирался с силами, ожидая внезапного появления Дэвида каждый раз, когда наша машина огибала угол дороги. Я знал, что это иррационально, что у Дэвида нет причин появляться на этих дорогах, но, казалось, одно упоминание его имени было способно призвать его. Я изучал каждую машину, которую мы обгоняли, ища в ней его бледное лицо, быстро переводя глаза с одного пассажира на другого, чтобы не приходилось долго выдерживать их взгляды. Однако, учитывая текущую ситуацию, тюрьма казалась самым надежным местом, чтобы избежать его. Я уже знал, что никто не собирался наказывать его за то, что он делал. Наш пастор в пресвитерианском колледже посоветовала мне не высовываться, избегать скандала, ведь это были бы только мои слова против его слов.

Дэвид хорошо научил меня не высовываться, пока пригибал мою голову вниз, но были и другие — те, которым я рассказал позже — они настаивали на том, чтобы я вечно оставался в этой позе. То, что Дэвид сделал со мной и с этим мальчиком, оставалось невидимым, предметом, который окружающие попросту не хотели обсуждать. Я взял себе способность быть невидимым, а заодно отдал свой голос.

* * *

— Тебе не должно быть страшно, — сказал отец, глядя мне в глаза. — Эти люди — такие же, как все остальные. Просто они попались.

Мы оба вышли из пикапа. Я крепко сжимал пакет с «M&M’s».

— Мне не страшно, — сказал я, слово будто лязгнуло, распахиваясь наружу. Стра-ашно.

Отец щелкнул брелоком, и пикап хрюкнул рядом со мной, вспыхнув бесполезными фарами. Ради этого случая отец приоделся, он был в светлых джинсах и белых теннисных тапочках, в темно-синей рубашке навыпуск, седеющие черные волосы шевелил случайный бриз, который проскальзывал между горами у нас за спиной. Поскольку многие заключенные были бедны, и им не повезло в жизни, отец не хотел надевать ничего слишком дорогого, создавая у них неправильное впечатление. Он не был Джимом Бэккером[12]. Он не хотел от них денег. Он хотел, чтобы их души были в безопасности и в покое на небесах.

Я стоял рядом с ним в черной футболке «Легенда Зельды», потрепанных джинсах и шлепанцах. Я раскопал эту футболку прошлым вечером на дне старого шкафа после того, как два часа ехал домой из колледжа. Хотя я уже больше года не притрагивался к компьютерным играм, «Зельда» казалась правильным выбором. Линк, молчаливый главный герой, был мастером пробираться в темницы и решать загадки. Я нуждался в нем сейчас как никогда. Я следовал за отцом через черный асфальт. Мы шагнули в разделенную тень тюрьмы, и он повернул свои серебряные часы, пока перед ним не блеснула стеклянная поверхность, выжигая белый полумесяц на его щеке.

— Дикарь, должно быть, уже здесь, — сказал он, и полумесяц скользнул в ямочку на его подбородке.

Дикарем мой отец прозвал Джеффа, который мыл машины у него полный рабочий день и был одним из членов его молитвенного кружка. Я работал бок о бок с ним каждое лето, с тех пор, как отец стал заведовать дилерским центром, учился у него разбирать машины. Он учил меня замечать малейшие недостатки в подержанных машинах: пыльное пространство между поверхностью спидометра и его стеклянной крышкой, крошки в промежутках между передними сиденьями и приборной панелью, размягченные внутренние контуры карманов на задних сиденьях. Он учил меня, что подробности важнее всего. Людям хочется верить, что кто-то обращает на них внимание, что кто-то достаточно заботлив, чтобы копнуть поглубже.

Когда мой отец впервые встретил Дикаря, волосы его были длинными и сальными, зализанными назад, как у грызуна, и его речь сливалась в липкую кашу. После того, как отец привел Дикаря к Господу, преклонив колени вместе с ним в своем кабинете, имя осталось, как ироническая, неподходящая кличка. Дикарь вряд ли уже был диким.

Из нас с ним получилась хорошая команда. Когда мы работали вместе, он брал на себя химикаты, а я — шланг для мойки. Когда мы встречали безнадежное пятно, каждый из нас по очереди оттирал его тряпкой, обращая внимание на то, что пропускал другой. Однако, в отличие от меня, Дикарь был способен отчистить самого себя, использовать свои навыки, чтобы укротить свое прошлое, каким бы оно ни было. Он нашел путь из тьмы — сделал стрижку, прикрыл свои татуировки длинными рукавами, научился четкому произношению — и это привело его к тому, чтобы учить заключенных следовать той же тропой.

Он показался через несколько минут, короткие волосы были зачесаны на косой пробор с помощью щедрой порции какого-то вещества.

— Извините, я опоздал, — сказал он, часто дыша, лицо его было потным. — Пришлось вернуться за Библией.

Он поднял черную Библию короля Иакова, обмахивая ей лицо. Он никуда не ходил без нее, новообращенный христианин, «голодный до слова Божьего», как определял это мой отец. Насколько я мог сказать, он ничего не знал о моем положении. Отец, казалось, подтвердил это взглядом, в котором читалось: «Может быть, ты здесь из-за своего греха, но тебе нет нужды это признавать, нет нужды позволять еще кому-то узнать о нашем позоре».

— Бог сегодня утром не тратил времени зря, — сказал Дикарь, вытягивая шею, чтобы взглянуть в небо, кадык его дернулся. — Прекрасный денек получился.

Я проследил за его взглядом. Стайка перистых облаков распадалась над горными пиками, лениво кувыркаясь в тропосфере. Был один из тех дней, когда кажется, что чернота космоса еще сильнее давит на атмосферу, придавая небу более насыщенное свечение, незаметное, пока глаз не решится раскрыть его глубину.

— Это зрелище Божьего отдыха, — сказал отец. — И на седьмой день Он отдыхал.

— А нам отдыхать не придется, — сказал Дикарь, показывая на вход в тюрьму. — Бог создал этот мир, и теперь мы должны убедиться, что не разрушим его своим грехом.

Мы втроем вошли в металлическую дверь тюрьмы. Отец нажал маленькую красную кнопку в центре металлической коробки и назвался. Он повернулся к нам, прочищая горло.

— Готовы спасти несколько душ? — спросил он.

— Все утро жду не дождусь, — сказал Дикарь.

Откуда-то у нас над головами послышался звук видеокамеры, которая поворачивалась к нам. Мы втроем подняли головы, глядя на линзу увеличителя. С этой высокой точки обзора наши лица, должно быть, составляли треугольник, а мое было в нем дальней вершиной.

Дверь ожила со звуком — будто послышался зуммер в компьютерной игре. Отец распахнул дверь. Я последовал за ним и за Дикарем в прихожую, холодок кондиционера отозвался потрясением на коже, и я ждал, когда зажужжит, открываясь, следующая дверь. Мы стояли в тесной металлической коробке, будто в лифте, маленькое окно выходило на пустую зону стойки регистрации.

— Вот так, все мы на одной странице, — сказал отец, его голос внезапно разнесся эхом. — Каков единственный стих, за который заключенные не получат конфет?

Я распрямил плечи. На этот раз я не колебался с ответом.

— Иоанн, 11:35.

Это был стих, который каждый баптистский ребенок пытался «выучить наизусть» по крайней мере раз в жизни, обычно, когда его в первый раз просили что-нибудь процитировать в библейской школе, и обычно из-за того, что он был таким коротким. Отец не хотел, чтобы заключенные ленились читать Библию и учили такой простой стих: он хотел, чтобы как можно больше слов Божиих вошло в их головы. Иисус плакал: два простых слова, которые преследовали меня. Я не плакал с той ночи, когда мама привезла меня из студенческого городка — с тех пор, когда я глядел на высоковольтные провода, нырявшие между бледными звездами, думая лишь о том, что скажет отец, когда узнает, и провода нанизывали на себя созвездия, которые я не мог назвать. Я не собирался в ближайшее время плакать снова. Когда я видел мужчину, плачущего в церкви, мне казалось, он собирается сдернуть кожу с лица, вывернуть ее наизнанку, чтобы каждый увидел его второе, тайное «я». Неделями после изнасилования каждый раз, когда мне хотелось заплакать, я щипал себя, достаточно крепко, чтобы сосредоточиться на боли. Я не собирался давать кому бы то ни было еще одной возможности увидеть мою слабость.

Отец обернулся ко мне, его ореховые глаза во флуоресцентном свете вспыхнули зеленым. Дверь зажужжала, отпираясь перед нами, но он не двинулся.

— Правильно, — сказал он, поднимая руку, чтобы хлопнуть меня по спине. Я невольно вздрогнул, и его рука застыла. — Правильно, — повторил он, открывая дверь.

Дикарь и я прошли с ним к первому столу. Офицер полиции с наполовину изжеванной сигарой в уголке рта кивнул нам и пропустил в следующую дверь, которая тоже зажужжала. Это была маленькая тюрьма в маленьком городе на плато Озарк, и надзиратели хорошо знали моего отца. Не требовалось доставать документы, не требовался обыск.

— Старайся держаться хотя бы в пяти футах от камер, — сказал отец. — И не слушай, если некоторые из них будут ругаться на тебя.

Он сделал мне знак войти первым. Я кивнул. Я хотел доказать, что я такой же смелый, как он. Хотел доказать, что могу измениться. Дверь открой, увидишь людей.

* * *

Коридор внутри был темным. Темным, но, может быть, лишь потому, что мы только сейчас пришли с солнца. Неоновые пятна закручивались в арку поперек пути, выглядывали вдоль краев мрачных камер. Фосфены, называл это учитель биологии в старшей школе, когда я засыпал на его уроке. Ну как, понравился визит к фосфенам? Той ночью, когда Дэвид заставил меня прийти к нему на койку, я видел их сотнями: розовые, желтые, оранжевые завитушки, скользившие, как конькобежцы, у меня между веками. Иногда это называют «тюремное кино», продолжал учитель биологии. Феномен, который проявляется, когда часами глядишь на голые стены — в моем случае, я глядел на голую стену спальни с парой ножниц в руке, надеясь, что решение придет само, что Бог напишет мне ответ Своей бесплотной рукой, как царю Валтасару в Ветхом завете.

Я держался ближе к стене, плечо ныряло в прогалины между белыми бетонными блоками. Иногда я различал бледную вспышку улыбающегося лица, располосованную темными металлическими прутьями. Никто из заключенных, казалось, не шевелился. Никто не говорил ни слова, кроме случайного: «привет» или «рад тебя видеть». Я держал руку с конфетами подальше от них, боясь, что они могут выхватить пакет через решетку, хотя все они казались даже чересчур вежливыми.

Я слышал позади эхо шагов отца, но не оборачивался, боясь, что он распознает страх в моих глазах. На прошлых выходных, когда я приходил к нему в дилерский центр, отец поднял кулак, чтобы ударить меня, в минуту, когда встретились наши взаимные страхи перед моей сексуальностью. Я отпустил при всех в шоу-руме какую-то шутку, что-то о том, как он не хочет казаться слабым перед покупателями, что-то, что я не мог вспомнить в ту минуту, когда он притащил меня в кабинет и угрожал мне кулаком. В следующий момент его лицо наполнилось ужасом, узнаванием — он сейчас был готов сделать то, что его отец когда-то делал с ним — и он разжал пальцы, извинился, глядя все время вниз, на ковер. Сделай это, подумай я. Сделай, и я свободен. Сделай, и мне не придется больше любить тебя. Но он ничего не сделал. Слеза показалась в уголке его глаза, стекла по щеке до ямочки на подбородке, и все. Была ли эта слеза по его сыну-гею или по нему самому, я не мог сказать. Больше всего я был благодарен, что он не начал плакать.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он дрожащим голосом. — Мы найдем для тебя специалиста.

Я напомнил себе, что сознательно он не подвергнет меня опасности — что, несмотря ни на что, он решил разжать кулак — и я слегка расслабился в этом темном коридоре. Мой отец был тем самым человеком, на которого можно положиться среди толпы, если случится что-нибудь чрезвычайное. Когда я был младше, он осматривал каждую карусель на окружной ярмарке, прежде чем мне позволялось сесть на какую-нибудь из них. Пока я несся на кружащейся карусели, мои ноги болтались в воздухе, летний воздух щекотал под коленками, я видел его серьезное лицо, неподвижную точку в вертящемся мире, и глаза, прикованные к болту над моей головой. Казалось, он всегда стоял позади, присматривая за мной. Колледж заставил меня оторваться от него, от того, чему учили он и церковь, и я был сурово наказан. Болт расшатался, и я рухнул туда, где Дэвид легко смог пригвоздить меня.

— Прошу прощения, — сказал полицейский с сигарой, двигаясь мимо меня. Он сплюнул табачные крошки в пенопластовую чашку, которую держал в руке. Катапультировавшись с его губ, они казались крошечными темными конфетти. В другой руке он держал большое медное кольцо, на котором висели ключи — казалось, их были сотни. Его пальцы быстро прошлись по нескольким ключам, пока он не нашел правильный, тогда он воткнул ключ в дверь на краю коридора, рывком открывая замок.

— Подожди здесь, — сказал отец, двинувшись мимо меня, направляясь вместе с полицейским в ту часть помещения, где большая группа заключенных ждала в одной большой камере. Офицер с отцом обогнали Дикаря и меня, чтобы убедиться, что все готово к службе. Каждый раз, когда отец посещал заключенных, ему приходилось сначала по меньшей мере десять минут успокаивать их, просить, чтобы они выключили телевизор в углу камеры и прекратили перебранку.

Сквозь открытую дверь я мог разглядеть и женскую камеру на другом конце большого зала, фигуры нескольких из старших женщин, которые отодвигались от решетки, пока проходил отец, смущенные гримасы овладевали их лицами, пряди длинных волос вяло падали на плечи.

— Твой старик когда-то проповедовал и этим женщинам, — сказал Дикарь, опираясь о стену.

Дверь со стоном захлопнулась перед нами, звякнула щеколда.

— Что случилось? — спросил я. — Почему он перестал?

— Они стали слишком наглыми, — сказал он. — Они предлагали ему услуги, если ты понимаешь, о чем я.

«Ты не знаешь, каково это — быть с женщиной».

— И что он сделал? — спросил я.

— Знаешь, каким твой отец бывает, — сказал Дикарь, оглядывая камеру напротив нас. Человек внутри, казалось, не слушал: он лежал на спине, черты его лица были прикрыты локтем. Как я позже узнал, здесь содержались самые тяжелые случаи.

— После этого он старался еще больше, — продолжал Дикарь. — Проповедовал так, как я еще не слышал.

— Он изменил их?

Дикарь покачал головой.

— То, что эти женщины ему потом говорили, — сказал он, — я не могу повторить с чистой совестью.

Я задался вопросом, когда мой отец рассказал об этом Дикарю. Обменялись ли они на мгновение блаженными взглядами, историями о женщинах, с которыми они были, мелкими проступками, которые чуть не привели к падению? В тот единственный раз, когда отец взял меня в ресторан «Hooters»[13] — примерно тогда началось мое половое созревание — я так скашивал глаза, глядя на официанток, все время упираясь взглядом в их туфли, что он, должно быть, принял это за фут-фетиш. «В женщине есть много деталей, которыми можно восхищаться», — сказал он, как будто мы говорили о его «хот-родах». Больше мы никогда туда не ходили.

— В конце концов он отошел от этого, — сказал Дикарь. — Иногда люди бывают просто неисправимыми.

Несколько месяцев спустя — этот жест шокирует наш приход — мой отец получит от тюрьмы разрешение поженить двоих заключенных, которые знали друг друга до заключения, доказывая, что мужчина еще может в каком-то качестве достигнуть женщины, что его священная церемония может вывести некоторых из них на прямой путь. Он будет стоять спиной к большому клену, цитировать Первое послание к коринфянам — любовь долготерпит, любовь милосердствует — позволит другим заключенным провести краткий прием в этой большой камере и устроить этой ночью супружеский визит. Брак не знает границ — казалось, говорил он этим жестом — пока он священен в глазах Бога. После этой церемонии он заслужил еще больше уважения, чем уже имел, вдохновляя многих женщин-заключенных преклонять колени на бетонном полу и молить о том, чтобы Иисус вошел в их сердце.

Дикарь запустил руку в задний карман джинсов. Когда он вынул ее, то держал несколько разноцветных брошюр. Он протянул стопку мне.

— Сейчас мы просто вручим это женщинам и будем надеяться, что они выучат что-нибудь из послания Христова.

Я взял пакет с «M&M’s» под мышку, взял листовки и полистал толстые страницы — яркий красный с золотым шрифт «Comic Sans» блестел передо мной в смутном свете. Я пролистал буклет до конца, там была акварельная иллюстрация, изображавшая небесные владения с одной большой улицей из блестящего золота, простиравшейся впереди прямой тропой. «ЕСТЬ ЛИШЬ ОДИН ПУТЬ, ЧТОБЫ ВОЙТИ В ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ, — гласил буклет. — И-И-С-У-С».

Я видел эти брошюры, лежавшие по всему дому, каждый раз, когда приходил, их становилось все больше и больше, они загромождали наши конторки, столы, сиденья стульев. Когда я снова уходил в колледж, отец настаивал, чтобы я взял немного, просто на случай, если найду возможность послужить какому-нибудь пропадающему студенту. Самое большее, что я сделал — оставил несколько брошюр на держателе для туалетной бумаги в туалете при библиотеке. Однако, покидая кабину, я представлял, как незнакомцы листают эти страницы, как их отпечатки пальцев смешиваются с моими; меня охватывала дрожь, когда я сознавал, что это случается в самые уязвимые их минуты, пока джинсы свисают над их лодыжками. Как и отец, я знал кое-что об искушении. Лучшим выбором в этом случае казалось отбросить брошюру и идти дальше. Со временем решение могло прийти само.

— Знаешь что? — сказал Дикарь, запуская руку в те воображаемые волосы, которые уже не покрывали его голову спутанной сальной массой, а он, как всегда, об этом забыл. — Мы должны вручить несколько брошюр, пока ждем твоего отца.

— Звучит неплохо, — сказал я, кладя брошюры в карман. Слова казались пустыми, но я был обязан их сказать.

— Неплохо, — отозвался эхом Дикарь. — Мы можем пойти в разные стороны, поговорить с некоторыми и встретиться здесь.

— Неплохо, — сказал я.

Он повернулся. Он сразу поверил в меня: я был сыном своего отца. Этот путь разворачивался прямо у меня под ногами, до самого края позолоченного Божьего трона. Дикарь, должно быть, считал, что мне повезло: ведь я пропустил так много ступенек.

Я смотрел, как он идет по коридору в направлении входа. Он перешел в примыкающий коридор, и я остался один.

Я пролистал брошюру к началу. «Вы потерялись?» — спрашивала она. Там был изображен маленький мальчик с каштановыми волосами, который стоял посреди плохо освещенной улицы. Опершись на фонарь, на расстоянии стояла фигура в темном плаще, сам Сатана, с внешностью мультяшного злодея, изогнутой тростью и острым красным хвостом, выскальзывающим из-под плаща. Несмотря на угрожающий вид, Сатана казался одиноким, стоя на своем изолированном клочке тьмы.

* * *

Был только один год, когда я не чувствовал себя одиноким. Мне было двенадцать лет, возраст, когда баптисты-миссионеры говорят, что ты рождаешься заново, тот момент в жизни каждого истинно верующего, когда ты принимаешь Иисуса Христа как своего личного спасителя и клянешься быть христианином до конца своей жизни. Хотя это чувство поблекло с тех пор, как я был маленьким ребенком, я все еще чувствовал всеохватную любовь Бога, исходящую откуда-то глубоко из-за солнечного сплетения. Это чувство поднялось там однажды ночью, когда я лежал на своей нижней койке и чувствовал, что я не заслуживаю того, чтобы жить. Это было после того, как наш проповедник произнес пламенную речь о том, как христиане должны смириться перед Господом, как мы должны осознать, насколько мы злы и мелки с той минуты, когда покидаем чрево матери. Этой ночью в той пустой гулкой комнате моего ума, которая всегда была отведена под мелочные дневные размышления, я спросил: «Любим ли я?» Ответ пришел в форме физически ощутимого горения, которое путешествовало по всему телу, заставляя дрожать конечности. В эту минуту я любил ощущение простыней на спине. Я любил прохладность коврика под пальцами ног, когда я встал. Я любил каждое лицо, которое когда-либо видел, каждый его недостаток и морщинку. Я закрыл лицо руками и плакал от радости. Прося любви, я отдавал ее себе и другим. И в то же время я верил, что Бог даровал мне эту способность. Однако когда я рос, а любовь уже не приходила ко мне так просто, я начал задаваться вопросом, не было ли это чувство обычной галлюцинацией. В конце концов, эта любовь не подвергалась испытанию. Любовь могла со временем или расцвести, или увянуть, стать источником чудес или памятной болью.

* * *

Я поднял глаза и увидел заключенного, сидевшего с прямой спиной напротив меня на своей койке. Он наблюдал за мной. Он, должно быть, слушал нас все это время. Он был немолод, седые волосы спускались на уши. Полумесяцы морщин оставили неизгладимые следы вокруг его глаз, и длинные руки падали между коленями, как вялые лозы винограда.

— Привет, — сказал я. — Как вас зовут?

Человек кивнул, его глаза все еще наблюдали за мной. Я пытался не следовать взглядом вдоль его руки, пытался не смотреть на легкий уклон выпуклости между его ногами. Слишком знакомо все это было — то, как он сидел на койке. Я чувствовал, как что-то переворачивается у меня в груди, какой-то скрытый карман с гневом, о котором я до этого забывал.

— Откуда вы? — спросил я. Это был глупый вопрос. Заключенные все были местными. Большинство из них родилось и выросло в этом городе.

Человек закашлялся и сморгнул.

— Что у тебя там? — спросил он, его голос звучал как сухая погремушка. — Конфеты?

— Да, — сказал я, держа перед собой пакет с «M&M’s». Маленькие шарики пересыпались на одну сторону. — Но еще у меня вот что есть.

Я порылся в кармане штанов и вытащил скомканную пачку брошюр, шагнул ближе, протягивая их человеку, чтобы тот посмотрел. Я не касался решетки, боясь, что от малейшего нажатия она искрошится.

Он перевел взгляд с моих рук на мое лицо, с одного на другое, будто решая, что опаснее. Взгляд, наполненный страхом, прошел между нами. Пока его глаза наблюдали за мной, я думал обо всех дверях, которые удерживали этого человека от того, чтобы видеть Озарки снаружи, видеть, как туман розовыми ленточками каждое утро поднимается над пиками. Неудивительно, что брошюры моего отца были такими действенными — яркие улицы были стилизованной мечтой о внешнем мире.

— Я знаю, что это такое, — наконец сказал человек. — Твой папаша уже уйму времени пытается вручить мне хоть одну.

— А, — сказал я. Я отвел взгляд, но глаза снова вернулись к койке. Я не мог ничего поделать.

— Твой папаша повернут на таких вещах, — сказал он. Потом немного помолчал. — Если я возьму одну, ты мне дашь «M&M’s»?

Мои глаза привыкли к полумраку; я мог уже разглядеть слабые попытки этого человека украсить свою камеру: несколько рисунков желтым карандашом на стене, которые казались детскими, поблекший календарь, открытый не на том месяце, стопка писем в углу его стола. В отличие от большой мужской камеры, где мы с отцом должны были раздавать конфеты, здесь не было телевизора, чтобы отвлечь его. Может быть, он совершил какое-то насилие. Может быть, убил человека, напал на женщину.

— Если вы сможете процитировать два стиха из Библии, — сказал я, — я дам вам горсть.

Беспокойные морщины на лице человека обозначились резче, глаза глубже ушли под нахмуренный лоб.

— У меня нет Библии, — сказал он.

— Вероятно, у моего отца есть, в той комнате, — сказал я. — Я быстро принесу вам, и вы сможете найти два коротких стиха. Это будет легко.

— А если я скажу тебе, что читать не умею?

Я посмотрел на стопку писем на его столе. Есть ли кто-нибудь, кто читает их ему, или он просто лжет, не заботясь о том, чтобы скрывать свою ложь?

— Может быть, я смогу прочесть их вам, — сказал я, — и вы сможете их повторить.

— А если я скажу, что у меня плохая память?

Горло сжалось. Я закрыл глаза. Левая ладонь вверх. Дышим. Опускаем левую ладонь. Человек продолжал наблюдать за мной со своей койки. Дышим. Все, что надо сделать — вручить этому человеку брошюру и уйти. Это самое меньшее, что я могу сделать. Не говори себе: «Поверни левую руку». Осознанность — это все.

— Почему бы вам просто не взять одну брошюру? — спросил я. — И мы сможем снова поговорить на следующей неделе.

— Нет, — сказал человек. Это слово между нами было тверже стали. Я больше не давил на него.

Больше я ничего не мог сделать. Когда через несколько минут вернулся мой отец, я спрятал поражение за улыбкой.

* * *

Были подробности, которые я иногда забывал, в той ночи, когда отец поставил мне ультиматум. Воспоминания рассеивались, а потом в неожиданные моменты возвращались. Когда я ждал возвращения отца в тюремном коридоре, и брошюры липли к моей потной руке, а я глядел на участок голого бетона над выходом, я вспомнил самое худшее из той ночи.

Было чуть позже полуночи. Я шел на кухню, чтобы выпить стакан воды. Я задержался перед щелкой света между косяком двери и дверью спальни отца.

— А как насчет доктора? — прошептала мама, в ее руке лежала трубка беспроводного телефона. Отец сидел рядом на краю кровати, глядя на ковер. Я понятия не имел, кто мог быть на проводе, с кем они могли говорить обо мне.

— Ты не думаешь, что это может быть из-за гормонов? — спросила мама.

— Это не из-за гормонов, — сказал отец. — Парню не нужен доктор. Все, что ему нужно — больше читать Библию.

— Откуда ты знаешь? — спросила мама, прикрывая трубку. — Откуда ты знаешь, что ему нужно? Может быть, ему нужен доктор.

В эту минуту мама подняла глаза. Я не мог сказать, видела ли она меня, но она передвинулась на кровати, скрываясь из моего поля зрения.

Я прошел на кухню и глядел на половинку луны за окном, пока ее отражение скользило по нежной ряби озера, совсем не готовый к тому, что ожидало впереди.

* * *

После тюрьмы, после того, как я ушел от неверующего и бродил по коридорам с нераскрытым пакетом «M&M’s», я начал ждать встречи с таинственным доктором, разговор о котором услышал между родителями. Хотя я понятия не имел, что этот доктор может для меня сделать, и не спрашивал родителей, назначили ли они встречу, я надеялся, что это испытание могло пройти легче, чем другие до этих пор. Я стал ждать, думая о том, как игла уколет мою кожу, как кровь польется в пробирки с наклейками, и тогда появится что-то конкретное, объясняющее, что со мной не в порядке или почему я не могу выполнять простейшие задачи: всего лишь переправить что-то из рук в руки, передать Слово Божие от человека к человеку. Может быть, моя мама была права. Может быть, что-то не в порядке с моими гормонами. Может быть, это гормоны делают меня недостаточно мужчиной. Я не выдержал испытания отца в тюрьме, хотя он даже не спросил меня о брошюрах, и я не был уверен, знал ли хоть один из нас, каким был критерий прохождения. Может быть, нечто похожее на улыбающееся лицо Дикаря, когда он пришел назад с пустыми руками, но вооруженный историями о тех, кто вежливо брал его брошюру в руки, говорил, что прочитает до следующего посещения. Я не узнал ничего, что не знал бы до визита в тюрьму.

* * *

Прошла неделя. Мои родители посетили брата Стивенса, когда я был в колледже, обсуждая, может ли существовать исцеление в моем состоянии. Он знал удивительно мало о том, как функционирует «Любовь в действии», но, похоже, думал, что это лучшая организация в своем роде. Зонтичная группа экс-геев, «Exodus International», рекомендовала ему эту организацию, и при стойком одобрении фундаменталистской христианской группы «Внимание к семье» мои родители купились. ЛВД была старейшим и самым крупным в этой стране терапевтическим учреждением с проживанием для экс-геев. Если уж они не смогли бы превратить меня в натурала, никто бы не смог.

Чтобы подготовить меня к терапии, в ЛВД хотели, чтобы я посетил несколько сеансов у психотерапевта, одобренного персоналом. Мама привезла меня в Мемфис в начале каникул Дня Благодарения, чтобы посетить один из этих сеансов. Кабинет терапевта примыкал к ЛВД, но нам не позволялось войти в учреждение, пока я не завершил процесс регистрации, который занимал несколько месяцев до окончательного одобрения. В кабинете консультанта я исповедовался — как я узнаю потом, это было моей первой Моральной Инвентаризацией — описывая свои однополые привязанности туманным, лишенным сексуальности языком, пропуская все о Дэвиде, но включая сексуальные фантазии — столько, сколько я мог вспомнить. Когда консультант спросил меня, были ли у меня отношения, я рассказал ему о Хлое, о том, каким виноватым я себя чувствую, потому что умалчивал и тем самым лгал ей.

— Она могла бы помочь тебе в твоей борьбе, — сказал консультант. — Если бы ты рассказал ей правду, и оба вы исповедались перед Богом, вы могли бы иметь общее будущее.

Я не мог сказать ничего в ответ. Я хотел сказать ему, под каким давлением я чувствовал себя, как мы с Хлоей чуть не занялись сексом, чтобы исцелить мое состояние, но я боялся, что дальше он просто начнет говорить мне о том, что я сделал не так. Я замолчал, и консультант использовал это как возможность для проповеди о необходимости истинного покаяния. Когда время истекло, мама спросила, может ли она поговорить с ним наедине, и, когда она вышла из кабинета, ее глаза были мокрыми и красными. Я знал, что он ей что-то рассказал, и это окончательно убедило ее.

Когда мы были в машине, она сказала:

— Мы будем идти шаг за шагом. Мы переберем все возможности.

Всю дорогу до дома мы молчали.

* * *

В воскресенье перед тем, как кончались каникулы, мой отец был в настроении, которое посещало его нечасто. Была почти середина дня, но он все сидел на своей кожаной кушетке в камуфляжных боксерах и белой футболке с треугольным вырезом, закинув одну бледную ногу на стеклянный кофейный столик. Его взгляд был прикован к телевизору, где молодой Клинт Иствуд щурил глаза, окруженные мелкими морщинками, на пустынный пейзаж и готовился отбыть в неведомое. Клинт всегда был метким стрелком и никогда не промахивался. Это было видно по его глазам.

Я протиснулся мимо отца, чтобы взять ключи от машины со стола. Хотя мне больше не приходилось работать на мойке, я часто уходил пораньше, чтобы проветрить голову перед службой.

— Он ничего не боится, — сказал отец.

— Что?

— Клинт, — сказал он. — Он выходит прямо на линию огня.

В тюрьме, две недели назад, мой отец проповедовал, как важна смелость. Настоящие мужчины, говорил он, не боятся показать свои чувства. Настоящие мужчины следуют за Иисусом. Когда я сидел рядом с ним, передавая сквозь решетки «M&M’s», я думал: Иисус плакал. Единственный стих, который он не советовал им учить наизусть, хотя он так хорошо подходил к его проповеди. Такой простой, емкий стих, на первый взгляд, но в каждой частичке своей не менее трудный для толкования, чем любой другой.

— Мы должны на этой неделе что-нибудь узнать насчет доктора, — сказал он. — Не беспокойся.

Я направился на кухню, где мама протирала участок плитки у двери.

— Привет, милый, — сказала она. — Проходи.

Я не мог уйти, не спросив ее, что имел в виду отец, говоря о докторе.

— Что мы узнаем, — спросил я, — к концу недели?

Она подняла глаза.

— Доктор Джули на рождественских каникулах даст тебе кое-какие тесты, — сказала она. — Кое-что насчет уровня тестостерона. И тогда мы будем исходить из этого.

Доктор Джули, наш семейный врач, — это была та женщина, которую я посещал последние пять лет. Она всегда знала, как сделать так, чтобы мне было удобно, зачитывая мою карту и небрежно цитируя длинный перечень причин и следствий. Я почувствовал себя лучше, зная, что это «кое-что», по крайней мере, будет исполняться ею.

Тем утром я покинул дом в оцепенении. Я почти не заметил, когда мои родители вошли в церковь. И едва ли слышал хоть слово из проповеди брата Стивенса.

А когда я ехал обратно в колледж, в тот же день, набив желудок жареной картошкой, пюре и подливкой с церковного обеда вскладчину, Озарки с каждой стороны погружались в равнины, и я чуть не упустил рыжеватый отблеск, прочертивший свой путь к шеренге сосен, скользнувший на периферийном зрении, как пятно темного света. Я не старался специально собраться с духом, но это событие так и не повлияло на меня. Всего секунду назад из-за этой лани я мог покатиться кубарем к острой гранитной стене на краю дороги. И все же образ, промелькнув, все еще оставался в моем сознании: лань в нерешительности, одна нога зависла над недобрым асфальтом — она заблудилась, вышла из своей естественной среды и сама испугалась того, куда завели ее ноги.

II

Вне контекста политической войны между верой и разумом соглашения с более тонкими нюансами могут быть спокойно предприняты.

Дженнифер Михаэль Хехт. Сомнение.

Правила сами по себе пусты, содержат насилие и незавершенность; они безличны и могут быть склонены к любой цели. Успех в истории принадлежит тем, кто способен ухватить эти правила, заменить собой тех, кто пользовался ими, притвориться, что хочет их усовершенствовать, перевернуть их значение и направить их против тех, кто изначально навязал их.

Мишель Фуко. Язык, контрпамять, практика.

МЕЛЬЧАЙШИЕ ПОДРОБНОСТИ

Каникулы на День Благодарения закончились, я вернулся в колледж, а моя мама весь день мыла тарелки. Только что прибыло письмо, но она слишком боялась перебирать пачку писем. Благодаря телефонному звонку, который сделал брат Стивенс от лица моих родителей, они с отцом теперь в любой день ожидали ответа из «Любви в действии». Кроме того, они назначили на рождественские каникулы мою встречу с доктором Джули, чтобы проверить мой уровень тестостерона. Они предпринимали все возможные шаги для моего исцеления, но мама ощущала, что все идет слишком быстро. Всего несколько месяцев назад она даже не знала, что есть какие-то проблемы. Полгода назад казалось, что ее единственный сын нашел девушку своей мечты. Если бы только она могла все замедлить, получить возможность отдышаться, поразмыслить чуть яснее! Брат Стивенс привел все в движение слишком быстро, сказав моим родителям, что действовать нужно скорее, иначе я впаду в еще больший грех, пребывая там, в колледже.

Мама высушила руки под сушилкой. Она сделала глубокий вдох и прошла к пачке конвертов, перебирая их, пока не нашла конверт из ЛВД. Разорвала его и вынула глянцевую брошюру, провела мокрым пальцем по свежевыбритому подбородку паренька, который показался ей знакомым. Когда она убрала палец, его лицо как будто исказилось. Краски поблекли. Шея выгнулась и вздулась. Нос увеличился вдвое. Но глаза были те же самые, завораживающе зеленые.

— Первое, что я заметила, — его глаза, — скажет она мне потом, через девять лет после того, как я побывал в ЛВД. Понадобится целых девять лет, прежде чем кто-то из нас почувствует достаточно уверенности, чтобы перебирать воспоминания, искать то, что мы решили оставить за спиной. Целых девять лет, прежде чем мы сможем говорить о том, что случилось, не вступая в замкнутый круг вины и сомнений в себе. Она будет глядеть на поверхность блестящего черного диктофона, лежащего между нами, и просить, чтобы ее поняли, чтобы ее слова были записаны, а я буду сидеть на другом конце стола, сложив руки на коленях и думать: «Вряд ли когда-нибудь дойдет до большей неловкости». Я заставлю себя выслушать эту историю с ее стороны, слушать ее голос среди гула болезненных воспоминаний, которые казались мне зарытыми навсегда.

— У него были такие грустные глаза, — скажет она. — Они взывали ко мне.

— Не торопись, — скажу я.

— Я хотела спасти мальчика на этой картинке. Я хотела спасти тебя. Но не знала, как.

Так много лет назад, стоя на кухне, в день, который должен был стать самым обычным, она представляла, что загнанные глаза этого мальчика — его настоящие глаза, способные выглянуть из-за красной рамки его портрета. Глаза его души, Дориан Грей наоборот, глаза, которые становились все более добрыми, а не зловещими, чем больше она на него смотрела. В те месяцы, которые оставались до ЛВД, она прочла «Портрет Дориана Грея», по моей просьбе, после того, как я впервые пережил в обольстительном языке Уайльда оправдание той чувственной стороны, которая открывалась передо мной во время первого года в колледже, за годы до того, как я узнал, какой вес имела эта книга в истории ЛГБТ-литературы. Стоя там, на своей кухне, она представляла этого мальчика, этого Дориана наоборот, который глядел сквозь следы ее пальцев, сквозь ее стоявшую фигуру, на кухню, заполненную вещами, в которых он мог бы узнать знакомые реликвии дома, где проходит здоровое детство: стопка тарелок на белом керамическом подносе, открытая пасть посудомоечной машины «Frigidaire», только что подметенный участок плитки, ограниченный деревянным плинтусом, кремового цвета ковер в примыкающей комнате. Она представляла себе такого же мальчика, как на брошюре — баки подстрижены над самыми мочками ушей, рубашка с пуговицами на воротнике и белым круглым вырезом, чувственные загнутые ресницы, защищающие его глаза от того, чтобы сразу увидеть слишком многое в этом мире — и представляла, что он мог бы найти в этом доме ощущение покоя. Здесь был порядок и чистота. Здесь были ее вымытые руки, горячая вода, которой она позволяла свободно течь по своим тонким пальцам, пока кровь не приливала к коже. Что же еще, думала она, нужно было этому мальчику? Если он вышел из такого же дома, то как дошло до того, что он попался в эту брошюру с красной рамкой, окруженный портретами погрязших в грехе, духовных калек, хронически зависимых?

Она подошла к кухонному столику в углу комнаты. Когда она проходила мимо раковины, на поверхности верхней тарелки вздулся мыльный пузырь, тот, который секунду назад, должно быть, удерживал дрожащее отражение ее фигуры, стоявшей в ночной рубашке с цветочками.

— Я помню мыло, — скажет она потом мне, вглядываясь в диктофон между нами. — Странно как-то. Но все это было странно.

— Не торопись, — снова скажу я.

— Я помню мельчайшие подробности.

Такие, как капля воды, стекавшая по ее голой веснушчатой руке. Как солнечный свет, ударивший под таким углом, чтобы от этой капли появилась золотая мерцающая полоса. В тот день она смахнула пятнышко прохладного мокрого света со своей руки. Она пригладила страницы брошюры на поверхности стола и села. Да, черты лица у этого мальчика и у меня были почти одинаковыми. Она почувствовала, что у нее кружится голова. Она видела, будто в бесконечных змеящихся отражениях двух зеркал, друг против друга, еще одну мать, которая вглядывалась в этот портрет мальчика, казавшегося знакомым, и эта мать, в свою очередь, представляла себе кого-то вроде моей матери, которая делал то же самое, и все эти матери хором спрашивали: «Что же еще нужно было этому мальчику?» Она ждала, пока головокружение не пройдет. Она чувствовала такое раньше, в минуты, когда кто-нибудь в церкви заговаривал о жизни вечной, о вечном, без конца, пребывании в раю, она чувствовала усталость при одной мысли о вечности, обмахивала лицо ладонью и говорила: «Моя голова не может с этим справиться. Это слишком».

Мельчайшие подробности. Позднее утреннее солнце, свет которого падал на половину стола. Пылинки, вьющиеся спиралью, будто песчаные столпы. За раздвижными окнами — вода в полосках ряски, которая растекается у крутого берега, отделяющего наш участок от Озера Буревестников. Когда летом бывало много туристов, мама сидела на балконе, глядя, как моторные катера выписывают буквы V по воде, и побуждала волны придвинуться ближе. Однако в такие зимние дни, как этот, озеро оставалось тихим и спокойным, и большую часть дня она проводила внутри.

Она взглянула на другие портреты, потом с трудом добралась — шажок за шажком — до конца страницы. Одна девушка напоминала Дебби, ее подругу детства, тощую брюнетку, которая всегда закалывала свои кудрявые волосы заколкой, когда они вместе ходили в общественный бассейн, чтобы охладить ноги на мелководье и поглядеть на мальчиков. Другой, мужчина постарше, напоминал нашего бывшего семейного врача, доктора Китона, который всегда старался нагреть металлическую диафрагму стетоскопа, прежде чем прижать к маминой голой спине. Что они там делают? — подумала она. Что у них пошло не так? Но, конечно же, это не были ее знакомые. Разница гнездилась в их улыбках. Эти загнанные лица улыбались совсем по-другому, уголки губ растягивались за все нормальные пределы. Даже в самые счастливые ее минуты, даже на семнадцатом ее году, когда друзья и родные поворачивались на молитвенных скамьях, чтобы поглядеть на ее затянутую в кружева фигуру, плывущую по церковному проходу навстречу отцу, она никогда не видела таких улыбок. Позже она узнает, что это улыбка экс-геев. Когда мама увидит ее такой, как есть, эта улыбка будет ее преследовать следующие девять лет. Ей будет казаться, что она видна почти повсюду, даже на лицах горожан, которые она встречает каждую неделю, как будто целый мир все это время вел тайную экс-гейскую жизнь, а она и не знала. Когда она повернет в отдел бакалеи, шаткая тележка вырвется из ее рук, она подхватит ее — застывшие пальцы вцепятся в пластиковую рукоятку — в ту минуту, когда она почувствует, как эта улыбка обволакивает ее, словно только что в ее направлении взмахнули пистолетом. Такую власть приобретет эта улыбка над ней, над нами.

Она прочла слова, плавающие рядом с этими лицами.

«С тех пор, как я пришел сюда, Бог показал мне, сколько во мне эгоизма и страха, которые я держал при себе, загнанный в круг гомосексуальности».

«Когда я был здесь, я научился тому, что меня любят и принимают, даже несмотря на то, что я был вовлечен в сексуальную зависимость».

«Пребывание в ЛВД дало мне второй шанс в моей семье».

Все эти лица говорили о том, что казалось ей одновременно чуждым и знакомым. Чуждым — потому что она не привыкла к тому, как способен учрежденческий жаргон «Любви в действии» переоформить восприятие, пока даже самые сложные человеческие эмоции не будут разложены по ящичкам и снабжены ярлыками: «эгоизм», «страх» или «зависимость»; знакомым — потому что церковь, согласно своему замыслу, была разросшейся Божией семьей, потерянным племенем Божиим на земле, избранным числом тех, кто переживет вознесение, и такие слова, как «любовь» и «принятие», здесь употреблялись с каждой ежегодной дозой пресного хлеба, с каждым пластиковым наперстком виноградного сока.

Она отложила брошюру, скользнувшую по столу. Весь остальной стол был покрыт страницами из анкеты «Любви в действии», вложенной в тот же конверт, что и брошюра. На верхней странице значился логотип «Любви в действии», перевернутый красный треугольник, в центре которого было вырезано сердце.

— Даже тогда мне показалось, что это странный логотип, — сказала она мне потом. — Сердце вырезано, будто только это и нужно.

Я ощутил это, подумаю я, нажимая паузу на диктофоне, отматывая на несколько секунд назад, чтобы проверить, все ли мамины слова я записал. Вырезаешь то, что когда-то было дорого тебе, не обращая внимания на то, как перехватывает горло, стираешь подробности, которые хочешь забыть. Швырни первую половину истории в мусор, как мои преподаватели. Я растерял столько друзей за годы после ЛВД, годами обходился без разговоров со старыми бойфрендами, просто потому, что мне было так легко игнорировать свои прежние чувства. Я был таким бессердечным безо всяких усилий с моей стороны. На самом деле тем, кто побывал в ЛВД, бессердечность давалась легко, и мне даже не приходилось об этом задумываться. Фокус был в том, чтобы поверить: вырезать людей из твоей жизни — это необходимый шаг в твоем развитии. Как поля, которые поздней осенью долгими часами выжигали за окном гостиной в доме моего детства, и рыжая стена огня прыгала прямо к краю нашего участка: разгроми и выжги, чтобы оставить место посевам следующего года.

Так я и делал. Хлоя, Брендон, Дэвид, мои друзья по колледжу Чарльз и Доминика — и Калеб, студент со старшего курса, изучавший живопись, который так зачаровал меня в первый год обучения, первый парень, которого я поцеловал.

— Хватит на сегодня, — скажет мама, вставая из-за стола, подталкивая диктофон ко мне. Она встанет посреди этого поля, если это будет нужно, чтобы я заметил ее боль, и откажется уступать, даже когда огонь приблизится. Она будет ждать, пока к ней не присоединится мой отец.

СУББОТА, 12 ИЮНЯ 2004 ГОДА

Мармеладные мишки. Красные, желтые, зеленые, облаченные в пластик, а пластик облачен в пленку пыли. Никто месяцами не притрагивался к этим упаковкам. Я стоял, застыв, в коридоре «Conoco», пытаясь выбрать между мармеладными мишками и мармеладными червячками, внезапная и неожиданная потребность. Мама ждала в машине, но мы никуда не торопились, у нас еще оставалось два часа до церемонии рукоположения, и казалось, будто мы запланировали эту остановку, не сказав друг другу ни слова, словно на станции в пути между двумя мирами, в которых мы теперь обитали. Только сейчас, когда я глядел на конфеты, казалось, что простейшие решения приобрели бесконечную сложность, будто это был обед в камере смертников, а может быть, красная и синяя пилюли, после которых мы никогда не будем прежними. Я хотел вернуться в машину с правильной упаковкой мармелада, выбрав что-нибудь удивительное, что восхитило бы мою маму, и ее голос бессознательным скачком перешел бы в верхний регистр: «Я столько лет об этом даже не думала!» — только я уже не был так уверен, что достаточно знаю свою маму, чтобы удивить ее.

Я оставил мармеладных мишек висеть на металлическом пруте и прошел по коридору, стекло холодильника справа было таким холодным, что почти обжигало, яркие ярлыки вспыхивали на периферии зрения, металлические банки, подсвеченные перламутрово-белым фосфоресцирующим светом. Кассирша, пожилая женщина с курчавым белым «конским хвостом», выступала в роли часового, наблюдая за мной с того момента, как я вошел на заправку. Должно быть, этим утром я казался здесь неуместным: темно-синий блейзер и белая рубашка с едва заметными манжетами; брюки в тон; черные мокасины с отверстием для монетки в язычке — мальчик из колледжа, направляющийся в воскресную школу субботним утром, когда ему следует валяться на койке, глядя в телевизор, и даже, может быть, маясь похмельем.

Камера примостилась над головой женщины. В короткий миг смущения я задался вопросом, что будет доказывать потом эта пленка. Если я в ближайшем будущем умру или стану соучастником какого-нибудь ужасного преступления, будет ли офицер полиции просматривать эту пленку в поисках моего краткого появления, анализировать выражение нерешительности на моем лице, искать следы страха или злого умысла? Думать о таких вещах было глупо, не говоря уж о том, что слишком драматично, но я не мог удержаться. Я только что прошел пять утренних сеансов групповой терапии вместе с теми, кто пытался совершить самоубийство, рядом с теми жизнями, которые были сломаны в одно мгновение и до конца не пришли в порядок, и я начал ожидать неожиданного. Мгновение благодати или ужаса — вряд ли одно и то же — могло снизойти без предупреждения, и теперешнее казалось таким же подходящим, как любое другое, чтобы Бог возобновил свое общение со мной. Лгать о своей сексуальности перед сотнями людей, стоя рядом с отцом, когда он приносит священный обет — это было словно бичующая молния, словно превращение в соляной столп, словно что-то, от чего я не мог отвернуться.

Я направился в туалет и закрылся внутри последней кабинки. Согласно правилам рабочей тетради я не допускался в одиночестве даже в этот туалет: «Во время любого посещения публичных комнат отдыха вас должны сопровождать двое других клиентов, один из которых пробыл клиентом „Истока“ по меньшей мере два месяца». Мне сразу же стало понятно, зачем преподаватели установили это правило. Я узнал обычную туалетную надпись, нацарапанную на лакированной двери кабинки, небрежный тон соблазнения. Рядом с предложением был номер и имя — Марк. Даже не зная почему, я вынул свой «RAZR» и набрал номер, сохранив контакт как «Марк, ванная». Я вышел из кабинки, не помочившись, и оправил блейзер перед зеркалом. Повернул ручку крана, покрытую коркой грязи, и подставил сложенную ковшиком ладонь под горячую воду, пригладил водой выбившуюся прядь на затылке. Я хотел убедиться, что в моей внешности не было ничего неуместного. По крайней мере, я мог выглядеть, хотя бы отчасти, Хорошим Сыном.

Я выключил воду и прислушался к наступившей тишине. В моем кармане был некий талисман против всего, что могло сегодня случиться: номер, по которому я мог позвонить, и, даже если я не планировал ничем заниматься с этим таинственным Марком, этот поступок был бы моим секретом, тем, о чем не узнал бы никто другой. Это казалось приятным — снова иметь секрет, освободиться от белобрысого и его прощупывающих рук, почти таким же приятным, как получить обратно свой блокнот и вступить в тайный мир историй, принадлежавших только мне. Номер Марка заполнил меня внутри, заставил расправить плечи и выпятить грудь. Почему я не замечал этого раньше? Это было все равно что рассказать людям правду, которая завела тебя в беду.

* * *

Вчера в ЛВД, когда мы занимались по рабочей тетради после работы с масками, нашей группе предложили два сценария, чтобы проверить интенсивность нашей зависимости от однополого секса. У меня было очень мало личного опыта, но все равно от меня ожидалось раскаяние. Первый сценарий был удивительно похожим на тот, что я отыскал сейчас на стене этого туалета.

Два сценария, которые Косби представил перед нами, были почти смехотворным образом противопоставлены друг другу, и мне пришлось сдержать смех, читая их днем, даже при том, что знакомое томление пульсировало под открытой рабочей тетрадью, когда кровь привычно проследовала в сторону колен.

Сегодня суббота, тебе не нужно идти на работу, весь твой день свободен. Ты читаешь надпись на стене местной мужской уборной о том, что там в три часа будет мужчина, который сексуально обслужит любого пришедшего. Менее чем за пять минут ты достигнешь оргазма. Ты думал об этом всю неделю. Примешь ли ты решение быть там в три часа?

И снова те же обстоятельства, суббота, и ты свободен. Друг, которого ты любишь, приезжает сегодня в город и просил тебя пойти с ним на пляж. Он очень близкий твой друг, и вам есть о чем поговорить. Примешь ли ты решение пойти на пляж со своим другом?

— Вам нужно быть честными с собой, — сказал Косби, стоя перед классом, едва соприкасаясь пальцами своих грубых рук механика, излучая сейчас чуть меньшую дозу «Дзена и искусства ухода за мотоциклом»[14]. Я смотрел на промежутки между подушечками его пальцев, думая, что люди никогда не соприкасаются по-настоящему, даже когда считают, что они соприкасаются, ведь на самом деле соприкасаются наши электроны, и это заставляло меня чувствовать чуть меньше вины за свое главное прегрешение, которое я записал в это утро на моральной инвентаризации — поцеловал студента с факультета живописи, которого звали Калеб — но и чуть больше печали, потому что я жил в мире, где одна иллюзия могла так упорно диктовать мне взгляды на любое взаимодействие с окружающими людьми. Это была концепция, которая встретилась мне в одном из моих ночных книжных марафонов, слово резкое и приносящее наслаждение, когда я повторял его про себя. «Осцилляция»: два изгиба, которые соприкасаются, но не пересекаются, никогда не пересекаются. От латинского osculationem — поцелуй. Интимность как трюк для комнатной игры, иллюзия. Но что значит еще одна иллюзия, когда кажется, что весь мир действует с помощью множества иллюзий? С каждым днем, проходившим в учреждении, все больше казалось, что стать натуралом — лишь вопрос освещения: просто нужно игнорировать то, что не хочешь видеть.

— Подумайте о том, что вы действительно сделали бы в этой ситуации, — продолжал Косби. — Запишите сценарий, который выбрали бы вы. Не торопитесь. Подумайте как следует.

Выбери себе приключение[15], подумал я. Но в этой ситуации неправильный выбор однозначно послал бы тебя в ад. Сидя рядом с Дж. в тот день, глядя, как его ноги образовывали окошко над ковром, я думал, что любой выбор мог послать меня прямо в геенну огненную. Что, если этот лучший друг, которого «ты любишь» и с которым ты хочешь пережить прекрасный день на пляже, снимет рубашку, раскрывая тело, о котором ты думал все те годы, которые провел в разлуке с ним? Что, если невинный день на пляже станет началом сложной любовной истории, которую ты будешь повторять друзьям спустя десятилетия? Я мог представить, как все это случается с кем-то вроде Дж. Мы вдвоем сидим в укромном пляжном домике на противоположных лежаках, с толстыми русскими романами на коленях, скрывающими эрекцию, бросаем друг на друга двусмысленные взгляды, выискиваем раковины перед самым рассветом, собираем их в футболки, как в мешки, их сырость холодит нам животы, песок царапает ноги.

В рабочей тетради правильный выбор был заявлен ясно: «Тот, кто делал [sic] выбор пойти на пляж, может быть, взглянет на часы ровно в три и будет фантазировать о сексуальной встрече, но он знает, что сделал правильный выбор». В то время как тот, кто решил пойти в туалет, может пожалеть о своем решении, «особенно если, когда он придет в мужскую уборную, там будет полиция».

Выходя из туалета на заправке с таинственным Марком, сохраненным в моем телефоне, я почти ожидал холодного щелчка наручников на запястьях. Я почти желал этого. По крайней мере, визит в полицию спас бы меня от того, чтобы лгать стольким людям — и снова лгать самому себе.

* * *

Я вернулся в машину с пустыми руками. Если мама была разочарована, она не показала вида. Ее глаза, густо накрашенные тушью, уже были прикованы к заросшим соснами Озаркам, куда мы скоро собирались вступить. Я опустился на сиденье, когда мама завела машину.

С приборной доски послышался громкий звонок.

— Ох, — сказала она. — Бензин почти кончился.

Мы собирались остановиться только затем, чтобы сходить в туалет и перекусить. Каким-то образом мы все это время не обращали внимания на датчик уровня топлива.

— Думаешь, дотянем?

В ее голосе был вызов: действительно дотянем или найдем в этом срыве подходящий предлог не дотянуть? Я пропустил его мимо ушей. Слишком очевидно: сын и жена проповедника застряли на обочине, машины прихожан проносятся мимо нас к церкви, притормаживая, чтобы спасти положение. Смертельная опасность, скажут люди. Сатана пытается преградить нам путь. И мы с мамой сидели бы, зная, что мы и есть Сатана в истории нашего отца, что, может быть, им-то мы всегда и были.

— Бензина маловато, — сказал я, уже открывая дверь. — Я заправлю.

Мама нажала кнопку, открывая резервуар.

— Весь в отца.

Она имела в виду, что ни отец, ни я не были склонны к риску, имея дело с машинами, потому что так долго работали в дилерском центре. Имела в виду, что этот риск не был для нас значительным. Но правда была в том, что на самом деле я не был в этом отношении похож на отца. Мне еще предстояло пройти через все те риски, что прошел он в моем возрасте. В девятнадцать лет он уже был женат на моей матери и возглавил семейный хлопкозавод, поменяв всю траекторию своей жизни. Теперь, на середине шестого десятка, он снова собирался все изменить. Время на то, чтобы стать похожим на отца, все уходило от меня. Мне еще только предстояло совершить прыжок в гетеросексуальную жизнь, сотворить чудеса своими руками, создать что-нибудь стабильное.

Я скользнул шлангом в резервуар, нажал на курок. Я всегда наслаждался потоком бензина под моей ладонью, сознанием, что такое простое действие может позволить нам отправиться в такой долгий путь. Миф о прогрессе, о бесконечно длящемся снабжении — я, как мои преподаватели, все еще цеплялся за него. Я читал каждый день достаточно статей, чтобы знать, что президент Буш постоянно говорил стране, как важно черпать из собственных резервов нефти, уменьшить зависимость от импорта. И почему бы вере не действовать таким же образом? Разве не могла любовь Бога вернуться ко мне во всем своем избытке, если я просто искал бы ее в правильных местах? Разве не мог я все еще исцелиться, если бы копнул достаточно глубоко, забрался достаточно далеко под маску, к источнику своего гетеросексуального «я»? Или я уже слишком запятнал себя, когда вбил номер Марка в свой телефон, укрывая неприятеля в своем кармане? Сделай меня чистым, молился я, галлоны неосвинцованного бензина проносились между кончиками моих пальцев, вскоре им предстояло обратиться в нечто полезное. Пожалуйста, помоги мне быть чистым. Пожалуйстапомогимнебытьчистым.

* * *

Его Жена. Его Сын. Было время, когда казалось, что мы с мамой затерялись в том изобилии смыслов, которые стал олицетворять собой мой отец для окружающих людей. Мы не могли винить его за это, но все же он не сделал ничего, что этому бы помешало. Может быть, он даже не знал, что это происходило. Для него это было естественно и, наверное, естественно для нас, ведь Библия постоянно советовала меньшим членам семьи стоять за спиной главы семейства, поддерживать систему верований отца.

Но разве не случались времена, когда отец подталкивал меня стать самим собой? Разве он не знал, как никто другой, насколько важен личный характер? Его отец, пьяница, привел его к Богу, научил его, как важна церковь, тем, что все время избивал его, а также его братьев и сестер, когда бывал не в духе. Статистически мой отец должен был превратиться в такого же злостного пьяницу, как мой дед; но он, наоборот, восстал против этой детской травмы и принял более радикальную веру, стал фундаменталистом. Согласно понятиям «Любви в действии», это мой отец должен был стать геем, а не я, ведь это он перенес такие травмы, а мое собственное детство было относительно мирным. Согласно понятиям «Любви в действии», жизнь моего отца не имела смысла.

* * *

Я скользнул обратно на сиденье, стащил с ног мокасины и поставил ступни в черных носках на холодный воздуховод, кончики пальцев сразу же будто погрузились в холодную воду. Узкая полоса солнца жгла лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила мама. Ее руки твердо лежали на руле в положении «десять и два». Эта бдительность, эта склонность никогда не рисковать без нужды.

— Хорошо.

Все мы притворяемся.

— Мы можем снова остановиться, если тебе нужно.

— Все в порядке.

Просто кто-то из нас сознает это сильнее.

Молчание. Большой палец ноги то открывает, то закрывает воздуховод. С номером Марка в кармане я вдруг осознал: то, что я думал, было верно. Хранить секрет, лгать своим умолчанием — из-за этого было проще увидеть всю остальную ложь. Опытный лжец разбирается не только в собственной лжи, но и в чужой. Значит, вот почему преподаватели ЛВД так старались бросать вызов своим пациентам, выманивая их на откровенность? Вот почему Смид и белобрысый не доверяли мне полностью?

— Есть хочешь?

— Нет.

Я могу рассказать тебе обо всем этом позже, после церемонии. Я только выжидаю подходящий момент.

— Уверен?

— А ты голодна?

Но я боюсь, что ты испытаешь отвращение ко мне. Боюсь, что тебя снова вырвет, прямо здесь, в машине.

— Немного.

Машина резко разворачивается, какая-то ручка падает из карандашницы и катится по полу, звякает о металлическую полосу у меня под ногами. Я мог бы поднять ее, снять колпачок и написать свою исповедь прямо здесь и сейчас, если бы это позволяли правила ЛВД.

— Тогда давай остановимся.

Теперь я это осознаю — все это, наверное, происходит из моей боязни. Вся эта мнимая перемена — лишь для того, чтобы угодить ему, угодить тебе.

— Я заверну в «Sonic». Что ты будешь?

— Немного картошки фри.

Но я боюсь потерять тебя. Я боюсь, во что я превращусь, если потеряю тебя. Я боюсь, потому что, мне кажется, я уже потерял Бога. Бог перестал говорить со мной, и что мне делать без него? После того, как девятнадцать лет подряд голос Бога жужжал в моей голове двадцать четыре часа в сутки, как мне идти без постоянной опоры на Него?

— Порцию картошки фри, пожалуйста, и кока-колу.

Под стойкой микрофона — звяканье металла в невидимой раковине.

— И бургер «Sonic».

— Можно мне вместо этого картофельные шарики?

Я даже не знаю, как это выглядит — быть геем. Я не могу даже представить себе жизнь, где мои друзья и родные захотят разговаривать со мной, если я буду открытым геем.

— Сделайте картофельные шарики вместо картошки фри.

— Я не так уж голоден.

Я могу это сделать. Просто придется притворяться всю дорогу, пока я не смогу взять на себя крупный риск, каким бы он ни был.

— Потом проголодаешься, — сказала мама, нажимая кнопку в автоматическом окне, стекло заскользило и со стуком погрузилось в резиновую прослойку. — Церемония продлится долго, и ты проголодаешься. Помолимся Богу, чтобы не пришлось стоять на регистрации.

* * *

Церковь была совсем такой, какой я ее помнил. Стены святилища яркие и белые, как яичная скорлупа, красивые деревянные ряды скамей ровно расставлены по направлению к сцене. Белый экран проектора занимал середину сцены, а сзади находилась нижняя часть большого деревянного голубя, освещенного сзади раздробленным светом, который устроил брат Стивенс, может быть, бессознательно подражая золотым флейтам света великого римско-католического художника Джан Лоренцо Бернини[16]. Такая расстановка была недостатком в дизайне святилища, закрывая самый прекрасный предмет в зале, но брат Стивенс компенсировал это, когда под конец службы просил того, кто работал на проекторе, переключить кнопку и втянуть экран обратно, в ту самую минуту, когда начинал взывать к людям, чтобы те прошли по коридору и приняли Иисуса Христа как своего личного спасителя: «Вы совершите правильный поступок сегодня утром? Вы последуете за Иисусом, когда он поведет вас?» — экран жужжал в тихом зале, голубь раскрывался на середине полета, крылья его были тронуты пламенем, свет его блестел внизу, на синих водах крещения, когда в удачный день брат Стивенс крестил нового прихожанина «во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Это медленное раскрытие было захватывающим и часто действовало, вдохновляя многих сделать первый шаг со скамьи и приблизиться к этому священному голубю, единственному выдающемуся предмету в этом голом святилище.

Позже ко мне придет мысль, что большую часть успеха баптистов в этой части страны можно приписать изящному использованию контрастов. В отличие от густо украшенной католической церкви, баптистская церковь старалась ослеплять лишь одним-двумя проявлениями красоты — чувствуя, возможно, что большинство прихожан, происходящих из невзрачного окружения, были бы огорошены чрезмерной парадностью. Такие люди, как брат Стивенс и мой отец, гордились суровой спартанской утилитарностью этой церкви. Эта простота придавала весомость жизненной истории моего отца, ведь он происходил из семьи скромного достатка. Можно было видеть отражение этой чувствительности в том, как прихожане говорили о богатствах земных, цитируя отрывки о развращающем влиянии денег: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное» — так они постоянно шутили над своей бедностью, над тем, какой жалкой стала их жизнь. Это был почетный знак, с ним можно было встать перед кафедрой и раскрыть его, как свидетельство, которое содержало по меньшей мере одно падение с огромной высоты, заполненной гробами. Вот, считали они, скромные начатки церкви Христовой, почти не осовремененной ради нынешней аудитории. Вот что было необходимым и достаточным условием благодати — полуразвалившееся стойло, находившееся, как эта церковь, среди чистого поля.

Чья-то рука у меня на плече и щиплет меня сзади за шею.

— Видно, ты очень волнуешься за отца.

Чьи-то пальцы хватают меня за локоть, разворачивают к пожилой женщине с тревожными морщинками и большими очками, примостившимися на кончике носа.

— Помнишь меня?

Мужчина средних лет рядом со мной тычет меня под ребра.

— Не читал еще «Код да Винчи»? Богохульства хватает, но довольно смешно там про всех этих католиков. Весь этот пакостный культ Марии.

Эти люди собрались здесь, чтобы праздновать жизнь моего отца, чтобы препроводить новую семью в ряды пастырей. Это были те же добрые люди, которых я любил, которым я доверял всю свою жизнь. И все-таки мы все лжем себе, думал я, моя рука будто приклеилась к телефону в кармане — одно быстрое нажатие на кнопку, и все это закончится. Почему мы все еще лжем самим себе? Это внушало неловкость — скользнуть обратно в толпу всех этих людей, которые заботились обо мне и желали мне только добра, и все же я понимал: если бы они только узнали, что я держу в руке, то бросились бы к брату Стивенсу и немедленно потребовали бы отставки моего отца. Всюду, куда я ни поворачивался, снова виднелись улыбки, за которыми я ощущал вращение тысяч сдерживающих механизмов. Разве не слышали все мы истории, церковные сплетни? Человек, который обманывал жену с дюжиной других женщин. Пара, которая записала на видео молодежную ночевку в их доме, а потом камеру обнаружила молодая девушка, которая заметила мигающий красный свет между кипами церковной литературы. Конечно, я знал, что весь мир заполнен чем-то подобным. Единственная разница здесь, в этом святилище, была в том, что эти люди стремились стать чем-то большим, чем сумма частей тела. А может быть, на самом деле они и пытались стереть свои части тела, а новое их тело, заполненное Христом — тело крещеное, очищенное, бесплотное — не имело в себе места для прежней жизни и не могло позволить себе терпимости к ней.

Дрожащая рука у меня на спине, морщинистое лицо брата Нильсона, который смотрит на меня. Рядом с ним брат Хэнк, он держит старика за тонкий локоть, помогая ему устоять.

— Что, вернулся наконец из своего чудо-колледжа? Выучился там чему-нибудь, чему не мог научиться здесь?

— Не очень многому, — сказал я. Выучился, что ваша философия «жахнуть всех бомбой» ни черта не стоит. Я принес с собой все, что у меня было, и вот он я, все еще такой же потерянный и смущенный, как обычно. Я сжал слабую руку брата Нильсона. Он стал таким хрупким за этот год, с тех пор, когда я видел его в последний раз в дилерском центре, и я не хотел говорить ему, что я думал на самом деле. Как легко было ему, натуралу, прожить такую выдающуюся жизнь, а потом сидеть и смотреть на плоды трудов своих, расцветающие в образе молодых дьяконов, молодых проповедников, таких, как мой отец, которых он вдохновлял своей непоколебимой преданностью, безошибочной связью с Богом. В каком неведении он пребывал, не зная, каково это — без предупреждения стать отрезанным от всех. Пожалуйстапомогимнебытьчистым.

— Оставь парня в покое, — сказал брат Хэнк, улыбаясь, зубы его были ослепительно белыми. Я слышал однажды, как он хвастался, что пользуется отбеливающими полосками «CrestWhite» каждый вечер с тех пор, как стал продавать машины. «Надо держать себя в чистоте, ребята, — говорил он. — Клиент не устоит».

— Все в порядке, — сказал я. Это было не так.

Еще несколько людей сгрудились вокруг, пожимая мне руку. Я заметил пустой коридор и направился через него, надеясь перейти в менее многолюдную часть святилища. Пространство было узким, колени стукались о полированное дерево, и я оказался в неловком положении, повернутый спиной к большинству прихожан лишь для того, чтобы пройти. Я чувствовал их взгляды на своей спине и снова задался вопросом, когда придет удар молнии. Станет ли Бог выжидать момента, когда я встану на сцене и начну откровенно лгать, или сделает это в спокойную минуту затишья перед бурей? Пространство вокруг меня стало сужаться, огни становились все более яркими, ослепительными.

— Где ты был?

Знакомый голос. Я обернулся и увидел улыбающегося Дикаря, его рука уже была наготове.

— Как правило, в колледже, — я пожал ему руку. Я задавался вопросом: может быть, он узнал, где я был на прошлой неделе?

— Всегда знал, что ты смышленее меня, — сказал он. Он казался еще лучше выбритым, чем тогда, когда я видел его в окружной тюрьме, его баки были идеально подстрижены, белая рубашка накрахмалена. — Тебе дали уже доктора философии?

— Еще нет.

Для тебя тоже все легко. Прожить жизнь, как тебе хочется, пока кто-то вроде моего отца не придет и не очистит тебя. Теперь ты будешь делать то же самое для других. Но я-то никогда по-настоящему не проживал свою грешную жизнь. Я не знаю, на что она похожа, поэтому не знаю самого главного об обращении.

— Сейчас вернусь.

Когда я пробрался на другую сторону, собралась новая толпа, которая ждала, чтобы горячо приветствовать меня. Я почувствовал, как под фальшивой улыбкой во мне скапливается жалость к себе, но не мог остановить ее. Ладонь вокруг RAZR стала горячей. Мне уже не хватало дыхания.

— Столько времени прошло, — сказал другой голос. — Где ты был?

Снова этот вопрос от очередного знакомого незнакомца. Я никогда не умел запоминать имена людей, и теперь, когда святилище начало заполняться, из-за этого недостатка у меня все внутри рябило от страха. Просто у моего отца было слишком много знакомых, он слишком много услуг оказал слишком многим семьям, и поэтому люди знали мое имя наизусть, молились за меня вместе со всей моей семьей, беспокоились о моем будущем успехе, ведь я был Его Сыном. Сколько раз мой отец сидел у чьей-то койки в госпитале и молил Бога о целительной силе? Сколько раз он приходил на похороны дальних родственников кого-нибудь из своих друзей, которых, бывало, даже не видел живыми, лишь затем, чтобы оказать дополнительную эмоциональную поддержку? Для тех, кто сейчас находился в церкви — бесчисленное множество раз.

Я прямиком прошел к своему прежнему высокому посту на заднем краю святилища. Мне нужно было место. Казалось, легкие сейчас взорвутся. Весь воздух исчез из комнаты. Я взошел по узким ступеням к пустой будке и сел перед монитором. Проектор был уже настроен для церемонии. Счастливые фотографии моей семьи, стоявшей рядом с искусственными пластиковыми растениями в фойе, все мы улыбаемся на камеру. Мой отец — рука его лежит на капоте «форда» 1934 года, который он сам построил и за который получил приз. Мой отец стоит перед нашим синим хлопкозаводом, ленточки ваты прилепились к его рубахе. «РУКОПОЛОЖЕНИЕ БРАТА КОНЛИ» — располагалась надпись на экране. Я выделил текст подсветкой и заменил регистр на обычный вместо верхнего, небольшая уловка, которая всегда улучшает вид слайдов. Я нашел себе занятие, и это немного успокоило меня, дыхание замедлилось. Позже я буду узнавать эти симптомы как первые признаки панической атаки. Тогда они казались первыми симптомами умирания.

— Спасибо за это.

Я обернулся и оказался лицом к лицу с отцом в первый раз после того, как пришел в ЛВД. Он поднял взгляд от самой нижней ступеньки, рука лежала на перилах будки. Его улыбка была неподдельной, глаза сияли.

— Пожелай мне удачи.

Три ступеньки между нами, но тысяча звуков между тем, что я хотел сказать, и тем, что я сказал.

— Удачи.

* * *

Когда я родился, после того, как мать и отец подержали меня на руках, и перед тем, как нянечка отнесла меня обратно в детское отделение, отец острым концом охотничьего ножа осторожно запечатлел небольшой зигзаг на моей левой пятке, крошечный шрамик, который доказывал, что я принадлежу ему, символ, чтобы убедиться, что нянечки не перепутали меня с каким-нибудь другим младенцем. Это было сродни паранойе. Он только что был свидетелем чуда. Он не хотел терять своего сына так, как потерял другого.

После того, как родители рассказали мне об этом, когда мне было восемь или девять лет, я изучал свою ногу, ища этот зигзаг, пытаясь прочесть в легких морщинках знак этой росписи, хотя, конечно же, он исчез через несколько дней после того, как отец его поставил. Мысль об этом особенном знаке наполняла меня удовольствием, и, хотя я не мог прочесть его на подошве, но чувствовал его там, как чувствуют присутствие любви в какой-нибудь комнате, не всегда в состоянии определить ее источник. Когда я впервые прочитал «Гарри Поттера» и узнал о шраме в виде молнии на лбу у Гарри, я подумал: «Разумеется». Разумеется, любовь так и действует. Разумеется, она оставляет след на любимом предмете. Этот тайный след защищает тебя, оберегает от вреда, напоминает тебе, кто ты. Все, что нужно для этого — малейший символ, и ты в безопасности. Когда я стал старше и обнаружил в себе любовь к литературе, я вывел эти следы наружу, записал их в своем блокноте, держась за него крепко — настолько, что, когда преподаватели ЛВД спустя годы отняли у меня блокнот, они отняли и большую часть этой защиты. Но не всю. На пустых страницах все еще оставались призраки.

Пока я шел к сцене святилища, чтобы присоединиться к матери, отцу и всем членам Ассоциации баптистов-миссионеров, я думал об этом тайном знаке, впечатанном в мою пятку, представлял, что он ведет меня вперед, охраняет меня, пока я взбираюсь на сцену. Молния Божия не ударит меня — она уже впечатана в мою кожу. Казалось, один талисман активировал другой: номер Марка научил меня тому, что существует любовь тайная, сокрытая и ожидающая в тех местах, куда ты в последнюю очередь отправился бы искать ее. Что такое сострадание Иисуса, как не удачная надпись на стене коридора истории, приглашение следовать за ним в самые неожиданные места? Любовь может прийти к тебе даже в комнате, казалось бы, полностью лишенной любви.

Поднялся экран проектора, белый голубь раскрылся в раздробленном свете Бернини, и это действительно было так же прекрасно, как мне помнилось. Пастор задал несколько вопросов о жизни моего отца, о его посвящении Господу, о том, что привело его к этому дню. Наконец, пастор высказал через микрофон простой вопрос:

— Сделаешь ли ты все, что можешь, чтобы бороться с грехом гомосексуальности в церкви?

И ясный, недвусмысленный ответ моего отца разнесся по приходу. Когда это произошло, я почувствовал, как что-то щелкнуло внутри, теплый жар разлился по моим конечностям — чувство любви окружало меня, проходило сквозь меня, то же чувство, которое я переживал, лежа в кровати и призывая Иисуса войти в мое тело — и вдруг я понял, что мне не нужно ловить Марка на слове. Я уже был призван. Я не знал, исходило ли это чувство от Бога, от моих родителей, или из какого-то скрытого внутреннего резервуара, но это казалось неважным. Я знал, что у меня впереди еще долгая борьба, но, по крайней мере, знал одно: я не сотру номер Марка. Пусть преподаватели делают, что хотят.

— Да, — сказал мой отец. — Я сделаю все возможное.

У моих родителей не было причин беспокоиться по поводу нянечек. В конечном счете, они сами, а не больничный персонал, подменили меня.

ДИАГНОЗ

Кинотеатр был заполнен, билеты проданы, как все и говорили. Тишина завладела толпой, когда седовласый мужчина прошел через проход. Он прочистил горло, встал спиной к экрану и ждал, пока после затишья не установилось безмолвие. В ближайшие два часа в публике будет не так тихо: непрестанная последовательность приглушенных рыданий, кашля, шмыганья носом и стонов станет альтернативным саундтреком к сценам терзаний, жизненно важным для успеха «Страстей Христовых» 2004 года.

Я сидел сзади, между Чарльзом, моим новым соседом по комнате, и Доминикой. Близнецы обычно ходили парой, как в нашем колледже — поющая пара, они пели почти везде, куда направлялись — хотя здесь, в зале, полном евангелистов, ограничивались минимумом. Всего неделю назад, в последнюю неделю февраля, я посещал одно из их выступлений и видел, как Доминика шагает взад-вперед по проходу кинотеатра в муу-муу[17] и шарфике с цветочным принтом и во все горло распевает «Колыбельную Клары», таким тоном, что это одновременно казалось мне поразительно вызывающим и прекрасным. Я восхищался ее преувеличенно-театральным выражением лица, имитацией того, как, по мнению белых, должен выглядеть черный, лишь потому, что она казалась такой сознательной, настолько политически заряженной, каким я вряд ли мог представить себя. На занятиях по пению Чарльз и Доминика подвергались остракизму, если не намеренно, то, по крайней мере, по умолчанию, и часто трудно было сказать, где кончалось одно их представление и начиналось другое, такими неудобными они были во всем этом раскладе. А еще они сражались бок о бок со мной в литературном классе, и это, учитывая их почти полный отказ впустить в свои ряды кого-либо еще, сделало возможной нашу дружбу, когда мы проводили ночные бдения в общежитии, в тесной комнате отдыха, где писали курсовые, связывая воедино наши впечатления об этом мире, которых постепенно прибавлялось.

— Думаешь, снег пойдет, пока мы здесь сидим? — спросил Чарльз. Мы спорили об этом всю прошлую неделю, с тех пор, как синоптик впервые упомянул о такой возможности. Это было примерно тогда, когда я впервые предложил вместе посмотреть «Страсти». «Знаете, — сказал я, стараясь придать голосу полное отсутствие выражения, — просто увидеть, что это за штука».

Хотя Чарльз и Доминика не были излишне религиозными, они тоже выросли среди баптистов, и им было интересно увидеть, по поводу чего весь этот шум. Я знал, что игнорировать это кино будет невозможно, что мои родители скоро могут позвонить и спросить, видел ли я его, и я думал, что, если бы я увидел его вместе с Чарльзом и Доминикой, здесь появилась бы какая-то перспектива, можно было бы как-нибудь посмеяться над этим, уменьшить ту власть, которую Христос, казалось, удерживал над моей жизнью. Если бы все пошло по плану и ЛВД приняло бы меня, я должен был начать посещать экс-гей терапию в начале июня, всего через три месяца. Мои ознакомительные сеансы терапии в соседнем офисе с ЛВД внушили моим родителям, что ЛВД — лучший путь для продвижения вперед. Я посещал терапевта еще несколько раз, на рождественских каникулах, и он сказал моей матери, что я делаю успехи, что я хорошо подойду для программы, хотя на самом деле мне не виделось в наших беседах ничего такого уж позитивного. Как правило, я только слушал его лекции о трезвости и самоограничении, пытаясь спрятать свои дрожащие руки. Несколько раз я повторял, как попугай, жаргон терапевта, пытаясь заполнить длинные неловкие паузы. Должно быть, он трактовал это как смирение, как форму раскаяния. Хотя мои родители в эти дни почти не упоминали о ЛВД, они определенно не собирались ехать летом во Флориду, как было заведено в нашей семье, и молчание об этом только заставляло меня неизбежно чувствовать, что меня запишут. Посмотреть «Страсти» вмести с Чарльзом и Доминикой — это должно было или усилить мою способность справиться со всем, что предстало бы передо мной на экс-гей терапии, или обнаружить, насколько сильнее мне требовалось стать в следующие несколько месяцев.

— Может быть, снаружи слишком тепло, — сказала Доминика. — Но я готова поспорить, что будет хотя бы небольшой снег.

— Конечно же, будет снег, — сказал я. Я хотел положить конец дискуссии. Я устал от этого спора и почти верил, что поздний снег выпадет скорее, если мы закроемся от него, хотя бы в этом зале, как в детстве, когда мама отвозила нас в город посмотреть одну из своих романтических комедий, и, выйдя прямо из зала, мы обнаруживали тонкое покрывало снега, ожидавшее нас под фонарями, и земля вновь становилась мягкой у нас под ногами. Дороги были заснеженными, коварными, не посыпанными солью, мама везла нас обратно, вверх по холму, к нашему дому после воскресного кино и все время смеялась. «Разве не дикость?» — говорила она. И это действительно была дикость — ведь отец где-то в своем магазине собирал машинки или в доме читал Писание, в блаженном неведении о том, что его крохотная семья пробирается сквозь снег. Мы могли обойтись без него, по крайней мере, несколько миль.

— Я думаю, должен пойти снег, — сказала Доминика, оглядывая всех седовласых мужчин, которые шли по проходу мимо нас. Их головы дрейфовали рядом, как крошечные, не тающие островки сугробов. «Волосы проповедников», говорила мама, задолго до того, как мой отец принял призыв Божий, прежде чем его волосы цвета перца с солью начали превращаться в ту мягкую вату, что напоминает о крыльях ангелов.

— Он долго не продержится, — сказал Чарльз. — Слишком тепло.

— Нытеха Нэнси, — сказала Доминика.

— Не называй меня именем белой девушки.

— Нет такого понятия, как «имя белой девушки», — сказала Доминика.

Если бы я закрыл глаза, могло бы показаться, что я вовсе не в толпе прихожан. Я собираюсь посмотреть кино с хорошими друзьями. Обычный пятничный вечер. Это было именно то, чего я хотел, что я планировал: чудо секуляризации, мой отец и вся его миссия низложены у меня перед глазами, неприкрыто осмеяны новыми неверующими друзьями, которым все равно, друзьями, которые могут с песенкой пройти сквозь любую трагедию. Ничего не значил бы весь этот ужасный год в колледже, и усиленные сеансы терапии, которые я посещал на рождественских каникулах, и медленное, но верное продвижение к исправительному курсу, и тот кусок пригорода, о котором я недавно стал догадываться — все это не было ключом к моему будущему экс-гея. Здесь мне не приходилось думать, гей я или натурал. Мне уже не приходилось беспокоиться, не огорчу ли я Христа. Вместо этого я мог посмеяться вместе с Чарльзом и Доминикой над зрелищем Его смерти. Катарсис, как выучил я недавно на лекциях по западной литературе. Снег придет и укроет все своим покрывалом, и мы выйдем из кинотеатра новыми людьми, чистыми и беззаботными, как когда-то давно обещали возвышенные церковные гимны, омытыми кровью Агнца.

* * *

Мои сеансы экс-гей терапии в соседнем офисе с ЛВД, начатые сразу после моей поездки в тюрьму, казались частью другой жизни. С тех пор, пока мама откладывала встречу с доктором, я еще не посетил доктора Джули, чтобы проверить свой уровень тестостерона на предмет отклонений, но после первого сеанса я уже знал, что я болен, и возможно, неизлечимо. Я никогда не говорил Чарльзу и Доминике ничего об этом, беспокоясь, что они подумают обо мне то же самое. Все, что они знали о моем прошлом — что я вырос в семье баптистов-миссионеров, и что мой отец собирается стать проповедником. Я хотел держать эти две части своей жизни разделенными, выбор, который придавал моей тайной жизни чувство безвременья, чувство, что я мог притворяться некоей личностью — сложной, эволюционирующей, образованной — тогда как одновременно всегда оставался больным грешником, обреченным аду. Эта тайная жизнь давила на мою студенческую жизнь постоянно, всегда присутствуя на заднем плане моего ума, и в те минуты, когда моя студенческая жизнь начинала двигаться к какому-нибудь прогрессу (улучшались оценки, становилось больше друзей), мне снова напоминали, что меня ждет мир греховности, что, возможно, он всегда будет маячить впереди.

В моей тайной жизни всегда была «Любовь в действии». Там воздух становился холоднее, и венки из падуба украшали каждую входную дверь каждого пригородного дома, мимо которого я проходил по пути в учреждение. В моей тайной жизни я обнаруживал, что думаю о снеге, когда сидел перед консультантом с густыми бровями и глядел, как его губы двигались, и к этим движениям не прилагалось каких-либо ясных звуков. Потом постепенно его фонемы по-настоящему складывались в слова, и вот уже нельзя было уклониться и не слышать их.

Я глядел в сторону, искал на окне хотя бы крошечную снежинку, малейший осколок надежды. Мои родители и я открывались перед этой надеждой именно тогда, когда я сильнее всего казался потерянным, ведь мы привыкли веровать, и надежда проталкивала нас сквозь плотную сеть экс-гей индустрии к самой ее сердцевине, к этому месту.

— Тебе не кажется, что ты маскируешь этим более глубокую проблему? — спросил консультант, наклоняясь вперед на стуле. Он сидел напротив меня, с пристальным взглядом, в ожидании. — Тебе не кажется, что все это гейство на самом деле связано с твоими отношениями с родителями? Мог бы ты сказать, что чрезмерно близок со своей матерью?

О, думал я, глядя в его темные глаза, значит, все это время любовь давалась взаймы. Этот человек пришел собирать долги. И я выпрямился на подушечке стула, дрожа, кивая, улыбаясь, и проговорил что-то вроде того:

— Да, мы с мамой были слишком близки, и я жаждал этой близкой связи в каждой своей дружбе.

И с этой первой репликой экс-гея, с этим чужим языком, который все еще отдавался эхом в воздухе вокруг нас, мама стала для меня чем-то меньшим. Связь между нами стала не такой магической, не такой таинственной, ограничилась предписанной расшифровкой, той ролью, которую она должна была сыграть в моем узком, мелком производстве греха.

В моей тайной жизни, когда я покидал офис во второй раз, с глянцевой брошюрой в руке и с назначением новой встречи за неделю до Рождества, снег не ждал снаружи, чтобы смягчить мои шаги. За следующие несколько месяцев снег все еще не появился. Мне говорили, что такие вещи требуют времени. Мне говорили, что нужно быть терпеливым. Сидя с друзьями в кино, через несколько месяцев, когда уже весна была в пути, я думал, что уже давно пора.

— Должен пойти снег, — сказал я. Чарльз и Доминика обернулись ко мне и улыбнулись. В эту минуту я хотел сказать что-нибудь вроде: «Да, вы семья, которой у меня никогда не было. Да, вы ее заменители». Но здесь была не моя тайная жизнь. Здесь, в этом месте, консультанта не было, хотя он уже успел вплести свои мысли в ту белую массу, в которую превратился мой ум.

* * *

— Куда ты меня привел? — спросил Чарльз, запуская руку в пакет с попкорном между нами. Это был хороший вопрос. Вокруг сидели седовласые пожилые мужчины с бледными лицами. Между ними попадались островки местных молодежных церковных групп, сгрудившихся ярко окрашенными кучками, их футболки, подобранные в тон, сияли под встроенными светильниками, как запутанная елочная гирлянда. Еще больше седовласых, судя по всему, дьяконы, стояли спиной к стенам, занавешенным бордовой тканью: бледные руки скрещены перед ширинками, позади от их мелких движений дрожит занавесь.

Седовласый, стоявший перед залом, снова прочистил горло, и толпа затихла.

— У некоторых из вас будут вопросы, после того как вы посмотрите этот мощный фильм, — сказал он. — Некоторые из вас будут растроганы его посланием.

Чарльз бросил куском попкорна в Доминику. Он пролетел дугой перед моей грудью и приземлился ей на плечо. Доминика смахнула его, как таракана, подняла палец к губам и шикнула на нас. Это серьезно, говорили ее глаза, хотя блеск в них предполагал обратное.

Всего за несколько месяцев «Страсти» стали одним из самых популярных фильмов всех времен, главным образом благодаря евангелистам. Я не говорил Чарльзу и Доминике, что мой отец — совсем как эти седовласые, что в нашем городе он стоял перед залом и просил людей, чтобы они спасались, и что моя мама звонила, рассказывая мне, сколько народу отец приводил к Господу на каждом показе. «Ты бы не поверил, — сказала мама с придыханием, как случалось иногда, приходя в трепет от того, что мой отец был способен вдохновлять других, может быть, за эти несколько недель уверовав, что в его служении действительно было нечто чудесное. — Такое зрелище. Все эти люди в слезах и на коленях».

Когда я уезжал домой на каждые выходные, я не говорил Чарльзу и Доминике, куда я еду. Мы не обсуждали, почему я быстро теряю вес или почему вдруг мой средний балл пошел на спад. То, что между нами сходило за заботу — «чертовски ты тощий» — говорило обо всем, что нужно было сказать. Мир за пределами нашего крошечного кружка был и всегда должен был оставаться пугающим местом, но юношеская самонадеянность заставляла смотреть на все эти проблемы как на кожу, которую можно отшелушить. Сейчас мы были здесь, друг с другом, а все остальное — просто белый шум.

Когда зима обосновалась в студенческом городке, покрывая изморозью треугольные заплаты травы между зданиями университета, мы втроем проводили большую часть времени вместе, смотрели кино в спальне, ленивая кучка тепла, окопавшаяся против холода, свистевшего в наши плохо изолированные окна. Наши конечности были растопырены; мы становились неразделимы. Общие друзья использовали слово «до жути», описывая то, как мы жались друг к другу, заканчивали друг за друга предложения, шли в кафетерий лишь тогда, когда все трое были голодны, и аппетит наш появлялся удивительно синхронно. Мы почти не говорили о своих семьях, которые, однако, могли бы попасть друг у друга под подозрение, ведь мои родители никогда не ступали ногой даже на границу районов, похожих на их квартал. Но нам не нужно было все это, чтобы быть близкими. Мы были здесь, вместе, укрываясь под планками койки, в сиянии экрана.

— К нам можно будет обратиться за консультацией после показа, — продолжал седовласый, показывая на людей в каждом проходе, его пальцы чертили невидимые линии: словно бортпроводник, он готовился к нашему взлету. — Иисус может смыть все ваши грехи, сделать ваши одежды незапятнанными. Он поможет вам сегодня выйти с чистым сердцем.

Я опустил глаза туда, где мои ноги погружались в темноту, в которую я хотел соскользнуть, пока кино не кончится.

Я не поднимал головы. Чарльз, Доминика и я могли не обращать внимания почти ни на что. Однажды, когда мы пришли в магазин «J. C. Penney», чтобы купить Чарльзу новые джинсы, нас чуть не попросили на выход, белый персонал расстреливал нас сердитыми взглядами, смотрел сверху вниз, провожая нас сквозь круговые соцветия ярко раскрашенных рубашек. «Почему ты здесь с ними?» — казалось, спрашивали их глаза. Мы ушли поспешно, почти не разговаривали, пока ехали обратно в студенческий городок, а когда добрались до комнаты, выпили там полбутылки виски и смотрели, как какое-то дурацкое студенческое братство, одно из трех, выкрикивает свой дурацкий лозунг на дурацком внутреннем дворе. Чертовски ты тощий. Выпей-ка.

* * *

В моей тайной жизни консультант повернулся ко мне и спросил:

— Можешь рассказать мне немного о своем первом сексуальном опыте? Самом первом?

Вопрос не стал таким потрясением, каким мог бы быть, учитывая обстоятельства. И все же я невольно чувствовал, будто этот человек переходит границы. Фигня, думал я сначала. Вся эта терапия. Я не из тех, кто нуждается в терапии. Я не из тех, кому требуется рассказывать о своих сексуальных фантазиях другим людям, чтобы чувствовать себя лучше. Кроме того, этот человек был консультантом по вопросам брака, само описание его профессии, казалось, не могло обеспечить лечения, нужного для экс-гея. Но, когда этот человек начал задавать другие вопросы о моих фантазиях, когда он продолжал кивать и предлагать, чтобы я больше рассказал о своих интересах, своих мечтах, своих склонностях в порнографии, я начал готовиться к долгому пути. Он хотел знать все это не по личным причинам. Он был профессионалом, и профессионалом, лишенным личных интересов. Я видел это по тому, как небрежно он кивал головой. По тому, как заботливо хмурились его брови. Действительно заботливо.

— Наверное, в первый раз это было с Брэдом, — сказал я.

— А кто такой Брэд?

— Он был во всех спортивных командах в последних классах младшей школы.

— А ты был в командах?

Я помедлил. В этом, казалось, был какой-то намек.

— Нет. Но я несколько лет занимался тэквондо.

— Расскажи мне, что случилось с Брэдом, — сказал консультант. — Без откровенных подробностей.

— Без откровенных подробностей? Что ж, Брэд был моим близким другом, прежде чем это случилось. Я ночевал в его доме, как обычно бывало на выходных, и я помню, что дом Брэда перестраивали. Это уже был прекрасный дом, по-настоящему большой, двухэтажный…

— Что случилось в доме?

— Ну, там была недостроенная часть, и мы пошли туда, чтобы посмотреть, как все это будет выглядеть. Кажется, его родителей тогда дома не было. Мы залезли по деревянной лестнице на галерею, и у Брэда был такой взгляд, и мы пробрались сквозь пластиковый лист, отправились на галерею, и мы оба типа… ну, мы оба умели…

— Взаимная мастурбация?

Я не мог поверить, что он это сказал. Эти слова показались холодной пощечиной. Он произнес это, как медицинский термин, но где-то на заднем плане ощущался легкий намек на отвращение.

— Да.

Я смотрел из окна на пустой участок напротив учреждения, и, хотя снега там не было, хотя, вероятно, никакого снега в этом сезоне больше не могло быть (теперь я это понимал), я вспомнил, как бабушка танцевала со мной вдоль своего длинного коридора, покрытого ворсистым ковром, пела якобы индейские песни, прикрывая рот морщинистой рукой и снова открывая; и после этих песен неделю без перерыва шел снег; и это был самый крупный снегопад, который кто-либо из нас когда-либо видел — так что теперь я видел, что в этой нелепой магии веры могла быть какая-то правда. Горчичное зерно, малейшая снежинка: так и проходила терапия.

— Старайся не думать об этом как о терапии, — сказал консультант. — Мы просто разговариваем.

И с добавлением всего нескольких слов: «зависимость», «отвращение к себе», «маскировка», «эгоизм» — история моего детства и моей развивающейся сексуальности приобрела новые краски, новые ассоциации. Консультант предполагал, что под моим стыдом разрасталась скрытая экосистема. Я был в ответе за то, чтобы положить ей конец. Нужно просто взглянуть под поверхность, и я обнаружу всю эту извивающуюся бессознательную массу. Черви земные, подумал я. Они греются на поверхности влажной земли. Их не было перед дождем, и вдруг они возникли.

— Ты уже заполнил анкету? — спросил он.

— Еще нет, — сказал я.

— Давай приступим. Я думаю, не стоит терять время.

Он откинулся на спинку стула, скрипнули пластиковые ролики на его ножках.

Мой взгляд упал на деревянную ручку стула, к завиткам ее волокна. Это был отрез годовых колец какого-то мертвого дерева, влажные и сухие сезоны копились друг за другом. Дерево понятия не имело, когда топор упал на его кору, что эти годовые кольца сослужат мне службу.

* * *

Плеть-девятихвостка ударяла по обнаженной, окровавленной спине Джима Кевизела. Снова и снова, кожа по коже.

— Вранье какое-то, — прошептал Чарльз.

— Не говори так, — сказала Доминика, голос ее был наполнен пародийной тревогой. — Это Иисус.

— Это не Иисус.

— Откуда ты знаешь? — спросила Доминика. — Тебе были видения? Он что, посещает тебя во сне?

— Я изучаю историю. Антропологию. Неважно. Иисус был смуглее, чем этот.

— Ты вообще-то музыку изучаешь.

— Среди всего прочего.

Я огляделся, не слушают ли люди. Женщина справа от меня прижимала к груди кошелек, вздрагивая с каждым ударом на экране, глаза ее были мокрыми. Дальше в том же ряду люди уже сидели на краешке кресел, как будто понятия не имели, что будет дальше. Это была магия режиссуры Мела Гибсона, придававшая столько саспенса такой знакомой истории, как Евангелие. Каждый раз, когда падала плеть, я почти ожидал, что Иисус умрет прямо сейчас, хотя знал, что это еще не конец, что еще предстоит куда большее. Это выволакивание наружу акта насилия, пристальный взгляд на подробности насилия делали насилие само по себе захватывающим, эта вселенная наказаний была населена бесконечными градациями, бесконечными оттенками красного и розового, которые меня никогда не учили замечать. Пока шли первые кадры этого внезапного насилия, я не видел в нем никакой тонкости, кровь содержала в себе не больше нюансов, чем кричащие красные капли, которые иногда сопровождали католические картины со стадиями крестного пути или были разбросаны по всему рисунку кроваво-красной пронзенной руки Иисуса, который отец приобрел для службы в тюрьме и прилепил на заднюю сторону своего пикапа со словами «ХРИСТОС УМЕР ЗА ГРЕХИ ГРЕШНИКОВ», выведенными жирными красными буквами. Вранье. Потом постепенно кровь стала чем-то иным. Искусством. Я хотел найти для этого другие названия. Я хотел просмотреть фильм заново, просто чтобы увидеть, как капает эта кровь в духе Джексона Поллока[18].

Чарльз и Доминика уже перестали пререкаться и теперь смотрели, не веря своим глазам, как черты лица Иисуса, все до одной, методично превращаются в кровавые лохмотья. Послание этого фильма было ясным: Насилие заменяет все другие обстоятельства. Казалось, больше не имело значения, черным или белым был человек на экране. Этот ужас составлял принадлежность людей всех рас и верований.

— Я не могу на это смотреть, — сказал Чарльз, закрывая глаза ладонями. — Это слишком.

— Все почти кончилось, — сказала Доминика, залпом отправляя в рот новую пригоршню попкорна. — Сейчас начнется хорошее.

— Отче, прости им, — сказал Иисус, его голос был приглушен кровью, зубы лязгали, глаза были сосредоточены на будущем, которого не мог видеть никто из окружающих. — Прости им, ибо не ведают, что творят.

Мария, с дорожками от слез на лице, вцепилась обеими руками в землю и захватила две пригоршни грязи, ее лицо было искажено горем, неверием. Критики говорили, что фильм предполагался более точным, чем Библия, что Гибсон потратил много времени и денег, чтобы распятие казалось реальным, но, когда я смотрел, как исхлестанное туловище Иисуса сражается с силой тяготения, я не мог поверить, что человеческое тело может вынести столько насилия. Должен был быть какой-то предел, какая-то точка, где римские власти уже начали бы проверять пульс. Или, возможно, у каждого из нас был свой предел. Чарльз и Доминика иногда говорили о своих предках, рожденных в рабстве, которым доставались долгие побои совершенно ни за что, и все же многие из тех же предков прожили долгую рабскую жизнь, их раны зарастали, кожа становилась грубее, кошмар продолжался согласно плану.

В сравнении с той болью, что была на экране, моя боль казалась бессмысленной, совсем незначительной. Меня не хлестали кнутом, не били. Я не страдал за свою доброту. Конечно, это была правда, что с тех пор, как Дэвид меня выдал, какая-то часть меня все еще лежала на заднем сиденье маминой машины, глядя на молочно-белую ленту звезд и ожидая будущих ударов — но, даже зная, что они еще придут, я знал и то, что они никогда ничего не добавят к тому, что я видел в фильме. У меня нет права жаловаться. Я пройду терапию. Я заполню анкету.

* * *

Не в первый раз я принял решение, исходя только из чувства вины. Мои первые фантазии о мученичестве пришли в тот день, когда мне исполнилось шестнадцать. Хлоя подарила мне книгу «Фанаты Иисуса: Мученики» на день рождения, предполагая, что, если я ее прочитаю, это нас сблизит.

— Она изменила мою жизнь, — сказала она. — Теперь я не боюсь следовать за Христом, что бы ни случилось. Пускай хоть пистолет мне к голове приставят.

Я чувствовал нечто особенное, читая эти истории, вереницы тяжких смертей в руках нечестивцев, служившие примерами исключительной преданности, которая требуется в эти последние времена. Я читал книгу часами в спальне, заперев дверь, и представляя, как вооруженные команды спецназа врываются сквозь все замки и петли, чтобы допросить меня. Я представлял, как будут гордиться Хлоя и мои родители, если услышат, как я, с дулом пистолета во рту, вгрызаясь в мушку, невнятно произношу: «Я не отрекусь от Иисуса Христа, моего личного спасителя».

Но на самом деле я беспокоился о том, что я на самом деле скажу, когда наконец придет апокалипсис. Я беспокоился в основном потому, что чувствовал, как скверен я где-то глубоко внутри, в том месте, где я хранил свои фантазии о старших мужчинах — некоторых из дилерского центра, некоторых из церкви, хотя их черты лица вряд ли что-то значили. Плотно спрессованные моим страхом и стыдом, их тела закручивались в единую зловещую массу, которая грозила воздвигнуться и выставить меня на позор.

Сосредоточившись на насилии, даже получая удовольствие от фантазии о нем, я действительно больше сблизился с Хлоей. Мне казалось легче не обращать внимания на свои искушения, сосредоточиться на правильных поступках, представлять себя в будущем мужем доброй и прекрасной жены-христианки. И несколько лет мы были соединены в нашей любви к Христу, в нашей любви к мученичеству.

Я почувствовал это сильное подводное течение снова, когда смотрел «Страсти». Я пришел в кинотеатр, чтобы посмеяться над тем, что, как мне было известно, никогда не мог бы осмеять человек с моим прошлым. Я хотел убежать, спрятать лицо в расщелине скалы знаменитым жестом Моисея при явлении Бога. Когда встроенные светильники в кинотеатре зажглись, я отвернулся от седовласых дьяконов, преклонивших колени на переднем краю зала, но лишь после того, как робко оглянулся.

* * *

Воздух на улице был холодным, и слабый одинокий ветерок сопровождал нас до «эксплорера», который отец купил мне перед самым колледжем. Лишь несколько разрозненных машин были рассеяны по парковке, некоторые из них явно принадлежали кинозрителям, преклонившим сейчас колени. Было странно видеть их там, видеть мою машину в одиночестве на другом краю, видеть все эти здания и фабрики, которые привели нас к этому историческому периоду, в двух тысячелетиях от того мира, который мы видели на экране. Завеса тумана опустилась вдали и, казалось, распространялась по всему нашему маленькому городу. Она собиралась укрыть все вокруг, уложить свое покрывало между нами и звездами. Что за смысл во всем этом, подумал я, когда все пройдет?

— Куда ты? — спросил Чарльз. Чарльз и Доминика уже стояли перед «эксплорером», ожидая, когда я открою двери. Я прошел мимо них, не осознавая этого, сам не зная, куда.

Через несколько минут мы сидели в «Макдональдсе», единственном освещенном здании на несколько миль вокруг. Я не был уверен в том, как мы там оказались, рассеянный с тех пор, как мы вышли из театра. Каким-то чудом я не попал в аварию. Вести машину в таком состоянии — это была еще одна глупость за этот вечер.

— Ты словно привидение увидел, — сказала Доминика, макая жирный ломтик картошки фри в бумажную чашечку, которую она до краев заполнила кетчупом. Стрелки часов у нее над головой приближались к полуночи, но мне некуда было идти, завтра была суббота, и все мы, казалось, не находили себе места.

— Я не могу переварить это, — сказал я, разворачивая свой «Биг мак». Эти бургеры никогда не выглядели такими, какими их хотелось увидеть. Я попытался затолкать второй кусок котлеты обратно под булку, но бургер начал разваливаться, и я поскорее откусил.

— Это всего лишь кино, — сказала Доминика. — Ничего этого на самом деле не было.

Чарльз фыркнул прямо в колу.

— Я видел кое-что и похуже.

— Может быть, на самом деле было хуже, чем то, что мы видели, — сказал я, чувствуя, как бургер медленно скользит в желудок. Кусок был слишком крупным, понял я. — Может быть, мы сошли бы с ума, если бы увидели, как по-настоящему выглядело распятие.

— Может быть, — сказал Чарльз, вставая. — Может быть, мы сошли бы с ума, если бы увидели много что еще.

Доминика хлопнула ладонью по столу.

— Попробуй посмотреть, как рядом с твоим домом кого-нибудь застрелят.

— Ты это видела? — спросил я. Бургер застрял у меня посреди пищевода. Казалось, меня стошнит.

— Нет, — сказала Доминика, — но я уверена, что увижу, если вернусь домой. Это должно случиться.

— В окрестностях нашего дома это со всеми случается, — сказал Чарльз, направляясь к стойке, чтобы наполнить еще несколько бумажных чашечек кетчупом. Чашечек всегда не хватало. Казалось, их изобрели для того, чтобы приходилось вставать за кетчупом каждые несколько минут. Это заставляло приправы казаться драгоценностями, цепью рубинов, выстроенных в ряд вдоль нашего столика и блестящих под флуоресцентным светом.

Все это такое ненастоящее, внезапно подумал я. Я представил, как иду по окрестностям дома, где живут Чарльз и Доминика, смотрю, как застрелили пешехода, кровь капает по его лицу на белую футболку. Будет ли все это смотреться не таким ненастоящим, если я проникну в суть этого насилия?

— Разве не кажется, что это неправильно, — сказал я, бросив на стол бургер, истекающий со всех сторон мраморными каплями соуса, — есть после того, что мы видели?

— Мне это кажется естественным, — сказал Чарльз, возвращаясь с чашечками. — Есть-то надо.

— Слушай, — сказала Доминика, макая еще один кусок картошки в кетчуп. — Мы пришли туда только потому, что ты хотел, а теперь ты ведешь себя так, будто мы сделали что-то плохое. Ну да, кино оказалось чуть более тяжелым, чем мы думали. И что? Мы здесь, мы живы, и у нас хорошие оценки. Бог хотел бы, чтобы мы были благодарны за это.

— Бог хочет, чтобы у нас были хорошие оценки? — спросил Чарльз. — О Господи.

— И Бог хотел бы, чтобы ты съел этот «Биг мак», — добавила Доминика. — Между прочим, ты собираешься доедать? Если нет…

Я подтолкнул свой «Биг мак» к Доминике.

— Ты не понимаешь, — сказал я.

Конечно, это была не их вина. Я не сказал им почти ничего о том, что происходило у меня в семье, и, наверное, им казалось нечестным, что всего минуту назад я был так беспечен насчет своего христианства, а теперь выглядел фанатиком вроде моего отца. Я знал, что никогда не смогу сказать им, что происходит, и неважно, сколько дней мы проведем вместе, я все еще одной ногой буду ступать по жизни в том мире, которого они никогда не видели, так же, как они одной ногой пребывали в тех окрестностях, где я никогда не бывал.

— Знаешь, что тебе нужно? — сказала Доминика, постукивая ногой по плитке. — Песня тебе нужна.

Я почувствовал, как от бургера замутило в желудке. Все мои силы ушли на то, чтобы не поморщиться.

— Пожалуйста, нет, — сказал Чарльз, возводя глаза к потолку. — Это все, что мы сделаем.

Пятно кетчупа осталось у него на нижней губе, кричаще-красное. Я вспомнил статью, которую читал, о новой крови, которую придумали для «Страстей», тошнотворно сладкой — красная краска, маслянистая смола, и все это связано глицерином, чтобы она казалась более вязкой.

Доминика встала, вытерла руки от соли о темно-синюю блузку и прочистила горло. Она огляделась несколько секунд. В ресторане было всего три-четыре человека. За окном дымка оранжевого тумана сгущалась над округой, затемняя дорогу. Несколько снежинок липли к окну, таяли и чертили линии вниз по стеклу. На мгновение показалось, что мы внутри какого-то причудливого снежного шарика, что кто-то встряхнул нас и завел музыкальную машинку. Доминика подхватила Чарльза под мышки и заставила подняться — он чуть не повалился на стаканчики с кетчупом.

— Летний день, — запела она, удивительно в лад, удивительно не по сезону.

Некоторые люди повернули головы. Что ты делаешь рядом с ними?

Чарльз присоединился к ней. Я молчал.

— Сыночка в люльке мы ото всех скрыли, — гармонично пели они, — спи с папой и мамой, баю-бай-бай.

Я бросился в туалет и закрыл дверь перед их пением. Я глядел в ровную воду и ждал, но ничего не происходило. Там было только отражение тощего лица, которое я с трудом узнавал.

* * *

В моей тайной жизни экс-гей терапия растет внутри меня, обосновывается под моей выступающей кожей, охватывает контуры живота. В желудке мутит от волны кофе и «макмаффина» с яйцом, который мама заставила меня съесть по пути на сеанс, желтая оберточная бумага шелестит, и шины глухо шумят по мосту Миссисипи-Арканзас. Мама часто это делает в последнее время, заставляет меня есть калорийную пищу, запихивает в мои сандвичи настоящий майонез, когда я не смотрю, как будто все мои старания сделаться невидимым бесполезны.

— Твои мысли вредоносны для Бога, — говорит консультант, его глаза сосредоточены на столе со стеклянным покрытием между нами. С этого угла его брови выглядят как две большие запятые. Он здесь, чтобы остановить меня. — Они отвратительны, противоестественны. Это мерзость.

Я все думаю о том, как он сказал слово «мастурбация». Это слово все еще засело в этой комнате и не хочет уходить.

— Я знаю, — говорю я. — Я стараюсь.

— Мы с твоей матерью думаем, что ты должен посещать «Исток», — говорит он, протягивая лист бумаги. — Это двухнедельная программа. Очень короткая, но эффективная.

Исток. Рассказы, которые я пишу почти каждый день, теперь тоже способны скрывать исток, откуда проистекает моя боль, заслонять меня своей тенью от моей греховной натуры. Когда я не сижу перед этим консультантом, когда вместо этого я сижу с Чарльзом и Доминикой в моей спальне и царапаю в блокноте, я забываю о своем несчастье, чувствуя только радости и разочарования написанного слова, если ему не удается обволакивать то, что видится мне в уме. Писать — это куда большее и куда меньшее, чем я представлял себе. Но я не могу убежать от своей боли, как много раз говорил мне консультант. Я не могу убежать от своей омерзительной натуры, каким бы тощим я ни стал. В конце концов я должен вернуться к истоку.

* * *

В студенческом городке той ночью было тихо, лишь приглушенная вибрация сабвуферов студенческого братства оживляла вечерний воздух, мирный рокот, из-за которого казалось, будто неосвещенные уголки учебных зданий таят в себе некое обещание экстаза, некий другой мир совсем рядом с этим. Верхний этаж гуманитарного факультета светился вдали, и на террасе перед холлом стояла одинокая фигура, тощий студент, заучившийся допоздна в пятницу вечером, который, казалось, непрерывно обитал внутри этого здания. При виде него во мне всегда поднималось какое-то чувство вины, какой-то страх, будто я не прочел положенный отрывок «Королевы фей», а должен был. Он и правда мог бы быть мной — куда более сосредоточенным, твердо стоящим двумя ногами на земле, взгляд его был прикован к будущему, наполненному книгами, и комнатами, обитыми деревянными панелями, и сессиями с кофе допоздна. Годы спустя я все еще буду завидовать таким людям, как он, людям, чьи мозги, похоже, никогда не оборачивались против них, хотя на самом деле я понятия не имел, что сам он думал обо всех этих одиноких ночах.

Я проскользнул мимо еще нескольких зданий, мертвая трава хрустела под ботинками, воздух был холодным, потому что я щеголял в одном легком черном свитере. «Почему ты так ходишь?» — спросил как-то Чарльз. И я не нашел для него уместного ответа — просто сказал, что мне не спится, и я хочу почувствовать холодный воздух на коже.

Я дошел до маленького сада, пиная гравий по пути, и прошел к холодной каменной скамейке. Высокая ограда скрывала меня от внутреннего двора, но прямо над ее голыми ветвями я мог различить шпиль университетской часовни, щедро освещенный со всех сторон тремя прожекторами. Однажды ночью в начале учебного года я поднялся на этот шпиль с группой друзей, среди них были Чарльз и Доминика, среди них был Дэвид. Мы перепрыгнули распорки потолка часовни, большие медные трубы органа, сиявшие в отраженном лунном свете под нами, и прошли вверх по ржавой лестнице, все время пытаясь сдерживать смех. Незадолго до того, как мы дошли до самой вершины, когда мы стояли перед темным лестничным пролетом, открывающимся на узкую террасу вокруг шпиля, старший прижал палец к губам и сказал, что нам надо узнать правду об этом месте. Он сказал нам, что этот колледж был масонским приютом для сирот, который сгорел дотла в начале 1900-х годов, и несколько детей погибли. Трое из этих сгоревших детей, по слухам, каждую ночь стояли у подножия шпиля, держась за руки. Трое детей без имен, со стертыми пламенем чертами.

Эта история добавила еще чуточку адреналина к тому, что мы уже чувствовали, залезая по всем этим ступенькам в темноте, смахивая толстую паутину и держась за руки с теми, кого мы едва знали, но уже называли друзьями, уже доверяя этим друзьям втаскивать нас сквозь провалы, — мысль обо всей этой плоти, покрытой шрамами, обо всех этих одиноких детях, запертых внутри в ловушке, когда некому их оплакать, смешанная с каким-то суеверием, которое только полная темнота еще могла заронить среди сборища таких скептиков-студентов, как мы. Когда мы наконец добрались до вершины, и теплый воздух позднего лета встретил нашу кожу, мы были потрясены, обнаружив только истертый цемент и пыль, и все мы взялись за руки, обступив шпиль кругом, в память об этих детях, чувствуя — должно быть, это ощутили мы все, так же, как я, помню, ощущал теплую ладонь Дэвида, сжатую в моей, — что узы, созданные нами этой ночью, продлятся вечно.

Туман спускался из-за сада на учебные здания, на мальчика-гуманитария, который никогда не переставал учиться, и скамейка, где я сидел, начинала казаться крошечным островком, дрейфующим в море белизны. Гефсиманский сад, подумал я, вспомнив «Страсти». В ночь перед распятием Иисус пытался утешить своих учеников, дать им понять, что вся боль, которую они вскоре вынесут, будет достойна этого, что насилие станет исполнением Его обещаний. Я задавался вопросом, так ли это было для тех сирот. Был ли кто-нибудь рядом, кто утешил бы их, прежде чем огонь начал лизать им руки?

Я обхватил себя руками, сжал ими грудь, как только мог, и это было хорошо — ощущать свои тощие ребра, ощущать холод. Я осознавал, что все это было бы хорошо, если бы только поверить, что в конце концов все это будет иметь смысл. Выпадет снег — хотя бы намек на него — но в итоге он выпадет, даже если в этом сезоне это случится поздно. Снег покроет все, воздвигнет свои странные сады поверх предметов, хранимых в тайне, изваяет из этого мира нечто новое.

* * *

В моей тайной жизни терапия обволакивает меня, переливается через меня, пока я не начинаю дышать только ею, пока она не становится для меня воздухом. Прошла всего неделя с моего последнего визита к консультанту, и, может быть, в первый раз за много недель я не думаю о следующем визите. Я нахожусь с семьей. Поздний вечер. Рождество. Огонь трещит в одном углу, огромная елка стоит в другом, разукрашенная гостиная простирается между мной и видом на полузамерзшее озеро, как будто отшлифованное, сверкающее от мигания рождественских гирлянд у далеких соседей.

Темный коридор зияет у моих ног. Мама появляется из кухни, чтобы встать рядом со мной. Я чувствую тепло печи, которое излучает ее кожа с автозагаром, легкий аромат имбирных пряников, что тянется за ней. Она в кашемировом свитере, посередине нарисовано большое лицо снеговика. Его пластиковый нос-морковка царапает мое плечо, когда она оборачивается, чтобы заговорить со мной.

— Как насчет следующей недели? Следующая неделя — это нормально? — спрашивает она. Она не может сдержаться. Визит к доктору на уме у нее, и только у нее, последние несколько недель. Никто другой не хочет говорить об этом, особенно мой отец. Но кто-то же должен удерживать все на местах.

Я смотрю вниз, на ее тапочки. Блестящие, черные, со светлыми пластиковыми каблуками, на них, будто пойманные в ловушку, два одинаковых миниатюрных Санта-Клауса, маленькие кучки снега собрались вокруг их миниатюрных черных сапожек. Каждый раз, когда она идет, Санта-Клаусы идут вместе с ней, каждый сквозь свою метель, загнанный в свою изолированную клетку. Когда мама забирала меня из начальной школы, мои одноклассники делали ставки из-за экстравагантности ее нарядов. Будет ли в этот раз красный бант? Будет ли подходящая к нему сумка в горошек? Они заставляли меня гордиться, эти ставки, но и вселяли стыд, как будто некая часть меня отражалась в ее кричащих нарядах.

— Доктор Джули собирается проверить твой тестостерон.

— О, — говорю я. Больше нечего сказать.

— Это быстро. Мы получим кое-какие ответы.

— Хорошо, — говорю я. Близнецы Санта-Клаусы глядят на меня снизу, снег собирается у их ног.

— Не забудь сказать своим профессорам, что во вторник тебя не будет.

— О’кей.

— Что такое, милый? — один из Клаусов придвигается поближе.

— Ничего, — говорю я. — Просто как-то странно.

— Я знаю, — говорит она. — Скоро все кончится.

Санта-Клаусы поворачиваются ко мне спиной, снова каждый из них затерян в своей метели. Когда мама уходит обратно на кухню, ее бледный кашемировый свитер становится вспышкой белого пламени в сумерках.

Я поворачиваюсь к коридору, к блестящему озеру, обрамленному окном. Это темный подарок, ждущий, чтобы его раскрыли. Драгоценный, деликатный, обернутый во все эти мигающие огни. Может быть, это во мне говорит только пониженный тестостерон. Может быть, я утрачу этот драгоценный образ в ту минуту, когда доктору Джули удастся заставить мои гормоны взлететь. Может быть, я утрачу все свои самые заветные воспоминания, эти минуты трансцендентной красоты, после того как наконец приду к доктору Джули. Может быть, это невысокая цена за нормальную жизнь. Я стою в коридоре и пытаюсь силой воли принудить повыситься свой уровень тестостерона. Если бы я просто мог заставить себя не думать. Левая ладонь вниз. Не говори себе: «поверни левую руку». Я сжимаю руку в кулак и впиваюсь ногтями в мягкое озеро моей ладони, пока не перехватывает дыхание. Я хочу ударить по стене, распороть костяшки об расщепляющееся дерево, чтобы пошла кровь — но не могу. Я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Я могу только чувствовать: того, чего я желаю, здесь нет. Я спрашиваю себя, что я буду делать, когда не смогу больше это изображать. Спрашиваю себя, заметят ли это люди. Может быть, действительно тестостерон решит все эти проблемы, подкрутит мне мозги так, как не смогут медитация и молитва. Может быть, действительно все это сводится к телу.

Я помню вкус пресного хлеба на языке, слова «Это тело Христово» разносятся эхом по святилищу. Это тело Мое, отданное вам. Делайте это в память обо мне. Я помню потрясение от виноградного сока, крови Христовой, страх, что сок и впрямь обратится в кровь у меня в желудке, хотя баптисты никогда не верили, что такое возможно. Я помню, как однажды почувствовал вину за то, что наблюдал за близнецами Брюэр в переднем проходе церкви, когда прихлебывал сок и слушал весь этот хруст пресного хлеба, перемалываемого сотнями зубов, спины Брюэров были такими прямыми и идеально вылепленными, что я не мог не смотреть, и вот я бросился в туалет после причастия и заставил себя изрыгнуть Тело и Кровь Христовы, боясь, что меня ждет кара за богохульство, если я оставлю Его внутри себя, зрелище плывущих останков Христовых оставалось тем же чувством сгущающейся плоти, которую я впоследствии увижу на экране. Наверное, это был знак, понимаю я. Я вижу теперь, насколько тело способно контролировать дух. Ведь это тело Христово наконец обратило его идеи в реальность, доказательство его отсутствия — тот самый факт, который в конечном счете убедил стольких неверующих обратиться в христианство. И это тело Дэвида в первую очередь довело меня до терапии. Из-за того, что я не вступил в связь с телом Хлои, все это началось. Если бы я просто мог научиться превращать свое тело в острое лезвие, я бы смог обуздать эту власть тела, ту же власть, которую почувствую снова на просмотре фильма, ту, с которой так хорошо умеет обращаться мой отец в своих проповедях. Все, что мне нужно — небольшая помощь доктора Джули. Я начинаю испытывать надежду. Я чувствую кожей тепло с кухни, которое придает мне силы, подталкивает меня вперед.

Я все еще стою в коридоре, глядя, как рождественские огни танцуют снаружи на мерзлом озере. Где-то играет Нэт Кинг Коул. Я помню, как Доминика говорила мне, что ей ненавистен Нэт Кинг Коул. «Этот голос такой безжизненный», — говорила она, хотя я не согласен. Я думаю, как Чарльз и Доминика все каникулы распевают песни в окрестностях своего дома, так непохожих на окрестности моего дома. Чарльз однажды рассказал мне, как шальная пуля пробила дыру в стене их дома, чуть не попав туда, где он сидел на диване. Еще дюйм, и Чарльз мог не дожить до того, чтобы рассказать мне эту историю. Я думаю о его мучениях, о том, через что он прошел, и откуда он пришел, и где он находится сейчас, когда так прекрасно поет в укромном театре колледжа. И, прежде чем я могу остановиться, я ощущаю, как мне повезло, что в эту минуту я жив, я в тепле и счастлив, среди своих родных, которые, несмотря на то, как неуклюже они обращались со мной, узнав о моем несчастье, несмотря на то, что они обращались со мной, будто с ненужной чашкой из фамильного фарфора, все еще представляют собой часть меня, все еще разделяют со мной ту теплую кровь, которая пульсирует у меня по венам, когда я иду босиком по коридору, и волна их голосов сейчас у меня за спиной, милый приглушенный ритм с неразличимыми словами, а не с теми словами гнева, отвращения, жалости или любви, которые, как мне представляется, застряли у них в горле, и я медленно, нога за ногу, делаю шаги от золотого света к блестящему озеру, и я могу поклясться, что все это слишком прекрасно для одной жизни, что я мог бы расколоться на множество мелких версий себя самого, чтобы оценить множество ароматов этой минуты, я знаю, что эти чувства могут покинуть меня, как только я схожу к доктору, и думаю: как я могу когда-нибудь расплатиться за этот дар? Как я могу когда-нибудь расплатиться с этими людьми, и с Богом, которого чтят эти люди, с Богом, которого, кажется, все еще продолжаю чтить я?

Собака Дэйзи трется об мою ногу и сопит. Она смотрит на меня снизу вверх, глаза ее слезятся. Ее неприкрытое доверие — это уже слишком. Я отвожу взгляд, благодарный за то, что ощущаю ее рядом в темноте, когда все эти огни позади нас, будто свет готов поддержать нас двоих прямо в этом окне, вытащить в ночное небо над озером. Как я могу сказать «нет» всему этому? Я размышляю. Такое множество людей привело меня к этой минуте, и я доверял им. Разве не могут ожидать впереди еще лучшие минуты, если только я снова доверюсь им?

Наступает вторник, и я не иду к доктору Джули. «Что-то случилось», — говорит мама. Больше ничего. Я в таком же смятении, как и всегда. Я задаюсь вопросом: может быть, мои родители потеряли надежду, может быть, вся эта сила выдыхается? Мы с мамой проводим неделю без разговоров. Молчание тревожит меня.

И лишь через несколько месяцев я осознаю, как серьезен договор, который я заключил с собой той рождественской ночью в кругу семьи. Лишь через несколько месяцев, просидев несколько часов на холодной каменной скамейке в саду перед гуманитарным колледжем, пройдя в оцепенении по дорожке к озеру и глядя на свой темный силуэт в тихой воде, когда весь этот лунный свет сияет в спину, и моя студенческая жизнь упакована в квадратные коробки за спиной, я начинаю осознавать, насколько далеко я зайду. Я возьму этот тощий костяк и подвергну его крещению в ледяной воде, и я пойду назад в мокрой одежде, коченея, но чувствуя себя более живым, чем когда-либо, и когда мое истощенное тело будет согреваться под обжигающим потоком душа, глаза будут прикованы к капле воды, стекающей по головке душа, я, стуча зубами, начну бормотать самую простую молитву Великому Исцелителю: Господи, сделай меня чистым.

Выйдя из душа, я найду сотовый и пошлю матери СМС, пробуждая ее от сна. «Я готов, — напишу я. — Доктор Джули».

* * *

Меньше недели прошло после того, как я смотрел «Страсти» с Чарльзом и Доминикой. Мы с мамой сидели в приемном кабинете доктора Джули.

— Эта картина висит в кабинете почти у каждого доктора, — сказала мама. — Хорошая картина.

Казалось, она никак не могла перестать говорить.

— Да?

Картина была репродукцией знаменитой картины Роквелла[19] в стиле фотореализма: маленький мальчик приспускает штанишки перед безымянным доктором в белом халате, позади сквозь закрытые шторы сочится свет. Жест мальчика кажется таким простым, частицей того розового прошлого, которое так талантливо умел изображать Роквелл: минута страха перед самым облегчением, тем сентиментальнее, что боль — это такая мелочь, ведь совсем не из-за чего беспокоиться, правда же, и этот ребенок скоро все поймет, только еще несколько раз надо будет прийти в кабинет к доктору. Страх мальчика — тот, что большинство людей преодолевают в далеком детстве, и в нем так много смешного, которое взрослые часто находят в детях; страх мальчика видится тривиальным, всего лишь фазой, которую надо перерасти: один укольчик, и все пройдет.

— Интересно, скоро уже будет доктор Джули? — спросила мама.

— Она скоро будет здесь, — тупо сказал я. — Она всегда занята.

Больше нечего было сказать.

Доктор Джули действительно всегда казалась занятой — листала карты, сверялась с медицинскими записями, выписывала лекарства на квадратных листочках бумаги и эффектно, с достоинством отрывала их от клеевого позвоночника — но мне всегда казалось, что ей не слишком по душе эта часть работы, а больше по душе общество пациентов.

— Что ж, перейдем к делу? — сказала она, как только наконец прибыла, будто входила в класс на экзамен, она сбрасывала техническую часть своей жизни — стерильную, наполненную жаргоном, — захлопывала дверь, чуть не прищемив хвост всей этой необходимой ерунде, чтобы можно было наконец щелкнуть отмытыми костяшками пальцев, закатать рукава и сесть на скрипучий стул, наклониться вперед и поглядеть в глаза людям, которые делали ее работу стоящей, стать в это мгновение не доктором per se[20], а маленькой девочкой из-под Салема, штат Арканзас, которая поднималась рано утром еще до школы, чтобы покормить цыплят. Бывали минуты, когда черты маленькой девочки и доктора были одинаковыми, хотя такое случалось редко. Она обучалась в моем колледже, и это чувствовалось особенно заметным в то утро, когда я наконец решил связать свою студенческую жизнь со своей семейной жизнью.

— Что привело вас обоих сюда сегодня?

Как будто она не знала — это лицо, рассвет на ферме, спокойное, освобожденное от дневных тревог, — а моя мама, сидевшая во всех своих кружевах на другом краю комнаты, едва могла скрывать дрожь, охватившую ее с той минуты, когда она впервые узнала о моей сексуальности.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала мама, прижимая к груди кошелек, хотя не с чего было начинать, кроме неприглядной правды: тайного пятна, которое пало на нашу семью. Я знал, что она уже поговорила с доктором Джули о моей сексуальности, что они близко общались, что доктор Джули хотела защитить мою мать от обнаженной реальности — сын, оказавшийся геем, на Юге, среди строго религиозного общества. Я знал все это уже из того, как они говорили друг с другом, и сострадание текло, как ручей, сквозь комнату, а мой взгляд был теперь сосредоточен на пятнистой плитке под ногами, свисающими со стула. Мне казалось, что, стоило только взглянуть на них, меня тоже унес бы этот ручей, и я не поднимал головы.

— Почему бы не начать с очевидного? — сказала доктор Джули. — Вы беспокоитесь о своем сыне.

Движение. Шорох кружев по кружевам. Несмотря ни на что, этим утром мама вошла в мою спальню, чтобы спросить, как, по-моему, мило ли она выглядит, стоя в моем дверном проеме, словно какая-то королева, задрапированная в лед, в специальных желтоватых бельгийских кружевах, которые были уложены прошитыми слоями вдоль груди и повторялись на юбке под черным поясом на высокой талии. Нет, думал я, больше похоже на подснежник, галантус, во всей его поникшей красоте. Даже среди мрака и страха моя мама умела быть модной. Это выхватывало ее из текущей ситуации — любовь к текстурам, тонкой ткани и тонким деталям. Она куталась в их преувеличенную красоту, насколько могла, взывая к духам послевоенной ностальгии, чтобы защитить ее от того, к чему она должна была встать лицом к лицу, на свету, в кабинете доктора. Она не принадлежала к типу Долли Партон[21], как ошибочно думали многие северяне, с этим густо вырабатываемым, густо накрашенным южным оптимизмом, которого никто не узнавал в повседневной жизни; нет, она была суровой и решительной, как многие южане, стоит только заглянуть под улыбку и кружева, женщина, чье положение изменилось к худшему за прошедшее десятилетие — сначала потеряла родителей, потом стала женой проповедника, а теперь обнаружила это пятно на семье, которое, должно быть, все время существовало, прямо под ее маленьким носиком, унаследованным по материнской линии. Однако она была приучена упорствовать, дожидаться, во всем своем блеске, который она еще могла удержать при себе. И что она могла сказать сейчас, сидя напротив доктора Джули, когда сама еще не призналась себе, что слова «гей» и «гомосексуал» действительно могли иметь какое-то отношение к ее жизни?

— Я думаю, он недоедает, — наконец сказала она. — Он потерял по меньшей мере десять фунтов за прошедший месяц.

Я сдвинул левую ногу, чтобы к ней прилила кровь, пальцы ног почти онемели. Бумага зашуршала у меня под бедрами. Как я ни садился, подо мной всегда рвалась бумага. Это смущало — тихий рвущийся звук посреди тихого приемного кабинета, где усиливалось каждое движение, а прямо под бумагой — скрипучий пластик, как будто это входило в условия анализов: измерить твою способность сидеть в идеальной неподвижности, оставаться спокойным перед лицом любого диагноза, какой бы ни встал перед тобой. Я не мог не ощущать, будто каждый признак манерности записывался, наносился на диаграмму, чтобы потом ее можно использовать, определяя масштабы моей гомосексуальности.

— Ты и в самом деле, кажется, немножко отощал, — сказала доктор Джули, скрипнув стулом, чтобы обернуться ко мне.

— Я ем, как всегда, — солгал я. — Просто больше бегаю.

Деревья студенческого городка скользили мимо меня в темноте, один желтый фонарь за другим вел меня к своему узкому кружку света, озеро блестело лунной белизной, ветер бушевал вдали: эта часть была правдой. Я не перестал бегать с тех пор, когда родители сказали мне, что нужно подумать о терапии. Ложь о том, что я ем, однако, была бессмысленной, судя по тому, как на мне висела одежда, как хлопчатобумажный свитер касался моей кожи только в районе ключиц, плеч и по всей длине моих тощих рук. Я не ел, и это было очевидно каждому в комнате, это можно было измерить невооруженным глазом, так же легко, как проверить рефлексы ударом молотка по колену, хотя доктор Джули явно избегала подобных формальностей, переходя прямо к сердцевине болезни.

— Мне тревожно, — сказала мама. — С него уже вся одежда сваливается.

Часто это ощущалось как маленькая победа — знать, что еще одна точка соприкосновения больше не держит меня. Я контролировал скорость потери веса, и казалось, что это хорошо: не только ощущать, как прошлое покидает мое тело — весь этот жир, словно годовые кольца на дереве, теперь сужается, исчезает — но и видеть потрясение на лицах людей, не узнающих тебя с первого взгляда, и удивленный повторный взгляд. Я уже был другим.

— Я думаю, он пытается мучить себя, — сказала мама, оборачиваясь ко мне лицом, ее высокие каблуки щелкнули по плитке. Я вспомнил плеть, падавшую на спину Христа, исполосованную кровавыми лентами. Нет, это было не мучение. Это было самообладание. Когда доктор Джули поможет мне увеличить уровень тестостерона, я добьюсь еще большего самообладания. — Милый, я думаю, ты пытаешься мучить себя.

— Я могу представить, что происходит, Гаррард, — заговорила доктор Джули, произнося мое имя так, будто что-то хрупкое попало в хватку ее слегка ковбойского говора. И это действительно было нечто хрупкое. Часть семейной истории, гордившейся мужчинами, которые наследовали это имя, оно передавалось от прапрадеда к прадеду, к деду и, наконец, ко мне. Мама, и доктор Джули, и я знали, что, если я завалю тест на мужественность, то, может быть, никогда не добавлю еще одного тезку в нашу семейную цепочку. Вместо этого мое имя будет ассоциироваться с той минутой, когда наша семья развалится, с большим пустым местом под тем участком, где я появился в родословном древе.

— Ты слышал нас? — спросила доктор Джули. — Мы думаем, будет лучше, если я поговорю с тобой наедине.

Мама с шорохом вышла из комнаты. Дверь закрывалась. Размытые огни сияли на плитке, вновь появляясь яркими кольцами.

— Ну вот, — сказала доктор Джули, комната вдруг показалась слишком тихой для ее громкого голоса. Все это, вероятно, было в новинку и для нее. Открытый разговор о таких вещах, как сексуальность, был неведом большинству таких арканзасских городков, и, как я подозревал, даже — нет, особенно — в медицинских кругах. Мысль о том, что грех имеет биологическую основу, шокировала бы большинство людей в нашем приходе, но именно это начали подозревать многие церкви, когда стали набивать свои фойе брошюрами из «Любви в действии». Большинство людей просто не читали эти брошюры, проходя мимо пластиковых карманов, не бросив туда ни одного взгляда.

Я поднял глаза от плитки и увидел доктора Джули всего в нескольких дюймах от меня, на ее лице была подлинная забота.

— Послушай, — заговорила доктор Джули, — я знаю, что это такое — мучить себя. Я сама этим занималась.

— Я занимаюсь вовсе не этим, — солгал я.

— Нет, этим, — продолжала она, скрестив руки на груди. — И это хорошо, пока это всего лишь этап на пути. У меня всегда были проблемы с весом, и, пока мне не сделали ушивание желудка, я позволяла себе лишнее. Если бы я думала, что это только из-за веса, я бы просто время от времени проверяла твой вес и делала кое-какие исследования. Но это же не только из-за веса, правда?

Мне не хотелось отвечать на ее риторический вопрос, так что я молчал.

— Нет, это из-за сексуальности. И то, о чем тревожится твоя мама, — как это повлияет на твое будущее. Ты уже растрачиваешь себя. Представь, что будет с тобой, когда об этом узнают и другие люди. Итак, у меня к тебе вопрос: ты хочешь измениться? Потому что я знаю множество людей, которые приняли в себе эту часть, и им удалось сделать свою жизнь хорошей. Это трудно, но они справились. Вокруг них ходят сплетни, о них говорят, едва они повернутся спиной, они теряют возможность устроиться на работу из-за личной мести, но они справились. Хочешь ли ты этого?

— Я хочу измениться, — сказал я. — Я устал это чувствовать.

— Теперь это легче, — сказала она. — Ты можешь переехать куда-нибудь, в большой город.

— Я не хочу убегать. Я люблю свою семью.

Казалось смешным говорить такие слова. Они были такими простыми, такими детскими. Но я не мог иначе. Это была правда.

— Послушай, — продолжала доктор Джули, оборачиваясь на дверь, ее стул скрипнул. — Я сейчас распоряжусь забрать у тебя кровь для проверки тестостерона, белых кровяных телец и тому подобного. Я не ожидаю найти ничего необычного. Я не ожидаю ничего, кроме того, что это удовлетворит твою мать. Она просто хочет знать, что сделала все, что смогла.

Эти слова провисели в воздухе несколько секунд. Можно было считать, что она сказала: «Скажем так — мы это и сделаем, и не сделаем, хотя для проформы действительно проведем анализы крови, и через несколько недель обнаружим их совершенно нормальными. Четкого диагноза не будет».

— Если тебе когда-нибудь надо будет с кем-нибудь поговорить, ты же знаешь, что я здесь, правда?

— Я знаю, — сказал я.

— Подожди здесь, я приведу медсестру, — сказала она, покидая комнату.

Я выудил вибрирующий телефон из джинсов, бумага рвалась у меня под бедрами. Это был Чарльз. Мы уже больше недели не разговаривали. Я входил в комнату и выходил, чтобы забрать вещи, но в основном держался в библиотеке, каждый вечер, до полуночи. «Когда ты возвращаешься? С тобой все в порядке? — спрашивала его СМС. — Ты совсем исчез».

Я быстро отписался, чтобы он не беспокоился, не слишком задумываясь над ответом. «Я призрак, — написал я. — Лучше не бывает».

Позже, тем же утром, когда я вышел вместе с мамой, и к сгибу моего локтя была приклеена ватка, я согласился на несколько дней остаться дома, только ради нее, зная, что следующие несколько недель для нее будут труднее, чем для меня.

— Пошли в кино, — сказала она. — Я приглашаю.

И после того, как мы посмотрели какую-то романтическую комедию, снег все еще не выпал. Я буду желать, чтобы выпал снег, весь остаток сезона, все две недели. Я буду представлять, как мы оба падаем в кучу снега и лепим из него крылья, широкие, насколько смогут вытянуться наши руки, чтобы не сломаться.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 14 ИЮНЯ 2004 ГОДА

Номер в гостинице «Hampton», где мы с матерью остановились, пока я пребывал в ЛВД, был большим, но казалось, что он слишком мал. Хотя наши комнаты были раздельными, личное пространство каждого из нас отделяла только маленькая дверь из фанеры между гостиной и спальней, где спала моя мама. После первой недели терапии подробности комнаты, которых мы никогда не заметили бы при других обстоятельствах, начали приобретать что-то угрожающее. Ночью единственная лампа мерцала нам из угла комнаты, ее сломанный двойник темнел в противоположном углу. Люстра над головой была связана с вентилятором, и нельзя было включить свет, чтобы лопасти не начали нарезать воздух у нас над головами неприятными быстрыми потоками. Внезапно в тусклом свете казалось, что наша плотная металлическая дверь недостаточно крепко запирается; легко было представить, как кусачки перерезают поперек тугую цепочку. В любое другое время нашей жизни это была бы идеально хорошая, безопасная комната — и все же каждый вечер я прислонял кофейный столик к двери, надеясь, что, по крайней мере, услышу шорох по небольшой полоске линолеума, прежде чем непрошеному гостю удастся войти в комнату. Стоя перед зеркалом в ванной, я представлял скрытые камеры, нацеленные на мое обнаженное тело. Принимая душ, я думал о Хичкоке и его сияющем ноже в «Психозе». Я думал о Дженет Ли, которая удирает из города с запасом краденых наличных на пассажирском сидении и направляется в какой-то непримечательный мотель, где можно найти временное убежище. Само за себя говорило то, что ни мама, ни я никогда и никого не просили исправить эти мелкие проблемы. Хоть я этого тогда и не понимал, эти проблемы были для меня утешением: место, которое они занимали в моем уме, было бастионом против куда более грозных непрошеных гостей, которые, сгруппировавшись, ждали где-то за пределами моего ограниченного поля зрения. Каждый дюйм комнаты, ощутимый во мраке, выученный наизусть: комната. Если какой-то предмет был не на месте, если что-то менялось хоть немного, это могло насторожить меня в ожидании более крутых изменений, которые совершались рядом, за порогом. Если бы улучшения начались здесь, в этой комнате, тогда они могли продолжиться ad infinitum[22] за ее пределами. Что тогда могло бы удержать меня от немедленных действий по текущему плану?

* * *

В воскресенье вечером я снова выскользнул из отеля после полуночи, чтобы пробежаться по пригородным улицам. Я бежал так далеко и упорно, что начал терять счет времени, и в этом безвременье глядел, как луна скользила по ночному небу. Я представлял, каким маленьким, должно быть, выгляжу сверху. Бог — мучитель, решил я, то и дело задирает маленьких. Почему Он сделал это с нами, с нашей семьей?

— На хрен Бога, — сказал я луне, снова почти ожидая, что меня ударит непостижимая молния. Когда ничего не произошло, я повторил проклятие, с каждым разом громче, слова отдавались эхом по пустым окрестностям. — На хрен Бога, на хрен Бога, на хрен Бога.

Я вернулся в комнату отеля и сложился пополам рядом со своей кроватью, меня чуть не стошнило от усталости и страха. Кто я такой? Кто этот человек, что проклинает Бога? И еще не легче — кто такой Бог? Покинул ли Он меня или изначально никогда не существовал?

Когда я сидел там, стараясь замедлить дыхание, я решил, что с помощью притворства пройду эту вторую неделю, стисну зубы и буду делать вид, что все прекрасно. Терапия превращала меня в человека, которого я не узнавал, и мне нужно было покинуть это место с относительно нетронутым сердцем. Логотип ЛВД, вырез в виде сердца, каждый день торчал передо мной в рабочей тетради угрожающим обрезанием, и меня беспокоило, что по ту сторону операции — только Т. со своей кучей кардиганов.

Одно было ясно: я не хотел действовать слишком быстро, тревожить персонал ЛВД своими намерениями. Я знал, что они немедленно сообщат моим родителям, и тогда моих родителей вынудят предложить, чтобы я остался дольше, на трехмесячную программу, потом на год, потом на два года — пока я не передвинусь на место своих консультантов, зажатый в цикл прогресса и регресса, так и не зная, кто я на самом деле. Белобрысый парень по-своему уже предупредил меня об этом. Роясь в списке контактов моего мобильника на следующее утро, он резко поднял глаза и сказал: «Надеюсь, это ты серьезно насчет срока своего пребывания. Здесь думают, что, может быть, ты это не серьезно». Я не мог сказать, заметил ли он номер «Марк, ванная», сможет ли он потом использовать эту информацию как свидетельство против меня, но, казалось, это не имело значения. Послание было ясным: самое важное — чтобы все выглядело в точности так, как неделю назад.

И, когда Смид привел нас перед ланчем на сессию «Власть и доверие», когда он начал говорить о зле и иллюзиях самодостаточности, а солнце подсвечивало ореолом его седеющие светлые волосы, я кивал вместе с остальными, улыбался, изображал на лице заботу, изображал лицо человека, внимающего словам великого вождя. Когда мне дали задание, я открыл рабочую тетрадь на странице 33 и прочел слова, которые читал вслух Смид: «Мы изо всех сил стараемся прийти к заключению, что самодостаточность обеспечит нас безопасностью и комфортом, по которым мы тоскуем. Мы начинаем искать способ избежать нашей боли или притупить ее». Я делал вид, что самодостаточность ведет только в тупик, что я отдал свою жизнь во власть консультантов и в широком смысле — во власть Бога, который отказывался отвечать на мои молитвы с тех пор, как я пришел в учреждение. Я делал вид, что не доверяю себе, все время при этом думая «на хрен Бога», повторяя в голове проклятие в те минуты, когда слова Смида, казалось, снова могли затащить меня в то отвращение к себе, которого я едва избежал на церемонии рукоположения. Я разыгрывал из себя преданного сподвижника, но не без щепотки сопротивления. Вдохновение я брал из детских воспоминаний, и все же никогда не принимал отвращение к себе, которые выкапывал из них, за что-то подлинное. Я не мог забыть любовь, которую чувствовал, исходившую откуда-то глубоко из груди, когда я стоял на сцене святилища со своей семьей.

— Мы учимся манипулировать, — добавил Смид. — Учимся быть соблазнительными, намеренно неясными в мотивах своих отношений, чтобы это стало самозащитой.

Я поднял глаза от рабочей тетради. Слова не казались такими голыми, такими пресными, когда он их говорил.

Легче лгать, если веришь этой лжи.

* * *

— Сколько же тут всего, — сказала мама этим вечером, закрывая за собой фанерную дверь. Она зашла в ту часть комнаты, где я каждую ночь спал на раскладушке. Прежде чем щель между комнатами закрылась, я поймал краем глаза вид ее смятой постели. Это было редкостью для моей матери — оставить постель, не заправив, и оттуда, где я сидел, видно было, что она не попыталась даже подоткнуть в уголки кровати вздувающиеся края белых простыней.

Я сидел в углу комнаты, пытаясь придумать еще одно прегрешение для своей Моральной Инвентаризации. Час уже был поздний, но я хотел закончить домашнюю работу, прежде чем мы заказали бы ужин, и, хотя все еще было мучительно прямо смотреть на каждый из моих грехов, я начинал находить удовольствие в самом процессе написания, в том, чтобы записывать все от руки. Мой почерк завивался арабесками, почти ныряя за края страниц. Я старался сделать каждую строчку идеальной. Глядя на желтую страницу блокнота, я мог прищуриться, пока слова не расплывались в единый орнамент свинцового цвета. Стандартные фразы ЛВД: «мы находимся под влиянием греховной системы мира, нашей греховной плоти и манипуляций Сатаны» — становились упражнением в том, чтобы завернуть каждую из моих покатых «в» под предшествующие буквы.

Мама сидела на кровати, сложив руки на коленях, кивая в такт какому-то неслышному внутреннему монологу. Подводка, когда-то окружавшая ее глаза, будто сурьма, теперь превратилась в тонкую линию, и волосы больше не завивались жизнерадостными кудряшками. Локоны были дряблыми и вяло висели над ее плечами. Она больше не ходила в солярий в те долгие дни, когда ждала меня из учреждения, но ее кожа была все еще темнее обычного, будто она уснула где-то в поле и добрела до цивилизованного мира, даже не позаботившись о том, чтобы посмотреть в зеркало. Она выглядела по меньшей мере лет на десять старше, чем когда мы впервые приехали в Мемфис.

— Твой папа спросил, как у нас дела, — сказала она. Я видел, что она сжимала розовый мобильник в руке; должно быть, она говорила с отцом в той комнате. — Я сказала ему, что все в порядке.

— Угу.

— У нас еще несколько дней, — сказала она, проверяя телефон, белый экран засветился в ее ладони. Хотя она не сказала этого, я знал, как завершить фразу: до твоего исцеления.

Я постучал механическим карандашом по желтой странице. Я был на полпути к пункту назначения, но ничего нового не ожидалось. Я пытался выискать в памяти сексуальную фантазию подлиннее, чтобы заполнить целую страницу, но большинство их уже истощилось, и то, что осталось, казалось слишком мелким, чтобы отмечать. Мой взгляд, который в старшей школе много раз следил за изгибом ноги какого-нибудь мальчика, пока темная внутренняя сторона его спортивных шорт не поглощала тайну. Реклама нижнего белья, мимо которой я проходил в отделе одежды магазина «Walmart», притворяясь, что питаю лишь небрежный интерес к покрою и посадке трусов-боксеров, сжимая ткань поверх брюшного пресса позирующей модели, будто испытывая прочность материала. С этой проблемой я рад был бы встать лицом к лицу — будучи относительно свободным от греха — но это все еще было проблемой. Я признался в этом Дж. еще сегодня утром, считая, что он провел больше месяцев в ЛВД и может что-нибудь посоветовать, и Дж. признался, что теперь он выдумывал почти все свои рассказы.

— У меня они кончились за первую неделю, пока я здесь был, — сказал он. Мы были одни во внутреннем дворе, некому было нас услышать. — И я решил, что новые попытаюсь выдумывать.

Остальные пациенты сгрудились рядом с кухней, поближе к кондиционеру. Я уже чувствовал, как капли пота формируются на лбу, солнце обжигает волосы.

— Правда?

Почти всегда разговор с Дж. ограничивался односложными словами. Я чувствовал себя глупым, стоя рядом с его умом, с его болью. Было то, что я не мог сказать, но хотел, чтобы он знал обо мне. Что при других обстоятельствах я мог бы быть по-настоящему умным. Что я читаю хорошую литературу. Что я собираюсь однажды стать писателем. Но я никогда не знал, как вставить это в беседу, чтобы не показаться неловким и эгоистичным.

— Если я буду раскаиваться в грехах, которые даже не совершил, — сказал Дж., закладывая длинную прядь за ухо, — думаю, что Бог сможет пропихнуть меня аж на Пятую Ступень.

По словам Дж., до Пятой Ступени было бесконечно далеко. И Пятая Ступень была все еще в семи кругах от финиша. В промежутке между его текущей ступенью, Четвертой — сделать глубокую и бесстрашную моральную инвентаризацию самого себя, и Пятой — признать перед Отцом нашим небесным, перед собой и перед другими человеческими существами точную природу наших прегрешений — лежала бездна, адский огонь. Одно дело — признать приблизительную природу наших прегрешений, но точную? Мы едва понимали собственные греховные побуждения. Даже если бы я на этой точке решился до конца искать исцеления и с тем же настроем начал проходить Первую Ступень, объяснить эти побуждения другому человеку во всех подробностях казалось почти невозможным. Даже Смид никогда не заявлял, что прошел все ступени, не запинаясь то здесь, то там.

— Большинство из нас учится прощать себя за отступления, — сказал Дж., касаясь моего плеча, когда оборачивался, чтобы оглянуться на нашу группу, его прикосновение, внезапный толчок, оставило металлический вкус у меня под языком. — Это все еще этап на пути. Мы признаем это, забываем и двигаемся к следующей ступени.

* * *

Я мог уже представить отвращение во взглядах персонала, когда скажу: «У меня была фантазия», и когда один из них скажет: «Вы можете объяснить ситуацию, не описывая слишком много греховных подробностей?» Во время сеанса терапии один на один с Косби было бы даже хуже. Меня попросили бы описать контуры моей фантазии, способы, которыми эта фантазия удерживает меня в тисках Сатаны, отвращение, которое я теперь питаю к ней, и лицо Косби дергалось бы от гадливости, которой я должен был бы подражать, если хотел убедить его в своем продвижении.

Я перечел образец МИ в рабочей тетради рядом со мной в поисках вдохновения.

«Мне не нужен секс или что-то другое, чтобы использовать как лечение, хотя я все еще иногда желаю этого. Мне есть что сказать, и я решил поделиться этим в рамках приличия. Я обладаю достоинством. Я умен, не лишен чувства юмора, заботлив и силен. Я мужчина».

Мы с мамой помолчали несколько минут, карандаш нависал над страницей. «Мужчина». Это слово казалось таким жадным, оно сидело в конце строки, суммируя все, что было написано до него. Но разве не это было конечной целью? Мужчина — значит сильный. Мужчина — значит натурал. Если бы мы только могли постигнуть суть того, что значит быть мужчиной, тогда могли бы постигнуть и остальное. Я вырвал исписанную страницу, скатал в шарик и выбросил в мусорную корзину. Слишком женоподобно. Лучшее, что я мог сделать в этом случае — переписать все неряшливым почерком, заставить себя быть как можно большим мужчиной на бумаге и в жизни. Я начал новую страницу. Предложения стали короче, глаголы прямолинейнее. Прежде чем мои консультанты забрали у меня блокнот, я производил на свет дурные подражания Фолкнеру; теперь я пытался имитировать Чехова, Хемингуэя, Карвера. Я писал о своих фантазиях с такой холодностью, о которой раньше и не знал, что она возможна.

«Когда я впервые встретил его, у меня были нечистые помыслы. Он был привлекателен для меня. Он был видением мужественности, которой я жаждал, потому что в юности мне было отказано в ней. Я злился на себя за то, что он мне нравится. Я знал, что был неправ. Я знал, что мне нужно было просить о помощи Бога».

Я даже не знал, кто был этим придуманным человеком. Им мог быть любой парень, в которого я когда-либо влюблялся. Это мог быть Дж. Я добавил еще несколько инвентарных подробностей, чтобы никто в нашей группе действительно не подумал, что это Дж.: «Он был значительно старше. Он водил пикап. Он курил сигареты «Мальборо».

Я был очень осторожен этим утром, дистанцируясь от Дж, чтобы убедиться, что никто не заметил, как растет моя привязанность к нему. Мы стояли во внутреннем дворе во время перемены, только мы двое, горячее солнце лежало у нас на плечах, и я постарался, чтобы между нами пролегла обширная полоса бетона. Когда Дж. сказал: «Нам вообще-то не положено стоять тут в одиночестве», — я согласился с ним, без колебаний подошел к двери, и отодвинул ее, и поставил между нами стеклянную раму. Правило номер два: если сомневаешься — не делай.

* * *

Я поднял глаза, остатки образов слов, написанных в рабочей тетради, плыли красным баннером сквозь темную комнату, мамино лицо было наполовину скрыто в тени. Через несколько секунд я наконец нарушил молчание. Я хотел впустить ее в терапевтический жаргон, проверить его на ней и посмотреть, какова будет ее реакция.

— Папа был когда-нибудь алкоголиком? — спросил я.

Мы глядели на отражения друг друга сквозь теневой мир пустого телеэкрана, где расстояние между нами было еще больше.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — сказала она.

— Это для проекта, — сказал я. — Генограмма. Грехи отцов. Я хочу убедиться, что заполнил все правильно.

Снова эта минута скользнула в тишину. Я думал, что, может быть, нас снесет в этот темный мир теней, и мы никогда не заговорим снова.

— А что насчет грехов матерей? — наконец спросила она.

Должно быть, мы долго сидели так, глядя друг на друга в пустом телеэкране.

— Наверное, это тоже.

— Твой отец знаком с алкоголем, но настоящим алкоголиком был твой дед. В любом случае, это было давно.

Я подумал о своем дедушке, отце моего отца, пьянице. В редких случаях, когда я посещал его, он едва узнавал меня, и даже тогда, когда узнавал, он звал меня по второму имени — Клэйтон, Клэй — как будто имя, которое я унаследовал от деда с материнской стороны, было частью моей личности, которую он не хотел признавать. Он был маленьким, с маленькими руками и маленьким иссушенным лицом — лицом человека, который уже променял все свои добрые улыбки на последние капли алкоголя. Было трудно представить, как у него когда-то могло быть достаточно сил, чтобы лупить кого-то кнутом, как вообще ему удавалось внушать страх с такими маленькими мышцами. Рядом с моим отцом дед казался крошечным, полной противоположностью мужчине — и все же каким-то образом моему отцу удалось взять это сырье и сформировать из него собственную версию идеального южанина. Чего же тогда не хватало мне? Где был изъян? Чем больше я думал обо всем этом, тем больше начинала трещать по швам логика ЛВД, и я хотел, чтобы моя мама присутствовала при этом.

— Я не могу понять, почему тебе нужно спрашивать меня об этом, — сказала мама. Сейчас она стояла. Свет лампы выхватывал ее под острым углом, веснушки на ее лице и плечи — рассеянные, умелые мазки художника влажной кистью.

— Ну как, — сказал я, с трудом вытягивая из себя слова. — Им нужно знать, откуда исходят все мои сексуальные чувства.

— Я ничего в этом не понимаю, — сказала она. — Почему им нужно так много знать о нашей семье? Что общего имеет семья с сексуальными чувствами?

— Они говорят, что тут многое из-за детских травм.

— Какая это ступень?

— Я все еще на Первой Ступени.

— И сколько занимает каждая?

— Понятия не имею. Месяцы. Годы.

— Годы?

— Некоторые из новых консультантов пробыли здесь больше двух лет. Старшие пробыли лет десять.

Мама оправила смятую блузку. Она посмотрела в зеркало, висевшее на стене напротив, взбила волосы. Через несколько секунд она схватила с кофейного столика ключи от машины. Я подумал, не собираемся ли мы уехать прямо сейчас. Я подумал, не хочет ли она пойти в офис и потребовать объяснений.

Прежде чем тишина успела накрыть нас снова, она сказала:

— Давай пойдем куда-нибудь сегодня вечером. Забудем правила. Поедим как следует.

ЛВД ясно обозначала «безопасную зону». На стене учреждения была карта, в которой перечислялись несколько зон города, где не было торговых центров, ресторанов, кинотеатров, светских книжных магазинов или магазинов порнографии. Любая часть города, по сути, была запретной, не считая тех мест, на которых было обозначено слово «Христос». Наш отель был расположен прямо в центре карты ЛВД, настолько далекий от греховных влияний, насколько это вообще было возможно. Мысль о том, чтобы покинуть его хотя бы на минуту, была искушением. Что-нибудь еще, кроме несвежих пирожков из «KFC», холодной подливки, груды обглоданных костей, набитых в бумажную коробку. Что-нибудь еще, кроме полупустых парковок и однообразных торговых центров. Я закрыл рабочую тетрадь, пластиковая обложка щелкнула вдоль пружины. Я представил щелканье ремня деда, представил отца в углу, поднявшего руку, чтобы защитить лицо.

— Он когда-нибудь сопротивлялся? — спросил я. — Папа? Когда-нибудь пытался уйти из дома?

Мама прошла мимо меня к двери. Она скользнула цепочкой по бороздке и отодвинула засов: пустой, режущий звук.

— Есть вопросы, которых я не задаю.

* * *

На улице воздух был еще жарче и влажнее, чем я помнил, но легкий бриз следовал за нами к машине, подталкивая вперед. После того, как я часами сидел под антисептическим светом учреждения, обещание изысканного ужина в хорошем ресторане было обещанием манны небесной. Я почти ожидал, что персонал ЛВД засечет нас, когда мы покидали парковку отеля, и их руки яростно замашут рядом с нашей машиной, но парковка оставалась пустой, пока мы ехали к магистрали. Мамино лицо скоро расслабилось и стало милым, таким, как я помнил, когда мы вместе ездили в город по магазинам. И чем дальше мы уезжали из отеля, тем больше нам удавалось выпутаться из настоящего, проскользнуть в альтернативное будущее, которое всего несколько мгновений назад казалось невозможным. Не то чтобы она перестала полагаться на терапию. За следующий час мама спросит меня раз шесть, думаю ли я, что собираюсь исцелиться. Мы просто решили в данный момент не обращать внимания на подробности.

— Куда мы едем? — спросил я, глядя, как запачканные сажей линии защитного барьера магистрали проносятся мимо окна.

Мама включила поворотник.

— Сюрприз.

Когда мы переехали через магистраль и свернули, зеркальный фасад отеля «Adam’s Mark» высился над нами, редкостный сверкающий бриллиант в центре города, и мама сказала те же слова, которые всегда говорила, когда мы проезжали мимо:

— Мы с твоим папой ходили сюда каждый раз под Новый год. Внутри было так красиво. Все было так красиво.

Но мы ехали не туда. Мы ехали в какое-то другое место, чтобы завести свои собственные воспоминания.

* * *

Я часто думал о той жизни, которую делили друг с другом мои родители до меня, о том, какой она казалась неизбежной. Мой отец, полузащитник. Моя мать, чирлидер. Все в городе болели за их успех. Бокалы с шампанским поднимались в канун каждого Нового года, единственный вечер, когда они позволяли себе пить спиртное: тост за следующий год, и за следующий, и за следующий, пока, должно быть, моя мама не встала наконец перед друзьями на верхнем этаже отеля «Adam’s Mark» уже без бокала в руке, провозглашая тост за новорожденного, который так и не появился на свет в тот первый раз. А потом был я, мальчик, в которого они вложили свои мечты. Было трудно представить, до какой степени они любили меня, представить легкость того упования, которое они, должно быть, возлагали на Бога в момент моего рождения без осложнений. Было трудно представить, как они должны были разочароваться, когда разгадали, что я не совсем такой, на какого они надеялись, что я — пятно на их союзе, в остальных отношениях безупречном.

Только сегодня утром я прочел свидетельство Смида на задней стороне рабочей тетради, где предполагалось, что мы могли однажды последовать тем путем, которым следовали многие из наших родителей. В «Путешествии прочь из гомосексуальности» Смид писал, что он встретил свою вторую жену, Вайлин, когда она работала во дворе. «Как романтично!» — писал он. Я представил ее в шляпе от солнца с обвисшими полями, в длинном платье, липнувшем к коленям, в резиновых шлепанцах на ногах с педикюром. Должно быть, она заметила ямочки Смида, когда он приблизился к следующему сорняку или выбившейся ветке с простой улыбкой ребенка, с улыбкой, которая столько мужчин увлекла в жизнь экс-геев. Шипение и брызги автоматических поливалок, движущиеся радуги. «Она знает, что в целом мои привязанности к мужчинам не изменились, но что я люблю ее глубоко и ежедневно делаю выбор остаться верным нашему браку, и что я не пожалел об этом решении».

Сильной стороной Смида, как и моего отца, были обращения, и тем он оправдывал любое внезапное настроение, овладевавшее им. Он пропускал в этих свидетельствах большую часть своей прежней жизни, никогда открыто не упоминая об этом у нас на сеансах. Было трудно представить, что он когда-то был женат, так много он говорил о том, сколько мужчин у него было. Пока я не прочел его свидетельство, я понятия не имел, каким долгим было его путешествие. «Я развил в себе навязчивую привычку мастурбации, которая продолжалась в моем браке», — писал Смид. Так же, как мой отец считал все, что было до его призвания, руинами, сырьем для приготовления к более высокой цели Божией в его жизни, Смид приравнивал каждый неудавшийся половой акт своего первого брака к греху зависимости. Воспрянув из этого греха, теперь Смид верил, что высшая сила избрала его, чтобы вывести других геев из их зависимости к успешному браку. Он верил, что может это сделать, потому что знал кое-что о семейных обстоятельствах, которые внесли вклад в формирование гомосексуальной зависимости. История моего отца несла в себе очевидную параллель: работа с преступниками — шпаной, как он их звал — побудила его начать тюремное служение в нашем маленьком арканзасском городке. Почему хорошие люди становятся шпаной? Потому что они вышли из таких же обстоятельств, как он, из семей, где отец-алкоголик творил жестокие дела.

Но что скрепляло их жизни до обращения, до этой логики «от А до Я», в которой грех сводил всю человеческую сложность к силлогизму? Какую форму принимала их вера, какой бы ограниченной она ни была, в их долгой жизни до обращения? Христианство, среди всего прочего, полнится обращенными. Петр отрекается от своего атеизма, чтобы стать ловцом человеков. Савл становится Павлом на пути в Дамаск, начисто отмытый от прошлого, в котором делом его жизни были казни добрых верующих христиан. Но Библия никогда не показывает нам, как бьется сердце до обращения. Скомкайте первую половину истории и швырните ее в мусор; все остальное только отвлекает.

И кем был я до «Любви в действии»? Девятнадцатилетним парнем, для которого второй кожей была его писанина, а третьей — чувство юмора, а четвертой, пятой и шестой — различные формы сарказма и легкомыслия, которые ему удавалось притаскивать из своих ограниченных контактов с профессорами английского языка во время первого года обучения в маленьком колледже свободных искусств в двух часах езды от дома. Уберите эту кожу, и я встану не дальше от самоубийства, чем Т. Уберите кожу, и не останется ничего, кроме мучительного желания встроиться в колею моего отца, в мою семью. По логике ЛВД, единственной возможностью было совершить обращение, задушить свое бывшее «я» ветвями семейного древа и подняться, хлопая глазами, навстречу заре Дамаска.

* * *

Мы с матерью стояли в коридоре отеля «Peabody», где главным аттракционом для туристов была стая уток-крякв, живших здесь в фонтане. Утки проводили половину дней, шагая строем, вперевалочку, на крышу, и, должно быть, сейчас они тоже находились там: фонтан был пустым, не считая сотен пенни, вспыхивавших золотом в полутьме. Мы с мамой смотрели, как рябила над ними вода, пока они не становились неразличимыми.

— Хочешь загадать желание? — спросила мама.

Я представил, как хватаю пригоршню пенни и швыряю над головой эти чужие желания.

— Не очень, — сказал я, замечая в тусклом свете коридора, что все эти пенни выглядели совершенно одинаково. Большинство из нас не получит того, что пожелало.

В коридоре было тихо, но с такой тишиной мы с мамой могли справиться: рокот бодрых голосов среди тусклого света подсвечников, плеск фонтана, эхо шагов дорогой обуви по полированному мрамору. Мы добавили к нему свою обувь, не такую дорогую, пока шли к маленькому итальянскому ресторанчику, освещенному свечами, на задней стороне коридора.

— Здесь мило, — сказала мама. Она рвалась вперед, и я пытался поравняться с ней.

Ресторан был по большей части пустым, несколько пар средних лет сидели в будочках вдоль стен. Мы с мамой выбрали будочку позади, надеясь получить хороший вид на зал и на людей в нем. Официант вручил нам два меню, улыбнулся и исчез за кухонной дверью, прежде чем я мог его хорошо разглядеть.

— Какова, по-твоему, их история? — спросила мама, метнув взгляд на пару прямо напротив нас. Руки обхватывают ножки бокалов, свечи освещают запонки мужчины, тарелки наполовину пусты: о еде, казалось, они думали в последнюю очередь. Каждые несколько секунд женщина откидывала голову назад и улыбалась.

— Как ты думаешь, у них роман?

— Не знаю.

Я оглянулся на маму. Теперь она держалась прямо и чинно, зеркальный образ того, как она выглядела в вырезках из газет, которые мы дома держали на холодильнике, там, где ее сняли в расшитом блестками бальном платье, в отеле «Peabody», на премьере «Фирмы» Сидни Поллака: весь этот вечер был подарком отца на их двадцать пятую годовщину. Надпись под фотографией была ошибочной: мою мать приняли за одну из «экстры», массовки фильма, и это дополнение всегда зачаровывало ее. Это слово часто казалось мне таинственным: кто-то, стоящий за пределами, но немножко экстраординарный. Я часто задавался вопросом, может быть, эти люди, чьи жизни мы реконструировали, делают то же по отношению к нам, и, может быть, мы — массовка в их драмах. Было утешительно думать: то, через что мы проходим, возможно, является незначительной частью чьего-то чужого фильма.

— Женщина по меньшей мере на двадцать лет моложе, — сказала мама.

— Двадцать пять, — сказал я.

— Тридцать.

Мы открыли наши меню, и мама сдвинула свое на край стола, под углом, чтобы слегка прикрыть от посторонних взглядов нашу беседу.

— Хочешь услышать мою крупную идею?

— Что?

— Мы заработаем на ней кучу денег.

— На чем?

Это было весело — снова добавить щепотку театральности в нашу беседу, украсить сцену несколькими изысканными словами, почувствовать себя персонажами фильма. Наслушавшись неприкрытой литургии в нашей терапевтической группе — всевозможные попытки самоубийства, прогнозы распространения ВИЧ, толкования Библии на заказ, — я был готов повеселиться.

— Ну и? — спросил я.

Она тянула время. Мой взгляд блуждал над барной стойкой. Мужчины в костюмах, у некоторых кожаные «дипломаты» рядом с начищенными ботинками. Я подумал о «Фирме». Вата, которая использовалась в сценах побега Тома Круза, была частично взята с нашего семейного хлопкозавода, и, хотя мы не видели наших имен в титрах, все равно мы чувствовали себя важными, вовлеченными, глядя, как Круз приземляется в мягкую белую постель, которую создавали и мы тоже. Я чувствовал, как знакомая волна семейной гордости омывает меня.

— Моя блестящая идея, — сказала она, набрасывая слова между нами, как драпировку, на несколько драматичных мгновений. — «Жены проповедников в отрыве».

— Как «Девчонки в отрыве»[23]?

Я представил несколько дюжин женщин средних лет, которые машут блузками над головами, кудряшки запутываются в ткани, бледные груди трясутся перед камерой.

— Разве не здорово? — сказала она. — Твой отец совершенно слетит с катушек.

— Безумие.

— Не знаю, почему бы мне не сделать немного денег на трудах Божиих.

Это была моя мать, женщина, которая должна была поддерживать моего отца во всем, что он делал. О чем она думала?

— Но это богохульство.

— Да ну? Иногда я не могу определить разницу между богохульством и развлечением.

— О Господи.

— По-моему, ты тоже немножко умеешь богохульствовать.

Подошел официант, чтобы выслушать наш заказ, и мы взяли первое, что увидели, даже не удосужившись послушать об особенностях вечернего меню, радуясь, что нам хоть что-нибудь принесут. На мгновение из глаз матери исчезла игривость, когда она изучала мое лицо — насколько я проявляю интерес к нашему красивому официанту. Я старался не смотреть на него, даже чувствуя рядом его теплую улыбку. Я знал, что она ищет знаки.

Когда официант ушел, мы оба наклонились поближе друг к другу на середину стола.

— Мы с твоим отцом женаты слишком давно, чтобы он думал, что я просто возьму и превращусь в одну из этих старых жен проповедников, — сказала она. — Тех, что ходят в безобразных джинсовых юбках, всем улыбаются и хлопают ресницами перед остальными дамами.

В этом освещении под старину моя мать снова была прекрасна. Ее светлые волосы приобрели золотой блеск, и красные жилки вокруг ее голубых глаз сгладились в окружающем нас теплом сиянии.

Я давно не видел ее в таком воодушевлении. Она выглядела больше похожей на себя, и я начинал сам казаться больше похожим на себя. Я хотел зацепиться за эту минуту: светский блеск, наши блестящие глаза. ЛВД каждый день твердило мне, что потерять себя — значит выиграть в добродетели, а выиграть в добродетели — значит приблизиться к Богу, и тем самым — к моему подлинному, небесному «я». Но средства достижения этой цели — отвращение к себе, идеи о самоубийстве, годы фальстартов — заставляли чувствовать себя более одиноким и менее похожим на себя, чем когда-либо в жизни. В процессе очищения ты рисковал стереть самые мелкие подробности того, что тебя когда-либо интересовало. Ты все рассказывал и ничего не показывал — не экстраординарная массовка, а дежурный актер в пьесе с арфами и нимбами. Я пришел на терапию, думая, что моя сексуальность не имеет значения, но оказалось, что каждая часть моей личности тесно переплетена с другими. Отрезать кусок — значит повредить остальное. Я молился об очищении, но в ту минуту, когда я чувствовал ледяные воды этого крещения, сжигающие все, что я когда-либо любил, вместо этого я начинал открываться перед прежней возможностью — безусловной любовью, первородным пламенем, которое приближало меня к Богу, к моей семье и к остальному миру. Я имел значение и не имел значения; я составлял частицу значительно большей тайны, — и моя мать подарила мне все это в ту минуту, когда я был рожден.

— Ой, смотри! — сказала мама. Она хлопнула по столу одной рукой, а другой показала на коридор.

Кто-то приглушил свет в ресторане, и утки «Peabody» прошли, переваливаясь, из коридора отеля на крышу, оставляя позади лужицы хлорированной воды из фонтана. Их кряканье отдавалось эхом по мраморному проходу через весь тихий ресторан к нашей будочке.

— Они делают это с тех пор, как я была маленькой, — сказала она, голос ее был переполнен прошлым.

Эти утки составляли часть семейной династии, происходившей откуда-то из арканзасских лесов. Кто-то обратил их. Где-то за пеленой лет эти утки позабыли, каково это — ощущать воду без хлора.

АВТОПОРТРЕТ

«Все это очень похоже на смерть в семье, — пишет Барбара Джонсон в своей книге „Куда идти матери за смирением?“. — Но когда кто-то умирает, можно похоронить этого человека и продолжать жить. Что касается гомосексуальности, то эта боль, кажется, никогда не кончается».

Мы с мамой начали читать книгу Джонсон сразу после каникул Дня Благодарения, примерно в то же время, когда вместе начали читать «Портрет Дориана Грея», и ни одну из этих книг не дочитали до конца. Сейчас был март, всего два месяца до того, как я стал посещать ЛВД, и казалось, будто в наших жизнях ничто не останется завершенным, пока мы не узнаем точно, сможет ли экс-гей терапия действительно изменить меня. Мы ставили весь мир на паузу, оставляя все незаконченным до лета.

Книга Джонсон ходила в экс-гей кругах, обычно в семьях христиан-фундаменталистов, которые недавно открыли, что их ребенок — гей, и эту книгу продвигали как историю исцеления. Джонсон героически, с высоко поднятой головой приняла несчастье своего сына, отказываясь отступать, пока он не признал, что это грех. Ни одна мать больше не должна проходить через это, подразумевала ее книга. Ни одна мать не должна чувствовать ту боль, которую чувствовала она.

— Мне не удалось далеко продвинуться, — призналась мама по телефону. Я подошел к дивану в углу пустого холла общежития и сел, глядя на осыпавшуюся белую штукатурку на стене. Я говорил по городскому телефону, зажав желтый аппарат между коленями. Как обычно, я не обращал внимания на домашнее задание. Что толку было учиться, если я даже не мог представить, как повернется моя жизнь? Может быть, у меня не будет никакой профессии, если я не изменю то, что представляю собой. Мои родители, конечно же, не станут платить за мое образование, и, насколько я знал, работодатели не нанимают геев.

— Угу, — сказал я. — Мне тоже.

Последовала долгая пауза. Бриз, заполненный статическим электричеством, проходил сквозь линию. Как часто бывало, я представлял виртуальное пространство между нами пустынным пейзажем, где единственный черный провод вьется длинной буквой S вдоль блистающего песка. Это было что-то вроде умственного тика, один из дюжин вариантов, к которым я обращался в те минуты, когда мне хотелось, чтобы положение дел стало не таким пугающим. Иногда, чтобы ночью успокоить свой ум, я представлял, что мой матрас быстро падает в невидимый люк лифта, защищенный даже в момент падения.

— Нам придется ответить еще на несколько вопросов, — наконец сказала мама. Поскольку предполагалось, что я буду передавать дополнительные сочинения в электронном виде, она решила заполнить первичную анкету ЛВД за меня, а не отправлять мне по электронной почте. В последние несколько месяцев я стал приходить домой не так часто, заявляя, что у меня слишком много домашних заданий, хотя настоящей причиной скорее было то, что с приближением ЛВД у нас в семье мало о чем можно было говорить без неловкости. Все это могло пройти быстрее, если бы мама помогла мне заполнить формы. Она получила несколько дополнительных вопросов по почте, и мы теперь были на последней стадии анкеты. Этот процесс казался бесконечным; теперь от нас требовалось прикрепить к анкете мое недавнее фото вместе с переводом на восемьдесят долларов.

Я прижал желтую трубку к шее. Мама сделала резкий вдох.

— Тут спрашивают, был ли у тебя когда-нибудь с другими людьми какой-либо физический контакт.

— Нет, — быстро сказал я. Конечно, был Брэд, парень, состоявший во всех спортивных командах, с которым я баловался в первых классах старшей школы, но я не собирался произносить слова «взаимная мастурбация» перед своей матерью, и терапевт, с которым я говорил во время каникул Дня Благодарения и рождественских каникул, вряд ли делал записи во время моих сеансов, поэтому я решил: есть неплохие шансы, что в ЛВД не узнают про Брэда. Я подумал о Хлое. Мы почти не целовались, и даже когда целовались, в этом было слишком много неловкости, чтобы долго поддерживать контакт. Я помнил слишком сладкий вкус у нее во рту, «Doublemint» с сахаром, припрятанный в складках ее языка, дрожь страха, проходившую сквозь мою грудь каждый раз, когда мой язык встречался с дугой ее брекетов. Почему это не считалось грехом — так безобразно относиться к такой милой девушке?

Я был рад, что мама не спросила о желании физического контакта с другими людьми. Недавно я посетил выставку работ студента с курса живописи, старшекурсника по имени Калеб, высокого задумчивого типа в джинсах, заляпанных краской, которые очерчивали его задницу так идеально, что я не мог не обращать внимания. Глядя, как он описывал круги по галерее, я держал в руке запретный бокал шампанского и думал о том, что хотел бы с ним сделать. Я шагнул ближе к одной из его картин и представил, как движется кисть в его проворных пальцах, как эти пальцы стирают лишнюю краску ножом с палитры и размазывают ее по рваным джинсам, как эти джинсы лежат рядом с его кроватью, когда он соскальзывает на простыни, заляпанные краской. Когда его круги привели ко мне, я сказал какую-то глупость о сочных красках, которые он использует.

— Спасибо, — сказал он с улыбкой. — Тебе не помешал бы еще бокал шампанского.

— И так хорошо.

Мы стояли перед картиной, названной «Эдипов комплекс Иисуса». Как все его картины, она была драматическим автопортретом, где Калеб был распятым Иисусом, а Мария, похожая на Тори Эймос, держала нож рядом с уже кровоточившим боком Иисуса. Я понятия не имел, о чем его картины на самом деле, но все они казались в высшей степени богохульными, как будто простого взгляда на них было достаточно, чтобы послать тебя в огонь.

— У меня в комнате есть личная бутылка шампанского, — сказал Калеб. — Мы можем достать ее, если хочешь.

Я не ответил ему, только прошел дальше, к следующей картине, и притворился, что заинтересован сверх меры, но я размышлял о том, что он на самом деле подразумевал своим предложением.

— Как часто ты вступаешь или вступал в половой грех с другим человеком? — спросила мама.

Когда я не ответил сразу, она добавила:

— Здесь квадратики, где нужно ставить галочки. Каждый день, раз в неделю, раз в месяц, реже. Если реже, нужно объяснить.

— Реже, — сказал я. Я пытался найти узор в осыпавшейся штукатурке, но все, что я видел — отдельные хлопья, не имевшие никакого смысла. — Можно сказать, никогда.

— Ладно, — сказала мама, напряжение на миг покинуло ее голос.

Почему, по крайней мере, они не могли раскрасить стены? Казалось, это огромное упущение — оставлять стены такими некрасивыми. Это побуждает к некрасивым мыслям, и эти некрасивые мысли неизбежно просачиваются во все, что ты можешь совершить в этом холле.

— Тут написано: «Я вовлекался в следующие действия», — продолжала она, — и еще квадратики. Прочитать тебе все?

— Давай.

Трубка рядом с ухом была горячей. Я держал ее на отлете, когда она зачитывала список, но слышал слова, какими бы ни были они металлическими, слова, которые я никогда не слышал от своей матери раньше и никогда не слышал от нее с этих пор: «Порнография, навязчивая мастурбация, вуайеризм, взаимная мастурбация, разнополый секс, однополый секс», — каждое слово громко заявляло о себе в этой маленькой комнате, так что после нескольких слов я начал прикрывать трубку рукой, опасаясь, что Чарльз или Доминика, сидевшие в это время у меня в спальне, могли услышать: «эксгибиционизм, садомазохизм, скотоложество, проституция, педофилия, мужские или мальчишеские наряды, имперсонация или переодевание, секс по телефону, анонимный секс или другое».

Итак, вот оно, доказательство, что я не лучше Дэвида, что я тоже могу соблазнить ребенка или начать заниматься сексом с животными. Слышать, как моя мать произносит эти слова, одно за другим и все сразу, слышать в ее голосе страх и ожидание, когда она говорит их, предчувствие какого-нибудь ужасного открытия — это было слишком. И, хотя какая-то часть в нас знала, что весь этот список — вранье, что в этом есть что-то ужасно неправильное — сгруппировать все эти поступки под одним общим знаменателем, мы не могли сражаться против этого. Мы не знали, с чего и начать, чтобы распутать эту мешанину грехов.

* * *

Прошел апрель, я тихо отпраздновал свой девятнадцатый день рождения в мексиканском ресторане с Чарльзом, Доминикой и еще несколькими друзьями, и вот уже был май, учебный год подходил к концу, а нам оставалось меньше месяца до того, как я получил бы предписание посещать «Любовь в действии».

— Почему Дориан так обошелся с Сибилой? — спросила мама однажды вечером по телефону, голос ее был далеким. — Я не понимаю.

Я держал желтый телефон в одной руке и стоял у окна в холле общежития, глядя, горит ли свет у Калеба, провод тянулся через комнату. Мой «Портрет Дориана Грея» лежал позади, на кровати. Мы с мамой уже забросили попытки дочитать «Куда идти матери за смирением?» Барбары Джонсон. Анкета была заполнена, я был принят, и все, что оставалось — еще несколько обследований. Мы с мамой делали все, что могли, чтобы избежать разговоров об этом.

— Дориана волновало только ее искусство, — сказал я. — Она не была интересна ему как личность.

— Но она была такая милая.

— Да, наверное. И все же, я так думаю, она бывала иногда скучноватой.

— Это неважно. Важно только, чтобы человек был хороший.

В эту минуту казалось, что мы оба можем продолжать в том же духе вечно, жить только литературой и друг другом. В эту минуту казалось, что быть хорошим человеком — все, что для этого нужно. Но любовь всегда развивалась, всегда толкала нас вперед — всегда пребывала в действии — и у нас часто не было выбора, только подчиниться и идти туда, куда она вела нас.

* * *

Я провел несколько недель как можно дальше от Калеба, кружным путем обходил внутренний двор, идя на занятия и с занятий, хотя, случалось, проходил мимо него в коридорах, и каждый раз он игриво подмигивал. Затем, однажды вечером в начале мая, по причинам, которые я не могу вспомнить, что-то привело меня в его спальню. Может быть, это было сокрушительное одиночество, которое я часто чувствовал в этот период своей жизни. Может быть, накопились все эти поздние вечера, когда я бесцельно ходил взад-вперед по коридорам «Walmаrt», просто потому, что этот магазин был единственным местом, открытым круглосуточно, и никто там не задавал слишком много вопросов. Чувствуя себя слишком беспокойным, чтобы вернуться в спальню и спать, я пытался собирать себе мысли из сотен товаров, сверкавших вокруг, пытался выявить смысл того, во что превратилась моя жизнь. В конечном счете, что бы ни направило меня к нему, факт оставался фактом: я стоял в комнате Калеба и смотрел на Бога.

— Это всего лишь набросок, — сказал Калеб. — Я планирую сделать целую серию.

Бог представлял собой нить красных и розовых точек на белом полотне. Калеб собирался склеить вместе шесть больших полотен, чтобы сформировать кубического Бога.

— Всевидящее око Провидения, — сказал я.

— Что?

— Каждый шаг твой открыт, Божье око не спит, — сказал я, цитируя строчки церковного гимна, который обычно пел в нашей церкви. — Так что думай, куда ты идешь.

— Жуть какая-то.

Калеб направился к койке, стоявшей в углу комнаты. Он достал маленькую трубку из мраморного стекла и просыпал на пол какой-то пепел. Наркотики, осознал я, дрожь прошла по позвоночнику. Именно об этом предупреждали мои учителя в воскресной школе. Но, когда Калеб положил трубку на ближайший столик, все это показалось куда менее значительным, чем я представлял: маленькая трубка, ловко положенная на стопку скомканной бумаги, отложенная ради того, что, вероятно, должно было стать более крупным грехом, и я собирался впасть в искушение совершить его на этой койке. Калеб похлопал рядом с собой по матрасу, и я сел рядом. Я напомнил себе, что все грехи равны в глазах Бога.

— Совсем зашугали тебя, да? — спросил Калеб. Он видел, что я дрожал. Моя кожа готова была треснуть. Вот оно, подумал я. Вот кожа, которую я так хотел сбросить, содрогаясь от предвкушения. Одно быстрое движение Калеба, и поверхность может сломаться, раскрыть ту версию меня, которая лежала спящей под моей воцерковленной сущностью столько лет. Ничто не могло подготовить меня к этому. Ни Хлоя, ни Дэвид, ни какая-либо из книг, которые я прочел.

— Тебе сказали, что это неправильно? — сказал Калеб, наклоняясь ближе. Я не мог ответить. Как я мог даже начать объяснять, насколько неправильным считали это дома мои друзья и семья? Его глаза были теперь близко, вспыхивая голубым. Маленькая спальня сжалась до пространства между нами, и я смотрел на него сквозь узкий туннель, и смотрел наружу, глядя, как мы клонимся все ближе друг к другу. Бог тоже смотрел, и на этот раз мне было все равно.

* * *

Калеб и я целовались той ночью, но больше ничего не было. Мы не заходили дальше поверхности наших губ. Вместо этого мы лежали на его койке в темноте спальни и часами слушали на повторе «Языческую поэзию» Бьорк, переплетаясь пальцами. Огни внутреннего двора просачивались сквозь металлические жалюзи, зажигая наши щеки, наши губы, а затем оранжевый восход пробил себе дорогу, скользнул по стене напротив койки, высвечивая серии лестниц, ни одна из которых не вела в более интересные места, чем то, где мы лежали. Мы уже забрались настолько далеко, насколько хотели. Утром я знал каждый дюйм этой комнаты, каждый скомканный листок бумаги для рисования, каждый брошенный кусочек угля, каждый колеблющийся мазок кисти на полотне, где был изображен Бог. Казалось, вся комната ждала, чтобы я присоединился к ней, чтобы увидел ее подлинную сущность: произведение искусства.

— Я никогда не обращал внимания до такой степени, — сказал Калеб, когда я закрыл глаза и перечислил все предметы в этой комнате на память. — Тебе нужно быть поэтом.

— Я не хочу быть поэтом, — сказал я. Я хотел писать рассказы. Я хотел, чтобы истории разрастались, жили своей собственной жизнью. И все же я решил записаться на единственный курс по писательскому мастерству в этом семестре — на мастерскую поэзии. Еженедельные задания оказались трудными, я обычно сидел перед монитором часами, уставившись на пустой экран, пока волна безысходности не производила на свет тринадцать строчек, которых требовал мой профессор.

— Серьезно, — сказал Калеб. Он повернулся на бок, лицом ко мне. На каком-то этапе в эту ночь он стащил с себя джинсы, заляпанные краской, и белая простыня спадала с его бедра, раскрывая гладкий участок кожи, твердое V его костей, ведущее в темноту, нетронутую утренним солнцем. Я мог опоздать на занятия, если бы не отвернулся.

— У тебя поэтический ум, — сказал он. Казалось, его слова входят в меня, обосновываются на маленьких крючках, которые были спрятаны где-то в моей голове, а я сам того не знал. Мой череп пульсировал под их тяжестью. Казалось, никто и никогда не говорил таких добрых, таких правдивых слов. Мы изобретали язык друг для друга, и это было лучше всего, что я пытался использовать в своих историях из блокнота. На краткое мгновение я вспомнил безысходность, которую переживал столько раз в своей спальне, минуты, когда слов было недостаточно, чтобы ухватить сущность мысли. Я задавался вопросом, чувствовал ли Калеб то же самое, вечер за вечером смешивая масляные краски, добавляя один круг за другим к своему портрету Бога. Ты тянешься за совершенством, которое не может существовать вне этого мгновения, и, когда тебе это не удается — а это неизбежно — ты переходишь к следующему произведению искусства, к следующей фазе.

— На самом деле мне не очень даются слова, — сказал я, откидывая простыни. Мне действительно нужно было идти на занятия, и я все еще был в пижаме с прошлой ночи. — Я чувствую безысходность. Не могу ухватить то, что должен ухватить.

— Просто продолжай, — сказал Калеб, вставая. — Нужно, чтобы ты был безумцем. Никогда не считай ответом слово «нет».

Он прошел в угол, поднял со стола стеклянную трубку и начал собирать на кончики пальцев что-то разбросанное вокруг. Оранжевый свет просачивался сквозь шторы и играл на его бедрах, зажигая огнем светлые волоски. Он поднял правую пятку, и его икра сжалась острым гребнем. Как мог я ухватить хоть какую-нибудь частицу того, что чувствовал в эту минуту? Я никогда не мог бы стать поэтом.

Я смотрел, как он собирал то, что, вероятно, было кусочками сушеной марихуаны. Я понятия не имел, как действуют наркотики, и все это занятие приводило меня в ужас. Я отвернулся. Что-то еще беспокоило меня. Я скрестил ноги и наклонился вперед, кладя локти на бедра.

— Ты не думаешь, что это попахивает лицемерием? — спросил я. — Пытаться рисовать Бога и в то же время соблазнять новичков?

— О чем ты? — он начал набивать что-то в трубку деревянным концом подвернувшейся под руку кисти.

Последовала долгая тишина. Я пытался приблизиться к тому, что не мог объяснить как следует. Разве Калеб не пытался делать то же, что и мой отец — тянуться к Богу, которого никогда не мог полностью познать? Но его путь казался совершенно другим. Для Калеба вдохновение призывало Бога, а не жертва. Казалось нечестным, что кто-то с таким непохожим видением мира мог вообще обращаться к тому грозному Богу, которого знал я. А как же тогда все те жертвы, на которые пошли мой отец и я, просто ради того, чтобы казаться чистыми в глазах Бога? Как же все эти ночи, которые я провел, свернувшись в кровати и сжимая острые ножницы в кулаке, пытаясь торговаться с Богом? И вот он, Калеб, который делает с Богом все, что хочет, рисует Божии глаза, одну пару за другой, чтобы объявить, что это хорошо, и перейти к следующему проекту. Нет, это казалось нечестным — считать Бога Калеба равным нашему Богу. В первый раз за многие месяцы я почувствовал потребность защитить Бога своего отца.

— Ты разве не думаешь, что ты должен быть совершенным в Божиих глазах, чтобы рисовать Бога? — спросил я. — В смысле, быть геем — с этим-то как?

Калеб щелкнул зажигалкой, углубление в трубке сразу же со звуком загорелось, дым заклубился над солнечным пятном.

— Вот чему тебя выучили? Что Богу только и надо, чтобы все мы уселись в кружок и целыми днями возносили Ему хвалы? Да на хрен Бога, если так. Я лучше пошел бы в ад, там все интересные люди.

— Откуда ты знаешь, что просто не создаешь Его по собственному образу?

— Я и не знаю. — Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Долгая пауза, потом с низким стоном он выпустил дым. Запах был острым и едким, будто откуда-то из темной части леса за нашим домом, который я столько часов исследовал, мускусный запах из самой его сердцевины. — Но я знаю, что быть геем — это тут вовсе ни при чем.

Убеждения Калеба были опасными, такими же опасными, как то, что говорила мне доктор Джули, такими же опасными, как дым, который теперь наполнял комнату и вился вокруг меня. Голова у меня уже кружилась от недостатка сна, и теперь, казалось, дым входил в расщелины моего мозга, закручиваясь вокруг слов Калеба. Мне нужно было защищаться против всего этого. Я все еще верил, как мой отец, что ад — это реальность. Я все еще верил, что буду ощущать, как его огонь лижет мою кожу, целую вечность, если я пойду дальше по этой тропе. Я подумал о масонских сиротах, которые жили когда-то в этом университетском городке, об огне, который забрал их, а они совсем не ждали этого. Если огонь пришел за ними, тогда он наверняка придет и за мной. Я испытывал все больший ужас перед дымом марихуаны, перед адом, который он символизировал, и в эту лихорадочную секунду я подумал о том, чтобы попытаться обратить Калеба. Я все еще мог обернуть свою ошибку возможностью служения. Для меня еще не было слишком поздно. Моей матери не пришлось бы ставить дополнительные галочки.

— Ты уверен, что на самом деле искал ответ в своем сердце? — спросил я. — Что, если ты ошибаешься?

— О Господи, — сказал Калеб. — Все хорошие всегда полоумные.

— Я просто спросил.

— Мое сердце не отделено от меня как такового. — Он затянулся еще раз. — Просто это я. Я весь, целиком. Видишь? — Он восхищал меня в эту минуту, весь целиком, его спина склонялась над столом, как знак вопроса, против оранжевого солнца. — Зачем Бог дал бы мне столько чувств, если бы не хотел, чтобы я их чувствовал? Зачем Богу быть таким занудой?

— Мне пора идти, — сказал я, вставая. Слова Калеба гудели в моих ушах. Мне так отчаянно хотелось поверить ему, но я боялся того, что могло случиться после этого.

— И что? Опоздаешь.

Несмотря на мою отвагу, оставшуюся с прошлого вечера, я все еще был студентом строгих правил. Мне была ненавистна мысль о том, чтобы опоздать на занятия, чтобы профессор начал спрашивать моих однокурсников, где я. У нас на курсе поэзии было всего десять студентов, и мое отсутствие в мастерской, разумеется, было бы заметным.

— Оставайся, — сказал Калеб. — Ничему тебя там не научат. Ты сможешь написать стихи прямо здесь.

Я подумал, что, если не уйду сейчас же, могу не уйти никогда. Дым тянулся скрюченными пальцами к моему горлу, захватывая меня.

— Что? — спросил Калеб, выпуская еще клуб дыма и качая головой при виде того, как я корчился внутри своей кожи.

Не мне было его обращать. Я уже был потерян.

СРЕДА, 16 ИЮНЯ 2004 ГОДА

От этого дня не осталось фотографий. Ни от одного из этих дней не осталось фотографий. Год моей жизни пропал, не отразившись в документах. Мы с мамой шутим, что в этом году нас похищали инопланетяне. Это был год, когда наши тела были выхвачены отсюда. Но вот в чем правда: даже в то время, когда все это происходило, мы знали, что никогда не захотим оглянуться назад.

С фотографией было бы легче. Была бы фотография, и я мог бы читать между провалами в памяти, видеть в экс-гейской улыбке этого мальчика проявление той боли, которую он чувствовал. А так есть фотографии только «до» и «после»: щекастый мальчуган в тесном поло от Томми Хилфигера и широких джинсах, а за ним — изможденный Человек из подполья в футболке «Легенды о Зельде». Я даже не могу понять: узнал бы я парня, который существовал в промежутке между этими двумя фото?

* * *

Вот инструкции Смида в мое восьмое утро в «Любви в действии» о том, как снова ухватить подавленные воспоминания:

— Если вы растерялись, начните с маленького кусочка своей жизни. Попытайтесь связать этот кусочек вашей жизни с жизнью вашего отца. Найдите момент, когда для вас обоих все изменилось. Иногда секунда — это все, что требуется.

Наша группа сидела, как обычно, полукругом в главной комнате. Пахло подгоревшим кофе и карандашными опилками, нервно стучали ластики по страницам наших рабочих тетрадей. Где-то вдали тикали часы — я никогда не замечал их раньше.

— Я хочу, чтобы вы сосредоточились, — сказал Смид. — Вернитесь мыслями к важному моменту.

Я сидел напротив Дж., который старался не смотреть на меня. Эту тактику, казалось, мы оба приняли не сговариваясь: сохранять дистанцию между нами по меньшей мере на полдня каждый день во время пребывания в ЛВД. Консультанты ставили меня под подозрение все больше и больше. Когда этим утром я прибыл, Косби завел меня в свой кабинет, чтобы спросить, не нужно ли мне что-нибудь ему рассказать. Он указал на стул рядом с его столом, но я оставался стоять, качая головой, пытаясь быть непринужденным, насколько возможно.

— Нет, — сказал я. — Пребывание здесь — это долгий путь. Бывают дни лучше, чем другие.

— Ты все еще молишься?

«Гусиные лапки» подмигивали из уголков его глаз.

— Все время, — солгал я. На самом деле я даже не пытался молиться уже два дня, с тех пор, как мы с мамой ходили в «Peabody», где я на мгновение почувствовал, каково это — жить другой жизнью. «Хотел бы я, чтобы мы могли остаться здесь сегодня ночью», — сказал я, глядя, как зыбкий свет свечей играет с автозагаром на лице моей матери, странный ореховый цвет, который преображался в золото в этой большой элегантной комнате: алхимический трюк со светом. Я хотел бы остаться здесь и никогда не уходить. «Я тоже», — сказала мама.

— Хорошо, — сказал Косби, провожая меня к двери своего кабинета, рука его коротким движением притронулась к пространству между моими лопатками. — Тебе придется быть бдительным как никогда. Бог позволяет мне видеть в тебе что-то прямо сейчас. Что-то непокорное. Я не уверен, что даже ты сам способен это увидеть.

Мой взгляд упал на ковер, на сияющие черные спортивные тапочки Косби, шнурки завязаны твердыми иксами. В первый раз я заметил, какие у него маленькие ноги. Эта подробность — то, что он так невелик — на время придала мне сил.

— Я никогда еще не трудился так усердно, — сказал я. Это не было ложью.

* * *

Смид стоял передо мной. Он крепко сжал ладони вместе.

— Закройте глаза, если вам это нужно, — сказал он. — Дьявол хочет оставить эти воспоминания подавленными. Дьявол хочет, чтобы вы запутались. Но мы не собираемся допускать, чтобы здесь и сегодня победил Сатана.

Я не закрывал глаза, глядя на то, как Смид глядел на других пациентов. Он был в своей белой немнущейся рубашке, одна кнопка расстегнута, внизу маленький клочок тонкой белой футболки, а под ней — бледная персиковая грудь. Такие трещины в фундаменте были везде, куда ни посмотришь, если уметь их искать.

С. скользнула на колени рядом со мной, ее руки сжимали края стула с подушечкой на сиденье. Длинные волосы прятали ее лицо от чужих глаз. Я задался вопросом, вспоминает ли она тот момент, о котором рассказала нам, когда ее родители нашли ее с собакой. Но, конечно, этот момент не мог объяснить все в ее сексуально девиантной натуре. Одним из множества постулатов ЛВД было то, что мы все находились здесь из-за неких унижений, некоего пренебрежения. «Влияние ясно», — говорилось в наших рабочих тетрадях. Мы все были здесь, потому что в наших семьях продолжался греховный цикл унижения. «Исходя из логики, можно было бы подумать, что тот, кто страдал из-за этих грехов, никогда не избрал бы такой же путь, но мы обнаруживаем прямо противоположное: цепочки зависимости проходят через многие поколения семьи». Я попытался вспомнить тот момент, когда между родителями и мной все изменилось.

— Хочет ли кто-нибудь поделиться? — продолжал Смид. — Кто-нибудь здесь пришел сегодня к пониманию?

* * *

Когда мне было чуть больше десяти, и я работал у отца на хлопкозаводе, бывало, я подходил к границе нашей собственности, к тому месту, где содержались ряды пыльных белых кип хлопка, больших и прямоугольных, которые фермеры собирали с поля большими комбайнами, и там прятался от мира. Я находил среди поля длинную кипу хлопка, по меньшей мере футов десять в высоту, и потрошил ее сквозь бока, вцепляясь пальцами в грязь, сажу и острые куски семенных коробочек, пока не выкапывал в середине место для себя. Когда я забирался внутрь, хлопок был еще теплым, с поля, запах пестицидов и сырой земли затоплял ноздри, горький вкус деревни был на языке, и я думал о том, как отец предупреждал, что хлопок может обрушиться в любую секунду, что он может задушить меня без предупреждения — и у меня было странное ощущение безопасности. Вот он я, свернувшийся клубком среди этого упакованного хлопка, а его стены все еще не обрушились. Я спрятан от всех, я там, где никто не может меня найти, и хлопок все еще не поглотил меня целиком. Хлопок под моей спиной был мягким, я закрывал глаза и уплывал в сон, и иногда просыпался, видя блекнущий синий клочок неба, пока не становилось слишком темно, и тогда я понимал, что родители могут начать беспокоиться.

Мой отец, конечно, рассердился, когда узнал, что в кипах хлопка появляются пустоты. «Так ты себя погубишь», — сказал он. Но то, что он подумал на самом деле, что должен был подумать — почему? Почему я хотел спрятаться? Почему мне хотелось рисковать жизнью ради того, что совсем не стоило риска?

В качестве ответа он объяснил мне весь процесс производства хлопка осторожными, простыми словами.

— Однажды это станет твоим, — говорил он. — Однажды ты это унаследуешь.

Он провел меня по всей цепочке производственного процесса, шаг за шагом, задавал вопросы, чтобы убедиться, что я запомнил сказанное. Я не запомнил и никогда не интересовался производством хлопка настолько, чтобы запомнить, но я притворялся, что ищу в памяти ответы, просто для того, чтобы ему стало лучше. Я больше интересовался тем, как все это выглядит, а не тем, как оно функционирует, как хлопок сжимают металлические зубья, семена падают белым водопадом в контейнер, собирающий их для дальнейшего употребления. Пушистые потоки, которые падали так красиво и мягко среди всего этого грохота. Пока мы шли через все стадии производства, отец перекрикивал шум машин, направляя меня загрубелой рукой, лежавшей на моем плече, просил работников добавить какие-нибудь подробности к его объяснениям. Я кивал головой и притворялся, что слушаю, глядя, как вокруг летали в лучах света пыль и пух, вдыхая странный, опьяняющий запах механизированного поля.

Конечным продуктом, завершением производственного процесса был чистый белый тюк хлопка, обернутый в покрытие из мешковины, которое удерживали несколько металлических лент. Я подумал, что он прекрасен. Я провел руками по поверхности теплого, туго запакованного хлопка и закрыл глаза, отметая все остальное вокруг — шумные машины, суетившихся работников, даже отца. Когда ночью я лежал в постели, то представлял, что моя подушка и простыни — с нашего собственного завода, и это ощущение я приношу теперь с собой в каждую постель, где когда-либо спал, оно всегда успокаивает меня, когда я страдаю от приступа бессонницы.

Вот что подарил мне отец: более глубокое восприятие своей уединенности, понимание того труда и тех жертв, которые часто требуются от других ради моего личного комфорта. Процесс приспособления занимает время. Я никогда не ожидал, чтобы мой отец принял каждую из колеблющихся подробностей моей жизни за один вечер, да и наоборот. Минуты нашего непонимания, хотя они часто приносили боль, все еще нельзя было назвать унижением. Этого-то в ЛВД так и не смогли понять.

— Тебе есть что сказать? — спросил Смид, глядя на меня сверху вниз.

Я отвел взгляд.

* * *

Днем нашу группу попросили сесть двумя полукругами в аудитории ЛВД. Солнечный свет просачивался сквозь белые жалюзи, каждый из нас завернулся в свое обособленное молчание. Дж. сидел рядом со мной. Только в этот день я позволил себе сесть рядом с ним. Я чувствовал его взгляд краем своего взгляда.

— Эта неделя была нелегкой, — сказал Смид, вынося в центр сцены складной металлический стул. — Насыщенной эмоциями. Но важно, чтобы мы толкали себя как можно дальше. Нам нужно дойти до самого дна нашей зависимости.

Остаток утренней сессии был трудным, и Т. еще раз признался в том, что прошлой ночью его посещали мысли о самоубийстве. Когда Т. исповедовался, стоя перед нашей группой, мы все повторили: «Мы любим тебя, Т.» Но у меня не лежало сердце к этому. Да, мне было жаль Т., и я сказал бы ему это, будь у меня такая возможность. Но я не любил его. Как мог я любить того, кто все время до такой степени разыгрывал из себя сломленного человека, кто требовал моего сострадания каждым своим шрамом, каждой исповедью, кого я в действительности не знал? Это казалось жалким и слегка эгоистичным — выделять кого-то, чтобы его любили. Считать, что Бог и все вокруг внезапно признают твое достоинство, если увидят, что ты травмирован и признаешь это. Это была валюта ЛВД, обмен буквальными и символическими шрамами, и я терпеть этого не мог. Каждый пытался перещеголять другого, произвести на свет самый мучительный рассказ. В конце концов, Иисуса легче всего было опознать по Его ранам, а ведь нас просили взять крест Его и следовать за Ним. Какой-то глубинный цинизм угрожал взять верх над моими мыслями.

Смид разложил складной стул, быстро и эффектно, петли скрипнули, будто каркнула испуганная ворона.

— Сегодня вы встанете лицом к лицу со своими страхами. У вас будет шанс показать, насколько вы храбры на самом деле.

Дж. прижался ногой к моей ноге.

— Это что-то новенькое, — шепнул он. Я скользнул взглядом вниз по его груди к его ногам, наконец скрывшись от глаз Смида за стулом, стоявшим перед ним, глядя, как он сомкнул ноги вместе и снова развел их. Я подумал о Вирсавии, искусительнице царя Давида, купавшейся на краю дворца. А Давид подглядывал, примостившись на крыше. В последние несколько дней я начал видеть нечто прекрасное в Дж. Это был тот, кто мог меня понять. В отличие от Хлои, или Калеба, или кого-то из консультантов, Дж. не требовал от меня ничего, кроме того, что было во мне: той же спутанной, бурлящей массы, которую я приклеил к поверхности моей маски. На мгновение мне захотелось выйти из учреждения и положить конец моей экс-гей терапии, а еще через мгновение — чтобы Дж. потянул меня обратно, удержал рядом с собой, заставил снова перечитать «разгромные» отрывки, снова и снова, пока я наконец не пойму их. Его красота заставляла меня думать, что, может быть, в эксперименте с экс-геями была какая-то истина.

Смид поставил еще один складной стул напротив первого. Он отряхнул руки, повернулся к нам и улыбнулся, пока не появились его гольдблюмовские ямочки.

— Кто хочет пойти первым? — спросил он.

Полукруг напрягся, наше общее дыхание затихло. Мы пока еще не знали, что это будет, но знали, что это как-то будет связано с детскими унижениями, о которых мы рассуждали на утренней сессии. Стул Лжи, называлось это в расписании. Я представлял себе шприц, наполненный сывороткой правды, или, может быть, тест на полиграфе, провода, приклеенные к моей груди. Я чувствовал, как спазм прошел по бедру Дж., когда оно двинулось назад и прижалось к моему. Я оттолкнул его, слишком сильно, и он чуть не соскользнул с сиденья, ножки стула звучно царапнули плитку.

— Дж., — сказал Смид, поворачиваясь на звук. — Кажется, ты готов.

— Да, сэр, — сказал Дж., протискиваясь мимо меня к переднему краю аудитории. Я сдвинул ноги на одну сторону, его бедро задело мое колено. Он бросил мрачный взгляд на меня, пока проходил.

— Я хочу, чтобы ты сел сюда, — сказал Смид, указывая на стул. — Я хочу, чтобы ты сел сюда и представил, что напротив тебя сидит твой отец. Я хочу, чтобы ты сел сюда и представил, что напротив тебя сидит твой отец, и ты говоришь все, что всегда хотел сказать ему, но не мог.

Дж. постарался улыбнуться, устроился на стуле и скрестил руки на груди. Он прочистил горло и уставился в ту точку, где, как предполагалось, сидел его отец. Я оглянулся, чтобы посмотреть, принимают ли это другие. С. кусала ногти, а Т. сидел рядом с ней, сунув руки в карманы своего черного кардигана. Белобрысый администратор стоял в дальнем конце аудитории, скрестив руки перед своими темно-синими слаксами, с вежливым вниманием на лице. Он поймал мой взгляд и послал мне в ответ взгляд, означавший: «не отвлекайся, а то…» Я повернулся обратно. Косби нигде не было видно, и я был рад этому, комната несколько расслабилась без его воинственного взгляда.

— Исповедь должна появиться на свет, прежде чем лечение сможет состояться, — сказал Смид, цитируя рабочую тетрадь. То, что эта исповедь будет публичной, предполагалось само собой, ведь в ЛВД все основывалось на принципе «раскрой все, и будешь спасен». Стул Лжи — это просто, объяснил Смид: притворись, что видишь отца, которого не видишь, и признайся во всем негативном, что когда-либо чувствовал к нему, перед всей комнатой. — Не беспокойся о том, как это звучит. Просто попытайся быть честным.

Я смотрел, как какие-то чары захватывают Дж. Длинный локон упал на его лоб, и он все время откидывал его, как будто от этого перед ним мог появиться его отец, реальный, дышащий. Он наклонился вперед, положив локти на колени, ладони охватывали подбородок: сгорбленная поза мальчика, куда младше, чем он был. Я мог представить, как он сидел так в своей гостиной на диване, читая фэнтези.

— Ты хочешь сказать ему что-нибудь? — спросил Смид.

Дж. снова отбросил челку и выпрямился на стуле. Казалось, его взгляд ухватил обещание следующей ступени, его взгляд становился все мягче и влажнее. Может быть, это была его минута. Смид стоял рядом с ним, сосредоточив взгляд на Стуле Лжи. В это мгновение перед обоими, казалось, промелькнул один и тот же кошмарный тиран.

— Папа, — заговорил Дж., — я выучил наизусть каждый из восьми «разгромных» отрывков. Я очень старался быть хорошим христианином. Я расплачивался за прошлые грехи, мучил себя, чтобы продвинуться по каждой из ступеней.

Смид обошел оба стула, кивая в каждом направлении, будто обращался к отцу и к сыну одновременно. Самое важное здесь было — поверить в вымысел, сделать отца контейнером для боли и страха, а не человеком, который жил, дышал, ходил, был сложным, и был таким всегда, когда ты находился рядом с ним.

— Человек, которого я больше всего хочу поцеловать, — продолжал Дж. Комната затихла. Я едва дышал. В аудитории, казалось, становилось жарче с каждым его словом. Я не смел поднять глаза на него. — У меня теплеет внутри, когда я подхожу к этому человеку. Постоянные вопросы, исходящие из личного прочтения Писания. Теперь я понимаю это. Все это — искушение, посланное дьяволом, чтобы запутать меня, чтобы заманить меня в ловушку зависимости.

— Аминь! — завопил Т. — Проповедуй!

Я слышал, как С. ерзала на стуле позади меня. Белобрысый подошел к правой стороне сцены, его глаза были сосредоточены на невидимой драме.

— Азартные игры, алкоголизм, сожительство, унижение. Это все были твои дары, папа. Но больше — нет. Я не принимаю твои дары. Я бросаю твои дары к своим ногам и попираю их.

Дж. закончил и осел на пол всхлипывающей кучей. Смид подбежал к нему и положил руку на его спину, другую воздел в воздух, молясь, чтобы Бог исцелил этого молодого человека. Через несколько секунд он отвел Дж. обратно на стул рядом со мной. Я все еще старался не смотреть на него. Я боялся, что случится, если я посмотрю на него. Это был человек, который по доброй воле сломался у меня на глазах, в то время как я собирал все свои силы, чтобы остаться целым. В следующую минуту Смид сделал мне знак взойти на сцену.

— Я думаю, пора тебе показать нам, что происходит у тебя внутри, — сказал он, подводя меня к металлическому стулу, кладя руку мне на плечо. Стул был еще теплым после Дж. Я пытался удержаться и не смотреть на Дж., который сейчас стоял на коленях, дрожа, у подножия своего стула. Нельзя было понять, переживал ли он что-то настоящее или просто притворялся — и даже теперь, когда запал выгорел и антисептический свет померк, я больше не могу быть уверенным в его обращении больше, чем в обращении любого экс-гея.

— Ты видишь своего отца? — спросил Смид, стоя позади меня. Пыль туманила свет в воздухе передо мной, ее ручейки вились там, где, как предполагалось, сидел мой отец. Я пытался переплавить эти ручейки в его деловой костюм темно-синего света, его штаны, его волосы цвета перца с солью, разделенные пробором. Я пытался вогнать себя в приступ ярости.

— Не торопись, — сказал Смид.

Молчание было невыносимым. Я сидел там несколько минут, ожидая, чтобы кто-нибудь закончил это. Я подумал об игре в числа, в которую играли мы с отцом: каждый из нас загадывал число от одного до ста, и потом мы называли его вслух одновременно. Я думал о том, что обычно наши числа различались только на единицу или на две, и эта черта казалась чудом. Я хотел рассказать группе, что в моем отце было то, чего я никогда бы не понял. Было то, что вообще нельзя передать словами. Но я любил его.

Когда никто не прервал молчание, я встал со стула.

— Я не злюсь, — сказал я. — И не понимаю, почему я должен злиться.

Белобрысый поднялся на сцену. Его лицо было красным, руки сжаты в кулаки.

— Ты всю неделю скрываешь то, что чувствуешь на самом деле, — сказал он. — Ты злишься, но не показываешь этого. Ты прячешь это, но мы-то видим.

— Я не злюсь, — сказал я. Я был выставлен напоказ перед судом равных. Солнце пекло мне спину. — Все это сложнее.

— Ничего тут сложного нет, — сказал белобрысый. Его лицо становилось все краснее. — Это ты все усложняешь. То, что ты чувствуешь, — злость, потому что твой отец не принял тебя. Тебе надо разобраться с этим. Тебе нужно кричать на него, сказать ему, что ты чувствуешь на самом деле.

— Не буду я кричать, — сказал я. Я изо всех сил старался не показывать, как я нервничал.

— Ты дрожишь, — сказал парень. — Вот до чего ты злишься. Это очевидно.

Я не собирался плакать. Я не собирался позволять им заставить меня плакать. Я не отрывал взгляда от двери аудитории, так и не взглянув на Дж.

— Ты должен выпустить это наружу, — сказал Смид. Его голос был близко, за спиной. Я почувствовал, как подступают к горлу рыдания, но задержал их, проглотил. Я моргнул несколько раз. Комната расплылась.

— Я даже не уверен, что ты хочешь измениться, — продолжал парень. — Я не уверен, что ты вообще когда-либо говорил нам правду.

— Ты сумасшедший, — сказал я. — Все вы совершенно сумасшедшие.

Я сделал шаг вперед, потом обнаружил, что у меня хватает сил сделать второй шаг.

— Я-то думал, все это сложнее, — сказал парень.

Если я сосредоточусь на каждом шаге, подумал я, у меня могут найтись силы, чтобы дойти до двери.

— Тебе придется захотеть пройти Первую ступень, — сказал Смид. — Это единственный способ.

Я не оглядывался. Я не смотрел на других. Я не отрывал взгляда от красной таблички «выход».

— Если ты выйдешь отсюда, — сказал Смид, — ты никогда не исцелишься.

Каждый шаг придавал мне все больше и больше сил, пока каким-то образом я не бросился бегом через коридор, и уже каким-то образом оказался перед столом на стойке регистрации.

— Мне нужен мой телефон, — сказал я.

— Не могу, — сказал администратор, улыбаясь. — Ты знаешь правила.

— Экстренный случай, — сказал я.

— Насколько экстренный?

— Неважно.

Двери аудитории были все еще закрыты позади. Никто еще не шел за мной. Администратор выудил мой телефон из общей кучи и передал его мне. Больше он не улыбался.

Я набрал мамин номер. Она ответила с первого гудка.

— Мама, — сказал я, — мне нужна твоя помощь.

* * *

Мы с мамой молчали почти все время, пока ехали домой. Мы все еще не позвонили отцу, чтобы рассказать о случившемся, боясь, что он скажет. Мы не знали, с чего начать объяснения, потому что еще не объяснили ничего друг другу. Но, когда Озарки обступили нас снова, я начал чувствовать знакомое стеснение в груди и вдоль спины, как смирительную рубашку. Я знал: нужно что-нибудь сделать, иначе мы будем продолжать жить так, как жили всегда, жизнью, полной тайн, полной несказанных слов.

— Я никогда не хочу туда возвращаться, — сказал я.

— Они сказали, тебе нужно еще несколько месяцев, — сказала мама. — Может быть, даже год.

Я слышал их беседу с пассажирского сиденья, когда Косби наклонился через потрескавшееся окно машины, чтобы предупредить ее о моем беспорядочном поведении.

— Я даже не уверен, что он хочет, чтобы ему помогли, — сказал он. — Ему требуются по крайней мере еще три месяца. Может быть, ему нужно взять академический отпуск.

Мама вырулила в медленный ряд. Я смотрел, как заросшая травой обочина скользит мимо нас, коричневая от жары и засухи.

— Ты знал, что единственная специальность этого человека — консультант по вопросам брака? — спросила мама. — Почему консультант по вопросам брака учит моего сына быть натуралом?

Заросшая травой обочина прервалась, открывая голую полосу сухой красной глины. Слепящий красный цвет, кровоточащая рана.

— Забей, — сказал я.

— Что ты сейчас сказал? — спросила мама.

Я нашарил перед собой пластиковую подушку безопасности, вцепился ногтями в трещины и потянул на себя. Я хотел, чтобы подушка раздулась, отбросила меня назад, как можно дальше. Я представлял, что это грудь моего отца: его сердце разбухает, взрывается, сдувается. Я жаждал боли Т., стыда С., гнева Дж. Я жаждал уничтожить каждый нерв, связанный с моей кожей.

Мама свернула на обочину, подняв позади клуб пыли. Машины летели мимо, сигналя, круто меняя направление, виляя вдоль толстой двойной желтой линии.

— Что происходит?

Я глубже вцепился в трещины. Я смаргивал слезы, но не собирался плакать. Красная глина за окном дразнила меня. Горы собирались обрушиться на крышу нашей машины. После нескольких минут я наконец прекратил попытки и сдался. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Мама затихла рядом со мной, часто дыша.

— О Господи, — сказала она. — Ты убить себя собираешься?

Вопрос был довольно простым, но из моего рта вырвался резкий животный крик. Я подтянул колени к груди и прижался боком к двери, щекой к твердому стеклу.

— О Господи, — повторила она. — Мы прекращаем все это сейчас же.

Она восприняла это как «да», единственное свидетельство, которое ей было нужно, чтобы закончить мои сеансы терапии «Любви в Действии». Она услышала это «да», но у меня уже был дар, которого никто и никогда не мог отнять. Я был жив, и теперь у меня было преимущество — я знал это. Я был жив, и это все, что мне было нужно.

* * *

Когда я думаю обо всем, что случилось со мной, иногда я задаюсь вопросом, происходило ли что-либо из этого в реальности. Иногда я задаюсь вопросом, не удалось ли учреждению все-таки превратить меня в сумасшедшего, что, может быть, я кружил по какому-то заброшенному коридору, как моя двоюродная бабушка Эллен, разговаривая только с собой. Если бы не рабочая тетрадь и множество экс-гей консультантов, с которыми я общался после выхода, может быть, я все еще расспрашивал бы свой рассудок о том, что на самом деле происходило в эти несколько недель. И если бы моему отцу удалось настоять на своем, никто из нас никогда бы снова не заговорил о моем опыте экс-гея. Хотя он не задавал никаких вопросов в тот день, когда я вернулся из ЛВД, хотя наши беседы с этих пор были наполнены неловкими паузами, казалось, он спокойно принял тот факт, что экс-гей терапия никогда не изменит меня. В последующие годы он продолжал финансировать мое образование в колледже, никогда не задавая слишком много вопросов о том, что я изучаю на своем углубленном курсе английского.

— Писатель, — сказал он однажды, когда я рассказал ему, кем я хочу быть. — Разве это не интересно?

Бывают дни, когда трудно поверить, что я когда-либо жил в мире, где оперировали такими экстремальными понятиями самоуничтожения. Но потом я включаю новости, прочитываю несколько статей и осознаю: то, что я пережил, может быть, и уникально, но ни в коем случае не лишено связи с историей. Меньшинства все еще унижены, ими манипулируют как злонамеренные, так и благонамеренные группы, и вредоносные идеи все еще продолжают развивать политическое напряжение по всему миру. То, чего я не могу понять полностью — и, может быть, никогда не буду способен понять — как все мы ввязались в движение экс-геев, что привело каждого из нас к двойным дверям «Любви в действии». Нет картинок, помогающих мне искать ключ, и я развиваю эти мысли сам.

Я представляю, как Смид уходит от своей первой жены, оставляя все за спиной. Представляю Дж., который выковывает свое новое «я» перед лицом гневного отца. Представляю свою мать, чья прежняя жизнь исчезает, когда она стоит на сцене перед новоиспеченным проповедником, своим мужем, может быть, вспоминая ребенка, которого она когда-то потеряла в больнице, может быть, думая обо мне.

Снова и снова я представляю Стул Лжи. Я вижу своего отца и этот стул. Я вижу его ребенком, который смотрит, как его отец привязывает его мать к стулу в столовой и бьет ее. Я вижу, как он, должно быть, съеживается от страха перед своим собственным отцом. Потом, спустя десятилетия, он сидит на мягком больничном стуле у кровати моего деда, после того, как алкоголизм вычерпал все из тела этого человека, — единственный из братьев и сестер, который приходит к умирающему старику.

Круги всегда возвращаются к моему отцу. Я представляю, как он сжимает бессильную руку. Представляю, как он молча плачет, ждет, чтобы попрощаться. В этом есть тайна, маленький апокалипсис, пролегающий где-то между тем, что эти два человека когда-то знали друг о друге — оба держатся за то, что, в свою очередь, отказывается их отпускать — и я жажду знать это, как пророки былых времен.

ЭПИЛОГ

Голос Смида раздается из темноты, окружая меня своими мягкими, расплывчатыми звуками. Я лежу на кровати в крошечной квартирке в Оберне, штат Алабама, через два года после получения степени по писательскому мастерству, приходя в себя после ночи исследований по драме эпохи Реставрации, и я слушаю запись «Этой американской жизни», и голос Айры Гласса[24] — убежище вольномыслия в глубоко консервативном штате, когда внезапно — будто некая холодная рука тянется из прошлого, чтобы сжать мне горло, — голос Смида снова затягивает меня в «Любовь в действии».

— Джон, тебе больше не обязательно так жить, — говорит этот голос. Это запись одного из многих появлений Смида на евангелическом телевидении. В интервью Смид цитирует Бога, чей голос однажды сказал ему, что он должен стать натуралом, что это будет возможно лишь тогда, когда Смид будет следовать приказам Бога.

Я нашариваю лампу рядом с кроватью и включаю ее. Свет жжет глаза. Этого не может быть. Этот частный позор вынесен на публику. Я чувствую странный позыв защитить эту информацию, будто никто, кроме меня, не вправе слушать подобные разговоры. Тон интервью «Этой американской жизни», с подмигиванием, с искушенными фразочками, которые выдают либеральную аудиторию, привыкшую к шуткам об «одном из этих христианских заведений, где заявляют, что могут вылечить гомосексуальность» — это тон многих из моих профессоров, людей, настолько отдалившихся от точки зрения консервативных христиан, что их слова не могут не звучать легкомысленно, многие из этих жизней проходят в оболочке семей, которые поддерживали их с тех пор, как они начали ходить.

Я встаю рядом с кроватью, пятна плывут перед глазами, оранжевые и желтые полосы кружатся по белым, в основном голым, стенам. Гвозди отмечают места, откуда я только что убрал наши фотографии со своим последним бойфрендом: напоминание о стольких жертвах, павших в длинной череде увядающих интимных связей, авансов сделанных и принятых, но отвергнутых, когда все начинало становиться слишком серьезным. Никто больше не подойдет достаточно близко, чтобы причинить мне боль.

Но теперь вот он, этот голос, который я так старался забыть, он дотягивается сквозь созданные мной барьеры, объявляя правду, пришедшую спустя десятилетие, слишком поздно, чтобы исправить то, что в определенной точке моей жизни, казалось, не могло быть исправлено никогда.

— Преображение для широкого большинства гомосексуалов не включает в себя изменение сексуальной ориентации.

Вот и все — Смид признает, что он продал мне и моей семье очевидную ложь — как будто это восстановит ущерб, причиненный всем нам. Будто это может отплатить за почти десятилетие смятения и сомнений в себе, которые последовали за крушением моей веры.

Это первое из множества публичных извинений. За следующие несколько лет экс-гей консультанты продолжат признавать свою неправоту, позировать для фото в журналах, с готовностью соглашаться на интервью. «Exodus International», зонтичная компания, под крылом которой работала «Любовь в действии», будет расформирована, и в хвосте останутся только несколько экс-гей учреждений, продолжающих свои операции, ни одно из них не будет таким крупным и весомым, как «Любовь в действии», хотя несколько упрямых евангелистов будет экспортировать экс-гей мышление в такие места, как Уганда. Популярная история станет историей искупления: тиран преобразился в реформатора. Эти экс-гей консультанты даже станут писать книги. Смид напишет мемуары, «Выход на свет экс-гея», опубликует их за свой счет и будет рекламировать во множестве своих интервью. В свою биографию на задней обложке он включит слова, которые, хотя отчасти станут правдой к тому времени, когда он напишет их, заставят все мое существо содрогнуться от гнева.

«Общается ли он с кем-то один на один, или с семьей, или в церквях и на семинарах по всему миру — послание Джона об открытости и честности созвучно всякому, кто жаждет быть принятым, любимым и понятым».

Потребуются годы, прежде чем я найду силы закончить страницы своей собственной истории, прежде чем я смогу хотя бы приблизиться к своим воспоминаниям. Я буду время от времени возвращаться в родительский дом и вести себя там, как чужой. В эти минуты мама будет снова стаскивать меня в тот ад, где мои родители жили все эти годы, с тех пор, как я оставил их перед лицом неуверенности, сомнения и страха, что они совершили непростительный поступок, от которого никогда уже не оправятся.

— Вам обоим надо разобраться с этим напрямую, — скажет мама, показывая сначала на отца, потом на меня. — Я отказываюсь дальше стоять между вами.

Но я откажу ей в этой просьбе. Я буду отказываться даже смотреть на отца, человека, с которым после ЛВД я общался в основном краткими электронными письмами и однострочными ответами. Я брошусь прочь из гостиной, в мою старую спальню, и захлопну дверь. Я упаду на мягкий матрас, буду смотреть на пузырчатый потолок и запущу руки в плотную ткань, зароюсь лицом в прохладу свежевыстиранной простыни, мои родители все еще будут говорить приглушенными голосами с другой стороны двери, они будут взывать и отвечать, обвиняя, и этот ритуал, должно быть, так постепенно утвердился за эти годы разговоров, что уже не будет для них таким потрясением, как для меня. Чтобы избежать этих звуков, я встану и начну рыться в шкафу, ища коллекцию «Великие книги», которую купил в период чрезмерного увлечения классиками.

Я коснусь страниц с золотой каймой, и для меня только-только начнет проясняться, как близко я подошел к тому, чтобы утратить свою страсть, утратить свою жизнь. В годы после ЛВД мне пришлось провести столько времени, чтобы нагнать других людей, научиться доверию в мире, который больше не кишит ангелами и демонами. Каждый раз, когда я читал книгу или усваивал новый исторический факт, который мое баптистское воспитание учило меня отвергать, мне приходилось бороться с крадущимся подозрением, что меня сбивает с пути Сатана. На форумах и в скрытых экс-экс-гей группах Фейсбука, куда я вступлю, я буду смотреть, как другие говорят о собственных попытках самоубийства, и в их исповедях будут мелькать элементы, такие похожие на мои собственные, что они покажутся мне исходящими напрямую из моего ума. Я увижу, как люди говорят о потере семьи, о ежегодных испытаниях, перед которыми они вставали, когда приближались зимние каникулы, и одиночество угрожало снова нанести им оглушительный удар.

«Иногда я просто хочу умереть, — скажет мне один из членов экс-экс-гей-группы, — когда думаю о том, как трудно пережить всего лишь день, стараясь действовать как нормальный».

«Теперь я забыл, каково быть собой, — напишет еще один. — Как я вообще поступал до экс-гей-терапии? Когда я пытаюсь вспомнить, все время кажется, что я ошибаюсь. Они сумели это сделать. Они заставили меня сомневаться в моем здравом рассудке».

«Я больше даже не разговариваю со своей семьей, — напишет одна женщина. — Они все еще считают, что мне нужна дальнейшая терапия. Думаю, скорее они хотели бы увидеть меня мертвой».

Хор голосов будет нарастать с каждым годом, раскрывая десятилетия боли, потерянные десятилетия, разорванные семьи, обрушенные отношения, потому что люди вне экс-гей-мира никогда не смогут понять, через что мы, пациенты, прошли. На сайте «За пределами экс-гейства», посвященном обозрениям тех, кто пережил экс-гей-терапию, юзеры в мучительных подробностях описывают длительные эффекты компенсирующей терапии.

«Она превратила сексуальность из части моей жизни в центральную часть моей жизни; все вращалось вокруг нее, моего страха перед ней и перед разоблачением».

«Множественные попытки самоубийства, две госпитализации в психиатрию. Диагноз — тяжелое биполярное расстройство 2 типа и умеренный ПТСР, множество докторов в двух разных штатах. Экс-гей-терапевт сказал мне, что симптомы этих болезней были причинены моим «сексуальным смятением».

«Одиннадцать лет спустя я все еще иногда испытываю тошноту, когда трогаю другого мужчину. Трудно (может быть, невозможно?) поддерживать длительные сексуальные отношения».

«Я действительно потерял связь с собой на все эти годы, потому что так старался быть кем-то еще. Теперь мне приносит смятение почти все — Бог, вера, где мое место в мире, куда мне идти отсюда. Я потерял друзей. Я часто чувствую безнадежность. Я пытаюсь вернуть свою жизнь в колею».

Я открою рабочую тетрадь ЛВД, прочитаю несколько предложений и почувствую застарелый стыд, окатывающий меня, и я не смогу уже сосредоточиться. Снова голос Смида поглотит мой собственный голос, прежде чем у меня найдется возможность что-то сказать. Я встану лицом к лицу с сомнением, я не буду доверять своим воспоминаниям, я буду проводить часы, пытаясь реконструировать сцены, настолько переполненные эмоциями, что пришпилить их на булавку покажется невозможным. Я буду звонить матери, спрашивая о подробностях, сидеть с ней за столом и записывать ее слова, и почти каждый раз кто-нибудь из нас под конец окажется в слезах. Мама будет просить прощения снова и снова. Я буду пытаться утешать ее, но мне не удастся, потому что все это действительно было так же ужасно, как мы помним, и потому что это никогда не пройдет по-настоящему, мы никогда не будем в полном порядке. Наша семья никогда не будет такой, какой была бы без этого.

И Бог. Я не буду взывать к Богу ни на каком этапе во время этой борьбы длиной в десятилетия. Не потому, что мне хочется держать Бога подальше от своей жизни, но потому, что больше в ней нет Его голоса. То, что случилось со мной, сделало невозможным разговор с Богом, веру в ту Его версию, которая не была бы отягощена отвращением к себе. Мои экс-гей терапевты отняли у меня Бога, и, сколько бы различных церквей я ни посещал, я буду чувствовать ту же мертвую тяжесть в груди. Я буду чувствовать боль от того, что глубокая любовь теперь отсутствует в моей жизни. Я продолжу экспериментировать с различными течениями, различными религиями. Я буду продолжать поиски. И даже если я больше не верю в ад, я буду продолжать бороться со страхом перед ним. Может быть, однажды я снова услышу Его голос. Может быть, нет. Это печаль, с которой я имею дело ежедневно.

Однажды, когда мы уже будем думать, что основная часть боли миновала, мама позвонит, чтобы сообщить мне: декан из нашей прежней церкви отказался пригласить моего отца проповедовать на бдении, потому что какой-то человек встал на церковном собрании с протестом, что сын моего отца, «открытый гомосексуал», — это знак духовного упущения в служении моего отца. Мои родители скажут мне, что, если я напишу эту книгу, мой отец рискует потерять свой пасторский пост. Грехи отца. Каждый шаг на моем пути будет напоминанием об экс-гей идеологии. Каждый шаг на моем пути будет непосредственной угрозой моему отцу.

Спустя годы я позвоню отцу однажды утром и дам ему знать, что эта книга — именно та книга, которую я должен написать, что я не приду в порядок, если наконец не напишу ее, что я не буду знать, кто я такой, пока не закончу ее.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — скажет мой отец, в его голосе будет тяжесть всего, от чего он отказывается. — Это правда.

И я поверю ему.

Благодарности

Я начал с желания описывать только вымысел, и, если бы не поощрение многих моих собратьев по перу в университете Северной Каролины, Уилмингтонская магистратура изящных искусств, эти мемуары не стали бы возможными. Огромное спасибо Ане Алварес и всему персоналу Издательской лаборатории университета Северной Каролины, всем замечательным писателям и учителям, которые помогали мне в мастерской с первыми двумя главами этой книги, особенно Филиппу Джерарду и Нине де Грамон.

Есть так много других, просто фантастических, учителей и наставников, которые привели меня к этой точке: Шантель Асеведо (мой наставник и дорогой друг), Марта Бек, Карен Бендер, Клайд Эджертон, Патрисия Фостер, Кристина Гарсиа, Дебра Гуортни, Барри Лопес (который первым сказал, чтобы я «продолжал»), Хелен Роббинс, Террелл Теббетс (мой первый наставник), Джуди Трой, Вирджиния Рэй и множество других людей, чьи имена, надеюсь, заполнят много будущих книг.

История зарождения этой книги — не хуже любого невыдуманного произведения, только, может быть, чуть менее вероятная, чем большинство. Благодаря своему другу Кэти Флэнн я был приглашен на ужин, где среди гостей была критик и писательница Мод Ньютон (экстраординарный наставник). В какой-то момент, после долгого неловкого молчания с моего края стола, Мод повернулась ко мне и спросила, что я пишу. «Я тоже пишу о фундаментализме, — сказала она, когда я очень сжато объяснил ей про экс-гей-терапию. — Вы не хотели бы прийти на вечеринку? Мой агент говорит, что я могу привести с собой одного человека». А дальше — слегка пьяная ночь (открытый бар), где под конец я бросил свой невыдуманный рассказ (который еще даже не был книгой) перед Уильямом Боггессом в «Книжной группе». Огромное спасибо Уильяму Боггессу и Джули Бэрер из «Книжной группы», которые помогли мне довести эту историю до публикации, и моему блестящему редактору, Лауре Персиасепе, в издательстве «Riverhead», чьи правки были меткими, и чей энтузиазм поддерживал меня. Спасибо Меган Линч, которая впервые взяла на себя риск из-за этой книги; всей команде «Riverhead», и Карен Майер за юридические правки, которые заставляют меня чувствовать, что мне повезло иметь на своей стороне адвоката.

Я хочу лично поблагодарить Элизабет Костову и фонд Элизабет Костовой за поддержку того, что я писал, в те времена, когда я не был уверен в своем потенциале. Спасибо всем друзьям, которые поддержали меня и обеспечили важную обратную связь, пока я писал эту книгу: Ханне Дела Крус Абрамс, Трею Бэгвеллу, Джону Бекеру, Эмме Болден, Эшли Кэмпбелл (моему первому читателю и близкому доверенному лицу во всем, что касается мастерства и во всем, что касается жизни), Герт Гринвелл, Керри Хедли, Эмбер Худ, Кэти Джонс, Гейбу Мосли, Бену Телемье, Расти Торнсбергу, Эрику Трэну и многим другим.

Спасибо Ивайло Везенкову за то, что готовил мне кофе в ранние писательские часы и поддерживал меня в одну из самых трудных минут моей жизни, был рядом со мной, когда мне приходилось зарываться глубоко в воспоминания, которые я хотел бы забыть. Спасибо Лорел Змолек-Смит за идеи во время мозгового штурма при наших долгих пробежках после работы и за то, что всегда была на моей стороне. Спасибо всем моим студентам в Американском колледже города Софии, друзьям и семье, которые продолжали поддерживать меня. Особое спасибо моей тете, Мэри Уэдделл, за поддержку в трудные времена.

Прежде всего, спасибо моей матери и отцу, чья любовь сделала все иным.

Об авторе

Художественные и документальные произведения Гаррарда Конли можно найти в «Common», «The Madison Review», «Spork» и других изданиях. Он был финалистом в конкурсе рассказов «Narrative Magazine» зимой 2013 года. В настоящее время Конли преподает английскую литературу и выступает за равенство ЛГБТК в Софии, Болгария.

Примечания

1

Библейский пояс — юго-восточный регион США, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм, приблизительно между Техасом, Канзасом, Виргинией и Флоридой.

2

«Daily Beast» («Ежедневное чудовище») — американское новостное и аналитическое интернет-издание, освещающее события в политике и поп-культуре, выступая «против хулиганов, фанатиков и лицемеров», названо в честь газеты из романа Ивлина Во «Сенсация» (в русском переводе — «Дейли Свист»).

3

«Хот-род» — автомобиль (обычно старый), переоборудованный для достижения большей скорости.

4

Уильям Франклин Грэм (1918–2018) — выдающийся американский евангелист, баптист из южных штатов, выступавший с проповедями по радио и телевидению, считается одним из самых влиятельных религиозных деятелей ХХ века.

5

Контрапост — положение в скульптуре, при котором опора фигуры сосредоточена на одной ноге, в то время как другая свободна, хотя и не отделяется от подножия.

6

Carpe diem — буквально — лови день (лат.), то есть не упускай момент, наслаждайся жизнью.

7

Tabula rasa — чистая доска (лат.).

8

Меркурохром — торговое название мербромина, ртутьорганического соединения, которое использовалось как замена йода; впоследствии в некоторых странах, включая США, было запрещено из-за содержания ртути.

9

Бамия (окра, абельмош съедобный) — однолетнее травянистое растение семейства мальвовых, в пищу употребляются молодые стручки, богатые витаминами.

10

Джерри Леймон Фоллуэлл старший (1933–2007) — влиятельный американский баптистский проповедник и телеевангелист, активист по защите консервативных традиционных ценностей.

11

Лиза Фрэнк — основатель корпорации, производящей школьные и детские товары с ярким дизайном рисунков, изображающих, как правило, зверушек в радужных тонах.

12

Джеймс Орсен Бэккер (р. 1940) — телепроповедник, ведущий собственного телешоу, оказавшийся в центре скандалов с сексуальным насилием и мошенничеством. Возможно, один из примеров, вдохновивших группу «Genesis» на песню «Jesus He Knows Me».

13

«Hooters» — ресторанная сеть, делающая упор на сексапильность официанток, включая униформу, подчеркивающую их полуобнаженные груди.

14

«Дзен и искусство ухода за мотоциклом» — книга Р. Персига, в которой герои путешествуют по Америке на мотоциклах, обсуждая философские вопросы.

15

«Выбери себе приключение» («Choose Your Own Adventure») — серия детских книг, в которых читатель выбирает из нескольких вариантов действия (например, пойти вперед, остаться на месте, вернуться) и согласно своему выбору переходит к тем страницам, где описывается дальнейшее развитие событий.

16

Джованни (Джан) Лоренцо Бернини (1598–1680) — видный итальянский архитектор и скульптор, считается создателем стиля барокко в скульптуре; проектировал церкви, создавал также декоративные предметы — лампы и зеркала.

17

Муу-муу — одежда свободного покроя гавайского происхождения, свисающая с плеч (например, в ней часто появляется Лило из мультфильма «Лило и Стич»).

18

Пол Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, известный «техникой капельного орошения» — разбрызгиванием краски с кистей на полотно.

19

Норман Роквелл (1894–1978) — американский художник и иллюстратор, известный картинками на темы повседневной жизни для журнала «Saturday Evening Post». Имеется в виду картина «Before the Shot» («Перед уколом»).

20

Per se — сам по себе (лат.).

21

Долли Ребекка Партон (р. 1946) — американская кантри-певица, автор песен (в том числе «9 to 5» и «I Will Always Love You»), киноактриса, родилась в бедной семье из штата Теннесси.

22

Ad infinitum — до бесконечности (лат.).

23

«Девчонки в отрыве» («Girls Gone Wild») — франшиза, выпускавшая с 1997 по 2011 год видеоролики для ночной аудитории телевидения, где фигурировали девушки во время вечеринок, праздников или каникул, которые веселились, обнажались, участвовали в конкурсах «мокрая футболка» и т. п.

24

Айра Гласс — ведущий и продюсер шоу на телевидении и радио, включая еженедельную документальную радиопередачу «Эта американская жизнь» («This American Life»), каждый выпуск которой посвящен определенной теме.

Content

Гаррард Конли
МАЛЬЧИК, КОТОРОГО СТЕРЛИ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Хронология движения экс-геев

I

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮНЯ 2004 ГОДА

ПРЯМО И ОТКРОВЕННО

СРЕДА, 9 ИЮНЯ 2004 ГОДА

ДРУГИЕ ПАРНИ

ПЯТНИЦА, 11 ИЮНЯ 2004 ГОДА

ТЮРЕМНОЕ КИНО

II

МЕЛЬЧАЙШИЕ ПОДРОБНОСТИ

СУББОТА, 12 ИЮНЯ 2004 ГОДА

ДИАГНОЗ

ПОНЕДЕЛЬНИК, 14 ИЮНЯ 2004 ГОДА

АВТОПОРТРЕТ

СРЕДА, 16 ИЮНЯ 2004 ГОДА

ЭПИЛОГ

Благодарности

Об авторе

Примечания