Иутин Виктор Александрович

Пепел державы

Виктор Александрович Иутин

УДК 821.161.1-311.6

ББК 84(Рос)

И94

Иутин, В.А. Пепел державы: роман / Виктор Иутин. — М.: Вече, 2021. — 352 с. — (Всемирная история в романах).

Знак информационной продукции 12+

© Иутин В.А., 2021

© ООО «Издательство „Вече“, 2021

Об авторе

Виктор Александрович Иутин родился 29 июня 1992 года в украинском городке Казатин, куда его семья бежала из охваченного войной Приднестровья. Детство и юность будущего писателя прошли в городе Тирасполь.

Еще в школе Виктор увлекался историей, коллекционировал книги о русских царях, интересовался их генеалогией, а в девятом классе, под влиянием только что прочитанного "Тихого Дона" М.А. Шолохова, задумал написать свой первый роман — о Гражданской войне в Бессарабии. В нем должно было рассказываться о непростой судьбе этого края в 1918–1921 годах, когда Тирасполь, родной город Виктора, переходил из рук в руки — им поочередно владели немцы и большевики, румыны и петлюровцы, французы, поляки и белогвардейцы. Но в ходе работы над произведением Виктор понял, что не сможет в должной форме осветить эти события и потому отложил написание книги на неопределенный срок.

В 2009 году Виктор поступил в Санкт-Петербургский Политехнический университет на специальность "Издательское дело и редактирование". Уже тогда, совмещая учебу и игру в рок-группе, Виктор пробует написать повесть о самарском губернаторе Иване Львовиче Блоке, убитом революционерами в 1905 году. В планах Виктора эта повесть должна была стать частью романа о Гражданской войне в Бессарабии, но так и осталась лишь на страницах черновика. Сам роман за годы учебы в университете множество раз переписывался заново, но работа над ним откладывалась вновь. По состоянию на 2021 год роман так и остается незавершенным.

В эти же годы, увлекшись монументальной личностью шведского короля Карла XII, главного военного противника Петра Великого, Виктор сделал набросок повести "Северный Голиаф", которая также должна была стать полноценным романом, но планы эти не были осуществлены.

По окончании университета, под влиянием "Проклятых королей" М. Дрюона и "Государей московских" Д.М. Балашова, Виктор задумывает написать цикл произведений о Смутном времени, где главным персонажем хотел изобразить выдающегося полководца Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, который в возрасте двадцати с небольшим лет уже одерживал блистательные военные победы и спас целую страну. Согласно плану автора повествование начиналось от времени правления Ивана Грозного, ставшего предтечей великой Смуты. Изначально Виктор не собирался писать об этой эпохе, и без того широко освещенной в литературе, но чем больше он погружался в изучение источников о Смуте, тем яснее понимал, что без изображения царствования Иоанна невозможно в полной мере объяснить поступки героев Смутного времени, от которых зависела судьба целого народа.

Зачастую Иван Грозный изображается в литературе довольно хрестоматийно, в духе А.К. Толстого и Н.М. Карамзина. Этого Виктор в своем романе пытался избежать, и потому основными источниками в работе стали исследования историков Р.Г. Скрынникова и Б.Н. Флори, в течение десятилетий изучавших эпоху Ивана Грозного и широко осветивших концепцию политических событий того времени.

Так началась длительная и кропотливая работа над романом "Кровавый скипетр", продлившаяся более трех лет. Параллельно уже создавалось продолжение романа — "Опричное царство". Несмотря на то, что издательства отказывались принимать рукописи, а окружение Виктора зачастую убеждало его в бессмысленности этого труда, он продолжал заниматься творчеством, по возможности совмещая его с основной работой. Наконец, в 2017 году издательство "Вече" приняло черновую рукопись романа "Кровавый скипетр", и в 2019 году он был издан. Через полгода, в 2020 году, опубликован роман "Опричное царство", который к моменту издания первого произведения был уже написан.

Работа над "Пеплом державы", где показан закат правления Ивана Грозного, началась еще до издания "Кровавого скипетра" и продолжалась два года. В планах Виктора продлить цикл произведений до эпохи царствования Михаила Федоровича Романова. Он желает, таким образом, провести своих героев, воспитанных в темную эпоху Ивана Грозного, через пучину Смуты, к временам, уже не столь отдаленным от России Петра Великого, измененной им навсегда и бесповоротно.

Помимо писательской деятельности, Виктор продолжает заниматься музыкой — он один из основателей и участников электронной группы NISTRIA (https: //vk.com/nistria).

Действующие лица

РЮРИКОВИЧИ

ИОАНН ВАСИЛЬЕВИЧ — царь и великий князь всея Руси его сыновья: царевич Иван, царевич Федор, царевич Дмитрий

ЗАХАРЬИНЫ

НИКИТА РОМАНОВИЧ — боярин, воевода, глава Боярской думы

его сыновья: Федор, Михаил, Александр

ПРОТАСИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ — придворный, приближенный царевича Ивана

ГОДУНОВЫ

БОРИС ФЕДОРОВИЧ — боярин, советник государя, приближенный царевича Федора

ИРИНА ФЕДОРОВНА — сестра Бориса, жена царевича Федора

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ — дядя Ирины и Бориса, глава клана Годуновых

НАГИЕ

АФАНАСИЙ ФЕДОРОВИЧ — боярин, приближенный царя Иоанна

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ — боярин, брат А.Ф.

МАРИЯ ФЕДОРОВНА — дочь Ф.Ф., жена царя Иоанна, мать царевича Дмитрия

МСТИСЛАВСКИЕ

ИВАН ФЕДОРОВИЧ — князь, боярин, воевода, глава Боярской думы

его сыновья: Федор и Василий — князья, бояре и воеводы

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ МЕНЬШОЙ — боярин, воевода

ЕЛЕНА ИВАНОВНА — его дочь, жена царевича Ивана

ПЕТР НИКИТИЧ — племянник И.В., усыновленный им

ФЕДОР ИВАНОВИЧ — боярин, воевода, брат И.В.

ГОЛИЦЫНЫ

ИВАН ЮРЬЕВИЧ — князь, боярин, воевода

ВАСИЛИЙ ЮРЬЕВИЧ — князь боярин, воевода, брат И.Ю.

СИЦКИЕ

ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ — князь, боярин, воевода

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ — князь, придворный, воевода, сын В.А.

ВАРВАРА ВАСИЛЬЕВНА — дочь В.А., жена В.Ю. Голицына

ШУЙСКИЕ

ИВАН ПЕТРОВИЧ — князь, боярин, воевода, глава клана Шуйских

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ — придворный, воевода, родственник И.П.

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ — придворный, воевода, брат А.И.

ПРИДВОРНЫЕ

БОГДАН ВЕЛЬСКИЙ — боярин, советник и приближенный царя Иоанна

АНДРЕЙ ЩЕЛКАЛОВ — советник государя, глава Посольского приказа

БОРИС ТУЛУПОВ — князь, советник и приближенный царя Иоанна

ВАСИЛИЙ УМНОЙ-КОЛЫЧЕВ — боярин, советник и приближенный царя Иоанна

СИМЕОН БЕКБУЛАТОВИЧ — касимовский хан, посаженный царь (1575–1576)

ДМИТРИЙ ХВОРОСТИНИН — воевода

ПРОЧИЕ

ИОВ — архимандрит Новоспасского монастыря, друг Бориса Годунова

АНДРЕЙ КУРБСКИИ — князь, воевода, литовский подданный

СТЕФАН БАТОРИЙ — трансильванский воевода, король Речи Посполитой

ЯН ЗАМОЙСКИЙ — гетман, приближенный Стефана Батория

НИКОЛАИ РАДЗИВИЛЛ "РЫЖИЙ" — гетман великий литовский

ХРИСТОФОР РАДЗИВИЛЛ "ПЕРУН" — литовский воевода, сын Николая Радзивилла

ИВАН ФЕДОРОВ — печатник, литовский подданный

МАГНУС — датский принц, ливонский король, подданный царя Иоанна

ПОНТУС ДЕЛАГАРДИ — шведский военачальник

МИХАИЛ ЧЕРКАШЕНИН — атаман донских казаков

Глава 1

1575 год. Москва

Когда Элизеуса Бомелиуса поглотила темнота сырого подземелья и руки его сковали цепями, намертво прицепленными к черной холодной стене, он понял, что все кончено. Едва ли ему удастся выйти отсюда живым. И тщетны были попытки объяснить этим тупоголовым стрельцам, что он, первый лекарь государев, уезжал в Литву по его приказу за необходимыми снадобьями (что было, конечно, неправдой). Все деньги, скопленные за столь долгое время, они отобрали, как и сундуки с зельями, письменными принадлежностями, механическими часами и прочими вещами Бомелиуса… И так глупо попасться, уже на самой границе с Литвой…

Он уселся на устеленный гнилой соломой каменный пол и, спрятав лицо в ладонях, заплакал. Неужели спасения нет? А ведь ему не было еще и сорока лет…

Сейчас он вспоминал свою далекую родную Англию, из которой вынужден был бежать из-за обвинений в колдовстве. Вспоминал холеное лицо московского посла, что и забрал Элизеуса с собой в Москву и представил государю Иоанну Васильевичу как лучшего лекаря во всей Англии.

Властолюбивый и алчный, он быстро оценил обстановку при московском дворе и понимал, что ежели быть ближайшим советником государя, то можно обладать немыслимой силой.

Поначалу Бомелиус покорил Иоанна снадобьями, которыми лекарь его опаивал.

— Ну, Елисейка, будто к жизни меня вернул, — довольно улыбаясь, говорил ему Иоанн, — боли, словно жилу вредную, из меня вытянул!

После, вращая в руках стеклянный шар, Бомелиус предсказал Иоанну победу над крымским ханом, что вскоре исполнилось. И набожный царь увлекся черной магией, как любопытный мальчишка. Завороженно, со страхом и смятением слушал он грозные предсказания небесных светил, кои различал Бомелиус в своем таинственном стеклянном шаре…

Бомелиуса знатные бояре считали чернокнижником, но никто не осмеливался содеять ему какое-либо зло, тем более Бомелиус однажды сумел пустить слух о том, что того, кто лишит его жизни, ждет неминуемая гибель. Суеверные московиты не могли не поверить жуткому чернокнижнику…

Бомелиус очнулся от вязкого, тревожного сна, когда совсем продрог, да так, что тело свело от боли. Уже стемнело, и он видел, как наверху стена блестит белым налетом инея. Тщетно согревая онемевшие руки дыханием, он вспоминал о том, какими богатствами он обладал еще вчера — государь щедро оплачивал ему верную службу. Как иначе? Ведь Бомелиус предсказывал царю только лишь то, что тот хотел услышать, ибо Бомелиус ничего не смыслил в астрологии (тем не менее лекарем он был первоклассным, тут сомнений ни у кого быть не могло)…

— Помогите! Помогите мне! — кричал он, и крик его звенел эхом среди каменных стен, и никто ему не ответил. Бомелиус надеялся, что весть о его заточении дойдет до государя или до могущественных друзей лекаря и его выпустят, и он сумеет оправдаться перед государем в том, почему он оказался на литовской границе…

Пользуясь доверием государя, слишком многих Бомели-ус обличил и обрек на смерть (бояре щедро платили за это!). Опасаясь возможной расправы, он, скопив много серебра, хотел покинуть проклятую Москву, кою ненавидел всей душой. Но побег окончился тем, что его схватили и, как позорного пленника, повезли обратно в Москву.

А как было не опасаться гибели? Он видел и знал, что при дворе насмерть схлестнулись клан Годуновых и сторонники Бориса Тулупова, верного советника государя. Тулупов богат, у него много друзей, и у Годуновых не было бы шанса выстоять против него, ежели бы коварный Борис Годунов не выдал замуж свою сестру Ирину за младшего сына государя — царевича Федора. А Бомелиус успел напакостить и тем, и другим, ибо ничью сторону он не принимал никогда.

Узник только и думал о горячей пище, теплом питье и мягкой постели — его не кормили и не поили весь день. Нужду справлять было некуда, пришлось испражняться здесь же, в углу и, превозмогая омерзение, находиться рядом — цепи были слишком короткими.

Он весь встрепенулся, когда услышал лязг железной кованой двери, и вскочил, еще не ведая, радоваться ли приходу таинственного гостя или же, напротив, прощаться с жизнью. Звук приближавшихся шагов отдавался гулким эхом. Бомелиус замер на месте, вглядываясь в непроглядную тьму. Вспыхнула лучина, и тусклый свет озарил лицо пришельца — худое, с массивными надбровными дугами, с прямым вытянутым носом, с тонкими губами в кольце темно-русой бороды…

— Борис! Борис, это ты? — воскликнул Бомелиус, узнав Годунова, и дернулся к нему, но цепи, натянувшись, больно выгнули руки назад. Борис Годунов стоял вне досягаемости узника, облаченный в заснеженную шубу и бобровую шапку, от дыхания его вилось вверх густое облако пара. Взгляд его был непроницаем и суров, и Бомелиус не понимал, прибыл Годунов, чтобы погубить коварного лекаря или же спасти его.

— Ты обличен в попытке тайного побега от твоего господина, государя нашего, — произнес Годунов негромко. — Он в ярости, велит допрашивать тебя завтра же. Я могу спасти тебя. Отвечай — хочешь ли ты жить? Прежней должности у тебя не будет, но, быть может, государь смилостивится и позволит уехать тебе в Англию. Говори!

— Да! Да! — Бомелиус, звеня цепями, повалился на колени, с покорностью заглядывая в глаза возвышающемуся над ним Годунову. — Все сделаю! Все!

— Когда тебя будут пытать и допрашивать, не смей упомянуть меня, иначе ты умрешь, — погодя, ответил Борис. — Скажи же, что прознал ты о заговоре против государя нашего. Главный изменник — Бориска Тулупов. Скажи им, что он хотел свергнуть государя и обладать еще большей властью. Запомнил?

Вот она, придворная борьба! И Годунов руками обреченного на смерть узника хочет расправиться со своим главным противником — Борисом Тулуповым! А что, ежели сам Годунов имеет отношение к заточению лекаря Бомелиуса?

Но об этом не было времени думать, и Бомелиус, путая английские и русские слова, клялся в том, что все исполнит, как велит Годунов, что все скажет и не выдаст их тайного разговора.

В ответ Борис вынул из-за пазухи завернутую в платок хлебную лепешку и, развернув ее, швырнул к ногам узника. Затем он бросил лучину на мокрый пол, и свет, шипя, исчез в грязной луже растаявшего снега. Звук удаляющихся шагов, скрип и грохот тяжелой кованой двери…

Вновь холод, темнота, одиночество. Нащупав на полу брошенную лепешку, Бомелиус с животной яростью набросился на нее, начал рвать зубами и глотать жадно, большими кусками.

О, чтобы выжить, он погубит всех, и, быть может, удастся вернуться однажды в далекую Англию, пусть и без отобранных у него богатств, но живым! Живым! А сейчас пережить бы пытки, допросы, страдания, боль… Крепкое здоровье поможет все это превозмочь, иному не бывать!

И, усевшись на гнилую солому, Бомелиус запел какую-то очень веселую песенку на родном английском языке — вчерашний любимец государев и уважаемый вельможа, а теперь жалкий оборванный узник. Но он будет жить! Жить!

* * *

Шумна и многолюдна одетая серебром Москва. Высокие шапки снега лежат на крышах теремов и куполах церквей, гомонят пестрые торговые лавки, от слободок тянутся вверх тонкие клубы печного дыма. Город, широко растянувшийся за пределами массивной, покрытой инеем кремлевской стены, шумит где-то в отдалении, там, внизу. Здесь же, на высоте колокольни Ивана Великого, тишина, только галдящие птицы пролетают мимо и садятся стаями на кресты возвышающегося по соседству Успенского собора. Стоящий под молчащими колоколами, облаченный в высокую бобровую шапку и долгую шубу, Василий Иванович Умной-Колычев взирает на город с высоты.

Боярин еще не стар, но серебро седины обильно окрасило его длинную бороду, а в углах узковатых, глубоко посаженных глаз уже пролегли сети морщин. Он дороден и крепок, но уже чует, что сил становится все меньше. Ему, бывшему опричному воеводе, а ныне ведающему сыскными делами, при государе служащему, оказалась не по плечу его должность, кою унаследовал он от покойного Малюты Скуратова. Добравшись до вершины власти вслед за царским палачом, Василий Иванович Умной-Колычев утерял все жизненные силы, все чаще хворал в последнее время и постепенно стал ненавидеть все, что его окружало. Он часто наведывался сюда, на колокольню Ивана Великого, где в тишине с тоской и завистью зрел на безмятежную, как ему казалось тогда, жизнь горожан. Вспомнилось давнее желание уйти на покой в монастырь, как это сделал однажды его младший брат Федор…

Мысль о брате разбередила старые раны. Федор Умной-Колычев большую часть жизни служил на южных границах государства, брал Полоцк, укреплял в трудные годы войны Смоленскую землю. Но однажды он вовремя не прибыл в полк, куда его назначил сам государь, и тут же попал в опалу. Страшась расправы (все помнили казни в опричные годы!), он ушел в монастырь, где вскоре умер. Василию Ивановичу уже после доложили, что брат его покончил с собой, приняв яд. Сей тяжкий грех сумели скрыть ото всех, дабы бывшего боярина можно было хотя бы пристойно похоронить…

Однажды и он, Василий Иванович, был в опале, сидел в сыром застенке на цепи (с тех пор ежедневно ломит ноги, не давая забыть те страшные дни). Все из-за провального похода герцога Магнуса на Ревель[1], когда от чумного поветрия вымерло больше половины русских ратников. Благо, в отличие от других воевод, участвовавших в том походе, Умной сохранил голову на плечах. И через два года он уже командовал одним из опричных полков в битве при Молодях, где сумел кровью искупить свою "вину" перед государем.

И вот минуло время, боярин Умной получил расположение Иоанна, влияние при дворе и, наконец, саму власть. Подобно Малюте, он решил породниться с самим государем. Его стараниями недавно Иоанн женился в пятый раз — на Анне Григорьевне Васильчиковой, девушке из семьи мелкопоместных детей боярских, с коими Василий Иванович был в близком родстве. Хоть и не в прямом, но все же!

Озорно, с блеском в очах заглядываясь за свадебным столом на свою новую супругу, крепкую, налитую, пышущую здоровьем и молодостью, престарелый государь, верно, и не мыслил, как близко подпустил к себе своего тайного врага. Да, именно врагом Василий Иванович Умной-Колычев считал для себя государя. И на то было много причин. Помнил он и свое унизительное заточение, и смерть брата, и ужас опричных лет. Сам, будучи опричником, он презирал те деяния, что именем государя устраивали потерявшие рассудок от крови и безнаказанности кромешники. Он помнил сожженную крымским ханом Москву, когда государь и его двор позорно бежали, оставив город и людей на погибель. Он помнил, как русские остервенело, из последних сил бились с крымским ханом при Молодях[2], и, верно, ежели бы не безрассудные казни многих талантливых воевод в опричные годы, всего этого можно было бы избежать!

Он видел запустелые пашни и брошенные деревни, наблюдая ту нищету, что объяла русский народ в результате опричных погромов и затянувшейся Ливонской войны. И можно было отказаться на время от проклятой Ливонии, дать передышку людям, дабы смогли они разродиться в новых поколениях и заселить опустевшие земли. Но царь только и думает о том, дабы заполучить уже не токмо Ливонию, но и саму Польшу.

Боярин Умной помнил прекрасно приезд литовского посла Михаила Гарабурды в Новгород, помнил переговоры, в коих принимал самое деятельное участие. Гарабурда ехал к царю с предложением от литовских вельмож — сделать королем Речи Посполитой царевича Федора, младшего сына Иоанна. Помимо мира литовская знать преследовала и другие цели — после Люблинской унии[3] Литва оказалась не удел. Польша, заняв господствующее положение в объединенном государстве, урезала многие права и земли литовской знати. Литва за то, что посадит сына царя на трон Речи Посполитой, просила Усвят, Озерище, Полоцк, Смоленск и другие земли. Но едва Гарабурда упомянул о землях, которые хочет заполучить Литва, Иоанн ответил не мешкая:

— Наш сын не девка, чтоб за него приданое давать! В Польском королевстве и Литовском княжестве довольно городов, на доходы от которых может жить ваш правитель! Считаем, напротив, ежели паны и шляхта хотят видеть моего сына своим королем, то пусть отдадут нам Киев для нашего царского наименования.

— Вряд ли государь сможет успешно вершить правосудие и защищать столь огромное государство, требующееся в постоянном присутствии Его Величества, — парировал посол, пытаясь дружелюбно улыбнуться. Но Иоанн был непреклонен — он догадался о планах литовцев заполучить себе слабого государя (а иным царевич Федор быть и не мог, его уже тогда многие считали при дворе не способным к государственным делам) и отвечал:

— Скажу тебе, что суждение твое неверно. Пущай паны ваши изберут меня государем, ибо сын наш лет еще не дошел, против наших и своих неприятелей встать ему не можно.

Гарабурда уезжал ни с чем, и напоследок Иоанн сказал ему:

— А возьмете ли французского принца в государи, и вы, Литва, ведайте, что мне над вами промышлять!

Угроза царя ничего не принесла, поляки все же выбрали королем французского принца Генриха, об окружении и семье которого по Европе ходили самые страшные слухи (молвят, Генрих является мужеложцем, а мать его, Екатерина Медичи, утопила Францию в крови в канун дня святого Варфоломея). Но за Генрихом стояла Франция, союзница Османской империи. Против Москвы создавалась мощная коалиция. Ежели бы возобновились военные действия, Россия была бы раздавлена, ибо брат Генриха, французский король, обещал помочь в войне с Москвой. К счастью, этого не случилось — пробыв на польском престоле полгода, Генрих тайно бежал во Францию, где вскоре короновался под именем Генриха Третьего. Речь Посполитая вновь осталась без правителя, и государь только и думает о том, как стать ему польским королем…

Лучше бы он думал о мире и об истощенной своей державе!

…Промозглый ветер хлестнул по лицу, заползая за шиворот шубы, и боярин Умной туже запахнул ворот. Застоялся тут, хватит! Взглянув напоследок на раскинувшуюся внизу Москву, Умной развернулся и зашагал прочь. Спускаясь по витой каменной лестнице, он опирался рукой о стену — каждый шаг отдавался болью в ногах.

— Будь ты проклят… дьявол, — сквозь стиснутые зубы бормочет боярин, вновь думая о государе. О, как он его ненавидит! И как тяжко все это время было скрывать свою ненависть под маской раболепия! Хитрости боярину Умному было не занимать. И, может, еще потому его до сих пор не могут одолеть его многочисленные враги при дворе. А их хватало! Чего только Годуновы стоят!

Крытый расписной возок ждал боярина у крыльца колокольни. Задрав голову, боярин взглянул на купола Успенского собора, широко перекрестился, и, придерживая шапку, уселся в возок. И понес он боярина прочь из Кремля, мимо соборов и боярских хором, мимо слободских теремов и стрелецких застав, мимо заснеженных яблоневых садов и шумных торговых лавок.

Озирая тесные городские улочки из окошка возка, Василий Иванович вспоминал с болью прошлую осень, когда, едва похоронив младшего брата, он проиграл местнический спор Дмитрию Годунову, этому холеному лису, что в свое время и плешивой головы своей перед государем не поднимал! А ныне — окольничий! И уже мало того — родственник государев! Отдал-таки свою племянницу, красавицу Ирину, за уродца, царевича Федора Иоанновича! Ох, и жаль девку, жаль! Она — статная, дородная, чернобровая, лицо — будто с иконы. А он — несуразный, с большой, порою трясущейся головой, плешивый, безбородый, с глазами навыкате. Однако он государев сын! И ныне Годуновы сильны как никогда.

Вспомнив о них, Василий Иванович подумал о Борисе Давыдовиче Тулупове, своем верном соратнике, еще одном любимце государевом. Ох, как ему поначалу благоволила удача! Как и боярин Умной, он вышел из опричнины и в свое время сумел многое содеять для того, чтобы сокрушить ее создателей — Басмановых. Ныне в думе он — в первых местах, советник и верный помощник государев. И с боярином Умным его объединяла неприязнь к Годуновым, граничащая с ненавистью. Не так давно Тулупов проиграл местнический спор Борису Годунову. С тех пор он поклялся себе изничтожить этот род до последнего корня. Но непросто такое содеять с государевой родней…

За окошком покачивающегося возка мерно проплывал заснеженный лес — Москва осталась позади. Василий Иванович, подняв воротник шубы, откинулся на кошмы. Беспокойные мысли о Тулупове не давали покоя…

Боярин отчетливо помнил их последнюю встречу вне думной палаты и государева терема. По обыкновению, они собирались в палатах Тулуповых, где кроме них присутствовали княгиня Анна, мать Бориса Тулупова, его сродный брат Владимир и верный товарищ — Протасий Васильевич Захарьин. Они пировали, как добрые друзья и знакомцы, но едва брат и мать Тулупова покидали стол, они запирали двери горницы и во тьме, при тусклом свете двух-трех свечей, шепотом обсуждали дела при дворе, то и дело поглядывая с опаской на окна. Протасий, самый молодой из них, по обыкновению припадал спиной к стене и, расставив ноги в великолепных тимовых сапогах, сидел за столом, щелкая кедровые орешки. Он не говорил, больше слушал, лениво взглядывая на своих собеседников. Борис Тулупов, врываясь широкой пятерней в свою рыжую топорную бороду, со вздувшимися на лбу жилами говорил о Годуновых, о том, что их надобно их отвадить от государевой семьи и разослать по монастырям, а лучше перебить каждого в дороге.

— Охолонь, Борис, — уложив руки на столе, молвил степенно боярин Умной, — ты и сам ведаешь, что, пока царевич Федор женат на Ирине, тому не бывать!

— Мы с Протасием уже обсуждали это! — хитро прищурившись, сказал Тулупов. — Припомнили меж собой, как ты жаждал государя с престола свести, да и подумали, что одним махом двух зайцев убьем!

Василий Иванович настороженно глядел на своих подельников, невольно сцепив пальцы рук перед лицом. Он никогда не говорил им напрямую, что желает свести государя (не мог такое сказать!), он размышлял тогда с ними о том, что ежели не принять никаких мер, то государь погубит свою державу окончательно. Боярин не сомневался — новая большая война сведет на нет исходы былых побед и, ежели не истребит русский народ, то подведет его к последней черте, за которой — пропасть. И он всегда удивлялся тому, что сам государь этого не осознает. Прочие же придворные не осмеливаются ему о том сказать. Как и сам боярин Умной…

— Что вы собираетесь делать? — вопросил он наконец своих подельников.

— Возвести на престол царевича Ивана Иоанновича! — выпучив красные от хмеля и недосыпа глаза, заговорщически прошептал Тулупов. Протасий Захарьин, сплюнув кусок ореховой скорлупы на стол, кивнул, глядя на Умного.

Василий Иванович знал, что Протасий давно был в близком окружении царевича и, видимо, имел на него значительное влияние. А вместе с ним — юноши из дворянских семей Колтовских, Мансуровых, Сунбуловых, Бутурлиных, что так же служат при царевиче (и все — бывшие опричники!). Верно, при случае Протасий соберет подле Ивана Иоанновича, ежели не полк, то значительной силы отряд. И они, голодные до высших чинов, денег и власти, не отступят, будут сражаться до конца. В то время, когда войска стоят на западных и южных границах, все это может быть очень опасным для государства — Умной это хорошо понимал. И не ввергнет ли это страну в новую кровавую пучину смуты?

…Смеркалось, когда вдали показались купола Троице-Сергиева монастыря. Опадал мелкий снежок, возок ехал мимо бредущих на лыжах монахов в дорожных одеяниях, что также направлялись к обители.

"А ведь Тулупов и впрямь замахнулся сильно!" — подумал боярин Умной, отирая рукавом шубы запотевшее оконце. Он вспоминал о том, что Тулупов сумел "купить" и некоторых церковных владык — новгородского архиепископа Леонида, архимандрита Чудова монастыря Евфимия, архимандрита Симонова монастыря Иосифа… Вероятно, таких очень много, Умной и не знал всех. Но эти, словно голодные псы, с жадностью хватают все, что Тулупов и его окружение дарит им. Кажется, за серебро они готовы и свои обители продать, ежели придется. Они и митрополиту Антонию при случае нашепчут что надо (хоть он и не имеет значительного влияния при дворе, но все же!). Таких священнослужителей, алчных, жадных и сребролюбивых, Умной презирал, но отказываться от любой помощи, пусть и таких гнилых людей, было бы нынче глупо…

Келарь Троице-Сергиевой обители с поклоном встретил боярина Умного у ворот, куда вскоре неспешно вкатился его возок. Василий Иванович сам вынул из-под полы увесистый серебряный ларец, и келарь, протянув облаченные в грубые варежки руки, принял его и пробурчал:

— Что же так… на пороге… боярин?

— Уезжать надобно, — ответил Умной-Колычев, вперив очи в скуластое обветренное до красноты лицо монаха. — Доложи игумену о моем вкладе да проси братию молиться обо мне.

Келарь утвердительно закивал и спросил, шмыгнув носом:

— Исполню. Быть может, откушаешь чего с дороги, Василий Иванович?

Умной улыбнулся и, перекрестившись, грузно сел обратно в возок.

— Благодарю тебя. Прощай! — крикнул он и хлопнул дверцей. Удерживая ларь одной рукой, другой келарь перекрестил боярина, что-то тихо бормоча себе в бороду. Продрогший возница свистнул, взмахнул плетью, и покатился возок прочь из обители.

В последнее время сердце неустанно чуяло беду. Словно гроза какая-то надвигается незримо, и что принесет она — одному Богу известно. Может, оно и не так — придворный астролог Елисей Бомелий, с коим так тесно дружит боярин Умной, говорит, что звезды сулят боярину большую удачу. Василий Иванович всегда завороженно слушал предсказания астролога, отринув мысли о том, что сие — большой грех. Что может быть правдивее древних звезд, что, наверное, давным-давно предрешили судьбу каждой живой твари?

Бомелий, будучи личным лекарем и предсказателем государя, пользовался его безграничным доверием. Умной не мог не завести дружбу с этим человеком — ему всегда можно было нашептать что-то угодное боярину, что Бомелий выдал бы государю как волю высших сил. Каждую такую просьбу боярин подкреплял увесистым кошелем с серебром.

Нет, Бомелий не был посвящен в подробности заговора, что создают Умной, Тулупов и Протасий Захарьин — так надежнее! Но держать его подле себя было необходимо. Будет полезен!

И все же отчего так тревожно? Сердце так и заходит стуком, словно остановится сейчас…

…Боярин Умной не ведал, что в это самое время схваченного на границе с Литвой астролога Бомелия везли связанным в Москву, к самому государю, что заподозрил лекаря в государственной измене.

* * *

Тем временем в далекой от Москвы крепости Орел едва ли не всем городским посадом справляли свадьбу. Кузнец Архип, за свою долгую жизнь хлебнувший немало горя и уже набравший порядочно седины в черную бороду, наконец-то дождался радости — дочь Аннушку замуж выдавал[4]…

Бабы наперебой только и говорили о том, какой красавицей выросла дочь кузнеца, обсуждали жениха, мол, кто таков?

— Ратник вроде, из сынов боярских! — отвечали знающие. — Тута служит, в Орле!

— Ратник! Чай, не из холопов!

— Не холоп! К тому ж приданым, видать, кузнец не обделит!

Пока по городу текли молва и пересуды, в доме Архиповом была страшная суета. Жена Архипа, Белянка, вся окрыленная, не чуя усталости, только успевает тыльной стороной ладони убирать со взмокшего лба выпавшие из-под плата пряди волос, стряпает и поглядывает на печь, где в бадьях, шипя и бурля, доваривалось пиво. Аннушка, словно и позабыв о своем волнении, помогает матери тут же. Здесь и бабы-соседки помогают печь и стряпать. Среди них и Матрена, вдова убитого в битве при Молодях плотника Ильи, мать погибшего там же прежнего жениха Аннушки — Семена. По-прежнему облаченная в черные одежды, сейчас, за делом, она обсуждает с бабами городские сплетни, смеется, журит или нахваливает невесту, разделяя со всеми общую радость. Но горе уже не отпускает Матрену, и иной раз она, словно опомнившись, безучастно глядит на эту праздничную суету, на повзрослевшую уже Анну, что выходит замуж не за Семена, и ее охватывает щемящая, страшная тоска, с коей она живет уже без малого два с половиной года. Всегда внимательная ко всем Белянка тут же замечает это, бросит дело, подойдет, обнимет, скажет ласковое слово, и вот Матрена, утирая слезы, вновь улыбается, отмахивается рукой.

За стеной, поодаль от этой суеты, завершив все свои дела, сидит Архип перед открытым деревянным ларцом, крепкий, с пышной пепельной бородой, заплетенной книзу в косицу, с убранными в хвост волосами. Тускло мерцают в полутьме монеты, отложенные на столь важный день. Архип даст много серебра, даст коня и дорогих тканей, дабы не осрамиться. Как-никак, а единственную дочь замуж выдает! Он был доволен, что, несмотря на все беды, что пережила его семья за все эти годы, добро удалось заработать, накопить, сохранить. И сейчас он вспоминал, как еще мальчиком брел из сгоревшей Москвы в далекий Новгород, побираясь и голодая. Как оборванного, полуживого его подобрал новгородский кузнец Козьма, ставший для него вторым отцом и передавший ему свое ремесло…

Годы труда вложены в это невзрачное, бездушное серебро, что мертвым грузом еще лежит в этом деревянном ларце. Все он отдаст Михаилу, или Михайле, как его называли близкие — будущему мужу Аннушки.

Волею судьбы Архип познакомился с ним. В битве при Молодях Михайло служил в конном полку воеводы Михаила Воротынского, в том самом, который в решающую минуту сражения обошел татарское войско и ударил ему в тыл. Архип тогда лежал в беспамятстве, заваленный трупами, избитый и истоптанный. Его нашли много позже, когда хоронили убитых, и он чудом выжил. Михайле было поручено сопровождать возы с ранеными, что шли к Орлу, и Михайло выхаживал Архипа как мог. Оказалось, знал он кузнеца, иной раз видел его в церкви с женой и дочерью. Михайло вместе с товарищами притащил полуживого Архипа в его дом, вручив раненого Белянке и Аннушке, что с ревом тут же кинулись к изувеченному телу своего кормильца. Видать, тогда Михайле и приглянулась Анна, хотя и видел он ее лишь мельком, в суете. Позже еще приходил, прознавая о здоровье кузнеца, но вместо Анны, кою желал он видеть, он встречался лишь с Белянкой, что со слезами благодарности на глазах выносила Михайле кушанья…

Анна тяжело переживала тогда гибель своего жениха Семена, но заботы об отце и хлопоты над ним помогали с трудом пережить это горе. Архип долго шел на поправку. Не скоро он смог вновь разговаривать, ходить, самостоятельно есть. Иной раз, просыпаясь ночью, слышал, как подле ложа его молится шепотом Белянка, дабы супруг ее выжил и вновь встал на ноги…

Соседи приходили проведывать, заглядывал ненадолго даже воевода, что недовольно пыхтел, видя немощность кузнеца.

— Вот не хотел тебя отпускать, видит Бог! — ворчал он, стоя подле лежанки Архипа. — Благо, жив остался… Работы много для тебя! Лучший кузнец ты в городе, и надобен ты мне здоровый! Поправляйся скорее!

Вновь заходил и Михайло. Тогда-то Архип и познакомился со своим спасителем и долго его разглядывал — рослый муж, широкий в плечах, черноволосый, в кольце курчавой темной бороды виднелись пухлые губы, глаза светлые, чуть навыкате. В благодарность Архип вяло, прилагая неимоверные усилия, пожал ему руку и прошептал слова благодарности.

— Я, как свободен буду, еще зайду! Дай Бог вам здоровья! — пробасил Михайло, добродушно улыбаясь и пятясь к дверям.

Заходила обезумевшая от горя Матрена, все пыталась вызнать о судьбе мужа и сына. На коленях она подползла к ложу Архипа и, заглядывая в его лицо, спрашивала:

— Ты был с ними, поведай, они убиты? Ты видел это? Видел?

Архип еще не мог толком разговаривать, взор его был мутным, тяжелым. Вместо ответа он опустил веки, и когда открыл их, в глазах его стояли слезы. Матрена вдруг взвыла, страшно, безутешно, ее, трясущуюся, увели, и за стеной Белянка успокаивала ее, кричала Анне, чтобы скорее принесла воды…

Шло время, и уже к зиме Архип встал на ноги и начал браться за работу. Анна все еще носила траур по Семену, убегала украдкой в соседний дом к Матрене, с которой разделяла общее горе. Михайло, постепенно сдружившийся с семьей Архипа, все еще наведывался, но редко — по службе ему подолгу приходилось стоять на южных окраинах, беречь границы от набегов ногайцев и татар.

Оказалось, родом Михайло из Дорогобужа, что на Смоленщине. Там у отца его имение и небольшая деревня, а Михайло направили служить к Орлу накануне Молодинской битвы. До этого довелось ему повоевать против литовцев лишь однажды, и битва при Молодях была для него, можно сказать, боевым крещением. До назначения на юг был Михайло женат, но супруга в родах скончалась вместе с младенцем, так что служба в дальних от Дорогобужа землях была для него спасением. Выяснилось, что и Аннушка ему приглянулась едва ли не сразу, и однажды, придя к кузнецу, молвил:

— Я хочу дочь вашу в жены взять… Сроднился я с вами, а она мне на сердце ох как легла. Я, ежели надо, сватов пришлю, приятелей своих по полку заставлю свахами быть!

— И когда ты хочешь свадьбу играть? — осторожно вопросил Архип, взглянув поверх головы гостя на застывшую подле печи Белянку. Ведал, что и Анна слушает, притаившись, за стеной (когда приходил Михайло, ее запирали в горнице от греха).

— Скоро мы надолго в рязанские места отправимся, — отвечал, алея, Михайло. — Ежели живой вернусь, то зимою можно и свадьбу…

Он ушел, посеяв смуту в семье Архипа. Анна наотрез отказывалась выходить за него, грозилась уйти в монастырь. Архип и Белянка же, привыкшие к ратнику и благодарные ему за спасение Архипа, решили Анну выдать за него, но потянуть время.

Время шло, и, видать, Анна оттаяла, подросла, и самой ей захотелось быть чьей-то, и манила приятная таинственность близости с мужчиной. Тут и сама не заметила, как начала тосковать по добродушному ратнику, за коим всегда наблюдала во время его приходов через дверную щель. Разом изменилось все, когда стало известно, что крымские татары приходили на Рязанскую землю, но стоявшие там русские полки разбили их и погнали прочь обратно в степь. Сама не своя ходила и думала об одном — жив ли?

И вот, наконец, Михайло прибыл вместе со своими приятелями по службе. Нелепо, едва не прыская от смеха, они сватали Архипу своего друга, стараясь соблюдать все необходимые традиции…

И наконец свадьба…

Наряд Анны весь сверкает серебром и каменьями, переливаются ярко шелк и парча. Белянка суетится подле нее, оправляет ей узкие, шитые жемчугом рукава, толстую темную косу прячет под усыпанный переливающимися каменьями кокошник. Из-под густых черных бровей вспыхивают радостно черные архиповы глаза, когда глядит Анна на себя в очищенное до блеска блюдо. Архип с улыбкой смотрит на нее, чувствует долю ревности и тоски, что отдает замуж единственную дочь. Белянка украдкой утирает платом слезы, сияя, взглядывает на мужа, мол, гляди, какова выросла!

И вот — широкое застолье в доме кузнеца, с песнями, плясками, от множества гостей в горнице не продохнуть. Гремит хор голосов, вздымаются чарки. Молодые, уже обвенчанные в храме, сидят, держат друг друга за руки под столом, выслушивая поздравления от многочисленных гостей.

Множество зевак, коих не пригласили на свадьбу, собралось за оградой. Они стоят на морозе, наблюдают за чужим застольем, стараясь хоть так почувствовать столь редкое в эти тяжкие годы счастье, пущай и не свое. Белянка и Матрена, накинув тулупы, выходят к ним с подносами, выносят мед и пироги, мол, угощайтесь, гуляйте за молодых!

— Спаси Христос! Дай Бог! — хором отвечают зеваки, хватая с подноса угощения.

А в доме тем временем грянули цимбалы — откуда-то и музыканты сыскались! Архипа хлопают по плечам довольные гости с раскрасневшимися рожами:

— Ну, свадьба знатная! Такие только у бояр и бывают!

А Архип сидит, натянуто улыбается, а сам то и дело поглядывает на Аннушку и до сих пор не верит в происходящее. С тоской вспомнил и умершую в тяжком пути из Новгорода в Орел дочку Людмилу, и сгинувшего после новгородского опричного погрома сына Алексашку[5]. Аннушку лишь уберегли, и вот, свадьбу гуляют — радоваться надо! Единственная дочь. Отчего так тоскливо? Архип опрокидывает чарку меда и утирает усы, но хмель его не берет, сколь ни пей.

Пригорюнилась на своем месте и Матрена, сидящая подле своих юных сыновей, плачет, утирает слезы и вновь невольно представляет вместо Михайлы своего сына Семена! Какая была бы свадьба! Белянка уже спешит к ней, почуяв неладное, обнимает ее, а Матрена, утерев слезы, отвечает ей на ухо:

— Да это я от радости! От радости! Илья с Семушкой жизни свои отдали, дабы Аннушка такая красивая в свадебном наряде сидела с женихом! Пусть так! Грех печалиться в такой день! А ближе семьи вашей у нас и нет никого! Будто свою дочь замуж отдаю!

Белянка со слезами на глазах обнимает ее и молвит:

— Ты — вторая мать для моей дочери, знай это! Сколь вы для нас содеяли — вовек не забудем! Спасибо вам. За все спасибо!

А дружный хор голосов тем временем запевал очередную веселую песнь:

Долина, долинушка, раздолье широкое,

Ай, люди, ай, люди, раздолье широкое!

Раздолье широкое — гулянье весёлое,

Ай, люди, ай лгали, гулянье весёлое!

Глава 2

Уже облаченный в дорожное платье, скрипя сапогами, Борис Годунов осторожно подошел к ложу своей супруги. Мария, укрытая тьмой, по-детски чмокая губами, мирно спала, не услышав его прихода. Борис, стоя над ней, бережно дотронулся до ее лица, нежно огладил щеку. На минуту остановился, дабы полюбоваться ею. Его первая в жизни победа, одна из многих, коих ему удастся пережить — это брак с Марией, дочерью покойного Малюты Скуратова. Множество усилий пришлось ему приложить, дабы грозный Малюта дал согласие на этот брак и после, очарованный зятем, помог Борису занять его место при дворе. Мария тогда была высокомерной, своенравной, нос воротила (знал Борис, как сокрушалась она в девичьей о том, что две другие сестры ее вышли замуж за князей Глинского и Шуйского, а ей достался безродный), но и ее Борис сумел обуздать, покорить и влюбить в себя. Ныне нет ближе для него человека, чем его горячо любимая Маша, так непохожая на своего отца, оставившего о себе недобрую память в народе…

Борис стремительно вышел в темный двор, где холоп уже держал под уздцы запряженного коня. Тихая морозная ночь, снег под холодным светом страшно разросшейся в темных небесах луны переливается блеском, словно покрытый алмазной пылью. Борис сунул остроносый сапог в стремя и, взмыв в седло, рванул с ходу во весь опор в раскрытые ворота своего двора.

Конь летит по пустым улочкам города, выбрасывая из-под копыт комья снега. Борис держится в седле прямо и уверенно, крепко сжимая поводья…

Лекарь Бомелиус не подвел, содеял все, как велел Борис. Как доложили верные Годуновым люди, Бомелиуса сначала подвесили на дыбу, где вывернули ему суставы рук, а после, проткнув кожу его жирной спины вертелом, медленно обжаривали на огне с нескольких сторон, и он, визжа от боли, сказал, что бежал по увещеванию Бориски Тулупова, который затеял заговор против государя. Он терял сознание, его окатывали водой и снова поджаривали, а когда он уже ничего не смог говорить, его, обугленного, с отваливающейся кожей, обнажавшей кроваво-красное мясо, бросили без помощи на гнилую солому. Борис, толкнувший его на эту страшную авантюру, уже и не думал спасать полуживого лекаря, который, возможно, умирал в эту самую минуту. Он сделал свое дело и уже был не нужен.

На допросе, говорят, присутствовал сам царевич Иван Иоаннович, но руководил всем Афанасий Нагой, еще один верный соратник государя, который только-только набирал силу при дворе, оставив свою прежнюю должность. Он долгое время был русским послом при дворе крымского хана в самые трудные годы и сумел себя проявить, чтобы его заметил и приблизил к себе государь. Вон как расстарался теперь, человека заживо сжег! Видать, ему теперь и вести это дело далее вместо отстраненного от Сыскного приказа боярина Умного-Колычева (за дружбу с изменником Бомелием, не иначе).

Вдали, над пустынным противоположным берегом закованной в лед реки, виднелись купола собора Новоспасского монастыря. Копыта звонко застучали по деревянному настилу моста, и Борис еще раз ударил коня под бока, не чуя той стремительности, с коей его уже нес верный аргамак…

В это мгновение Борис думал о том, что расправа над Тулуповым, его давним врагом, близка как никогда. Вспомнил он, как Тулупов, ухмыляясь ему в лицо, заявил при всем дворе (много тогда кого из вельмож собралось в государевом дворце), что невместно ему служить подле безродной крысы, как грязью поливал все их семейство, а Дмитрия Годунова, дядю Бориса, хватал за бороду, грозясь скормить его свиньям. Вспомнил, как на ухо Борису Тулупов шепнул: "Думаешь, ежели женился ты на этой суке, дочери вшивого Малюты, ты силу обрел? Да я тебя раздавлю!" Это было до того, как Ирина, любимая сестра Бориса, вышла замуж за царевича Федора. Ныне он не осмелится так высказываться о государевой родне, но Борис не забыл и не простил ему прежних оскорблений.

Вспомнил он и разговор с Малютой незадолго до его гибели под стенами шведской крепости:

— Бориска Тулупов — наш первый враг!.. Вот она, власть! Взял — держи! Держи крепко! Чуть ослабишь хватку — погубят тебя. Не пожалеют — погубят. Потому ты сам должен…

Вспомнил отчетливо и кулак, коим Малюта тряс перед его лицом, еще молодого тогда, несведущего в придворной борьбе юноши. Тулупову повезло — его борьбу с беспощадным Малютой пресекла гибель последнего. Кто знает, как бы все обернулось…

Став, по сути, наследником Малюты, Борис и унаследовал его врагов, которые стояли у него на пути к вершине власти. Да, ведь именно туда клан Годуновых стремится попасть. Любой ценой.

Перед могучей деревянной стеной монастыря Борис натянул поводья и повел разгоряченного коня шагом к открытым воротам. Любой ценой… Самую дорогую цену он уже заплатил, как ему казалось тогда. Выдать замуж любимую сестру Ирину, такую светлую жизнерадостную красавицу, за убогого царевича Федора, который не покидает своих покоев и сидит там в окружении книг и икон… Да, многое для этого содеял дядя Дмитрий, да, упрочилось их влияние при дворе… Но Борису было невыносимо жаль дорогую Ирину. Он помнил ее скорбное лицо на свадьбе, помнил катившуюся по бледной щеке слезу. И сейчас Борис замечает, как старается она улыбаться при встрече с братом, но в глазах ее он видит неизгладимую тоску, словно Ирина уже себя похоронила. И ради чего?

Бориса давно ждали. Едва въехав на двор монастыря, он тут же спрыгнул с седла и, бросив поводья в руки подоспевших монахов, ринулся к владычному терему архимандрита Иова, своего верного друга.

Блюдя чин, Борис склонился перед священнослужителем, прося благословения, поцеловал его жилистую руку и лишь затем, когда за ними закрылась тяжелая деревянная дверь, они обнялись, и Иов пригласил его за свой стол.

Угощения были скромными. В глубоких тарелях лежали сушеные яблоки и грибы, моченые ягоды, квашеная капуста. В кувшинах налиты были квас и теплый медовый сбитень.

Судьба была благосклонна к Иову. Постриженный стариц-ким архиепископом Германом еще в юном возрасте, он стал верным учеником и последователем прославленного наставника своего[6]. Сам государь заметил его, когда посетил Успенский монастырь в Старице, где архимандритом был тогда Иов. Вскоре он уже был настоятелем Симонова монастыря. В те годы Борис часто наведывался туда на богомолье, где сумел познакомиться с Иовом, обретя таким образом для себя духовного отца, коему мог полностью доверять. Совсем недавно, в канун своего сорокалетия, Иов был назначен архимандритом Новоспасского монастыря.

Иов, статный и крепкий, величаво восседал за столом, опершись на свой посох. Борис, раскрасневшийся от мороза, пил, обжигаясь, сбитень.

— Привык к новой обители? — вопросил он, поднимая глаза на Иова.

— Для меня любой монастырь — дом. Ничего… Добрый был до меня настоятель, все в чистоте и порядке держал здесь, так что мне лишь поддерживать надобно сие, — улыбнувшись краем губ, отвечал Иов и, погодя, вопросил:

— Что привело тебя сюда в столь поздний час, сын мой?

Отставив опорожненную чару, Борис уронил голову на грудь.

— Зло я затеял против недругов своих. Боязно мне…

— Чего ты боишься? — вопросил Иов.

— Крови боюсь… Боюсь того, что за этим последует… Не хотел я ничьей смерти… Клянусь, не хотел!

— Может, смилостивится государь над Тулуповым? — произнес вдруг Иов, обо всем догадавшись. — Грешно еще живого человека оплакивать… Не гневи Бога!

— Скажи, отче. — Борис поднял на него блестящие от слез глаза. — Господь отвернется от меня, ежели… Ежели придется мне…

— Обрекать на гибель? — вопросил Иов.

— Да…

Насупив густые брови, Иов молчал. Он не знал, чем утешить Бориса, ибо понимал, что не сможет отговорить его от этого шага. Еще чистая, как он считал, не замаранная кровью душа металась, не решаясь переступить последнюю черту.

— Верую, что помыслы твои чисты. Что во имя державы нашей решишься ты на столь страшный шаг, хотя ничем нельзя оправдать душегубство. Молись, сын мой, мужайся. Опосле Господь всех нас рассудит, сие неизбежно.

— Стало быть, лучше позволить душу свою обречь на вечные муки, чем при жизни наблюдать за гибелью державы посторонь? — с надеждой вопросил Борис.

— Об этом, как я говорил, рассудит Господь, нам же надобно при жизни выполнять свой долг исправно…

— Митрополит Филипп боролся против опричнины и сгинул в заточении. Нынешний митрополит Антоний безучастен ко всему, что происходит в державе… Кто из них прав?

— Я не знал Филиппа, не ведаю до конца, каков Антоний, — приглушив голос, ответил Иов. — Многие недовольны Антонием. Сие точно знаю, хоть о том не говорят во всеуслышание. Считают, что сей муж не обладает силой духа и смелостью, коими должен обладать истинный владыка, что ежели государь вновь начнет урезать права духовенства, то он не вступится. И ничего с этим поделать нельзя. Потому не могу сказать тебе, что лучше. Ежели ты понимаешь, что иного пути нет, и ты это делаешь не токмо во благо себе, иди до конца. Но не проси на это моего благословения!

— Не буду, — замотал головой Борис и повторил, — не буду! Благодарю тебя, отче! Не унялись мои душевные терзания, но чую благодать после разговора с тобою… Обещай одного… Что не отвернешься от меня, что бы ни случилось… Молю тебя, отче…

— Обещаю, — кивнув, уверенно произнес Иов. — Теперь ступай, сын мой. Послать с тобою людей?

— Нет, я сам. Благодарю тебя еще раз, — проговорил Борис и, рухнув перед ним на колени, снова припал к его руке. Иов медленно вознес руку над его головой и, замерев на мгновение, перекрестил и, огладив Бориса по плечу, произнес:

— Ступай!

И Борис ушел, на ходу надевая бобровую шапку. Иов, оставшись один, с тоской поглядел в красный угол, на мерцающий в темноте золотыми окладами киот, и произнес тихо, осеняя себя крестным знамением:

— Прости нас, Господи. Прости нас, чад неразумных Твоих…

* * *

Афанасий Федорович Нагой по природе своей не был кровожадным и жестоким человеком. Но за дело об измене Елисея Бомелия и оговоренного им Бориски Тулупова, порученное самим государем, он взялся со рвением. Как иначе? Только верной и доброй службой можно получить высокую должность при дворе. А он, Афанасий Федорович, долгие годы дышавший степной пылью в Крыму и валявшийся в ногах хана Девлет-Гирея, считал, что как никто заслужил это. И унижался там порою, отстаивая интересы государства, и, рискуя жизнью, разведывал до мелочей обстановку при ханском дворе, дабы после доложить об этом Иоанну, и сидел в яме под стражей, когда Девлет-Гирей, уничтожив Москву, не согласился на условия Иоанна о мире. Несколько месяцев он изнывал от хвори и голода, покрылся вшами, спал и ел подле сооруженной им же выгребной ямы, пока государь не обменял его на одного знатного крымского вельможу.

Да, государь спас ему жизнь, и до гробовой доски благодарный ему Афанасий Нагой, вернувшись в Москву, с великой радостью принял от него приказ участвовать в переговорах с иностранными послами. Теперь же Иоанн приказал ему допросить схваченного на границе лекаря Бомелиуса…

Нагой жестоко пытал государева изменника, медленно поджаривая на огне — токмо так надобно поступать с изменниками! Даже вид отваливавшейся от обугленного тела кожи не смущал Нагого, он продолжал пытку, пока Бомелий не назвал имя своего подельника — Тулупова. К утру лекарь подох в темнице от ран…

Бориса Давыдовича Тулупова схватили прямо возле государева терема. Его окружили вооруженные со всех сторон стрельцы, и Нагой, переваливаясь из стороны в сторону своим грузным телом, медленно подошел к нему. Взглядывая на него снизу, объявил о приказе государя взять под стражу своего ближайшего советника. Разом побледнев, осунувшись, Тулупов покорно отцепил трясущимися руками от пояса саблю, вручил клинок, не глядя, одному из стрельцов, снял шапку и, прижав ее к груди, последовал за стрельцами.

Нагой знал о крутом нраве Бориса Давыдовича и был удивлен, насколько только лишь взятие под стражу изменило его. Бегающий взгляд, трясущиеся руки, невнятный, едва не дрожащий голос… Говорил он мягко и учтиво, словно это могло спасти его от пыток. Он ведь знал, прекрасно знал, что творится в темном застенке — сам не раз отправлял туда людей…

Но его не посадили на цепь, не оставили лежать на холодном полу, усыпанном гнилой соломой, — Тулупова заперли в темнице с лежаком, куда ему приносили еду, питье и теплую одежду.

Поначалу на допросах он вел себя достойно, ни с чем не соглашаясь (ему приписывали заговор вместе с лекарем Бомелием), и Нагой, учтиво обращаясь с ним, усыпил его бдительность, дав надежду на то, что следствие заходит в тупик.

Меж тем наступила весна, время шло, и постепенно Тулупов утерял страх смерти, с раздражением отвечал на вопросы Афанасия Федоровича.

— Государю бы кто-нибудь доложил, почто ты меня тут держишь так долго! — сверкая глазами, бросил ему однажды с презрением Борис Давыдович, и Нагой, улыбнувшись краем рта, кивнул, мол, ладно! С этим и ушел, сказав напоследок, что доложит обо всем государю без промедления.

— Давай! Гляди потом, как бы сам на моем месте не оказался!

— На все воля Божья, — учтиво ответил Нагой.

— Ну-ну! — расправляя плечи, молвил Тулупов. — Лучше бы ты в Крыму оставался, дальше сапоги крымского хана вылизывал!

Что-то вспыхнуло в груди Нагого, и он, помрачнев, ответил:

— Пока я хана от похода на Русь удерживал, что ты делал? А? Чьи сапоги лизал?

Ехидная усмешка сошла с лица Тулупова, он тут же насупился, как бык. Нагой, смерив его презрительным взглядом с ног до головы, развернулся и зашагал прочь…

Через несколько дней Бориса Давыдовича вновь вызвали на допрос, и он с раздражением прикрикнул на стражников:

— Снова меня почем зря дергаете! Ничего, я на вас всех отыграюсь скоро!

— Поторопись, князь, — попросил один из стражников, глядя в спину узника.

— Пасть заткни, — ответил Тулупов, застегивая кафтан. Сегодня с утра у него было хорошее расположение духа — за решетчатым окном, что находилось под самым потолком, светило солнце, чувствовалось нежное дыхание долгожданной весны… А тут снова эти! И жирный этот Нагой со своими вопросами… Уж сколько месяцев об одном и том же!

Как же удивился князь, когда понял, что его не ведут в привычное для него место допроса — в темном переходе свернули куда-то налево, затем спустились в подвал, пахнущий сыростью, и оказались в пыточной. Первое, что бросилось в глаза — веревка, кинутая через перекладину под потолком. Тут же, зловеще освещаемый пламенниками, стоял Афанасий Нагой, сложив руки за спину.

Выпучив глаза, Тулупов сделал невольно шаг назад, но стражник толкнул его в спину, и князь, едва не упав, вскочил снова, озираясь испуганно по сторонам.

— Руки! — скомандовал стражник.

— Одежду с него тоже стяни, — велел Нагой и повернулся к письменному стольцу, за коим уже сидел пожилой подьячий, готовый записывать весь ход допроса.

— Вы чего, а? Чего? — со страшно выпученными глазами причитал Тулупов, пока с него стягивали, срывая пуговицы, кафтан, стаскивали сапоги и порты, завязывали за спиной руки веревкой, свисающей с перекладины. Вскоре он стоял голый, трясущееся упитанное тело его напоминало дрожание студня.

"Даже разжирел тут, в заточении!" — с презрением подумал Нагой, глядя на него невозмутимо. Когда все было готово, он произнес громко:

— Отвечай! Признаешь ли ты свою измену государю?

— Не признаю! Не признаю! — в отчаянии выпалил Тулупов. Нагой поглядел поверх его головы на палача и безмолвно кивнул ему. Палач натянул веревку, и Борис Давыдович, завизжав от боли, взлетел к потолку и, повисев там мгновение, рухнул на каменный пол.

— Признаешь ли ты измену государю с Елисейкой Бо-мелием? Отвечай! — повторил Нагой, повышая голос, дабы перекричать узника. Но Тулупов не отвечал, выл от боли, стоя на коленях. Он разом весь взмок и, тяжело дыша, отрицательно мотнул головой.

— Больно крепок! Ноги ему тоже сделай, — велел палачу Нагой. Тот мастерски повязал ремнем ноги Тулупова на лодыжках и, когда узник вновь взмыл к потолку, наступил всем весом на натянутый меж ног Бориса Давыдовича ремень. Услышав сильнейший хруст, сопровождавшийся нечеловеческим воплем узника, Нагой невольно улыбнулся в бороду — это выходили из плечевых суставов руки Тулупова.

— Признаю! Признаю! — завизжал он, когда его опустили на пол. Он рыдал, с перекошенных губ до самого пола свисала тонкая нитка слюны.

— Признаешь, что вкупе с Елисейкой Бомелием готовил заговор против государя? — вновь повторил Нагой, пристально глядя на Бориса Давыдовича. Но он молчал, уронив голову на жирную безволосую грудь. Афанасий Федорович махнул рукой, и Тулупов вновь взмыл к потолку, уже без криков — от боли он впал в беспамятство.

— Живой? — осведомился Нагой.

— Живой, — ответил палач, обливая водой распластанное на каменном полу тело.

— Тяни его снова, — хищно сверкнув глазами, молвил Нагой. Узник опять взмыл и закричал до хрипоты:

— Признаю! Признаю! Признаю!

* * *

— Протасий, ты видел ее? Видел? — не унимался царевич Иван, тряся за рукав кафтана своего верного слугу Протасия Васильевича Захарьина.

— Токмо лишь мельком! — улыбаясь, отвечал он. — Девка добрая! Ух, добрая!

Едва ли не три года прошло с тех пор, как государь отправил в монастырь первую жену царевича, Евдокию Сабурову. Теперь он решил вновь женить своего наследника, был объявлен смотр невест, и Иван едва ли не сразу уже сделал свой выбор. Избранницей оказалась Феодосия Соловая, дочь служилого сына боярского, выходца из Рязанской земли. Видать, худое происхождение будущей невесты не могло способствовать новой придворной борьбе, и государь дал благословение на этот брак.

И вот день свадьбы. Царевич уже облачен в травчатый узкий кафтан, шитый серебряными нитями. Возмужал он в последние годы — вытянулся в росте, раздался в плечах. Только лишь борода у царевича не росла — всегда ходил он гладко выбритым и потому выглядел еще довольно юным. Фигурой Иван становился схож с отцом, государем Иоанном Васильевичем. Но лицом… лицом с годами все больше походил на свою мать, Анастасию Романовну Захарьину. Протасий плохо помнил свою двоюродную тетку, умершую уже больше десяти лет назад, но, глядя в глаза царевичу, узнавал в нем родные черты и покойной Анастасии, и ненавистного Протасию Никиты Романовича, ее брата…

— Весь светишься, великий князь, — усмехнувшись, заметил Протасий.

— Кажется, вечность ждал этого дня! — согласился сияющий Иван и, обернувшись к Протасию, молвил с сожалением:

— Грустно лишь оттого, что тебя рядом не будет в этот день!

— Ну, — развел руками Протасий, — свадьбы в государевой семье — торжество лишь для близкой родни.

— Ты мне не токмо верный друг, — возразил Иван, — но и брат мне троюродный по крови!

— Государь корень Захарьиных не очень-то жалует в последние годы. Это ничего! Так даже лучше, что не буду зреть, как становишься ты женатым! Тоскливо будет мне понимать, что деньки наши радостные навсегда от нас уходят!

— Жду, когда и ты женишься! Вот тогда и погуляем на твоей свадьбе! — подмигнул другу царевич.

— Это подождет! Я туда не спешу! — Протасий скривил лицо и отмахнулся, как от надоедливой мухи. Он прошел вдоль широкого покоя и, небрежно пододвинув к себе резное кресло, тут же развалился в нем и, прищурившись, молвил:

— Помнишь, как переодевали тебя в смерда, дабы к бабам тебя отвезти в первый раз? Помнишь, а?

— Помню! — опустив глаза, отвечал Иван, залившись румянцем. — Нечего о том теперь уж вспоминать! День такой…

— А уж Дуньку-то ты до сих пор небось, вспоминаешь? — с лукавой улыбкой произнес Протасий, вытянув ноги в великолепных тимовых сапогах на высоком каблуке. — А уж как она тебя вспоминает! Из всех, видать, самая горячая баба была у тебя. Так?

Иван улыбнулся от нахлынувших воспоминаний, что еще недавно будоражили кровь. Протасий поднялся, подошел к окну ленивой походкой и, оправляя кушак на поясе, по-приятельски похлопал царевича по плечу:

— Не сумуй! Я ей передам от тебя поклон!

Друзья расхохотались, и Иван сказал ему, понизив голос:

— Ежели не ты, одному Богу известно, как бы я пережил расставание с Евдокией. Когда ее в монастырь постригли, думал, что и жизнь моя кончена.

Лицо Протасия расплылось в довольной ухмылке.

— Как иначе? Братья ж мы иль нет!

Погодя немного, он добавил уже без улыбки, отряхивая плечо царевича от невидимых пылинок:

— Скоро уж невесту привезут. Мне тут быть не позволено. Отъеду, а ты уж… Не подведи старого друга! Опосле увидимся!

Они крепко обнялись, и Протасий, прежде чем уйти, молвил:

— Будь счастлив!

— Спасибо, — ответил тихо Иван и, казалось, что отсутствие верного друга на свадьбе заставит его разрыдаться. Но он сдержался, и Протасий, махнув ему рукой на прощание, вышел из покоя. Ускоряя шаг, он двинулся по темному переходу, и с лица его, как только закрылась дверь горницы, мигом исчезли привычные для Ивана теплота и улыбчивость. Лик Протасия был суров и страшен. Едва не опрокинул наземь попавшегося на пути холопа, толкнул того в стену, с криком: "Прочь!", всей пятерней ткнул в лицо конюха, что подводил ему коня, и, взмыв в седло, ринулся прочь с государева подворья…

Василий Умной-Колычев давно ждал его в своем тереме.

— Чего так долго? — недовольно проговорил Умной, встретив гостя в сенях.

— Не задирай! Дай воды лучше!

Тут же рядом оказалась дворовая девка, что принесла кувшин с водой и чарки. Протасий схватил кувшин и начал пить прямо из него, проливая воду на пол. Переведя дух, бросил девке:

— Пошла вон!

Умной недовольно покосился на гостя и, выглянув на мгновение во двор, закрыл двери и проводил Протасия в горницу, где они заперлись и сели близко друг против друга.

— Тулупов схвачен. Люди мои видели, как его волокли с пыточного двора в застенок, — доложил шепотом Протасий, — ежели он нас уже сдал под пыткой?

— Что сдал? — вскинул брови Умной.

— То! — выпучив глаза, ответил Протасий. — Что мы государя сместить хотели! Царевича Ивана вместо него посадить на престол…

— Уж если бы сдал, не сидели бы мы тут с тобою!

— Кто знает!

— Не городи! Кто допрос вел — известно? — вопросил Умной.

— Афанасий Нагой, кто ж еще, — с ненавистью произнес Протасий.

— Сучий сын! — хлопнул по столу Умной. — Видать, из-за него меня отстранили от сыскных дел! Да уж! Ну, дело плохо. Этот копать глубоко будет… Глубоко!

— Что делать станем, ежели..?

— Цыц ты! Тише! Еще ничего не произошло. Но времени у нас мало… Кто знает, что Борис Давыдович под пыткой ляпнет! Из человека можно что угодно на дыбе вытянуть! Да уж…

Протасий испытующе глядел на Умного. Тот, подумав, спросил:

— Дружки-то твои, как их… Колтовские, Санбуровы, Бутурлины… Все с тобою? Все готовы?

— Со мной, — кивнул Протасий, — свистну — они людей подымут. Войско соберем…

— Войско… — передразнил Умной, — мало того. Тулупова нет, нужны сильные союзники… Твой дядька двоюродный, Никита Романович Захарьин, в Ливонии до сих пор?

— Ну? — помрачнев, спросил Протасий.

— А сыновья его тут? Надобно дядьку твоего на нашу сторону переманивать!

— Не стану я ему писать! — с желчью выпалил Протасий. — Он с отцом моим враждовал… Стану ли я ему в друзья напрашиваться? Нет меж нами согласия, понял?

— Не понял! — со злостью возразил Умной. — Дурак ты! Никита Романович — могущественный боярин! Он один твоего дворянского "войска" стоит! Внял? А ты заупрямился!

— Не стану ему писать, и все тут! Не стану! — брызжа слюной, закричал Протасий, но Умной схватил его за ворот кафтана, тряхнул:

— Тише ты! Тише! Ладно… С этим еще решим. Но времени у нас нет… Начни подначивать царевича Ивана, дабы был готов…

— Боюсь, размякнет он от новой бабы своей… — переведя дух, молвил Протасий.

— А ты сделай так, чтобы не размяк! — выпучив глаза, прошипел Умной. — Вот тебе и наказ… Ивана срочно надобно настроить на то, что ему отца своего смещать придется! От тебя многое зависит, Протасий! Многое!

Протасий сидел, отвалившись к стене и повесив голову на грудь.

— Торопись. И помни — ради державы сие затеваем. Не для того, чтобы властью обладать… Будущее России за нами. Иначе поздно будет… И силы прежней не наберем… А теперь ступай…

Но Умной не ведал, что Тулупов уже сдал его под пытками Нагому, назвав своим главным сообщником, и той же ночью за Василием Ивановичем пришли. Он все понял, не оказал сопротивления, разрыдавшейся престарелой жене своей велел держать себя достойно, затем шепнул на ухо, когда ему дозволили обнять ее на прощание:

— Ежели что со мной — уходи в монастырь от греха. То твоя единственная защита.

И ушел, склонив шею. Напоследок взглянул украдкой на родные хоромы, но быстро отвернулся — понимал, что не выдержит, разрыдается от великой досады, что жизнь для него уже окончена.

Пока его вели в застенок, он думал о том, что попытается выторговать у Нагого право на жизнь, ежели он сдаст ему всех сообщников и друзей Тулупова. И Протасия тоже сдаст с его "дворянским войском". Все одно они ничего не успеют содеять…

* * *

При дворе нескоро начали догадываться о том, что государь учинил расправу над своим ближайшим окружением. Тот крут властителей, что находился подле Иоанна после падения Басмановых, исчез так же неожиданно, как и появился. Опасливо знатные царедворцы взирали на клан Годуновых и Афанасия Нагого, что медленно восходили к вершинам власти, постепенно заменяя низвергнутых противников своих.

Но во всей державе никто ничего не знал ни о расправе над Бомелием (который, как всем казалось, пропал без вести), ни о заговоре Тулупова и Умного. Об аресте последних, во всяком случае, знали точно, но не ведали подробностей. Государь перестал покидать покои, не посещал заседания думы, что вызвало бурю смятение среди думцев. Лишь дьяк Андрей Щелкалов, хранитель государевой печати и глава Посольского приказа, всегда был подле Иоанна, но даже он знал мало — государь говорил с ним лишь о державных делах.

Все это пока незаметно проходило для обычных горожан Москвы, что жили своей жизнью, а уж в других городах и не догадывались об этом. Новая придворная борьба проходила в глухих застенках пыточного двора, где из Тулупова и Умного все еще выбивали с остервенением имена их подельников.

Василий Умной не сумел избежать пытки. Уже вывихнуты его плечевые суставы дыбой, уже бит он плетью, несмотря на то, что выдал он новгородского архиепископа Леонида, архимандрита Чудова монастыря Евфимия, архимандрита Симонова монастыря Иосифа, кои жили на средства Тулупова и во всем ему помогали, выдал брата и мать Тулупова, кои так часто присутствовали на их тайных сходках. Нагому этого было мало, и когда палач раскаленными щипцами принялся ломать узнику ребра, едва не отправив его на тот свет, Умной, захлебываясь в рыданиях и силясь не лишиться чувств, сдал наконец Протасия и его "дворянское войско"…

Протасия Захарьина схватили той же ночью. Побег, который он готовил так долго, не осуществился — не хватило всего лишь двух ночей! Зато ему хватило времени убедить царевича Ивана в том, что надобно ему как можно скорее занять государев трон. Иван хмуро выслушал верного друга своего, а Протасий, выпучив глаза, твердил заученные наставления Умного:

— Пойми, ты наша единственная надежа! Надобно заключать с ляхами мир, надобно спасать державу! Пойми, великий князь, я за тобою войско подниму, ежели надо! Но государь болен! Так возьми же власть у него сам! Дозволь ему уйти…

— Как смеешь… — процедил слабым голосом Иван, но Протасий схватил его цепко за плечи:

— Послушай! Иной минуты не будет! Нам надобно склонить бояр на нашу сторону, и у государя не будет сил противиться этому! Послушай! Вспомни, как он отправил твою любимую Евдокию в монастырь! Как ты страдал — помнишь?

А я помню! Помню! Сам тебя утешал! Теперь для Феодосии своей того же хочешь? Ну! Соглашайся!

Едва упомянута была заточенная в монастырь Евдокия, первая супруга Ивана, глаза его тут же возгорелись яростью, сердце вновь щемила давняя обида на отца.

— Ты наш истинный государь! Я подле тебя буду! Неужто не видишь, что Годуновы скоро все заберут под себя? Вот кто наш главный враг!

— Ежели мы возможем перенять на свою сторону думу, быть посему, — с не привычной для него твердостью в голосе, ответил Иван. — Но ежели с батюшкой моим что-либо произойдет, я вас изничтожу!

Протасий даже замер от неожиданности, на мгновение легкий озноб пробежал по спине, но это быстро ушло. Он улыбался, не веря своему успеху и тому, каким решительным и сильным может быть застенчивый, кроткий царевич Ванюша!

Но Протасий не ведал тогда, что уже было поздно. Теперь же, когда вооруженный до зубов отряд стрельцов ломился к нему во двор, он понимал, что ничего содеять уже нельзя и что никто не сможет ему помочь.

Нет, есть последняя возможность! Едва справляясь со страхом, бледный, вздрагивающий при каждом ударе по закрытым воротам, он молвил слуге:

— Езжай в дом к моему дяде, Никите Романовичу, проси за меня. Христом Богом заклинаю, на коленях проси, дабы он спас меня! Он возможет! Спеши!

Как утопающий за тонкую хворостинку, хватался он за надежду на помощь двоюродного дяди своего, одного из могущественных московских бояр, коего избегал и презирал до этого долгие и долгие годы…

В то же время затворником в покоях сидел царевич Иван. Стражники стояли в покоях и за дверями, дабы он ни с кем не мог заговорить и дабы ничего с собой не содеял. В его глазах стояли злые слезы, из-за разбитых губ во рту чувствовался солоноватый привкус крови, ныли ребра и руки — так, как сегодня, отец еще никогда не бил его. Он вспоминал изуродованное гневом лицо отца с выпученными безумными глазами и всклокоченной бородой и содрогался от страха.

— Выблядок! Выблядок! Я тебе покажу! Сучий сын! Сучий сын! — избивая сына, кричал царь, и крик этот, яростный, иступленный, до сих пор стоял в ушах. Молвили когда-то, что отец загубил своего брата Владимира и его семью[7]. Разве не возможет погубить и сына, коего уличил в неверности?

…А в царских покоях темно, лишь у свечи на столе раскрыта книга, и на странице ее государевой рукой выделена одна из строк:

"Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся"[8].

Глава 3

В середине лета в семье боярина Ивана Васильевича Шереметева Меньшого произошло радостное событие — у него родился сын. Долгожданный наследник появился на свет, когда счастливому отцу перевалило уже за четвертый десяток.

Жена боярина, Домна Михайловна, находилась в коломенском имении, куда Иван Васильевич отвез ее и дочь Елену в разгар тревожных летних событий. Оставшись в Москве, он ждал их исхода, боялся, как бы и его не отволокли в застенок, откуда еще никто не возвращался, — все помнили опричные годы и страх их возвращения испытывали все. Подле себя он держал пасынка Петра, дабы тот мог при случае исполнить любое его поручение.

Юноша Петр был сыном старшего брата Ивана Меньшого — Никиты Васильевича Шереметева, казненного в такие же тревожные годы, накануне создания опричнины. Иван Васильевич взял его к себе в семью и воспитывал, как родного сына, и теперь этот одиннадцатилетний мальчик был для боярина живым напоминанием тех страшных лет. Что, ежели и его теперь казнят и уличат в каком-нибудь грехе? Как быть детям и жене?

В те годы от рук государя пострадали оба старших брата Ивана Меньшого — Иван Большой, из застенка отправившийся прямиком в монастырь, и Никита Васильевич, убитый в темнице по обвинению в сговоре с ляхами. Тогда Иван Васильевич решил верной службой вернуть порушенную честь семьи, потому и воевал долгие годы в Ливонии, потому и стоял насмерть в битве при Молодях. Все для того, дабы у государя не было повода и помыслить о том, что боярин Шереметев может быть изменником. Но спасет ли это сейчас?

Узнав о рождении сына, Иван Меньшой позабыл о своем страхе, устремился с пасынком Петром в Коломну, к любимой жене. Туда же отправились тотчас младший брат боярина Федор, и его верный друг, дьяк Андрей Щелкалов.

Роды были тяжелыми, и Домна Михайловна встретила мужа в постели в то самое мгновение, когда кормила новорожденного. Светящийся от радости Иван Васильевич, широкий и большой, как медведь, сгреб ее в счастливые объятия вместе с сыном, и маленький Федя (назвали в честь любимого брата Домны Михайловны, Федора Михайловича Троекурова, стоявшего тогда на воеводстве в далеких Чебоксарах) заревел, схватив цепкими пальчиками распашонку матери.

— Ну, подержи, подержи, — вымученно улыбаясь, дозволила Домна Михайловна, отдавая младенца отцу. Федя пищал еще пуще, пугаясь, видимо, густой черной бороды родителя, и незнакомого ему тяжкого запаха конского пота.

— Богатырь! Богатырь! — улыбаясь во все зубы, кричал Иван Меньшой, и Петя все норовил заглянуть через его широкие плечи на новорожденного брата, а Елена, все эти дни находившаяся подле матери, отпихивала его:

— Куда лезешь? Уронишь!

— А ну, не толкайся! — гневно сморщив лоб, ответил Петр и тоже толкнул сестру.

— Не ругайтесь! — строго сказала им Домна Михайловна. — Хуже кошки с собакой.

— А чего он лезет? — обиженно надув губы, вопросила Елена. Петр гневно погрозил ей кулаком.

— Даже тут не можете дружно меж собою! — вымолвила с грустью боярыня, уже привыкшая к тому, что Елена так и не приняла брата, чужого, как ей казалось, не достойного любви ее дорогих родителей.

И Иван Меньшой и не обращал уже внимания на детские распри — он был весь поглощен новорожденным сыном. Он держал крохотный сверток, глядел на сморщенное личико младенца, только-только успокоившегося и, кажется, уснувшего у него на руках.

— Это добрый знак! — прошептал он, любуясь маленьким Федей. — Это добрый знак!

А вечером прибыли гости — дьяк Андрей Щелкалов и брат боярина, Федор Васильевич. Уже отгуляли праздничное застолье, уже выносила кормилица им на поглядки новорожденного, который тут же разревелся, едва отец, жарко дыша бражным духом, снова взял его на руки. Уже выпили и за скорый отъезд Федора Васильевича в Тулу, куда его назначили воеводой. Тряся кулаком, он все возмущался, что князь Михаил Тюфякин, назначенный на воеводство вместе с ним, уже начал с Федором Васильевичем местническую тяжбу, не желая на равных служить с ним. Ивана Меньшого это особенно задело — крепким медом принялся тушить он свою подавленную ярость, а Щелкалов успокаивал Федора Васильевича, мол, государь сего не потерпит, встанет на стороне Шереметева, лишь бы в Туле все было спокойно.

Утихло застолье. Щелкалов сидел улыбчивый, умасленный, как довольный кот. Он потучнел в последние годы, приобщившись к обильным яствам и питию. С прищуром он глядел, как Федор Васильевич уже клевал носом, устав с дороги и перебрав крепкого меда.

— Сходи-ка ты, Федя, воздухом подыши, — напутствовал Иван Васильевич заплетавшимся языком.

— Да ты и сам, Ваня, тоже хорош! — протянул Щелкалов, хитро улыбаясь. Федор Васильевич тяжело встал из-за стола и направился к сеням. Иван Меньшой хлебнул квасу и тряхнул головой, прогоняя хмель.

— Я ждал тебя, Андрей, — тихо произнес он, — хотел, дабы ты мне наконец рассказал, что в Москве происходит.

Щелкалов тут же сделался серьезным.

— Ты же подле государя денно и нощно находишься! А он с весны на собраниях думы не бывает! Ныне и царевич Иван перестал появляться…

Тем временем Федор Васильевич, справив во дворе малую нужду, вновь направился в дом и, заметив в углу сеней, где он оставил саблю и дорожное платье, какое-то шевеление, остановился. Так и стоял он, охваченный страхом, пока не разглядел, что это Петька, хоронясь, тащит саблю Федора Васильевича по полу, уже прицепив к своему поясу.

— Ах ты, щенок! Я тебе покажу, как воровать! Покажу! — процедил сквозь зубы Федор Васильевич и, шатаясь, направился к сыновцу, схватил его за воротник и отвесил тяжелую оплеуху, сорвал свою саблю с его пояса, бросил ее в угол и замахнулся снова, но мальчик крикнул, закрыв лицо руками:

— Не бей больше, не бей, дяденька!

Прибежавшая на шум кормилица, с укором глядя на брата боярина, увела плачущего мальчика в дом. Довольный собой, Федор Васильевич, расправив плечи, вошел в светлицу, где сидели Иван Меньшой и Щелкалов. Шатнувшись, вошел и с порога будто споткнулся о тяжелый взгляд старшего брата.

— Опять Петьку лупишь? — грозно вопросил он. Щелкалов с ухмылкой глядел на него вполоборота. Уже не впервой младший брат Ивана Меньшого обижает маленького Петю и, кажется, делает это не дабы проучить, а так, для забавы. Словно натаскивал маленького волчонка, взращивая в нем жестокость и силу. Но Иван Меньшой сейчас впервые заговорил о том с братом.

— Саблю мою… стащить хотел, — молвил Федор Васильевич, не решаясь приблизиться к столу.

— Ты моих детей не воспитывай! Внял?

— Петька не твой сын, — возразил было Федор, но Иван Васильевич что есть силы грохнул кулаком по столу.

— Детей бить — всегда горазд! А под Молодями сбежал с поля боя! Людей своих умирать оставил! Пес! — все больше закипал гневом Иван Васильевич, краснея на глазах. — Меня опозорил! Меня!

Он с каждой секундой все больше переходил на крик, и в дальней горнице заплакал потревоженный младенец, и Щелкалов уже стал хватать его за рукав, пытаясь успокоить.

— Я тут… за всех… за весь род… стою… А ты? Трус! Трус! — сдавленно рычал Иван Меньшой, брызжа слюной, пока Федор не хлопнув ладонью по двери, не ринулся обратно в сени, решив посреди ночи ехать в Москву. Иван Васильевич сам нагнал брата, когда тот уже стоял на пороге, облаченный в дорожную ферязь с длинными рукавами, с саблей у пояса, схватил его в свои объятия, молвил:

— Прости меня, брат… Не совладал с собою… Не езжай никуда, оставайся! Тебе уж постелено… Не гневайся…

Федор Васильевич послушал-таки брата, ушел спать в приготовленную для него горницу. Иван Меньшой вернулся за стол к гостю, морщась от сковавшего виски похмелья — бражный дух с гневом весь вышел из него. Налил себе квасу, выпил. Щелкалов все так же с прищуром глядел на него:

— Устал ты, вижу. Может, и тебе спать пойти?

— Не, — мотнул головой Иван Меньшой, — я еще от тебя правды не дождался. Молви, что в державе творится. А то места себе не нахожу…

Щелкалов, вновь помрачнев, задумчиво поглядел в темное окно, пожевал губы.

— Что-то страшное грядет. Токмо о том — никому! — ответил он, испытующе глядя на друга. Иван Меньшой, притихнув на своем месте, молча кивнул.

— Заговор раскрыт против государя. Бориска Тулупов и боярин Умной хотели, мол, свести его с престола. И царевич Иван в том замешан. Хотели его вместо государя…

— Господи, и царевич, — ахнул Иван Меньшой.

— Самый ближний круг, почитай, государя предал. Потому и взяли под стражу всех, кто подле них был. Весь ближний круг царевича, где Протасий Захарьин главенствовал — он, мол, тоже на их стороне был, Ивана Иоанновича подначивал отцово место занять.

— Откуда открылось сие?

— Елисейка Бомелий выдал Тулупова. А он уже и всех остальных за собою потянул. Новгородского владыку Леонида в Москву на допрос свезли, выяснилось, в хищениях он повинен великих. Молвят, в Новгороде ведуний держал на подворье, колдовством и прочей бесовщиной занимался также. Выдал Умной на допросе и архимандрита Чудова монастыря Евфимия, и архимандрита Симонова монастыря Иосифа — те, мол, за боярскими даяниями охочи были, но не ради своих обителей, а от алчности своей.

— Слыхал я, что государь давно ими недоволен был. А что митрополит? Заступится за них?

— Владыка Антоний? — усмехнулся Щелкалов. — Этот тоже за свою шкуру боится. Уже и он с государем с глазу на глаз говорил. Видел я его после того разговора — волокли его, несчастного, едва живого — весь бледный, трясется, ногами еле перебирает… Нет, владыка против государя не пойдет. А теперь и согласится на то, дабы государь запретил земельные пожертвования крупным обителям…

— Верно говорят, что государь отослал супругу свою, Анну Григорьевну, в монастырь? — вопросил, нахмурив чело, боярин Шереметев.

— Едва боярин Умной уличен был в измене, государь велел постричь ее в Покровский монастырь, что в Суздале. И Васильчиковых всех из Москвы выслал…

Шереметев покачал головой. И с пятой супругой у государя не сложилась семейная жизнь. Юная дева пала жертвой придворной борьбы и теперь вынуждена была всю цветущую молодость свою отдать на служение Богу. Но никто, и сам государь, не ведал, каким потрясением был постриг для юной девы, что уже тогда она слегла в горячке и медленно, медленно угасала. Через два года она умрет, так и не оправившись от горя…

— А что же царевич? — вновь спросил Шереметев.

— Думается мне, лишит его государь права наследования…

— Кто же царем станет после? Неужто юродивый царевич Федор?

Щелкалов опустил голову, тяжко вздохнул.

— Ох, не сносить мне головы, — проговорил он. Хоть он и доверял давнему другу, ибо Иван Шереметев и сам был осторожен и неглуп далеко, но в сие страшное время, ежели выяснится, что приближенный к государю дьяк выдает придворные тайны — обоим им уготована плаха.

— Ты знаешь меня, я не скажу никому, — пристально глядя на друга, молвил Шереметев. Он чувствовал, что хмель его отпустил полностью — выветрился разом от столь пугающих вестей.

— Государь и сам хочет оставить трон, — поднял глаза Щелкалов. Какое-то время они молча глядели друг на друга, и Шереметев, осознав сказанное, вопросил:

— Кто же… царем станет?

— Решил государь наказать всех нас, изменников и корыстолюбцев, — со вдохом проговорил Щелкалов, — и вздумал царем сделать Симеона Бекбулатовича…

— Саин-Булата? — выпалил Шереметев, снеся огромной рукой своей опорожненные чарки. Он, касимовский хан, ныне станет государем… Как?

— Тише! Тише! — сквозь зубы зашипел Щелкалов. Шереметев, словно опустошенный, откинулся к стене, упершись невидящим взором куда-то перед собой. Саин-Булат… Тот самый, что собственной глупостью, будучи ничтожным воеводой, привел к поражению русскую рать в сражении со шведами при Лоде два года назад, где погиб Иван Андреевич Шуйский, также близкий друг Ивана Меньшого[9]… Боярин видел Саин-Булата однажды, помнил его гордо-заносчивое гладкое лицо, узковатые степные глаза… И всю Россию… ему? Как же так?

— Стало быть, басурманина… на стол московских государей.. — проговорил он и осекся.

— Он крещен, — возразил Щелкалов, — и более того — породнился с государем, женившись на дочери боярина Ивана Мстиславского…

— Но как же так? — Иван Меньшой бессильно уронил большие руки на стол, в глазах его стояли слезы. — Как же так? Почему он? Разве он достоин?

Щелкалов молчал, опустив очи.

— Да, государь, верно, насмехается над нами… Татарина… на престол русских государей! — сдавленно произнес Шереметев. — Быть может, попросим все государя остаться? Как тогда… Перед опричниной… Ехали бояре в Александрову слободу, в ноги ему пали. Уговорили тогда… Теперь снова желает оставить царство?

— Не ведаю. Думаю, надобно переждать. Поглядеть, чем дальше сие обернется, — возразил помрачневший Щелкалов.

— Куда глядеть? На что? Да разве за это бились наши пращуры? Отец мой сколь раз под Казанью был? Я ту самую Казань брал… Под Молодями кровь свою пролил! И все ради чего? Дабы выходец из рода казанских ханов правил нами? — Голос Шереметева срывался, по щекам его крупными каплями текли слезы.

— Ты меня вопросил о том, что происходит при дворе, — я тебе ответил! — жестко прервал его Щелкалов. — Я тебе, дураку, доказать хотел, что тебе и семье твоей ничего не грозит, ибо вижу, как ты трясешься! Государь над ближним кругом своим расправу учинил! На их место новые придут — вот кого бояться надобно! А не Саин-Булата жалкого!

Но Шереметев уже не слушал его — уронив голову на руки, он рыдал сдавленно. Чудно было наблюдать, как плакал этот широкий, крепкий, похожий на медведя муж.

— Ох, Господи, обнеси! Вразуми нас, Господи! Дай сил державу спасти! Господи!

Погодя, Щелкалов плеснул крепкого меду в чарки и произнес тихо:

— Переживем! Сколь всего до этого пережили! И с этим справимся! Поглядим еще, чем закончится все. Поглядим! Давай выпьем. За сына твоего. В непростое время родился он. Выпьем за него, дабы познал он лучший век, чем мы! Так и будет, ведаю. Так и будет!

* * *

А Москва утопала в летнем зное, блистая на солнце золотом многочисленных куполов и выбеленными стенами храмов, словно нарядная.

Тогда же все горожане узнали о неудавшемся заговоре — глашатаи стояли и зачитывали приговор во многих людных местах Москвы, дабы народ пришел на площадь узреть расправу над врагами государя.

Второго августа начались казни…

Первыми обезглавлены были княгиня Анна, мать Бориса Тулупова (за то, что в доме своем принимала изменников), следом — его брат Владимир и три его сына, только-только поступившие на службу. На них заканчивался княжеский род Тулуповых, ведущий свое начало от великого князя Всеволода Большое Гнездо…

Бориса Тулупова казнили последним из этой четы, но уготована была ему более мучительная смерть — государь велел посадить его на кол. Лишившийся разума от пыток и лишений, он уже мало что понимал. Превратившийся в дряхлого старика, он стоял и невидящим взором глядел перед собой, слепо подчиняясь указаниям палача…

Боярин Умной-Колычев, облаченный в дырявую сермягу, скованный по рукам и ногам цепями, задрав полысевшую седовласую голову свою, наблюдал, как корчится и елозит ногами насаженный на кол Тулупов. Он умирал без криков и проклятий, словно уже был мертв. До уха Умного доносились бабский вой и причитания люда, устрашенных увиденным. Он покорно взошел на залитый кровью эшафот, где уже лежали в куче безликие головы казненных родичей Бориса Тулупова, поскользнулся и рухнул. Боль от сломанных до того ребер едва не лишила его чувств, но грубая рука палача подняла его и подвела к окровавленному срубу. Он поцеловал протянутое ему диаконом медное распятие, перекрестился, когда освободили его истерзанные руки от железных цепей.

— Я пытался спасти вас! Я лишь пытался спасти вас! Но поздно! — крикнул он толпе, но от оглушительного людского гомона едва ли кто-то разобрал его слова. Палач грубо одернул его, и вот он уже лежит, приникнув правой щекой к липкому от крови деревянному срубу. Умной не видел уже ни толпы, ни эшафота, ни вознесшего над ним топор палача. Взор его был уже устремлен в вечное, непостижимое для живых. И, широко раскрыв выцветшие свои глаза, он проговорил тихо:

— И державу… уже не спасти…

За казнью из толпы мрачно наблюдали старшие сыновья боярина Никиты Романовича Захарьина — Федор, Александр и Михаил. Когда топор в руках палача с глухим стуком опустился вниз, Федор первым зашагал прочь с площади, расталкивая всех на своем пути. Александр тут же последовал за ним, а Михаил все оглядывался жадно, из детского любопытства желая все рассмотреть, но Александр тянул его за рукав:

— Пойдем!

Вскоре они ехали верхом, возвышаясь над гомонящим людским потоком, тянущимся с площади.

— Ежели Протасия сегодня не было среди них, может, еще не все потеряно? — с надеждой вопросил Александр, поравнявшись с Федором.

— Не ведаю! — бросил ему через плечо брат. — Одно известно — без отца мы его не спасем…

Уже более месяца минуло с тех пор, когда ночью в дом Захарьиных ворвался слуга Протасия Васильевича и передал им просьбу своего господина о спасении. Но, как назло, Никита Романович, глава семьи, находился в Ливонии, а старший сын Федор, оставленный им следить за хозяйственными делами, не мог ничем помочь троюродному брату. Слугу же он пригласил остаться в их доме, и тот согласился, но ночью убег в неизвестном направлении, устрашившись, видать, расправы.

Отец должен был вернуться совсем скоро, и сыновья ждали его с нетерпением, считая дни. И молились об одном — лишь бы Протасия не казнили до того, как Никита Романович узнает о его заключении (писать отцу об этом никто не решился).

Никита Романович возвращался в столицу в начале октября, когда столицу уже заливали бесконечные осенние дожди. Москва, увенчанная померкшим золотом церквей, стояла серая, неуютная. Дороги и улочки размыло ливнями, тут и там виднелись образовавшиеся от дождевой воды мутные от грязи озера.

Все ближе Москва, разросшаяся в последние годы. По окраинам стоят новые слободки и избы. Кажется, окончательно столица оправилась от уничтожения татарами четыре года назад. Но Никита Романович не испытывал должной радости при возвращении домой, где его довольно долго не было. На душе было мрачно, тревожно.

Что-то происходит вокруг, грядут какие-то перемены вновь, и только бы не вернулись опричные страшные годы! Кровавые казни в Москве наводят на людей трепет, страх перед грядущим и неизбежным, ибо уже едва ли не на каждом углу говорят — снова измена!

Никита Романович заматерел, потучнел за последние годы, поступь стала тяжелее, но он был все еще крепок, осанист. С течением времени ближние замечали в нем перемены — стал более суров, немногословен, и взгляд его словно налился тяжелым свинцом: бывало, взглянет из-под густых седеющих бровей, так и кровь в жилах стынет.

Два года назад с князем Мстиславским он усмирил восстание в Поволжье и, молвят, был там беспощаден к врагам. После ушел вытеснять шведов из Ливонии, взял крепость и порт Пернов[10], где средь жителей уже прошел слух о его беспощадности. Но, ко всеобщему изумлению, Никита Романович не только запретил своим ратникам грабить город, но еще и позволил жителям, ежели они не желают присягнуть на верность царю, покинуть город со всем своим имуществом. Все это время боярин оставался там же, работал над строительством укреплений вокруг порта и города. Теперь же ему надобно было ехать в Москву, дабы вскоре в декабре уехать в Дорогобуж, встречать имперского посла.

Никита Романович уже давно был среди руководителей Боярской думы и государства в целом. И как руководитель, даже находясь далеко от Москвы, он знал обо всех происходящих в стране событиях.

А события были тревожными…

Столкновение меж близкими к государю людьми началось раньше, чем думал Никита Романович, со стороны наблюдавший за этой придворной возней. Он уже знал и о возвышении Годуновых, и о роли Афанасия Нагого в расследовании дела об измене. Слышал о казни боярина Умного-Колычева и князей Тулуповых. Утром, в день возвращения Никиты Романовича в Москву, казнили, как доложили, еще одних изменников, бывших опричников — князей Куракиных, Друцких, Бутурлиных…

А теперь еще стало известно о том, что государь желает отдать царский венец Симеону Бекбулатовичу. Царевич Иван же, как говорят, тоже имел отношение к заговору, и потому лишился права на престол. Господи, убереги его от погибели!

Старшие сыновья боярина, Федор и Александр, как обещались, встречали отца на въезде в город. Никита Романович невольно глядел, как Федор великолепно держится в седле, как ладно сидит на нем платье из дорогого сукна! По всей Москве старший сын боярина прослыл первым красавцем и щеголем, сколь баб, молодых и зрелых, вздыхают по нему! И ведь пользуется сим, окаянный! Жениться не желает вовсе, хотя давно пора!

Его конь, гарцуя, стал объезжать возок отца. Александр, хоть и стремившийся подражать старшему брату и в одежде, и жестах, блекнул подле него, даже сейчас остановился поодаль, скромной улыбкой встречая отца.

— Останови коня, в седле красоваться пред барышнями будешь! — строго молвил Никита Романович. — Садитесь оба в возок!

Отдав коней слугам, сыновья боярина сели к нему в возок, где наконец обнялись и расцеловались с отцом.

— Что слышно? — спросил сурово Никита Романович, хмуро глядя сыновьям в глаза.

— В Москве казни, — не сразу от легкой растерянности отвечал Федор, оглядывая осунувшийся лик отца с черными тенями под воспаленными от бессонницы глазами — давно он не видел отца таким суровым и смертельно уставшим. Помолчав, добавил: — Отец, приходил слуга от Протасия.

Замолк, ожидая ответа Никиты Романовича, но и тот молчал, слушал.

— Просил заступиться за него пред государем, — продолжил Федор и кратко рассказал отцу о том, как Протасий оказался в числе заговорщиков.

Боярин опустил глаза. Стало быть, вот, кто царевича Ивана подначивал к измене! Замарался Протасий! А теперь Иван под стражей, и одному Богу известно, чем все закончится для него! Лишь бы не плахой! За царевича и собирался заступиться боярин, за своего родного племянника, который когда-нибудь должен занять русский престол. А теперь еще и Протасий, коего он тоже бросить не мог!

Никита Романович ехал молча, думал о Протасии, вспоминал день, когда Василий Михайлович, покойный сродный брат боярина, прибыл к нему и с радостью сообщил о рождении сына. Гуляли тогда до утра. Жив был еще и старший брат, Данила Романович…

Вспоминал, как позже приезжал в гости к брату и видел этого черноволосого и темноглазого мальчика, любопытного и доброго. Куда ушло это, когда мальчик вырос и, подобно отцу, стал опричником? Во время зверств в Новгороде и Пскове был рядом с царевичем Иваном, принимал вместе с ним участие во всех непотребствах, а позже и сам на то подначивал царевича! Начал и в придворной борьбе участвовать, сблизился с Бориской Тулуповым, а родного по крови дядю своего, Никиту Романовича, сторонился все эти годы. Видать, как и отец, презирал его за близость к знати, против которой боролись покойные Данила Романович и Василий Михайлович Захарьины. А ныне просит о помощи. Как быть?

— Прибывает, говорят, завтра Симеон Бекбулатович, — добавил вдруг Федор. — Отец, верно ли, что государь сделает его царем? Как же нам величать этого Симеона? — спрашивал Александр, с недоумением глядя на отца.

Никита Романович скользнул взглядом по лицу сына и с презрением уставился в окошко возка. Он еще сам не ведал, чем это все обернется, но боярин хорошо знал государя — этот не позволит татарскому хану полноценно владеть державой! Понять бы только, для чего он нужен…

А пока боярину предстояло пережить радость встречи со своей семьей и родным домом. Лезли наперебой дочери и младшие сыновья, всплакнула на груди от счастья дорогая супруга Евдокия. С заливистым лаем несся навстречу хозяину кобель Буян, едва с ног не сбил, закидывал лапы на плечи, вылизывал лицо шершавым языком. Смеясь, Никита Романович потрепал его за ушами.

Да, он прикипел всей душой к этому псу. Четыре года назад, когда Захарьины отстраивали погоревший после татарского разорения дом, кто-то подбросил к ним на подворье щенка дворняги, похожего тогда на маленького медвежонка. И Никита Романович сам взялся растить животину, ставшую для него еще одним ребенком. Теперь Буян вырос и походил на излишне мохнатого волка, коему не уступал и в размерах.

— Заматерел Буян! Хорош! — приговаривал Никита Романович, хватая его за мохнатый загривок.

— Главный заступник наш! — говорила Евдокия. — Ты уехал, а он места себе не находил, все сидел подле ворот, ждал тебя месяцами!

И уже вечером, после бани, семейного застолья и общей молитвы у киота, Никита Романович уединился в своей горнице, где, по обыкновению, занимался хозяйственными делами. От изразцовой печи струилось приятное тепло, тускло горела одинокая свеча на столе. Тут же лежали раскрытые ларцы с припрятанным серебром, которое боярин тщательно пересчитывал. Буян дремал подле печи и он первым заметил чье-то приближение к дверям, навострив уши, поднял морду, глухо тявкнул. Когда в горницу вступил Федор, пес вновь улегся на пол и прикрыл глаза. Домашние уже привыкли, что Буян живет не на псарне, а в тереме, подобно члену семьи.

— Это для Протасия серебро? — вопросил Федор, разглядывая раскрытые ларцы и кошели. Вдруг он задержал взор на лице своего родителя — окруженное тьмой, при свете одной лишь свечи, оно казалось неимоверно старым, с печатью вечной усталости.

— Припрятанное добро, — пояснил Никита Романович и, откинувшись в высоком резном креслице своем, потер очи. — Ты прав, это для спасения Протасия. Может, удастся его вызволить.

— К кому пойдешь?

— Афанасий Нагой ведь теперь Сыскным приказом ведает? Придется, видать, к нему, — отвечал тихо Никита Романович. Что-то недоброе почуял Федор на душе, хотел было сказать о том отцу, но осекся, сдержал себя.

— На все воля Божья! — заключил Никита Романович, перетягивая набитый серебром кошель. — Ступай отдыхать. И я пойду. Припозднился.

Спрятав все добро в сундук, Никита Романович взял свечу и, тяжело ступая, направился к дверям горницы. Буян, лениво потянувшись, зевнул и засеменил за ним вслед. Федор с непонятным ему чувством тревоги и болью глядел в спину отцу и думал — как же ему помочь? Отец уже не молод. Выдюжит ли?

— И ты спать ступай! — приказал Никита Романович, обернувшись к сыну. — День тяжкий предстоит!

И то было верно. Завтра предстояло встречать прибывающего со своим двором в Москву касимовского хана, а ныне нового государя Московского, Симеона Бекбулатовича.

Глава 4

Небывалой пышностью, обилием драгоценных камней, дорогих тканей, мехами блистал двор нового русского "царя". Казалось, Москву со своим двором занял могущественный правитель Золотой Орды — настолько все пестрило и блистало вокруг! Симеон Бекбулатович, бывший касимовский хан, носивший до крещения имя Саин-Булат, по приказу Иоанна въезжал в государев дворец и по его же указанию занимал русский престол.

Симеон, задрав бритый подбородок, гордым взором черных степных глаз оглядывал встречавших его бояр и духовенство. Митрополит Антоний, полный и невысокий, шел впереди процессии, опираясь на посох. Его дряблые щеки, поросшие седой бородой, были красны от холодного промозглого ветра.

Спешившись, Симеон, облаченный в богатую песцовую шубу, под которой виднелся шитый золотом узорный кафтан, чинно подошел к митрополиту и склонился в ожидании благословения. Антоний дал ему поцеловать свою пухлую руку, прочитал над ним короткую молитву и перекрестил.

К самой службе, что проходила в Успенском соборе, прибыл государь, незаметно и скромно. Иоанн шел, постукивая резным посохом, в распахнутом бархатном опашне, прямой, твердо чеканя каждый шаг в остроносых высоких сапогах на высоких каблуках. Подле него, едва поспевая, семенила его придворная свита, среди коих многие узнали и робкого Богдашку Вельского, племянника Малюты и ныне ближнего слугу государева, и тучного Афанасия Нагого.

Иван Шереметев и Андрей Щелкалов, склонив головы наравне с другими боярами, переглянувшись украдкой, усмехнулись, мол, гляди, как голодные псы, новые приближенные государя обступили его со всех сторон, вцепившись в него мертвой хваткой. Заметили также и царевича Федора, идущую подле него жену, красавицу Ирину Федоровну, и движущийся следом за ней клан Годуновых. Все они шли на поклон новому "царю Московскому", но тоже, видимо, не осознавая до конца того, что происходит на самом деле.

— Здравствуй, государь наш и великий князь! Иванец, раб твой, приполз возрадоваться вместе с тобой твоему приезду! — громогласно выкрикнул царь еще на подходе к Симеону, и тот замер, еще не ведая, как себя вести. Разом смолкли все на Соборной площади, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Не выдержал Симеон, тоже поклонился Иоанну, но государь опередил его, поклонился еще ниже, едва ли не в самую землю, вместе с ним на колени, прямо в грязь, повалилась его многочисленная свита. Симеон стоял, обозревая склонившуюся пред ним всю московскую знать, и что-то перехватило внутри, сперло дыхание, и он едва не закашлялся от волнения, но сдержал себя.

Далее была служба, кою проводил сам митрополит Антоний, Симеон с супругой стояли на государевом месте, в то время как Иоанн был в толпе придворных, весь поглощенный службой. Никита Романович, стоя неподалеку от него, глядел на государя, замечая и его набрякшие веки, и рано седеющую бороду, и появляющуюся нездоровую полноту. Никита Романович думал о том, как будет вымаливать у него прощение для царевича Ивана, а сам пристально глядел, как рука Иоанна, крепкая и сильная, цепкой хваткой властно сжимает украшенный резьбой посох из рыбьего зуба…

В просторной палате, где начался богатый пир для многочисленной знати, Симеон восседал на государевом месте, уже как властелин, со снисходительной улыбкой общаясь с придворными. И пусть его величали уже государем, и падали в ноги, и кланялись с благодарностью, когда жаловал он кого-то вином со своего стола, все же Симеон был здесь чужим — это чувствовал и он сам, и его гости. Зато Иоанн был весел и улыбчив, словно радовался сброшенной с плеч великой ноше.

Бояре косо поглядывали на двух государей, находившихся за одним столом, и тихо переговаривались меж собой:

— Ведал ли Иван Великий, когда на Угре против хана Ахмата стоял, что правнук этого басурманина на престоле великих князей московских сидеть будет?

— Истинно, не ведал…

— И все же он Чингизид. Знатная кровь…

— А в ком из нас крови Чингисхана нет?

— То верно! Верно!

— Стало быть, и венчание на царство будет? Иль как?

— Государь Иоанн Васильевич все царские венцы велел вывезти отсель. Навряд!

— Дожили… Два государя у нас ныне…

— Почитай, один! Даже ежели Иоанн Васильевич выехал из Кремля, Боярская дума Симеону всю власть не отдаст. Уж он-то позаботится о том!

Говоривший кивнул в сторону князя Ивана Мстиславского, что по знатности своей сидел подле государева стола, дородный, величавый, всем видом своим олицетворявшим власть…

Иоанн не стал долго тешить самолюбие Симеона и вскоре, откланявшись, покинул стол вместе со своей свитой. Добродушная улыбка мигом исчезли с его лица, когда, стуча посохом, покидал он палату — это тоже многие успели заметить. Его провожали, как истинного повелителя — все повставали со своих мест, поклонились в пояс…

Никита Романович нагнал Иоанна в переходе, выйдя из-за угла, упал в ноги. Иоанн, остановившись, недовольно взирал на него, сдвинув черные брови.

— Великий государь, дозволь слово молвить! — склонившись едва ли не к полу, слезно молил Никита Романович. Годуновы, Вельский, Нагой надменно взирали на него из-за спины государя.

— Говори, — чуть погодя, медленно произнес Иоанн, задрав бороду.

— Пришел молить тебя о пощаде и прощении сына твоего, Ивана! Коварные люди опутали его незрелый ум, сбили с толку, но я ведаю — он никогда не желал зла своему отцу, государю нашему, а державе твоей, коей с рождения своего был он наследником, ничего не желал, кроме процветания! — Никита Романович, подняв голову, заглядывал с надеждой в каменное лицо Иоанна. — Токмо тому и учили мы его с братом Данилой, когда с дозволения твоего великого занимались мы его воспитанием. Ведаю, что сидит он в покоях своих под стражей, как узник. Дозволь мне, его престарелому дядьке, увидеться с ним, дабы убедился я в правоте своей. Иван зело честен с ближними своими — благо и это сумели мы воспитать в нем. Ежели я пойму, что он в действительности изменник, то сам, государь, попрошу тебя отсечь мою голову за то, что плохо воспитал твоего сына! Ведаю также, что Анастасия Романовна, покойная сестра моя и твоя супруга, не желала бы знать, что сын ее — изменник. Дозволь мне, старику, просить тебя помиловать царевича Ивана…

По изменившемуся лицу и взгляду опытным, цепким взором увидел Никита Романович, как что-то словно колыхнулось в душе Иоанна (показалось, будто блеснуло что-то в глазах даже), и понял, что разбередил незажившую рану.

— Встань, — велел Иоанн, двинув нижней челюстью, — не я государь отныне. Проси о том царя Симеона Бекбулатовича. Отныне он карает и милует подданных своих.

— Ежели надо, я паду в ноги кому угодно, — поднимаясь, отвечал Никита Романович, — я прошу тебя, государь, как отца — дозволь мне увидеть Ивана и сам помилуй его.

— Дозволяю, — бросил Иоанн и, ничего более не говоря, прошел мимо Никиты Романовича, ускоряя шаг. Склонив голову, боярин провожал его взглядом, ловил на себе беглые взоры государевой свиты, встретился даже глазами с царевичем Федором, что робко, с благодарностью, глядел на своего дядю, но не решался подойти к нему. Да и плотно обступившие царевича Федора Годуновы не позволили ему остановиться…

Едва Никита Романович прошел в покои Ивана, расталкивая опешивших стражников, царевич тут же бросился к нему и, обняв, разрыдался, почуяв, видимо, наконец свое спасение — всесильный дядя Никита не бросит его в беде! И Никита Романович, успокаивая его, оглаживая вздрагивающие плечи, все приговаривал:

— Все позади! Думал, я брошу тебя? Не позволил бы себе, не простил! Ты же как сын мне!

— Отец не простит меня, да? — сквозь зубы, утирая слезы, вопросил Иван.

— Сего не ведаю, но мыслю — простит. Он скоро со своим двором покинет Кремль, ибо в Москве новый царь…

— Из-за меня то, — кивнул Иван, — в обход мне отец татарину русский престол отдал!

— И сего не ведаю тоже. И не смогу помочь, ежели правды не скажешь, — заглядывая сыновцу в глаза, молвил Никита Романович. И Иван, не таясь, рассказал все то, о чем просил и что говорил ему Протасий.

— Стало быть, заговор по правде был, — шепотом кивнул Никита Романович с досадой.

— Я не ведал! Не хотел! — мотая головой, приговаривал Иван.

— Верю! Верю, — ответил боярин и задумался.

— Протасия уже не спасти, так? — с болью спросил Иван. — Друг он мне верный…

— Протасий и мне сыновец, как и ты! Чай, не оставлю в беде, — прошептал Никита Романович, — но ежели он сам тебя подбивал и был заодно с Умным и Тулуповым, царствие им небесное, то все будет сложнее, чем я думал. И государя о том просить не стану, ибо за тебя уже поручился.

Затем, уходя, Никита Романович еще раз пообещал, что сделает все возможное, и напоследок спросил о новой супруге царевича, счастлив ли он с ней.

— Пока сидел тут, в заточении, понял, как дорога она мне, дядюшка! — отвечал Иван. — Ежели можешь, проси батюшку, дабы он дозволил ей ко мне прийти. Прошу! Можешь?

Никита Романович, поглядев ему в глаза пристально, кивнул и, поклонившись, покинул покои царевича, крепко задумавшись о том, как спасти Ивана и Протасия одновременно.

Неизвестно, что повлияло вскоре на решение государя простить царевича — его желание примириться с наследником или же мольбы Никиты Романовича, который, вероятно, жертвовал своим положением при дворе и в глазах Иоанна.

Тем не менее вскоре сам Иоанн явился в покои сына, и они обнялись, якобы прощая друг друга, но объятия те (на глазах многочисленной свиты) были скованными, словно вынужденными. Иоанн обнимал сына одной рукой, крепко прижимая к себе, а сам холодным невозмутимым взором глядел поверх его головы в пустоту.

Видимо, уже тогда они понимали, что меж ними, отцом и сыном, навсегда пролегла со временем все больше ширившаяся пропасть. К сожалению, не умевший прощать Иоанн уже никогда не будет доверять своему сыну…

В первые же дни правления Симеона именем его было вынесено несколько смертных приговоров по делу Тулупова — казнен был его близкий соратник князь Куракин, служилые из круга Протасия Захарьина — дворяне Колтовские, Санбуровы, Бутурлины, повешен дьяк Семен Мишурин за воровство. Взошли на эшафот новгородский архиепископ Леонид, архимандрит Чудова монастыря Евфимий, архимандрит Симонова монастыря Иосиф, коих даже не позволили судить духовенству.

Вскоре головы казненных, как описывал летописец, метали во дворы первейших бояр — для устрашения. И знать вновь притаилась, притихла, ожидая новой волны кровавых расправ.

Пока Москва цепенела от ужаса происходящего, Симеон читал грамоту от Иоанна, что называл себя Иванцом Васильевым, в коей просил "дать дозволение перебрать людишек из бояр и дворян, детей боярских и дворовых людишек". Симеон, не раздумывая, подписал дозволительную грамоту. Вскоре государь начал формировать собственный удел, новую опричнину, который он начал заселять перешедшими на службу к нему дворянами.

Об этом быстро стало известно в думе, и всем это до боли напомнило дни создания опричнины — государь вновь окружал себя лишь самыми верными, создавая свой личный двор, отдельный от Земщины, коей руководил ставленый им Симеон Бекбулатович.

Потянулись к Москве вереницы призванных дворянских семей, как и десять лет назад, — присягать государю на верную службу.

— Ну, теперь новые кромешники снова на головы наши обрушатся, — шепотом сетовали бояре, все еще ожидая казней. Молвили, что Афанасий Нагой по приказу государя в те дни явился на двор к Андрею Щелкалову во главе толпы вооруженных дворян. Когда Щелкалов, повязанный по рукам, лежал на полу в сенях своего большого терема, Афанасий Нагой молвил ему:

— Болтаешь много, Андрей Яковлевич! Негоже!

— Что? Я? Кому? Когда? — кричал со вздувшимися на висках жилами перепуганный дьяк. Мысленно он уже догадывался, что, возможно, зря он поведал Ивану Шереметеву о придворных делах — потому, видать, и пришел сюда Нагой. Но как узнали? И что дальше? А дальше — холодный застенок, дыба, кнут, мучения и плаха…

Но и того не произошло. Дворяне навалились на связанного со всех сторон, а брат Афанасия Нагого, вооружившись дубиной, принялся бить ею дьяка по пяткам, приговаривая со злобой:

— Будешь знать, как мзду брать, вот тебе! Вот! Гадина!

Пока Щелкалов выл, обливаясь слезами, Афанасий Нагой отвернулся к окну. Из сундуков дьяка выгребли пять тысяч рублей серебром и ушли, оставив его, униженного, едва живого. Напоследок Нагой молвил ему тихо:

— Ты на меня зла не держи. Не по своей воле я. Государю служу. И ты верно служи. Ему сейчас токмо верные и надобны.

Роптала Москва, а к ней все тянулись и тянулись служилые на зов государя. И удел Иоанна, подобный опричнине, только еще рождался. Однако тех страшных казней, что видела Россия в опричные годы, не случится. Иоанн, наученный горьким опытом прошлых лет, велел ввести железную дисциплину среди новых "кромешников".

Однако, как всем казалось тогда, что-то значительно менялось во всем государстве. Все переворачивалось с ног на голову, и никто не осмеливался возразить или помешать происходящему — брошенные на подворья знати отрубленные головы изменников были еще свежи в памяти. Притаившись, страна ждала исхода, страшного своим неведением.

Но следующий удар последовал не по знати — с молчаливого согласия митрополита Антония и по приказу Иоанна Симеон Бекбулатович принялся отбирать у крупных обителей жалованные грамоты. Иоанну нужны были новые земли, дабы наделять ими служивших ему бояр и дворян, нужны были деньги, дабы вновь начать борьбу за опустевший престол Речи Посполитой. И только монастыри обладали безграничными земельными наделами, столь необходимыми Иоанну. И очень легко было вершить эти страшные дела именем царя-татарина Симеона! Не потому ли и посадил его вместо себя на престол московских государей?

Тем временем Борис Годунов вновь находился в келье Новоспасского монастыря и, сокрушаясь, говорил архимандриту Иову:

— Не я стоял за этими казнями… Не желал я, дабы пролилось столько крови… И что теперь ждет державу? Я… я подтолкнул это кровавое колесо с обрыва, и не остановить его теперь… Государь мне имения Тулупова отписал, а я порой будто вижу кровь на руках своих, когда грамоты эти беру…

— Молитва укрепит дух твой! Смирись и проси Бога о спасении души своей! — строго наставлял Иов. — Ты и сам говорил, что заговор супротив государя имел место быть. Так что не твой это грех. В остальном Господь рассудит, верно ли ты содеял, когда соперника своего оговорить велел…

— Верно, и у твоей обители жалованные грамоты отобраны, да? — вопросил с болью Борис. Иов кивнул и, погодя, ответил:

— То уже не твои заботы.

— Что же мне делать? — поднял на архимандрита воспаленные от бессонницы глаза Борис.

— Молись. И жди. — Лик Иова в тусклом свечном свете был задумчив и скорбен. — Больше никто ничего из нас уже содеять не сможет. Думаю, и сам государь еще не ведает, к чему приведет Россию. Потому — жди! Верую, Господь нас не оставит. Иному и быть не дано… Не оставит… Не оставит…

* * *

— Ничего в руках удержать не можешь! Пошел прочь, стервец! Убью! — прогремел крик Иоанна вслед за звоном разбившихся склянок с лекарствами, кои Богдан Вельский, по обыкновению, преподнес царю. Богдашка, вжав голову в плечи, попятился к дверям, но царь достал его посохом, тяжелым навершием ткнул в плечо. Вельский, охнув, испарился тут же. Вслед за ним все слуги, боясь гнева царя, покинули покои, кланяясь и уползая.

Оставшись наедине, Иоанн, облаченный в просторный черный кафтан, тяжело ступая и стуча посохом, направился в дальний уголок просторной горницы, к стольцу, где ждала его раскрытая книга "Апостол". Прислонив посох к стене, Иоанн, кряхтя, сел в кресло и склонился над ветхим талмудом. Тишина. С годами он все больше любил оставаться наедине с собой, с книгами, вдали от бесконечных приемов, почетных пиров, стал реже выезжать на богомолье. На мгновение, подняв глаза, увидел себя испуганным боярами одиноким отроком, годами сидевшим в темных нетопленных покоях, голодным, обозленным. Видение потревожило старые раны и исчезло.

Приемы и застолья. Ныне у Руси Златоглавой новый царь, пущай он там и заседает. Подумав о Симеоне, Иоанн усмехнулся краем рта — татарин на столе московском! Когда бывало такое? Ничего, пущай поймут, увидят, к чему неверность своему государю приводит — будут вами править татары, глупцы! Вспомните, как однажды крымский хан уничтожил Москву и едва не покорил землю Русскую! Но бояре снова плетут заговоры, снова в угоду себе смуту наводят! И, самое больное — с ними заодно был его сын, его главный наследник, коего он столько лет готовил к сему тяжкому бремени! А он был готов в угоду этим нечестивым псам отобрать у отца власть, в столь тяжелое и опасное для страны время. Щенок! Пусть и прощен, но все же…

Иоанн унял всколыхнувшуюся внутри волну гнева, закрыл глаза, отдышался. В ушах вместе с сердцем гулко и часто стучала кровь. Не размыкая глаз, он откинулся на спинку кресла, задрав полуседую бороду кверху. Тишина. Покой. Будто в келье далекого монастыря, о коей царь так давно мечтает. Иоанну нравится и скудность этого жилища, где нет пышности и золота надоевшего ему двора. Но ныне не Кремль, где заседает Симеон, а это убежище государя, этот ничем непримечательный терем является центром государства. Отсюда по всей державе разлетаются государевы приказы, отсюда он правит, здесь принимает дьяков и бояр, здесь копятся деньги, ныне именем Симеона взымаемые с монастырей и провинившихся подданных. Здесь казна. Здесь в сундуках под замками хранятся венцы государевы и другие царские регалии. Здесь богатства всей державы!

— Государь! — послышалось робкое из-за дверей. Не шевелясь, Иоанн открыл глаза и шумно выдохнул через нос. Опять Богдашка. Верно, думает, что Иоанн забыл о приходе Афанасия Нагого! Дурак!

— Зови! — бросил ему Иоанн и тяжело поднялся из-за стольца, цепкими пальцами захватив посох, направился к установленному посреди горницы резному креслу, в коем царь принимал придворных. Разодетый в богатые одежи и длиннополую шубу, Нагой предстал перед государем, чинно поклонился.

Утерев платком лысую, в ободке седых волос голову, он доложил о переговорах с германским послом. Император Священной Римской империи Максимилиан Второй и его брат эрцгерцог Эрнст были претендентами на польскую корону. Иоанн понемногу осознавал, что шляхта не изберет его своим королем, а вот ежели Габсбурги будут править Речью Посполитой, можно будет решить многолетний спор за ливонские земли и к тому же раз и навсегда покончить с растущей мощью Османской империи.

Именно с этими целями Иоанн после победы над крымским ханом при Молодях решил возобновить отношения с Веной, куда немедленно отправил послов. Император в ответ прислал своих, и два христианских государя сумели договориться о будущем союзе против турок, ежели сам император или его брат, кандидатуру коего выдвигала одна из шляхетских групп, займут трон Речи Посполитой, без которой союз против османов был невозможен. К тому же Иоанн верил, что, ежели Максимилиан станет польским королем, он уступит некоторые ливонские земли царю, и многолетняя война наконец завершится. Мир был необходим, страна задыхалась, нужна была передышка — Иоанн хорошо это понимал.

И Нагой докладывал, что к союзу против османов благодаря Максимилиану восхотели присоединиться испанский король Филипп Второй и папа Григорий Тринадцатый. Иоанн удовлетворенно кивнул, величаво выпрямившись в своем кресле. Он ждал этого. Знал, что Филипп Испанский давно борется с турецким флотом и является одним из создателей Священной лиги католических государств, стремящейся противостоять господству османов в Средиземном море.

— Надобно слать к императору посла с грамотой, в коей я сообщу, что радуюсь заключению скорого союза и жду папских и испанских послов на Москве, — молвил Иоанн и уложил руки на резные подлокотники. — Ежели все так, удастся, глядишь, османов обратно в их пустыни выбить прочь от христианских святынь?

— И Крым, государь, твоим будет, — с улыбкой отвечал Нагой, — хан Девлет-Гирей, говорят, слаб, ныне среди знати там началась замятия, беи режут друг друга за богатства, сыновья хана грызутся за власть… Самое время!

Глаза государя вспыхнули. Крым! Чем скорее, тем лучше! И тогда Греческое море будет в руках Иоанна! Сколько земли можно будет засеять, застроить новыми городами и деревнями, заселить! Там, в Крыму, родится русский флот! Максимилиан, возможно, пришлет мастеров, которые обучат русских корабельщиков, и флот Иоанна очистит море от османских кораблей! А затем покорение Константинополя… Освобождение великого города от гнета мусульман. И он возьмет греков под свою защиту, восстановит православные святыни и поистине станет величайшим православным государем! И его пьянили мысли о господстве, о славе и величии, коими он грезил, и не думал об разорившемся голодном русском народе, который из последних сил работал до полусмерти и нищал, нищал, вымирая, обеспечивая эту затянувшуюся войну с Речью Посполитой и Швецией, прокармливая войска, пополняя государевы сундуки…

— К лету соберемся в поход, — заявил Иоанн решительно. — К осени будем в Крыму. Надобно подготовиться. А пока… не заскучали там казачки? Запорожцы от крымцев не меньше нас страдали. Надобно писать гетману…

— Еще, государь, — исподлобья глядя на царя, молвил Нагой. — Купцы говорят, татары по навету османского султана ходили с походом на Литву и пограбили южные земли, полона много увели.

— Поход на Литву? — Иоанн свел брови к переносице и чуть подался вперед.

— Да, государь. А султан тем временем наказал шляхтичам, дабы не выбирали они императора Максимилиана, а сделали королем какого-то трансильванского воеводу, с коим у султана союз.

Иоанн унял вспыхнувший было гнев — нет, султан не должен и не может помешать его великим планам! Да и разве выберут поляки королем какого-то безродного воеводу? Они же не дураки!

— Гетману запорожцев велите отправить деньги и порох. Пущай татар потреплют перед нашим походом, — чуть погодя, молвил царь, пристально глядя на Нагого; было видно, ему не терпится отомстить крымцам и османам за их вмешательство в борьбу за польскую корону.

И волей русского царя вскоре потечет по степям в сторону Крыма казачья конница, и воспылают татарские поселения, и прольется кровь. Недавно прибывшие из похода крымцы не смогут собрать сильное войско. С трудом отбиваясь, их небольшие отряды будут гибнуть в неравных боях. Казаки не станут щадить ни стариков, ни женщин, ни детей, нападая на татарские селения со свистом и гиканьем…

Клубится дым от разоренных и пожженных татарских деревень, и текут казачьи отряды дальше, к самому Перекопу, куда уже толпами стремятся многочисленные беженцы… Вокруг крепости все будет обращено в пепел, и казаки, не имея возможности взять мощный Перекоп, вернутся обратно, подойдут к небольшой крепости Ислам-Кермен[11], кою возьмут едва ли без боя, ограбят, сожгут и с малыми потерями и богатой добычей уйдут за Днепр. Девлет-Гирей, уже безнадежно больной и слабый, мало принимавший участие в управлении государством, оставит это вероломное нападение без ответа. Беи, опасаясь вероятного похода русского царя, будут настаивать на переговорах с Иоанном и заставят сыновей хана снарядить посольство в Москву.

Но все это будет потом, после того как Иоанн отправит запорожскому гетману свое послание.

— Чего встал? Ступай прочь! — раздраженно молвил Иоанн, заметив, что Афанасий Нагой никуда не уходит. Он вновь поклонился и молвил:

— Еще об одном хотел доложить тебе, государь. Нынче все сыскные и посольские дела перешли ко мне. А в заточении, как известно, сидит еще один сообщник Тулупова и Умного-Колычева — Протасий Захарьин.

Иоанн сидел недвижно.

— Молви далее, — дозволил он.

— Нынче приезжал ко мне тайно сам боярин Никита Романович Захарьин. Он предлагал мне серебро, много серебра, дабы я спас Протасия Захарьина и содеял все для того, дабы я убедил тебя его отпустить.

Глаза Иоанна недобро сверкнули. Он всегда благосклонно относился к брату своей любимой покойной жены Анастасии и ведал, что Никита Романович никогда не вступал ни в какие заговоры, не плел интриги. Заботился токмо о своей большой семье и государственной службе. И теперь от этой вести Иоанну почему-то по-особенному стало гадко.

— Вот как? Никитка богатством кичится своим? — молвил он с презрительной усмешкой.

Нет, Нагой не испытывал неприязни к Захарьиным и не ставил перед собой цели погубить боярина. Тем более он до последнего сомневался в том, стоит ли соглашаться на предложение Никиты Романовича — тот предлагал приличную сумму! Но вскоре решил, что выслужиться перед царем важнее, стало быть, надобно доказать ему свою верность.

— Сам небось прикарманил серебро-то? А? — лукаво спросил Иоанн. Едва Нагой, вмиг побледневший, хотел возразить, но Иоанн махнул ему рукой и отвернулся:

— Всё, ступай!

Довольный собой, Нагой с улыбкой откланялся и удалился.

* * *

Все большое семейство Никиты Романовича Захарьина едва умещалось за столом в просторной светлице. Боярин, столь редко бывая дома, ценил такие мгновения, когда все чада его и супруга вечеряли с ним, ведя неторопливые разговоры. Верный Буян лежал у него в ногах, уложив морду на лапы и лениво виляя хвостом.

Старшие сыновья, Федор, Лев, Александр и Михаил, сидят ближе всех к отцу. С ними он обсуждает ведение хозяйства и некоторые государственные дела. Пятнадцатилетняя дочь Анна и двенадцатилетняя Марфа сидят поодаль, рядом с матерью и младшими детьми. Старшие дочери, статные, пока еще тонкие, словно молодые березки, облачены в нарядные сарафаны, волосы заплетены в толстые косы. Глядя на них, Никита Романович не может скрыть своего теплого, любящего взгляда. До чего красивыми дочерьми наградил его Господь! Княжескую стать, видно, унаследовали от матери. Правда, у самой Евдокии Александровны (в девичестве Горбатой-Шуйской) стати этой уже давно не осталось. Два года назад она родила Ирину, одиннадцатого ребенка по счету, и от частых родов Евдокия рано состарилась, раздалась вширь и, коренастая и полная, она так нелепо смотрелась рядом со своим статным, высоким мужем, который с наступлением зрелых лет выглядел краше, чем когда-либо! Но Никита Романович не стал любить супругу меньше, ибо был бесконечно благодарен ей за детей, за домашний очаг и ту любовь, коей она одаривала своего мужа. И даже сейчас, ложась в постель к нему, она по-девичьи стеснялась рано поседевших и поредевших волос, своих грудей, донельзя высосанных многочисленными детьми, наполовину выпавших зубов. Понимала и чувствовала она, что муж уже не ласкает ее с той страстью, как в былые годы, и с тоской и болью думала о том, что в долгих походах и частых разъездах Никитушка не чурается случайных любовных связей, но никогда о том не спрашивала. А самому Никите Романовичу было не из-за чего чувствовать перед ней свою вину — он хранил жене верность и с отвращением наблюдал вездесущие похоть и разврат, верные спутники любой войны.

Никита Романович, беседуя с сыновьями, наблюдал, как жена, держа на коленях двухлетнюю Ирину, успевала вытирать рот четырехлетнему Васеньке и строжить Ваняту, задиравшего старшую сестру Фиму и норовившего нырнуть под стол, дабы снова затискать Буяна. Пес давно заметил это и иногда приоткрывал один глаз, следя за непоседливым малышом, но, убеждаясь в своей недосягаемости, вновь засыпал. Никита Романович ласково погладил пса за ухом и вновь взглянул на жену. Евдокия, уловив его нежный взгляд, не смогла сдержать смущенной улыбки, от которой нутро Никиты Романовича наполнялось теплой негой. Он даже на мгновение отвлекся от громкого спора сыновей о положении при дворе.

— Слышал, отец, как брат Афанасия Нагого угрозами и едва ли не пытками выбил из Андрея Щелкалова целых пять тысяч? — молвил Александр, выпучив свои разбойные глаза. — Отец, справедливо сие? Как он посмел?

— Слышал, — кивнул Никита Романович. — Без государева приказа никак бы не посмел. Вот тебе и ответ.

— Чем он провинился? — вопрошал удивленно и тихо Лев, худощавый и бледный.

— А младший сын князя Мстиславского чем провинился? — заметил Федор. — За что у него отобрали чин кравчего? Молвят, служил он исправно…

— Тревожное что-то происходит, — подметил Александр. Михаил, самый юный из них, слушал, запоминая.

— Отец, а Протасия ты спас? Просил государя? — не унимался лихой Александр.

— Думаю над этим, — отвечал Никита Романович, на последнем слоге заглянув тревожно под стол — Буян не спал. Подняв голову и навострив уши, пес недвижно лежал, глядя в открытые двери светлицы. Недовольно и грозно зарычал, готовясь вскочить и рвануть с места.

Все произошло в долю секунды — Буян с лаем вылетел из светлицы, заревел, испугавшись, Васютка, Евдокия с дочерьми замерли на своих местах, Федор и Александр бросились следом за псом. Вскочил за ними и Никита Романович. Вскочил, было, с места и Мишка, но отец, проходя мимо, усадил его на лавку, мол, сиди! Лев поднялся с места, но двинуться следом за отцом и братьями не решился, кинулся к окну.

— Давайте-ка наверх, живо. Братьев возьмите! — укачивая на руках ревущего Васятку, приказала Евдокия. С улицы грохнули поочередно два выстрела, пронзительно взвизгнул пес, и Евдокия, пригнувшись, стала прятать самых младших детей, повинуясь материнскому чутью, девочки вскрикнули и залились слезами:

— Матунька, что это? Кого-то убили?

Никита Романович уже выскакивал на крыльцо, когда увидел вошедших на его подворье стрельцов, столпившихся в воротах. Буян яростно лаял и, кидаясь то в одну сторону, то в другую, не давал никому пройти дальше, в то время как холопы и дворовые замерли и стали пятиться к дому, испугавшись до зубов вооруженных бородатых вояк.

— Да уберите вы его! — приказал вышедший вперед стрелецкий голова, и двое стрельцов, послушно вскинув ручницы, поочередно выстрелили. Жалобно взвизгнув, Буян, повалившись на бок, отскочил в сторону и, скуля, начал метаться на одном месте, пятная землю кровью. Стрелецкий отряд, осмелев, вступил наконец во двор. Никита Романович, багровея от гнева, с крыльца грозно глядел на незваных гостей. Стрельцы вновь замерли, увидев разъяренного боярина и его сыновей на пороге дома. Буян уже не бился, с вывалившимся из открытой пасти языком лежал он на боку и продолжал жалобно и громко скулить, косясь темным глазом на стоявших над ним стрельцов. Стрелецкий голова, облаченный в отороченный мехом кафтан, вновь выступил вперед и, не снимая соболиной шапки, ответил Никите Романовичу:

— Именем государя велено тебе, боярин, добровольно отдать нам утварь и корм, ибо уличен ты в неправдах и измене.

— Измене? — вскипел Александр и выхватил из-за пояса кинжал. Федор удержал его за руку и, взглянув грозно, велел ему молчать. Молчал и Никита Романович. Он глядел в седобородое, грубо отесанное лицо старшого, вспоминая его. В Кремле ему часто доводилось видеть этого мужика, говорили, что он старый вояка и за особые заслуги был записан в чин головы стрелецкого полка, расположенного в Москве. Сомневаться в том, что эти люди пришли по приказу Иоанна, не стоило.

— Дозволь мирно исполнить государев приказ, — продолжал седобородый. — Не хочется лишнюю кровь проливать.

— Пса почто убили? — с болью выплеснул Александр, выступив из-за спины отца. Буян, оплывая кровью, все еще скулил у ног стрельцов. Наконец, один из них, приставив к голове несчастного пса дуло пищали, выстрелил. Окутанный пороховым дымом, Буян забился в короткой судороге, вытянулся и тут же затих.

— В последний раз тебе говорю, отступи! — грозно завил седобородый, глядя прямо в очи Никите Романовичу.

— Как звать тебя? — не отводя глаз, вопросил боярин.

— Никифор Чугун — так меня величают! — задирая бороду, отвечал голова. — Ежели захочешь меня найти опосле, спроси у любого стрельца, все меня знают! Но я не враг тебе, боярин. Служба есть служба.

— Уведи баб и младших в дальнюю горницу, сторожите их! — молвил Никита Романович сыну Федору. Тот было воспротивился, но отец приказал: — Оба! Живо!

Нехотя сыновья ушли в дом. Никита Романович тяжело спустился по крыльцу и, не сводя взора с Никифора, подошел к нему и молвил в самое лицо:

— Ежели кого из холопов моих или дворовых тронете, а уж тем паче кого-нибудь из моих детей, я тебя лично убью. И всех вас, кого смогу, заберу с собою. Ясно тебе, ты?

Никифор не дрогнул под тяжелым и пристальным взглядом боярина, все так же смотрел в его темнеющие от гнева глаза, но молчал. Никита Романович обвел беглым взором толпу стрельцов и, стиснув зубы, молвил:

— Исполняйте государев приказ.

Тут же мимо него торопливо пронеслась в дом эта толпа, бряцая оружием и гремя сапогами. Никита Романович старался не глядеть назад, не слушать глухой грохот и крики, наполнившие его дом, не видеть, как на двор выносят, сгребая в одну кучу, сундуки с различной рухлядью, копившейся годами и унаследованной от предков, дорогую посуду, блюда, кубки, ткани, украшенное камнями оружие. Из конюшни уводили породистых боярских скакунов, сытых и ухоженных. Словно в забытьи, Никита Романович опустился на колени перед окровавленным трупом Буяна, погладил жесткую серую шерсть на загривке.

Тем временем стрельцы обносили дом, гоготали, хохмили, непристойно шутили про дворовых девок и дочерей боярских, взрывались хохотом, но замолкали, когда встречались с гневными взглядами Федора, Александра и Льва, стоявших у запертой горницы, откуда слышался детский рев. Это плакал взахлеб Ванята, испуганный услышанными во дворе выстрелами и визгом пса.

— Буян! Буян где? — кричал малыш, давясь слезами, а Евдокия прижимала его к груди, утешала и говорила, что пес испугался и убежал. Плакали испуганные дочери, притаившиеся в углу. Уродуя губы, силился не плакать Михаил.

— Стой здесь! Я сейчас! — чуть погодя, сказал брату Федор. Александр схватил его за руку:

— Куда? Куда пошел?

— Оставь! Сказано тебе, тут стой! — осатанев, крикнул на младшего брата Федор и, выдернув руку из его цепких пальцев, устремился вниз по лестнице во двор, задев плечом одного крупного стрельца. Тот, развернувшись, что-то крикнул Федору вслед, но он не слушал, уже выбежал во двор и окликнул отца, сидевшего над трупом убитой собаки.

— Молчи! — строго осадил сына Никита Романович, полуобернувшись к нему.

— Они же все подчистую выносят! Хуже татарвы!

— Пусть выносят. Мне мои дети дороже любой рухляди.

— Но как же? А отомстить? Неужто оставим этот удар без ответа?

Никита Романович медленно поднялся и взглянул в лицо старшего сына. Федор стоял красный от гнева, с крепко стиснутыми зубами, на глазах его выступали злые слезы.

— Почто мы стоим и глядим, как они нас унижают? Как же это так, отец? — дрогнувшим голосом вопросил Федор. Никита Романович привлек сына к себе, крепко обнял его, и Федор разрыдался, уткнувшись ему в плечо.

— Как они смеют! Псы! Как они смеют тебя унижать! — давясь рыданиями, вопрошал Федор, а Никита Романович гладил его по длинным волосам, стараясь не думать о том, что говорит сын, и что происходит сейчас в его оскверненном родовом тереме. Но одна мысль уже крепко засела в его голове, да так, что он ее до последнего дня не забудет — стало быть, Афанасий Нагой доложил государю о его приходе, о серебре и Протасии. Он мельком поглядел на трех стрельцов, что были оставлены для стражи двора, — те опускали глаза, отворачивали лица.

— Не кручинься, сын. Разве же я дам нам пропасть? Ни в жизнь! Ты что, — утешал сына боярин. — Выстоим! И со всеми ими поквитаемся еще! Ох, поквитаемся!

Говоря об этом, он думал не о потере имущества и убытках, а о том, что теперь наверняка Протасия уже невозможно спасти. А что, если Иоанн поступил так после того, как Никита Романович вступился за царевича Ивана, мол, дабы не смел больше соваться в их семейные дела?

Едва все закончилось и стрельцы уходили со двора боярина, таща за собой груженные награбленной рухлядью телеги, Никита Романович приказал старшим сыновьям похоронить Буяна в саду имения, привести испакощенный терем в порядок, а сам направился к расположенному неподалеку английскому подворью.

Белокаменная палата подворья с маленькими глазницами окон была полна людьми, как и обширный двор. В великом множестве ввозили и вывозили товары и снедь для содержания подворья, с помощью блоков грузили на второй ярус складского помещения тяжеловесные запечатанные кули. Никиту Романовича здесь хорошо знали, удивленно глядели на него, в одиночку пришедшего к английским купцам, расступались перед ним, кланялись.

Джером Горсей, посол и путешественник, находившийся в то время там, до конца жизни потом вспоминал и описал в трудах своих, как могущественный боярин Захарьин прибыл ограбленный на английское подворье и просил купцов занять ему в долг под проценты. Видел, как нелегко давалась боярину унизительная просьба. В просторной сводчатой палате именитые английские купцы, сидя за широким столом, принимали Никиту Романовича, здесь же обсуждали меж собой, стоит ли давать деньги в долг опальному боярину. Но все же решили дать, собрали необходимую сумму и, когда боярин ушел, еще долго меж собой обсуждали увиденное.

Спустя несколько дней Никите Романовичу доложили, что какой-то окровавленный сверток был заброшен к нему на подворье. Никто не решился тронуть его без приказа боярина. Никита Романович велел всем оставаться в доме, а сам, гулко печатая шаг, вышел на крыльцо.

Дождь шел стеной, весь темный двор был залит водой, и сверток лежал, едва не утонув в луже. Чавкая грязью, один из холопов, перекрестившись, осторожно взял его в одну руку и поднес боярину. Когда он приближался, Никита Романович уже понимал, что это. И не ошибся. Когда промокшую насквозь, перепачканную грязью и кровью тряпицу раскрыли, из нее показалась отрубленная голова Протасия, страшная, с едва различимыми чертами. Никита Романович, прежде чем отвернуться, заметил открытый, зияющий чернотой рот, спутанную окровавленную бороду, щелки крепко зажмуренных глаз. Кто-то из холопов убежал прочь, кто-то упал прямо в лужу на колени и принялся молиться.

— Уберите… Дабы дети не увидели! — отшатнувшись, приказал он холопам. Выбежавшим в сени сыновьям велел возвращаться в дом и сам, невозмутимо пройдя мимо них, мимо встревоженной жены, зашел в свою горницу, где стояли его письменный стол и опустошенный сундук, захлопнул тяжелую кованую дверь и, ринувшись к киоту, рухнул на колени. Молитва была несвязной, торопливой, и Никита Романович стоял, зажмурившись, словно боялся открыть глаза и увидеть вновь отрубленную голову Протасия. И вдруг крик, полный боли, гнева, досады и горя, вырвался у него из груди, и он все изливался нескончаемым потоком, пока силы не иссякли и он не повалился на пол. И уже чьи-то руки хватали его, волокли, обнимали. Сквозь пелену слез он разглядел, что старший сын Федор сидел на полу и держал его голову у себя на коленях.

— Я его не сумел спасти… Не сумел! — кривя рот, скулил Никита Романович. Федор, пораженный слабостью родителя, кою не видел никогда прежде, все крепче прижимал к себе его косматую голову. Ограбление дома, унижение, гибель Буяна и казнь Протасия одним тяжким грузом навалились на плечи престарелого боярина, и он просто не выдержал…

Федор обернулся к киоту, где на почетном месте стояла главная святыня рода Захарьиных — икона Знамение, что веками охраняла и оберегала их семью. Вглядевшись в лик Богородицы, Федор замер, пораженный — ему показалось, что из скорбных глаз Пресвятой Девы нескончаемым потоком текут слезы.

Никита Романович затих, вцепившись пальцами в кафтан сына. Федор сидел не шевелясь, будто боясь потревожить воцарившуюся тишину.

Что-то звонко капнуло на лампадку у киота, и огонек, шипя, угас. Глухая, безграничная тьма вмиг поглотила горницу и, казалось, вместе с ней — весь дом бояр Захарьиных. И из темноты прошептал голос Никиты Романовича:

— Я все исправлю… Я все исправлю… Дай, Господи, сил… И все будет иначе…

Глава 5

На Архиповом дворе, только-только расчищенном от снега, стоит едкий запах паленого рога — воевода прислал к нему на подковку своих коней. Пока Ерема, слуга воеводы, не замолкая, вещал о тяготах своей службы, сидя на лавке, Архип, без зипуна, в одной полотняной сорочке, держа рукой подогнутую ногу коня, щипцами срывал с копыта старую подкову. Подняв глаза, он недовольно глядел на то, как другой конь, привязанный к плетню, испражняется себе под ноги.

— Ежели снова в навозе двор мой оставишь, — прервал Архип рассказ Еремки, — я тебе за шиворот его засуну!

— Ась? — переспросил Еремка, приподняв над одним ухом свой треух.

— За конями прибери! — крикнул в сердцах Архип.

— Чего злишься-то? — обиженно заворчал Еремка. — Приберу, приберу!

Теперь уже молча он наблюдал за работой Архипа.

— Этот-то конь буйный, норов имеет! А с тобой ничего, смирный! — с уважением протянул он.

— Силу чует! — ответил Архип и похлопал коня по мускулистой шее.

Тем временем в доме Аннушка, держась порою за выпяченный живот (уж должна скоро родить!), стряпала у печи. Белянка, закатав рукава, стирала в кадке белье, то и дело поглядывая в мутное окно, затянутое бычьим пузырем.

— Опять его принесла нелегкая, — проворчала она, — глядишь, и теперь воевода не заплатит! Сколь можно!

— Так отчего батюшка его принимает все время? — отозвалась Анна. — Отказался бы — и дело с концом!

— Как же! Откажешь тут воеводе! Он ж тут, как царь! Всем заправляет! Наворовался и жирует, а простым людям ни гроша не платит, ирод!

— Тебе-то откуда знать, воровал он иль нет? — с улыбкой спросила Анна, ставя в печь горшок с залитой водою гречихой.

— Да все они воруют! — махнула рукой Белянка и утерла со лба пот тыльной стороной ладони. — Сколь им всем надо-то, чтобы перестать народ честный обманывать! Ох, жаль, государь-батюшка не видит того! Он бы его быстро за пояс заткнул!

— Миша говорит, мол, времена нынче тяжелые. В Москве теперь два царя, и поборов с городов в два раза больше! Он сам видал — провожал возки с казной! — ответила Анна, закрывая печь черной заслонкой.

— Придумали чего странного! Два царя… Ишь! Боярские это все проделки! — возмущалась Белянка. — А народу что? Страдать, да и только! Ничего, Бог все видит! Все там будем!

Белянка еще много говорила, достирывая белье — собиралась выказать все мужу, как только вернется, указать ему, неразумному, как следует себя вести с этим воеводой, но когда Архип, закончив, вступил в дом чернее тучи, Белянка и Анна смолкли, только завидев его озлобленный взгляд. Скинув пропахшую потом грязную сорочку Белянке, он вышел в сени. Оттуда послышалась какая-то возня, затем что-то с грохотом рухнуло, и разразилась яростная ругать Архипа.

— Опять горшки подле моей утвари кузнечной сложили?! Убью! — ярился он, и Белянка, опустив глаза, все сильнее терла в кадке грязное белье.

— Видать, снова не заплатил, — шепотом сказала Анна.

— Тише. Не трогай его! — махнула рукой Белянка. — Михайло-то скоро прибудет?

Муж Анны пришел со службы к вечеру, весь пропитанный запахом лошадиного пота, тоже уставший и злой. Потому вечеряли в полной тишине. Женщины не решались первыми нарушить молчание. Архип, выгребая из горшка деревянной ложкой гречневую кашу, оглядев зятя, вопросил наконец:

— Ну? Чего слыхать там у вас-то?

— Государь ратных выбирает к себе на службу. Теперь каждый норовит туда попасть. Только о том и разговоры ведутся. Но, видать, не свезло мне, — раздраженно отвечал Михайло.

— Почто так все рвутся туда? — вопросила Белянка.

— Как же, — усмехнулся Михайло, — глядишь, в московских землях имение дадут! О том каждый мечтает! И, наверное, уж там жалование не задержат! Государь, чай, за всем следит!

Услышав это, Архип вскинул одну бровь и, покачав головой, вновь потянулся за кашей. Вновь замолчали. За темным окном где-то вдалеке брехали собаки.

— Что ж делается-то, Господи, — прошептала Белянка. — Почто им на Москве два царя? Еще, молвят, татарин теперь государь наш. Как это?

— Никак, — бросил Михайло, — не нашего ума дело. Сами меж собой разберутся.

— Об другом давайте говорить! — сказал раздраженно Архип, но трапеза их уже прошла далее в полной тишине…

Ночью Архип все не мог уснуть, ворочался. В голову лезли всякие мысли. Что, если опять чего случится, и из Орла вновь погонят куда-нибудь, как из Новгорода тогда! В памяти навязчиво всплывал тот страшный переезд. Снежный буран, вой ветра… смерть дочери Людмилы в дороге… монастырь, где ее похоронили…

Нет, прочь! Прочь это из головы! Раздраженно сопя, Архип перевернулся на другой бок. Закрыл глаза, и, когда уже сон подкрался, как назло, в ушах отчетливо послышался последний крик Людушки: "Мама! Мама!" Простонав, Архип вновь перевернулся и открыл глаза.

— Мама! — раздался крик из горницы Аннушки. Архип тут же вскочил — Белянки уже рядом не было. В сенях хлопнула дверь, и мимо него вскоре, снимая на ходу тулуп, пробежала соседка Матрена, а за ней — весь взъерошенный Михайло.

— Воды принеси! — послышался командный рев Белянки.

— Воды… ага… — повторил растерянно Михайло и бросился к греющейся на печи корчаге.

— Чего там? — растерянно спросил чумной ото сна Архип.

— Анька… рожает, кажись! — выпучив глаза, проговорил Михайло. Из горницы доносились сдавленные стоны Аннушки, тихие переговоры Белянки и Матрены. Михайлу туда уже не пустили, выхватив корчагу у него из рук, Матрена вытолкала его обратно. Почесав затылок, он, шатаясь, уселся за стол и уставился в одну точку. Архип, тоже ошарашенный, сел рядом.

— Давно? — спросил только.

— Не ведаю! Спал! А она, говорит, постель вся намокла, зови, мол, матушку. Ну и я… Ох… Мне на службу ведь скоро…

— Ничего, иди. Чай, не одна она тут, с приглядом, — с волнением в голосе ответил Архип.

Михайло поснедал чего-то и, собравшись второпях, вскоре убежал — уже вот-вот надобно было быть подле воеводского терема. А Анна все мучилась, не могла разродиться. То затихала, то стонала и кричала вновь, и Белянка с Матреной ни на шаг не отходили от нее. Архип ходил по светлице кругами, слушал, потом плюнул и пошел в мастерскую, дабы себя отвлечь…

Уже ближе к полудню Архип, работая, за стуком молота не сразу услыхал, как зовет его, чуть улыбаясь, Матрена. Отложив инструменты, на ходу скидывая прожженный кожаный фартук, Архип ринулся в дом, уже все понимая.

Анна лежала изможденная, но счастливая. Только-только обмытый малыш, завернутый в пеленки, агукал на руках улыбающейся Белянки.

— Парень народился. Внук! — шепнула она дрогнувшим голосом, взглянув мокрыми от счастливых слез глазами на остолбеневшего у дверей Архипа. Еще не веря, он осторожно сделал шаг, протянул руки и вскоре ощутил эту приятную, почти невесомую тяжесть теплого маленького тельца, придерживая его за лысую головенку, жадно осматривал сморщенное маленькое личико, крохотные ручонки, сжатые в кулачки.

— Как окрестим его? — спросила вставшая рядом Белянка.

— Матвеем. Матвеем назовите! Так батюшку моего звали. Так в его честь бы, — предложил тут же с надеждой Архип и взглянул на Анну. Дочь, улыбаясь, чуть кивнула, соглашаясь.

— Дайте мне подержать, — попросила она слабо, и Архип осторожно передал младенца Аннушке. Белянка уткнулась ему в грудь и тихонько заплакала. Крепко обняв ее, Архип и сам почувствовал, как на глазах наворачиваются слезы.

Глядя на то, как его дочь держит на руках своего сына, он впервые за долгое время почувствовал себя счастливым. Архип сейчас уже не думал о жадном воеводе, о тяжких воспоминаниях, грызущих его душу, о бедах державы. Все это было не важно. Не важно…

* * *

Иван Юрьевич Голицын осторожно вступил в покои князя Ивана Федоровича Мстиславского, словно боялся потревожить царившие здесь тишину и безмятежность. Иван Федорович заметно сдал в последние годы, да и все чаще стали напоминать о себе старые раны. Весь год Мстиславский провел в своем роскошном тереме, высившемся на территории Кремля, в тихом семейном кругу, рядом с женой и подрастающими дочерьми. Редко когда князь оставался дома хотя бы на месяц, поэтому такая передышка для его стареющего тела была необходима.

Но Иван Федорович видел и знал, что творится в государстве. Когда раскрылся заговор и с плахи полетели головы, не он ли, князь Мстиславский, следуя долгу руководителя Боярской думы, высказал государю, что тот не смеет проливать кровь своих подданных без дозволения на то думы, ибо опричнина ушла в прошлое? Не ушла, как оказалось!

Так не потому ли, что единственный из всех выказав недовольство, так долго князь не получал никаких назначений? Это было проявление недоверия государева, немилости. Следом голову одного из казненных подбросили к нему на двор, как и многим влиятельным лицам в государстве. Следом лишили должности кравчего младшего сына князя, Василия. А далее что?

А далее этот бездарный Саин-Булат, этот холеный и надменный касимовский хан, садится на московский стол — его-то князь Мстиславский презирал и ненавидел! Еще с того самого похода на замок Лоде, когда погибло все войско, а князь Мстиславский получил страшную рану от пули в боку и едва не изошел кровью. С болью князь вспоминал тот день. Иван Андреевич Шуйский пытался противостоять Саин-Булату, помешать его планам по разделению войска, и погиб в том бою. Он искал поддержки у Мстиславского, но тот не поддержал Шуйского и корил себя до сих пор за это. Конечно, Иван Федорович помнил, что и сам был тогда в опасном положении, и пойти против ставленного государем во главе войска Саин-Булата он не решился тогда. А зря. Стоит ли его жизнь сотен тех, что оборвались в тот день, когда разгромлено было русское войско?

Иоанн крестил Саин-Булата, того нарекли Симеоном Бек-булатовичем, и вскоре царь выдал за него замуж Анастасию, одну из дочерей Мстиславского, приходившуюся Иоанну внучатой племянницей. Так Симеон породнился с царем, а Анастасия, значится, стала теперь царицей?

Все это было лишь словом, Иван Федорович хорошо выучил государя за все эти годы и понимал, что Симеон называется царем лишь до тех пор, пока это выгодно самому Иоанну, ибо он не раз заявлял, что венчания на царство не будет, потому, видать, он забрал из Кремля царские регалии и казну.

Ивану Федоровичу было обидно за дочь, за немилость, оказанную ему в эти смутные и опасные для существования государства месяцы, и князь слег с простудой. Несколько дней был в жару, супруга перепугалась, молилась у его ложа, плакала. Понемногу справился он с болезнью, и та отступила. Осталась лишь неимоверная слабость. Иван Федорович ласково гладил мокрое от слез лицо супруги и говорил, улыбаясь, что это она его у Бога вымолила…

О приезде зятя, князя Ивана Голицына, его оповестил сын Василий, спросил, готов ли Иван Федорович принять гостя. Мстиславский прикрыл глаза, что означало "да".

И вот князь Голицын, широкий и потучневший в последние годы, вступил в его покои. Слуги внесли резное кресло, в которое князь тяжело опустился, откинув полы длинного атласного опашня.

— Не вовремя ты, Иван Федорович, слег! Думе сильная рука нужна нынче, — проговорил он гнусаво, вглядываясь в серое костистое лицо боярина.

— То от усталости, помирать не буду, — слабо ответил Мстиславский и с усилием сглотнул, попробовал улыбнуться, спросил о дочери. — Как Ирина? Как внуки?

— Передавала тебе поклон. Сына, Андрея, устрою на придворную службу, пора уж. Ванята растет, боевой малый, сестер задирает. Нынче Ирина снова беременна, даст Бог, в следующем году разродится.

— Слава Богу, — улыбнулся Иван Федорович. — А брат твой как, Василий Юрьевич?

— На Оке против крымцев стоит. С женой своею выродков Басманова растит. — Голицын скривил рот в презрительной ухмылке. — Еще двоих сыновей народили…

Мстиславский понимающе кивнул. Иван Голицын на дух не переносил супругу своего старшего брата, Варвару Сицкую, вдову опричника Федора Басманова, оставившего среди знати только ненавистные воспоминания. От того брака у нее было двое сыновей, коих Василий Голицын растил, как своих. Иван Голицын же, как известно, с тех пор перестал входить в дом брата, тот самый дом, в коем они когда-то оба выросли.

Иван Голицын молчал, отвернувшись. За окном переговаривались дворовые, заржал конь, кто-то громко свистнул, видимо, подзывая сторожевых псов.

— Государь продолжает державу на части рвать. Удел его скоро уж более нашего будет! Недавно у Симеона выпросил он в свой удел весь Двинский уезд, — наклонившись к ложу боярина, шепотом говорил Голицын. От него тянуло морозом и лошадиным духом. — Дворян на службу берет. Нынче знатным сложнее к придворному чину пробиться, государь жалует лишь худородных. Дети боярские кравчими и стольниками служат, где сие видано? Все, как и десять лет назад. Неужели опричные годы вернулись?

— Двинской, говоришь? — нахмурившись, с усилием прохрипел Мстиславский.

— Понемногу Псковскую землю отбирает государь в свой удел, Ржев, Старицу. Целое государство внутри Руси, выходит. За стародубских князей государь взялся… Хилковы, Ромадановские, Татевы… Выкупает их земли, после заселяет туда своих придворных. Молвят, и под Москвой земли раздает..

— Стародубские князья… — эхом повторил старый князь и даже приподнялся, словно сказанное Голицыным придало ему сил. — В опричные годы, стало быть, не дорезал и ныне решил взяться…

— Добровольно земли отдают… Без крови… Молвят, не токмо деньги казны государь тратит, но и собственные… Как же силится он от знати избавиться! Все делает, дабы старое боярство ослабить. Потому и сыновей женил на безродных! А в думе только и разговоры о польской короне. Симеон сидит в золоте куклой, молчит, в лица нам заглядывает… Долго его терпеть?

"Недолго", — подумал Мстиславский. Довершит государь задуманное, нужных людей подле себя соберет, земли отнимет, у кого нужно, и поедет Саин-Булат прочь из Кремля. И дочка Настасьюшка с ним. На измученное болезнью лицо старого князя легла печать неизгладимой тоски.

Боярин сделал неимоверное усилие и поднялся в кровати. Одернув покров, он спустил на устланный бухарским ковром пол отощавшие за время болезни ноги. Иван Голицын от неожиданности даже привстал со стула, развел руками, готовясь ловить на себя больного, ежели упадет, но Мстиславский твердой рукой отстранил его.

— Иван Федорович, ты что? — спросил он тихо.

— Кликни Настасью мою, — кивнул на дверь боярин. — Пущай велит одежды подать для меня.

Голицын все еще в недоумении глядел на тестя, и Мстиславский неторопливо молвил ему:

— Чего уставился? Скорее!

И когда князь бросился к дверям, дабы позвать супругу Мстиславского, тот добавил уже тихо:

— Верно ты молвил. Засиделся я тут.

Анастасия Владимировна появилась тотчас и, увидев вставшего с постели мужа, ахнула, бросилась к нему было, но тот так сурово глянул на нее, что она остановилась в нерешимости на полпути.

— Вели одежду подать. И сыновей позови, — велел твердо Мстиславский.

— Что же ты себя не жалеешь, Господи! — на ходу запричитала боярыня, проскочив мимо замершего у дверей Голицына. Мстиславский, сидя на краю своего ложа, седой, со спутанной длинной бородой и взлохмаченными поредевшими волосами, глядел на него исподлобья и молвил:

— Пора власть обратно в руки свои забирать. И Симеона этого прижать… Не бывать ему нашим государем. Не бывать!

Глава 6

Ещё ранней зимой стало известно, что государь готовит рать для похода на Крымское ханство. Михайло не ведал, назначат ли его в собирающееся войско или же оставят в Орле. Сам он отправляться на войну не желал из-за рождения сына и все обдумывал, как о том заговорить с воеводой, дабы тот оставил его при себе.

Но вскоре все разрешилось само собой…

По весне приехал слуга Михайлова отца — Фома. Весь заляпанный грязью, едва стоявший на ногах он, высоченный гигант с простодушным добрым лицом, вступил в дом Архипа и, шатаясь, протянул Михайле отцову грамоту.

— Ты как добрался? Сам?

— Сам. Три дня скакал без остановки. Батюшка (даже он так называл отца Михайлы) дал денег, я на яме коней менял. Толком даже не ел…

— Господи, бедный, садись, поешь! — засуетилась тут же Белянка. Анна настороженно выглядывала из-за печи, качая на руках только что уснувшего Матвея. Архип сидел за столом спиной к дверям, пристально глядя на Фому через плечо. Фома сразу понял, кто в доме хозяин, и не посмел присесть к нему за стол, куда Белянка уже ставила горячие щи, пироги, мед. Архип указал молодцу на уготованное для него место, и Фома, поклонившись, с грохотом плюхнулся за стол и жадно накинулся на еду, хватая сразу всего и помногу.

— Как тебя, богатыря такого, прокормить можно? — шутила гостеприимная Белянка, а Архип глядел, как мрачнеет лицо Михайлы, пока тот чел грамоту, и смутная тревога появилась в душе.

— Отец помирает, — только и выговорил Михайло упавшим голосом. Ахнув, Белянка сцепила на груди руки.

— Что ж ты молчишь, дурак? — выпучив глаза на обомлевшего с куском пирога во рту Фому, прокричал Михайло. За стеной тут же заплакал Матвей.

— Да я же… — растерянно пробормотал Фома.

— Тихо! Сядь за стол! — велел Архип. Михайло послушно уселся подле него, повесив голову. Фоме, так и застывшему над едой, молвил:

— А ты ешь!

Замолчали. Фома несмело скреб ложкой в горшке, Белянка так и стояла подле стола, с тревогой ожидая худого исхода.

— Что делать будешь? — спросил, погодя.

— Отец пишет, что, дабы мне имение наше под Дорогобужем передалось, мне надобно явиться на службу к смоленскому воеводе. Мы им уже тридцать годов служим, — отвечал Михайло. — Тут и грамота от смоленского воеводы нашему, орловскому, дабы отпустил без препон на родную вотчину.

Архип молча взглянул на побледневшую Белянку, перевел взгляд на гиганта Фому, затем на понурого Михайлу. Более всех ему было жаль сейчас свою жену, которая ни на шаг не отходила от любимого внука. Да и он прикипел к Матвею всей душой, но понимал, что иного пути нет.

— Стало быть, надобно ехать, — молвил Архип.

— Надолго уехать? Это же недалеко? — с надеждой спросила Белянка.

— Без малого верст четыреста, — отозвался Михайло.

— Ничего! Не край земли! — подбодрил жену Архип, но бесполезно — Белянка, закрыв лицо ладонями, заплакала. С ребенком на руках вышла Анна и спросила с тревогой:

— Ехать? Когда? Куда?

Но, увидев плачущую Белянку, молвила:

— Матунька… — И кинулась к ней в объятия.

Фома, когда вошла Анна, во все глаза уставился на нее и даже привстал со своего места, провожая ее взглядом преданного теленка.

— Заладили бабы, — сокрушенно закачал головой Архип и сказал тихо Михайле:

— Ты ступай отдыхать. Завтра с утра к воеводе отправишься. И надо бы собираться.

Белянка же прижимала к себе запеленатого Матвея и все целовала и целовала сквозь слезы его в лысую макушку. Анна обнимала за плечи сидящего за столом Михайлу. Архип бросил ей строго:

— Анна! Гостю на печи постели! И сами все спать ложитесь! Нечего тут! Чай, не на войну детей отправляем…

На следующий день Михайло улаживал дела на службе, готовясь к отъезду, Анна и Белянка собирали в сундуки добро. Архип, дабы отвлечь себя, работал в мастерской безвылазно. Фома храпел на печке весь день, все еще отходя от тяжкой дороги.

— Хорошо хоть отец собрал серебро на вашу свадьбу, будет на первое время на что жить. А то кто ведает, что там за деревня у них. Может, обнищали уже, — хлопотала Белянка. Услышав о серебре, Анна остолбенела, побледнев разом. Белянка вмиг это заметила.

— Нет больше того серебра, — молвила Анна, поджав губы.

— Как же так? — оторопела Белянка.

— Михайло… долги раздал…

— Какие долги? — нахмурилась мать.

— Товарищам своим по службе, — ответила Анна с досадой, — они в кости играют… Что им на службе делать еще, когда войны нет, верно? В кости играть…

— Вот как, — удивленно протянула Белянка. Было видно, как ее задело за живое это известие. Анна украдкой утерла слезу, а Белянка, пристально оглядев ее, только молвила:

— Молись, дабы отец не узнал…

Вечером сели трапезничать вместе в последний раз. Чумной ото сна, слез с печи Фома. Белянка хлопотала над кушаньями, Аннушка накрывала на стол. Михайло живо описывал Архипу, как воевода отпирался, не желая отпускать его в Смоленскую землю, но в конечном итоге уступил. Анна все поглядывала с тревогой на мать, боясь, что та переменит свое отношение к Михайле после известия о свадебном серебре, но Белянка и виду не показала, что разочарована в зяте — как и прежде, заботясь, обхаживала его за столом. Архип достал из закромов крепкий мед. Никто не грустил в этот последний вечер, когда вся семья была в сборе. Позже ненадолго зашла попрощаться и Матрена. Пригубила со всеми, пожелала молодым счастья на новом месте. А когда уже надобно было ложиться спать, никто не шел, желая, дабы вечер этот продолжался, и никогда не наступило утро.

Но утро пришло. И вот уже на дворе кони стоят запряженные, в телеге сундуки с рухлядью, нарядами и тканями — почти все Белянка отдала дочери. Сама же она держит на руках внука и не может расстаться с ним. Малыш гулил, хватая бабушку за плат. Архип, накинув на плечи тулуп, стоял на крыльце, объяснял Фоме, как быстрее выехать на Смоленскую дорогу.

И вот прощание. Михайло обнял поочередно Белянку и Архипа, сам взял Матвея на руки, полез с ним в телегу.

— Дочурка моя, донюшка, — со слезами на глазах шептала Белянка, оглаживая Анну по щеке заскорузлой ладонью.

— Матушка, — выдохнула Анна, и они обнялись крепко.

— Даст Бог, увидимся еще. Ты токмо не забывай нас, Аннушка, — шептала Белянка и всхлипнула. Всевидящее, всеобьятное материнское сердце, какую беду ты чуешь? Архип, раскрыв ворота, тоже подошел к дочери. Аннушка кинулась ему на шею, потерлась щекой о его жесткую бороду.

— Помни, рядом мы. И всегда вас ждем, — молвил он и осекся — ком встал в горле.

Анна, отстранилась от родителей и, обливаясь слезами, помахала им рукой. Архип обнял жену, та уткнулась ему в плечо. Он стоял и глядел, как телега, в коей сидела Анна с Матвеюшкой на руках, медленно выезжает в открытые ворота, и ему казалось, что в это мгновение что-то любимое и очень важное невосполнимо откалывается от его сердца. Архип вышел за ворота и махал уезжающей дочери вслед. Взор то и дело застилала пелена слез, и, утирая их, он все шел и шел, не желая терять из вида уезжающую телегу. Но вот она, обогнув крайнюю на улочке избу, помчалась к городским воротам, и там ее было уже не видать.

— Как же мы теперь? — пробормотала Белянка. Архип ничего не ответил. Повесив голову, он зашагал в дом. У ворот обернулся — Белянка все еще стояла на месте и глядела на пустую дорогу, надеясь, видать, что передумают и вернутся. Но этого не случилось.

— Храни вас Бог, — проговорила Белянка и осенила дорогу крестом.

* * *

Тяжело дыша и обливаясь потом, Симеон Бекбулатович вскочил в своей постели. Снова он не спит, снова снятся ему эти проклятые вязкие сны, где он, имеющий все, чего только можно пожелать, лишается глаз и погружается во тьму. Он одинок, беспомощен, ему страшно. Быть может, это Аллах наказывает его за отступничество от веры?

Трясясь от озноба, Симеон уселся на край своего ложа. Он оглядел укрытые тьмой государевы покои. Кажется, даже стены начали давить на него, как и вся эта великая роскошь двора, коей он придал еще больше азиатского вычурного богатства. Шитые золотом и серебром парчовые, атласные и шелковые одежды, золотая и серебряная посуда, великолепные цветастые ковры, оружие и сбруя со сверкающими каменьями. И сейчас, когда больше всего он чувствовал себя несчастным, все это казалось ненужным. Посаженному "царю" опротивела эта роскошь и обманчивый блеск золота…

Когда-то все было иначе. В Касимове, который унаследовал он от своего дяди, покойного Шаха-Али, он был полновластным хозяином, пусть и слугой царя. Избалованный с детства ребенок, он много мнил о себе, был горделивым и капризным. И даже когда только въезжал в Кремль, он был горд собой, с наслаждением купаясь в этой роскоши. Охотно принимал подарки от придворных. Даже Анастасию, дочь боярина Ивана Мстиславского, он принял как дар, с ее богатым приданым, даже смирился с тем, что некрасивой досталась ему невеста — тучна, розовощека, брови и без сурьмы густы и черны. Поначалу и не замечал ее неприязнь к себе, теперь же тяжелый взгляд Анастасии, который унаследовала она от своего отца, резал Симеона по сердцу, словно ножом.

Золото, драгоценности, склоненные головы… На лицах маски почитания. Ложь! Везде ложь! Он знал, все здесь ненавидят его, ибо его руками Иоанн казнил изменников-бояр и дьяков, его руками отбирает у монастырей земли, дабы восполнилась оскудевшая от долгой войны казна.

В думе, где он восседает на государевом месте, облаченный в золотые одежды, идут споры и разговоры о грядущем походе на Крым, об успешной войне со шведами, которых осталось выбить из Ливонии, захватив лишь Ревель, о польской короне и переговорах с германским императором. Никита Захарьин и князь Мстиславский управляют всем, на Симеона даже не глядят.

— Подпиши, великий государь! — молвил Щелкалов и с поклоном подносил какие-то указы, которые он, Симеон, даже не мог полностью прочесть — плохо знал язык! И подписывал не глядя…

А ведь он способен править! Может править и осознает, что нужно государству. Вернее, что нужно Иоанну…

Недавно в думе обсуждали осенние переговоры с послами Священной Римской империи. Император Максимилиан обещают уступить России ее "исконную вотчину" Киев и склонить к миру с Москвой шведского короля, ежели государь поддержит кандидатуру эрцгерцога Эрнста Габсбурга на польский престол. Это во многом развязывало руки Иоанну.

А тем временем прибывшие из Польши русские гонцы докладывали тревожные вести — шляхта, поддерживаемая Османской империей, выдвигает кандидатом на трон некоего Стефана Батория, безродного в сравнении с Рюриковичами и Габсбургами трансильванского воеводу. Молвят, шляхта вооружается и гонит немцев, распространяющих влияние германского императора, прочь со своей земли, есть убитые. Но Иоанн даже не прислушался к этой вести. Он готовился к посольству крымского хана в Москву.

Татарские послы даже не доехали до столицы. Именем "государя Симеона" их окружили, оковали в железо и заточили в Угличе. В думе тогда же обсуждался крупный поход на Крым, который навсегда должен был сокрушить ненавистного кровного врага.

По всей стране собирается рать. Народ ликует, повсюду стоит радостный перезвон, предвещающий победу над мусульманами. И вот Иоанн настойчиво просит у Симеона, "государя русского", сорок тысяч рублей на военные расходы. Симеон не может не дать, и понемногу скудеют богатства его вычурного азиатского двора. Все же остальное проходит мимо Симеона, он ни на что не может повлиять, никому не может приказать — все решается без него, и это грызет Симеона пуще его скудеющей казны.

Кроме того была еще одна беда. Год назад у него и Анастасии Мстиславской умер ребенок, недавно скончался еще один их младенец. Анастасия не плачет над их телами, словно не жалеет умерших детей от нелюбимого мужа. Как смеет! Симеон злился на нее и был готов избить супругу, но вспоминал взгляд ее, взгляд великого Ивана Мстиславского, и остывал, понимал, что не осмелится поднять руку.

Уже более полугода Симеон сидит на московском столе. Череда приемов, пиров, пышных охот, лицемерных почтительных взглядов. Обманный блеск золота… Все это ненужно! Все опротивело! Ничтожный "правитель", "касимовский царь", ставленник государев, он мучительно ждал конца этой прихоти Иоанна. Хотелось домой, в Касимов, подальше от этих лиц, подальше от проклятой Москвы!

* * *

Деревня Бугровое, коей владел отец Михайлы, была совсем небольшой по сравнению со многими селениями, что встречались им на пути. Она стояла в нескольких верстах от Дорогобужа, по обе стороны широкой дороги, что вела на Смоленск. Неподалеку, сверкая на солнце, виднелся седой Днепр, за ним по всему окоему голубел лес. Над деревянными кровлями крестьянских изб чуть возвышалась одинокая маковка беленой каменной церквушки, стоявшей на окраине деревни.

На пути к Бугровому встретился пожилой староста, знакомый Михайле еще с самого детства. Опуская глаза, оповестил он, что старого господина похоронили вчера, и Михайло, еще не доезжая до родового терема, ринулся к церкви, на дворе которой располагался погост. Редкие деревянные кресты возвышались над осевшими могилами, но над одной насыпь была свежей. К ней и бросился Михайло, а за ним и Фома. Из церкви выглянул пожилой поп с клокастой бородой, о чем-то сказал Михайле, перекрестил его и вновь запер скрипучую дверь своей обители. Анна, кутая уснувшего на руках сына, наблюдала, как они стояли какое-то время подле могилы, повесив головы, затем оба поклонились кресту и вернулись к телеге…

Мрачнее тучи Михайло въезжал в родовой терем. Анна жадно осматриваясь, желала поскорее привыкнуть к новому месту. Терем был значительно больше избы отца, с резьбой на кровле и ставнях, весь сложен из бревен, и видно было, что есть в нем жилые хоромы и баня, и просторная горница. Но заметно, что дом обветшал и теперь выглядел, как символ прежнего богатства, видать, уже утраченного.

Фома, все заглядываясь на Анну (та замечала, всю дорогу исподтишка глазел на нее парень!), распрягал коня. Из дома вышла баба, кутаясь в плат. Анне не по себе стало от той порочной красоты, кою излучала всем своим естеством эта баба. Она улыбнулась Михайле, поклонилась и, сверкнув глазами, оглядела Анну и ребенка на ее руках.

— Здравствуй, хозяин, — молвила почтительно, а сама так и глядит жадно на Михайлу. Смутная тревога толкнулась в сердце Анны.

— Это Дашка, девка дворовая наша, — молвил гнусаво Фома.

— С рухлядью разобраться помоги. И Анну расположи в ее горнице, — мрачно велел ей Михайло. Все еще не оправившись от смерти отца, он уже должен был вникать в хозяйственные дела, а назавтра надобно было ехать к смоленскому воеводе, дабы на службе занять отцово место.

Не успел Михайло и в баню пойти, как пришел староста, начал докладывать о том, что хозяйство зело оскудело, крестьяне уходят, деревня пустеет и что, возможно, надобно снизить поборы, дабы люд не зверел от голода.

— Снизить? Вот те! Видал? — выкрикнул Михайло, выставив перед носом старосты кулак. — Вернусь из Смоленска — собери мужиков ко мне на погляд. Все будет, как при батюшке. О том сам им скажу. А теперь ступай!

Анна, глядя на чужие хоромы (пусть и просторные, но чужие), на злого, как пес, мужа, который стал теперь суровым землевладельцем, на неприветливую Дарью, что косится недобро на Анну, на Дарьину стряпню, что и рядом не стоит с яствами матушки, Анна ощутила тяжелую, неизгладимую тоску.

Ночью, уложив сына, Анна легла рядом с Михайлой, прижалась к нему плотнее, оглаживала его вихрастую голову и шептала:

— Бедный мой, ладушко. Спишь?

Михайло, повернувшись к ней спиной, не спал. Он думал об отце, с коим никогда не был близок. Меж ними не было любви и понимания, которые он увидел в семье Анны. Но теперь, когда отца не стало и перед смертью он содеял многое, дабы и этот терем, и эта деревня достались сыну, душу Михайлы разрывало от горечи утраты. Перед глазами — детство, и отец, всегда суровый, строгий, молчаливый. Вспомнилось, как тот ездил по Бугровому, чуть отваляясь в седле, и крестьяне робели, едва завидев его. И как теперь? Сумеет ли Михайло занять его место?

Он чувствовал прикосновения Анны, которая, видимо, хотела утешить его, но Михайло не мог показать ей свою слабость. Он дождался, пока Анна отвернется от него и уснет, и когда это произошло, Михайло вцепился всей пятерней в свое лицо и затрясся в беззвучном рыдании.

Глава 7

К концу мая к Оке подошли русские рати, кои привели князь Трубецкой и Иван Мстиславский. Реяли над уставленным шатрами берегом стяги и хоругви. Среди ратников одни разговоры — скоро Крыму конец. Тем более что сам царь стоял во главе войска. Другие жаловались, что хозяйство вконец оскудело, холопы от голода мрут, что с трудом сумели и в этот поход собраться.

— Государю виднее как быть! — отвечали молодым старики. — Глядишь, скоро на Крым пойдем.

Но войско не двигалось с места. Иоанн ждал избрания Максимилиана на польский престол. Он не любил ждать. Каждый день с ближними боярами объезжал он широко раскинувшийся русский лагерь. Молвят, Баторий, этот безродный ставленник османов, сумел прорваться в Польшу, сторонники же его с оружием заняли Краков и похитили королевские регалии. Иные молвят, что он уже даже коронован, но Иоанн не верил этому, ведь несколько месяцев назад польские купцы оповестили московских бояр, что Максимилиан избран королем всей знатью. Царь видел в Стефане слабого противника, коему не удержаться на престоле. Пущай, пока жив, возвращается в свой Семиград, под крыло султана!

"Семиградский воевода хочет силой быть правым, на татар, турок и иную великую силу надеется. А нам великая честь и слава стоять на своем за все христианство…". Так царю писал император, называя его "любимым братом". Непременно вместе они сокрушат общих врагов — иного не дано.

Войска стояли на Оке, готовые выступить в Крым, едва Максимилиан войдет в Краков и станет полноправным королем Речи Посполитой. Каждый день приходили странные вести. Молвят, Стефан все больше укрепляет власть, осаждает не покорившиеся ему города.

Время шло, провиант нещадно расходовался большим войском. И уже тогда Иоанн понял, что все идет прахом. Война с Крымом откладывалась, ибо назревала война с Польшей. Раз шляхта не согласилась с условиями Иоанна и его союзников, клялась в верности ставленнику османов, быть войне! Нельзя воевать с Крымом, пока за спиной сильный враг.

Собирали лагерь, возвращались домой ни с чем. Андрею Щелкалову и Афанасию Нагому царь поручил ехать впереди войска, дабы отпустить заточенных в Угличе крымских послов, снабдить дарами да узнать у них, что надобно для заключения союза с ханом.

Другие гонцы отправились к думе с наказом собирать посольство к Максимилиану. Везли они грамоту, скрепленную царской печатью, в коей Иоанн призывал властителя Священной Римской империи поскорее вмешаться в борьбу за власть в Польше и силой оружия отнять ее у Батория.

Иоанну нездоровилось. Его везли в крытом возке, куда он слег, когда понял, что не осталось сил ехать в седле. Возок покачивало на ухабах, пахло целебными травами, курившимися в чашах. Снаружи слышались конское ржание и стук копыт — неотступно следовали свита и стража. Стояла нестерпимая жара, но Иоанна трясло от озноба под меховыми покрывалами и овчиной. Сквозь небольшое оконце возка пробивался луч солнечного света, в коем, кружась, летали едва различимые для глаз частички пыли. Иоанн, истощенный переживаниями, мыслями о войне, изменах и интригах, опустошенный, молча следил за их танцем и вспоминал, как, будучи еще совсем ребенком, он так же наблюдал за ними, когда ездил с матерью на богомолье. И казалось, что он снова невинный отрок, любивший сказки няньки и сладкую тыковку на обед, и что мать рядом, и он чувствует себя защищенным в ее руках. А за окном, как тогда, деревни многолюдные, храмы беленые, тихие зеленые леса и сверкающие на солнце речушки.

— Вот, Ванюша, земля твоя. Ты великий князь, тебе оберегать ее и заботиться о ней. И о люде, что живет на этой земле. Погляди, Ванечка, сколько их, все тебе кланяются! — слышится ему голос матери. И он приподнимается на руках, заглядывает в оконце, ожидая, как тогда, увидеть разодетых в нарядные сарафаны и цветастые платки баб, и мужиков, что, крестясь, кланяются при виде государева возка, да резвых златоглавых ребятишек, что пытаются подобраться ближе, дабы увидеть великого князя Московского, такого же, как они, маленького мальчика…

И вот перед глазами появилась мать, облаченная в саван, холодная, невозмутимая, торжественная — такая, какой он запомнил ее в гробу… Иконка в ее мертвых белых руках…

Следом возникли в памяти хищные, безжалостные глаза бояр, убийц матери, устремленные на него, мальчишку… Едва не вскрикнув, Иоанн вскочил со своего ложа, весь мокрый от пота. Отдышавшись и утерев взмокшее чело, государь взглянул в окно возка.

Деревня, кою увидел Иоанн, была мертва. Чернотой зияли окна полусгнивших согнувшихся изб, у иных домов провалилась крыша. Где раньше была пашня, растет высокая, с человеческий рост, густая трава. Без сил Иоанн снова рухнул в ложе…

Надлежит скорее закончить эту затянувшуюся войну. Но поступиться Ливонией, тем, из-за чего столько лет льется кровь, Иоанн не собирался. На императора он уже почти не надеялся, хотя понимал, что, вероятно, Стефан теперь будет бороться за свою власть крепко. Иоанн с презрением думал о союзнике, все чаще в мыслях своих сравнивал первого государя Европы с трусливым зайцем. Но он не ведал и не мог ведать, что власть монарха в Священной Римской империи слаба и держится на знати, которая отнюдь не собирались разоряться и проливать кровь в далеких османских землях и, уж тем более, в дикой для них Польше. Максимилиана просто не поддержали те, от решения которых зависело очень и очень многое в политике империи.

Еще Иоанн понял, что "царь" Симеон ему больше не нужен. Назревает война с Польшей, надобно было брать власть в свои руки. Об этом надлежало объявить тут же, как только прибудет он в столицу. Молвят, среди знати все больше растет недовольство им, откладывать сие опасно.

Превозмогая слабость и недуг, Иоанн верхом въезжал в Москву. Бояре, духовенство и ликующий люд встречали государя. В народе молвили, что татар побили, другие, что крымский хан испугался государевых ратей и убег в дикие степи свои — слухи ручейками текли по городу, возвеличивая этот пустой, ни к чему не приведший поход.

Встречал царя и Симеон Бекбулатович. Он, как и придворные, испытующе глядел в бледный лик Иоанна, в его провалившиеся в черные круги глаза, замечал, как на осунувшемся лице государя сильно проступили скулы. Иоанн мужественно отстоял долгую службу, кою провел сам митрополит Антоний, но под конец Богдан Вельский и Дмитрий Годунов поддерживали его под руки. Затем устроен был пир для воевод и бояр. Симеон, все еще называясь царем, сидел во главе застолья и по наказу Иоанна жаловал участников похода и благодарил за службу. В это время сам Иоанн в беспамятстве лежал в темных покоях, смежив очи. Лекари суетились над ним, решили пустить кровь. Вельский, ни на шаг не отходивший от государя, наблюдал, как в серебряное блюдо из разреза на руке Иоанна медленно стекала черная и густая, как смола, кровь.

— Никого к нему не пускать! — приказал Вельский стражникам и велел выставить усиленный караул у покоев государя.

Иоанн не дал придворным и подумать о том, что он тяжело болен — уже на следующий день созвана была дума, куда прибыло и высшее духовенство. Симеона здесь не было. Сам государь, разодетый в золотые одежды, возвышался на троне. Бояре, взирая на него, понимающе кивали друг другу — вот и окончилось "царствие" Симеоново.

— В сие тяжелое для державы время вынужден я вновь принять власть в руки свои! — молвил Иоанн твердо, а сам видел, как плывет и качается перед глазами ярко освещенная палата. Пот градом тек из-под шапки, пальцы, дрожа от бессилия, все крепче сжимали резные подлокотники трона.

И дальше кланялись бояре. Славя государя, звонили колокола по всей Москве, была проведена служба, где присутствовали все придворные и семья Иоанна.

Симеона здесь не было, он уже покинул Москву. За день до того Борис Годунов лично принес ему приказ государев — оставить столицу и уезжать в Тверь, где получил он удел. Пышный двор Симеонов, разом потускнев, незаметно уезжал, исчезнув так же внезапно, как и появился тут однажды.

Кончилось двоецарствие. Пришла пора решительных мер.

Для начала Иоанн решил вопрос с церковными землями — митрополит и высшее духовенство настойчиво просили отменить "указы Симеона" и вернуть обителям их вотчины. Царь обещал исполнить сию просьбу и рассылал грамоты по монастырям, где сообщалось, что отобранные "прежним царем" земли возвращаются их владельцам, значительно урезанные.

Вскоре прибыли и послы короля Стефана. Кланяясь сидящему на троне Иоанну, они сообщали, что Баторий стал полноправным правителем Речи Посполитой, что он считает Иоанна своим братом и желает обсудить положение меж двумя державами. Что-то недоброе сверкнуло в глазах государя, двинулась нижняя челюсть. Бояре, сидящие по лавкам, безмолвно переглянулись.

— Верно ли мне доложили, что Стефан взял в жены Анну, сестру покойного короля Сигизмунда? — вопросил Иоанн, пристально глядя на говорившего до этого посла — низкорослого, с длинными усами на дряблом лице. Заметно было его изумление — не ожидал, что в Москве так скоро прознают об этом.

— То верно, — ответил посол и потупил взор, не выдержав взгляда царя. Среди бояр потек шелест тихих разговоров. Многие считали эти слухи ложью — Анна к тому времени была уже старухой, причем бездетной. Видимо, так Стефан решил доказать свое право на польскую корону!

Без объяснений царь покинул палату, задрав бороду и тяжёло опираясь на посох. Послы переглядывались, ждали объяснений, ибо их должны были позвать к царскому столу, а этого не происходило. Оскорбленные, они покинули палату вслед за боярами.

На следующий день послы и ближние бояре государевы провели бесполезные, долгие, пустые переговоры. Иоанна посланники Стефана уже не увидели.

— Государь наш не может именовать вашего "братом", ибо он, князь Семиградский, ровня князьям Трубецким, Мстиславским и иным, а те служат государю. И женитьбой своей на сестре покойного Сигизмунда он никак не доказывает свое право именоваться королем Речи Посполитой, ибо сестра-королева государству не отчич[12]! — заявляли сидевшие по лавкам бояре.

— Кто же, по мнению вашего государя, имеет право на корону? — вопрошали послы.

— Государь ваш по одному колену был нашему братией[13], — со всей серьезностью отвечали бояре. — И так как того роду не осталось, потому королевство Польша и Великое княжество Литовское — вотчины нашего государя. И потому, ежели король ваш хочет, дабы наш государь мирно отказался от своих законных прав, пущай он уступит части Смоленской и Полоцкой земли, что до завоевания нашего находятся в землях ваших.

Послы еще пытались уговорить бояр повлиять на Иоанна, но безуспешно. Было ясно — Стефан пытался оттянуть неизбежное столкновение с московитами до тех пор, пока он окончательно не упрочит свою власть.

Иоанн же, до того старавшийся избегать развития конфликта с Польшей, теперь был настроен решительно. Он знал, что император Максимилиан отправил к нему гонца с грамотой — видимо, настроен бороться со Стефаном! И гонец прибыл скоро и привез грамоту, кою чли перед государем и всей думой — император обещал в скором времени прислать послов для заключения союза в борьбе против Стефана, узурпировавшего корону Речи Посполитой, и весть сию встретили с великим ликованием…

Но никто не знал, что в тот самый миг, когда чли эту грамоту, император Максимилиан уже скончался после долгой борьбы с тяжелой болезнью. Вместе с ним еще до своего рождения погиб союз России и Священной Римской империи.

Новый император, молодой Рудольф, заверял позже царя в своей грамоте, что готов следовать планам отца и бороться против общих врагов. Но Иоанн мало верил ему и оказался прав. Советники молодого императора не дали ему вмешаться в борьбу России и Польши, более того, вскоре к Стефану были отправлены германские послы — имперская знать решила наладить отношения с Речью Посполитой.

Россия, как и ранее, оставалась один на один со своими многочисленными врагами.

* * *

В январе люд праздновал Святки. Вопреки болезням, смертям, разорениям и обнищанию русский народ продолжал чтить древние традиции и гулял, как в последний раз. Ряженный во всякую нечисть люд ходил по домам, веселил хозяев песнями и танцами, получая за это съестные подарки. Затаив дыхание, молодые девушки при свечах гадали на суженого.

В это долгожданное для всех время все были равны меж собой — и боярские семьи, и посадские, ибо под личинами не разобрать, кто есть кто, и обнимались друг с другом, пели песни, баб хватали в охапку и падали с ними в снег, резвясь. Иные бесстыдно доходили до греха — сегодня можно! Не зря именно в эту ночь вся нечисть выходит на улицы, и строгие обеты православного люда словно теряют свою силу.

И, по обычаю, ночью с пустынных заснеженных холмов спускали горящие колеса, силясь помочь долгожданному солнцу этим самым победить вездесущую тьму и привести за собою весну и счастье. Уносящиеся в темень охваченные пламенем колеса провожали свистом и радостными криками: "Колесо с горы катись — весной красной к нам вернись!" Дальше будет лучше, даст Бог, а сегодня — гуляем!

С улыбкой Иван Шереметев Меньшой наблюдал в Новгороде сие празднество, слушая отовсюду доносящиеся звуки озорного свиста, бабских веселых вскриков, песен, перезвона колокольчиков запряженных в сани троек. Вспоминал сейчас воевода свою юность, своих покойных ныне старших братьев, как весело гулял с ними в сию пору. И сам ходил ряженый (из-за того, что был крупным и широким, по обыкновению, надевал личину медведя, даже рычать научился подобно лесному зверю, ох и визга от баб было!), и плясал, и пел песни, и девиц утаскивал в укромные и темные места! Ушло всё, растаяло. Вспоминая давно ушедших братьев, уже растворившихся в памяти с годами, он помрачнел, сдвинул брови под низко надетой лисьей шапкой. Ворчал и едущий рядом с его конем младший брат Федор:

— Гуляют всюду, а нам помирать ехать!

…Под Новгородом собиралось войско для очередного похода на занятый шведами Ревель[14]. И в лагере, куда они прибыли вскоре, нет песен, плясок, бабьего смеха. Здесь огни, лязг железа, ржание коней, бесстрастные переговоры ратников, тревожное ожидание скорой битвы…

В шатре главного воеводы, молодого князя Федора Ивановича Мстиславского, проходил военный совет. Юноша недавно вернулся из победоносного похода на Венден, в котором участвовал под началом своего великого отца. Теперь же рядом нет матерого родителя, учившего его военному ремеслу прямо на поле боя. Здесь он — главный воевода, вынужденный быть им по праву своего происхождения. И он сидит во главе общего стола, на коем расстелена карта, безбородый, с породистым, аккуратным и правильным лицом, с надменным взглядом светлых широко расставленных очей под русыми тонкими бровями.

— Молвят, после Вендена-то боярский сан получил, — завистливо шепнул на ухо брату Федор Шереметев, когда входили они в шатер. Оправив на плечах соболью шубу, молодой князь бегло взглянул на вошедших Шереметевых и отвел взор. Иван Шереметев Меньшой назначен вторым воеводой Большого полка, и с его приходом начался совет. Молодой князь Мстиславский молчит, внимательно слушает более опытных воевод, что сидят по обе стороны стола, пристально глядит им в очи. Говорят о путях, морозах, фуражировках, пушках, снарядах, теплых одеждах для ратников. Тут Василий и Иван Голицыны, герой битвы при Молодях Дмитрий Хворостинин, князья Хованский и Палецкий — все уже не раз испытанные в боях воеводы.

Вскоре выступили — в лютые морозы и стужу. Огнестрельный наряд вяз в снегу, из-за чего движение войска замедлялось. Ратники, облепленные снегом, шли с красными и опухшими от холода лицами. Воеводы, верхом въезжая на пригорки, кружились на лошадях, вглядывались в плотную пелену метущего снега.

— Вслепую идем, будь она неладна! — хрипло кричал сквозь завывания ветра Василий Голицын подъехавшему к нему Хворостинину. Они командовали Передовым полком.

— Ничего, идем верно. Поторопиться бы, — не разжимая перемерзших онемевших губ, отвечал Хворостинин и, развернув коня, окинул взором вереницу идущего в снегу войска. Конь его, едва не проваливаясь в снег по шею, тяжело двинулся вперед, закидывая голову и обнажая желтые зубы. Воевода подъехал к ратникам ближе, подбодрил их добрым словом и отъехал к замыкающим, приказал подтянуться.

Только через три недели в столь тяжелых условиях рать добралась до Ревеля, один из последних шведских бастионов в Ливонии. Мощные стены его черной зловещей тенью возвышались в снежной пелене. С залива жестоко дули морозные морские ветра, пробирающие до костей…

Иван Шереметев, изможденный тяжелой дорогой, весь облепленный снегом, злобно и пристально глядел на очертания крепостной стены. Вспоминал, что, когда получил от Иоанна приказ отправиться в этот поход, пообещал ему, что либо погибнет, либо возьмет город. Иному не бывать.

Разбивали лагерь, готовились к осаде. Пурга прекратилась, но снег продолжал крупно сыпать. Ратники копали рвы для стрелков, расчищали местность для установки пушек. Воеводы разъезжали всюду, торопили, раздавали приказы, проверяли работу. Съезжались, щурясь от ветра, издалека осматривали стены города.

Вновь военный совет в шатре Мстиславского. Вновь широкий стол, расстеленная карта и сидящие по обе стороны воеводы. Держал слово Иван Шереметев.

— Стало быть, войска у нас больше раз в пять. Но в городе набились озлобленные крестьяне из окрестных деревень, тоже взяли в руки оружие. И в пушках с порохом шведы не испытывают нужды. Но нам нельзя затягивать с осадой — фуражировку достать неоткуда, на многие версты отсюда снежная пустыня — все деревни сожжены, люди ушли в город…

— Нельзя нам бросаться на штурм. Ядрами превратят в пыль все наше войско, — молвил Василий Голицын. Лицо его до сих пор было красным от морозного ожога. Иван, его младший брат, сидел рядом, пил горячий сбитень и утробно кашлял, кутался в шубу — совсем простыл в дороге.

— Надо выманивать их из города и бить здесь. Бить пушками, не жалея снарядов, — отвечал Шереметев, встав со своего места. Мстиславский пристально глядел на него, слушая. — Ежели сумеем их ослабить, возьмем город!

Воеводы, переглянувшись, согласно кивнули.

Осада Ревеля началась с первого пушечного выстрела со стороны русского лагеря — двадцать седьмого января…

Оглушающая канонада пушечной стрельбы наконец прекратилась. Русские не жалели огненных ядер, и воеводы, рассматривая город, удивлялись, отчего до сих пор за стенами ни разу не вспыхнул пожар. Шведы отвечали прицельной стрельбой, в русском лагере ежедневные потери, много увечных. Страшны муки раненных снарядами фальконетов — им перебивает или отрывает конечности, они умирают медленно от потери крови, в страшных мучениях, и их невозможно спасти.

За днями тянутся недели. Недели бесконечной стрельбы и похорон умерших. Морозы крепчают. Шведы начали совершать дерзкие вылазки, но целью их было не убийство русских ратников, а уничтожение пушек.

Ивану Шереметеву то и дело докладывают о том, что после ночных стычек с врагом несколько пушек выходят из строя. Когда об этом стали докладывать чаще, он решил сам осмотреть орудия. Окруженный вооруженными слугами, он выехал к пушкарям.

Литые гиганты, припорошенные снегом, походили на укрытых саваном мертвецов. Пушкари почтительно расступались перед воеводой.

— Где ваш голова? — сурово сведя брови к переносице, вопрошал Шереметев. Никита Примаков-Ростовский, рослый пожилой дьяк с мясистым носом и маленькими бегающими глазками, вышел к воеводе, стянул с головы треух, поклонился. Но сказать дельного он ничего не смог, стал заикаться, говорить несвязное — видать, оробел при виде грозного Шереметева. Боярин стал гневаться еще больше, глаза так и вспыхнули, а голова молвил о недостаточной защите и стражи, что охраняют укрепления огнестрельного наряда.

— Дозволь мне молвить слово, Иван Васильевич! — послышалось за спиной растерянного головы. Вперед выступил сухощавый старик с рябым лицом. Смело уставившись в глаза воеводе, пушкарь принялся объяснять, что шведы во время ночных вылазок наловчились вбивать огромные гвозди в запальные отверстия пушек.

— Тут извлечь непросто! Без умелого литейщика лучше не лезть! — смахнув рукой в толстой перчатке с одного орудия припорошенный снег, пушкарь указал на один из таких гвоздей, наполовину вошедший в запальное отверстие. Шереметев подошел ближе, наклонился, поглядел со всех сторон, покряхтел, пожевал бороду. Поднялся, внимательно взглянул на пушкаря.

— Как звать тебя?

— Гаврилой звать. Мы с тобой, боярин, Казань вместе брали. Верно, и не помнишь меня? Как-то видались с тобою, — улыбнувшись, с надеждой произнес пушкарь. Шереметев, отведя взор, мотнул головой. Ему подвели коня. Тяжело усевшись верхом, он пообещал, что приставит больше стражи к огнестрельному наряду.

Ночью шведы вновь совершили вылазку, но столкнулись с укрепленной стражей, посланной Шереметевым, и отступили с потерями, ничего не добившись. Двух раненых удалось взять в плен, один, правда, скоро истек кровью и умер. Другого Шереметев велел привести в свой шатер.

Это был седоватый мужик с худым костистым лицом, со светлыми волосами и редкой бородой. Один глаз его заплыл от синяка, рука, залитая кровью, висела плетью. Он был раздет — на нем были лишь порты и рваная рубаха. Босые ноги посинели от холода, его трясло и он, согнувшись, уже готов был рухнуть ничком без памяти.

— Почему он голый? — спросил, нахмурившись, Шереметев, вглядываясь в бесстрастное и красное от мороза лицо пленника.

— Видать, наши ребята его и раздели, — отвечал ратник, приведший пленного.

— Оденьте его, живо! — раздраженно приказал воевода.

Тут же принесли плотный вотол и теплые онучи. Слуги боярина поднесли горячий сбитень. Мужик, испуганно озираясь, несмело принял чашу в здоровую руку и жадно, обжигая глотку, начал пить, захлебываясь и кашляя.

— Он швед? — спросил Шереметев.

— Эст вроде как! — ответил прибывший толмач, переминаясь с ноги на ногу — тоже, видать, продрог.

Шереметев сидел на небольшой скамье с накинутой на плечи шубой, ждал, пока пленник напьется. Когда слуга забрал опорожненную чашу, Шереметев, исподлобья глядя на пленного, спросил его об обстановке в городе. Толмач переводил слово в слово.

— В городе все встало против вас, — отвечал, запинаясь, пленник; речь его от мороза, усталости и потери крови была невнятной, медленной. — Никогда город не был так готов к осаде. Женщины и дети тушат пожары, следят за полетами ваших горящих ядер… Даже брусчатку убрали на улицах, дабы не летели осколки… Все мужчины с оружием в руках… Даже мальчишки…

— Ты сам воин? — спросил помрачневший воевода.

— Я рыбак…

…Утром Шереметева в свой шатер вызвал Федор Мстиславский.

— Как смел ты отпустить пленного без моего приказа? — говорил он с дрожащим от гнева подбородком. Он то и дело чесал свои пунцовые щеки, поросшие редкой бороденкой. Шереметев стоял перед ним, сложив на животе руки, глядел спокойно и устало — сам не спал всю ночь.

— Отпустил, ибо был больше не нужен. Все, что я мог у него узнать, — я узнал.

— Я здесь первый воевода! Я! — выкрикнул с визгом молодой князь. — Не имел ты права распоряжаться пленным по своему усмотрению!

Шереметев, стерпев это, опустил глаза, промолчал. Князь, отдышавшись, испил квасу, оттянул ворот атласного кафтана.

— Опять натопили здесь, словно в бане! — проворчал он, стиснув зубы. Истопник, дежуривший у наспех сложенной печки в шатре князя, втянул голову в плечи, притих. Мстиславский уперся руками в стол, опустил голову. Двинув желваками, молвил уже спокойно:

— Нужно идти на приступ. Нельзя более ждать…

— В одной из башен можно пробить брешь, кладка пострадала от наших ядер, пленный сие подтвердил. Сегодня вновь надобно обстрелять…

— Выполняйте. Ступай, Иван Васильевич, — не взглянув на воеводу, ответил молодой князь. Не сказав ни слова, Шереметев, развернувшись, тяжело зашагал прочь. Стражник отодвинул пред ним полы шатра, и воевода, наклонившись, вышел в ослепляющую белизну непроглядной метели.

Пока мело, воеводы успели собраться на военный совет, выслушали план Шереметева и согласились с ним.

Метель ушла, но снег продолжал медленно опадать. Белая пелена, утопившая лагерь и скрывшая до того из виду стены враждебного города, отступила. И вновь зазвучала оглушительная пушечная канонада. Тяжелыми раскатами и гулом отдавались выстрелы. Со стен били в ответ.

Потери среди русских пушкарей… Шереметев верхом на коне из-под рукавицы наблюдал за этой пальбой. Изредка видел, как вражеский снаряд попадал в орудие русских, и ствол, искореженный, подскакивал и отлетал в сторону, а несчастных пушкарей словно вырывало с того места и отбрасывало, будто тряпичных кукол.

Пальба прекратилась, дым, в коем утонула крепостная стена, понемногу рассеивался. Шереметев недвижно глядел на город, сведя у переносицы брови.

— Появилась брешь? — осведомился подъехавший к нему Федор Мстиславский.

Воевода указал вперед — возле одной из башен, почерневшей от копоти и едва не разрушенной ядрами, осыпалась часть стены.

— Здесь мы и войдем в город! — счастливо усмехнулся молодой князь. — Ну же, трубите наступление! Вперед!

Загудели сигнальные рожки, выше взмыли стяги. Воеводы, в надетых поверх панцирей шубах, стянув свои полки, разъезжали верхом вдоль выстроенных ратников, подбадривали словом, раздавали приказы.

Строем двинулась русская пехота, в совершенной тишине приближаясь к крепостной стене.

— Как тихо… — с подозрением произнес Федор Мстиславский, и едва он это сказал, с крепости ударили из всех орудий. Тут же верхушки стен, где чернели бойницы, заволокло дымом, а на поле творилось страшное — ломая строй, ратники сбивались в кучу, то останавливаясь, то двигаясь дальше, силясь спастись от сыплющихся градом на них свистящих снарядов. Большие ядра сметали людей целыми толпами, врезались в землю, обсыпая ошарашенных людей тяжелыми комьями земли. Снаряды фальконетов, что были размером с крупное яблоко, летели чаще и пробивали навылет, нанося страшные огромные раны, отрывали головы и конечности.

Наступление захлебнулось, войско, пятясь, отступало в страшной суматохе. Тащили раненых и падали сами, сраженные снарядами. Воеводы не решались примкнуть к ратникам из-за страшного обстрела, метались верхом туда и сюда, что-то бесполезно орали своим бойцам в этом страшном смешении звуков — грохоте выстрелов, тревожном реве рожков и людском отчаянном крике. Молодой князь Мстиславский, побледнев, со слезами на глазах смотрел на эту бойню, не в силах пошевелиться.

Иван Шереметев не стерпел. Соскочил с коня (жаль было губить животину), бросился к передовой, навстречу отступающим воинам. На ходу сбросил в снег шубу и шапку. Воеводы, опешив, замерли на местах, глядя ему вслед.

— Стоять! Куда? За мной! За мной! — кричал он сквозь грохот снарядов, размахивая руками. Хватая на ходу ратников и пихая их, перепуганных, вперед, где-то потерял слетевшие рукавицы. Уже миновал окопы, перелез через ров и схватил первого попавшегося ползущего прочь бойца.

— В строй! В строй! — до хрипоты крикнул воевода ему в самое ухо, поднял и толкнул перед собой. Рядом рухнул стрелец с размозженной головой, боярина с ног до головы обрызгало кровью.

— Что он делает? Верните его! — дрогнувшим голосом прокричал Мстиславский, к кому-то оборачиваясь назад. Но было поздно. На глазах всего войска сбитого снарядом Шереметева отбросило ко рву, и он безвольно скатился по насыпи вниз, оставшись недвижно лежать.

Трубили отступление. Наконец выстрелы смолкли. Теперь только крики раненых и испуганных до полусмерти людей разносились над полем боя, густо усеянном трупами. Молодой князь Мстиславский, видя впервые в жизни такую бойню, осознал наконец свою ошибку — он поторопился начать штурм. Шереметев был прав.

— Скорее! Найдите его! Принесите в лагерь! — приказывал он, расхаживая по лагерю, взъерошенный, разом как-то осунувшийся. Наконец увидел, как в попоне четверо ратников несли к лагерю тело Шереметева. Пронесли быстро мимо князя, он успел лишь заметить там задранную кверху бороду да уложенные на груди окровавленные руки, которые била крупная дрожь. Молодой князь в ужасе оглянулся, замечая, как раненый обильно пятнает за собой снег кровью, и на ватных ногах двинулся по кровавому следу.

Воеводу внесли в шатер, уложили, лекари тут же начали хлопотать вокруг его раздробленных ног. Бледный, Шереметев глядел вверх совершенно бесстрастно, словно не чувствовал боли, и молвил тихо:

— Много раненых… Среди ратников… Им помогите…

Брат его, Федор, примчавшийся тут же, остолбенел было, затем бросился к Ивану, не выдержал, дал волю слезам. Ему Иван Васильевич, разлепив окровавленные уста, прошептал:

— На все воля Божья…

Это были его последние слова. Раненый, в редкие минуты приходя в сознание, стонал от боли, затем бредил, обливаясь потом. Два дня несчастный мучился, и ранним утром десятого февраля смерть наконец проявила к нему милосердие…

Войско, приспустив стяги, провожало тело погибшего воеводы в Москву. Вместе с ним уезжал целый поезд саней, груженных мертвыми телами. Все они были покрыты рогожами, вотолами, каким-то тряпьем, ибо вид многих, изуродованных снарядами, был страшен. Под метущим снегом в тишине уезжал скорбный поезд.

Федор Мстиславский, бледный и мрачный, наблюдал, как телеги, уезжая, растворяются в белой мгле. Утерев выступившие слезы, молодой князь взглянул в противоположную сторону, туда, где стояли стены Ревеля, все такие же грозные и неприступные.

И вновь гремели орудия, вновь кричат и стонут раненые — очередной штурм провалился. Дух войска после гибели Ивана Шереметева пал, и уныние это распространялось среди ратников быстрее чумы. Вскоре все больше людей болели от бесконечного холода.

Федор Мстиславский уже не хотел ничего решать и доверил судьбу войска остальным, более опытным воеводам. Большинство из них настаивало на новом штурме, лишь князья Хованский и Хворостинин были против, предлагали отступить, дабы сохранить больше человеческих жизней. Но их не послушали.

Еще один штурм так же захлебнулся в крови русских ратников. Боевой дух падал все стремительнее, мертвых от болезней, снарядов и ночных вылазок шведов было все больше.

Через месяц русское войско отступило от стен Ревеля.

Глава 8

Июль 1577 года. Замок Вольмар[15], Ливония

О прибытии в Вольмар московского воеводы доложили ночью, когда Александр Иванович Полубенский, видный литовский военачальник и князь, мирно спал в своей постели. Весть эта его очень насторожила, и он, скоро собравшись, предусмотрительно надел под кафтан кольчугу, взял с собой стражников. Лишний раз с довольством заметил, как они вытягиваются перед ним, замирая — не все могут выдержать тяжелый взгляд бывалого полководца.

Шли темными холодными коридорами. Тяжелые шаги их отдавались гулким эхом в высоких сводах переходов.

— Где он? — осведомился князь у идущего рядом командира стражи, не оборачиваясь к нему.

— Отказывается заходить в замок, ждет во дворе.

— Ратники на местах? К бою готовы? — деловито и грозно спросил он вновь.

— Готовы, ждут только вашего приказа! — с готовностью бойко отвечал командир.

Князь зябко поежился, подавил зевоту, повел плечом. Вероятно, от приезда московского воеводы не стоило ожидать ничего хорошего. Год назад по приказу короля Стефана Полубенский совершил опустошительный рейд на владения московитов в Ливонии, пограбил и пожег деревни, побил крестьян, разбил мелкие московские отряды. Теперь же ему было приказано защищать Ливонию от грядущего вторжения московитов — о неизбежности войны знали все. Неужели прибывший воевода пришел о чем-то оповестить? Или, быть может, хочет услужить врагам своего царя?

Тимофей Романович Трубецкой ждал во дворе замка, облаченный в панцирь, верхом на боевом коне, окруженный отрядом таких же закованных в броню всадников. Полубенский вышел и остановился, не спускаясь к ним. Стражники плотной стеной встали за его спиной. Двор зловеще освещался огнями факелов, ратники на стенах и у ворот застыли, готовые к бою. Никто не пророют ни слова, не было никаких приветственных речей — все молча, с явным презрением, ждали.

— От государя нашего, царя и великого князя Иоанна Васильевича, тебе, старосте вольмарскому, грамота! — Трубецкой вынул из-за пояса грамоту, скрепленную крупной красной печатью, и протянул, не собираясь, видимо, слезать с коня. Полубенский дернул уголками рта, оценив столь неуважительный выпад со стороны царского посланника. Не привык видный и грозный литовский военачальник, истрепанный в многочисленных боях с московитами, шведами и татарами, к такому обращению. Положив руку на рукоять прицепленной к поясу сабли, он кивнул стражнику, и тот подбежал к Трубецкому, принял грамоту. После того московиты, развернув коней, направились к воротам. Полубенский, огладив свои висячие, похожие на подкову длинные усы, с прищуром глядел им вслед. Была мысль закрыть перед ними ворота и всех перебить, до одного, но не хотелось учинять прямо здесь бойню, к тому же бессмысленную.

Когда московские ратники покинули замок, Полубенский, наконец принял грамоту, мельком взглянув на царскую печать, изображающую двуглавого орла. Уже предчувствуя недоброе, он дал командиру стражи последние наставления и направился в свои покои.

Там, даже не теряя времени на переодевание, он уселся за письменный стол, на котором уже горели зажженные слугами свечи, сломал печать и развернул грамоту. Подпись к посланию гласила:

"Почтенному дворянину Великого княжества Литовского, князю Александру Ивановичу Полубенскому, дудке, вицерегенту бродячей Литовской земли и разогнанного Ливонского рыцарства, старосте Вольмерскому, шуту".

Волна гнева тут же прошла по нутру. Возмущенно сопя, князь принялся читать. Поначалу не понимал, что несет в себе это послание — царь будто пересказывал Ветхий Завет.

"Трехсолнечного Божества благоволением, и благословением, и волею — как говорит избранный Божий сосуд апостол Павел: "Мы знаем, что в мире не один идол, но нет другого Бога, кроме единого, ибо хотя и есть так называемые боги или на небе, или на земле, но у нас один Бог-Отец, и один Господь Иисус Христос, и один Дух Святой…" Когда сказал Бог: "да будет свет " — стал свет, и совершилось иное творение тварей как наверху на небесах, так и внизу на земле, и в преисподней…"

Затем через библейских царей, римских цезарей Иоанн подошел к созданию Руси и вывел родословную предков своих к самому императору Августу — видимо, чтобы знал литовец, кто соизволил говорить с ним. Полубенский близоруко щурился, подносил бумагу ближе к глазам, поглаживал свои длинные усы.

"Этого тричисленного божества, Отца, Сына и Святого Духа милостию, властью и волей покровительствуемые, охраняемые, защищаемые и укрепляемые, мы удержали скипетр Российского царства; мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси… оповещаем думного дворянина Княжества Литовского, князя Александра Ивановича Полубенского, дудку, пищалку, самару, разладу, нефиря (все это — дудкино племя![16]), о нашем царском повелении.

А наставление наше царское таково. Ливонская земля с незапамятных времен — наша вотчина: от великого князя Ярослава, сына великого Владимира, который завоевал Чудскую землю и поставил в ней город, названный по его имени Юрьевом, а по-немецки Дерптом, а затем от великого государя Александра Невского; Ливонская земля давно уже обязалась платить дань, и они неоднократно присылали бить челом прадеду нашему, великому государю и царю Василию, и деду нашему, великому государю Ивану, и отцу нашему, блаженной памяти государю и царю всея Руси Василию, о своих винах и нуждах и о мире с их вотчинами — с Великим Новгородом и Псковом — и обязались не присоединяться к Литовскому государю.

И к нашему царскому величеству также неоднократно присылали бить челом своих послов и обязались платить дань по-старому, но потам всего этого не исполнили, и за это на них наш меч, гнев и огонь ходит. И как-то раз дошло до слуха нашего, что люди безвластного государства Литовского, преступив Божье повеление, не позволяющее никому вступать в чужие владения, вступили в нашу вотчину, в Ливонскую землю, и тебя сделали там гетманом. И ты совершил многие недостойные дела: не имея воинской доблести, обманом взял Изборск, пригород нашей вотчины Пскова, где, будучи отступником от христианства, надругался над Божьими церквами и иконами. Но милость Бога и Пречистой Богородицы и молитвы всех его святых и сила икон посрамили вас, иконоборцев, а нашу древнюю вотчину нам возвратили…

А пишешь, что ты — Палемонова рода, так ведь ты — полоумова рода, потому что завладел государством, а удержать его под своей властью не сумел, сам попал в холопы к чужому роду. А что ты называешься вице-регентом земли Ливонской, правителем рыцарства вольного, так это рыцарство бродячее, разбрелось оно по многим землям, а не вольное. А ты вице-регент и правитель над висельниками: те, кто из Литвы от виселицы сбежал, — вот кто твои рыцари! А гетманство твое над кем? С тобой ни одного доброго человека из Литвы нет, а всё — мятежники, воры и разбойники. А владений у тебя — нет и десяти городков, где бы тебя слушали. Ревель у шведского короля, а Рига — отдельно, а Задвинье у — Кетлера. А кем тебе править? Где магистр, где маршал, где командоры, где советники и все воинство Ливонской земли? Всего у тебя — ничего!

А сейчас наше царское величество пришло обозревать свои вотчины — Великий Новгород, Псков и Ливонскую землю, и мы шлем тебе с милостивым покровительством наше царское повеление и достойные наставления: мы хотим на угодных нам условиях заключить мир, о котором ваш избранный государь Стефан Обатур пишет к нам и присылает своих послов, а ты бы не мешал заключению мира между нами и Стефаном Обатуром, не стремился к пролитию христианской крови и уехал бы со всеми людьми из нашей вотчины, Ливонской земли, а мы всему своему воинству приказали литовских людей не трогать. А если ты так не сделаешь и из Ливонской земли не уйдешь, тогда на тебя падет вина за кровопролитие и за судьбу литовских людей, которые окажутся в Ливонии. А мы не будем вести никаких военных действий с Литовской землей, пока послы от Обатура находятся у нас. А с этой грамотой мы послали к тебе своего воеводу — князя Тимофея Трубецкого, правнука великого князя Ольгерда, у которого твои предки Палемонова рода служили.

Писано в нашей вотчине, из двора нашей боярской державы в городе Пскове в 1577 году, девятого июля".

Замерев, тяжело дыша, глядел Полубенский на грамоту, возвращался к первым строкам, перечитывал, невольно сжимал от злости кулак. Естественно, уходить из Ливонии он не собирался, тем паче после такого ядовитого письма. Уязвленный, он вскоре писал приказы в окрестные замки, дабы были в боевой готовности, затем писал королю, просил помощи. И до самого утра началась великая суета в замке, рассылали вестовых, снаряжали ратных.

На рассвете князь только опомнился, усталость страшная навалилась на него тяжким грузом, и тогда только он осознал, что обречен. Понимал, что гарнизоны в замках слишком малочисленны, что против большого войска царя не выстоять и король явно не поспеет с помощью. Разбитый и разом осунувшийся, он так и сидел со скомканной в руках царской грамотой.

Надлежало отправить в Литву жену и дочь, которые жили здесь вместе с князем, пока занимал он должность вольмарского старосты. Так и не сомкнув глаз, князь переоделся и присоединился к ним за утренней трапезой. Софья Юрьевна Гольшанская, супруга князя, уже сидела за накрытым столом в большой палате. Княгиня, похожая на старую гордую гусыню с длинной морщинистой шеей, сетовала, гладя по головке любимую дочь:

— Этой ночью в замке было так шумно, я никак не могла уснуть! Боялась, что Богдану напугают! Что за страшная суета?

Девочка, еще совсем малышка, счастливо улыбаясь и втайне от матери кривляясь стоявшему в дверях стражнику, даже не подозревала о том бедствии, что ждало их всех, ежели сюда придет русский царь. У князя сжалось сердце, а княгиня не умолкала и теперь жаловалась на князя Андрея Курбского, мужа ее младшей сестры.

— И этот проклятый москаль заставил написать ее завещание, в котором лишал земель и наследства всех ее детей от предыдущих браков! Ну не подлец ли? Я знала, знала, что брак этот добром не окончится! Не зря по всей округе ходят о нем гадостные слухи! Какой гнилой человек! Александр, ты слышишь меня? Ты такой бледный! Что случилось? Ты сам не свой!

— Кое-что произошло этой ночью… Вам нужно уехать в Литву, в наше имение. Сегодня же, — исподлобья взглянув на жену, отвечал Полубенский. Он нехотя жевал мясо, не чувствуя его вкуса. Это известие княгиня встретила с таким же надменным видом, с каким и сидела до этого. Сжала тонкими пальцами белый платок, спрятала руки под столом.

— Скажи, Александр, как скоро я вновь смогу… мы сможем видеть тебя? — И вдруг голос ее дрогнул, задрожал подбородок.

— Ты же все знаешь, — пристально глядя на жену, отвечал князь. Впервые за очень долгое время он увидел в ее гордых глазах слезы — видимо, и она осознала всю опасность происходящего.

Тихо за столом, оба супруга больше не притрагивались к еде. Лишь их маленькая дочь Богдана нетерпеливо ерзала в кресле и, беззаботно улыбаясь, показывала язык неподвижно стоявшему в дверях стражнику.

* * *

Под строгим ликом Спаса, изображенным на полотнищах хоругвей, тринадцатого июля государево войско выступило из Пскова. Широко раскинулись полки, ощетинившись стальным лесом копий и бердышей.

В сумраке ненастья, чавкая грязью, брела конница. Накрапывал дождь. Михайло, покачиваясь в седле, мрачно оглядывался вокруг. Запустелая Ливония, истощенная многолетней войной, стояла у них на пути. Поросшие травой, брошенные или уничтоженные огнем деревни виднелись по сторонам. Фома ехал верхом чуть позади и неслышно шептал себе что-то под нос, видимо, тихонько молясь.

Как воодушевлен был Михайло, когда его приписали к Большому полку! Наконец, можно было оставить надоевшие ему хозяйственные дела в Бугровом и вечно хворую Анну, у которой вторая беременность отчего-то проходила в разы тяжелее первой. С каким трепетом он ожидал того, что сможет увидеть самого государя!

Михайло навсегда запомнил те радостные чувства, которые он испытал, когда вдалеке узрел Иоанна. Государь, окруженный многочисленной свитой, ехал верхом на черном великолепном жеребце, а подле него на сером коне скакал богато одетый безбородый юноша (как сказали, что это будущий государь — царевич Иван). В то мгновение, когда среди толпы ратных, задирая голову, Михайло пытался разглядеть Иоанна, ему казалось, что он готов ради царя пойти хоть на край света, готов до последнего биться за него и, ежели надо — погибнуть. Люди возле Михайлы падали на колени, кричали что-то, молились, плакали от счастья, и Михайло в одно мгновение даже уверовал в то, будто государь не обыкновенный человек, а едва ли не ангел во плоти, помазанник Божий…

А однажды Михайло сумел увидеть неподалеку от себя самого Ивана Петровича Шуйского, еще с битвы при Молодях ставшего известным и уважаемым воеводой. Теперь, молвят, он стоит во главе всей рати и руководит походом. Иван Петрович шел среди других ратных, высокий, стройный, подбористый, породистое благородное лицо его было суровым и сосредоточенным. Михайло даже не удержался, поприветствовал князя, и Иван Петрович, скользнув по нему беглым взором, кивнул, продолжая слушать своих помощников…

Так же трепетно на Ивана Петровича взглядывали два его младших родича — Василий и Андрей Ивановичи. Сыновья погибшего в сражении при Лоде Ивана Андреевича Шуйского в этом походе получили почетные места — они были назначены рындами при государе и царевиче, и это была великая честь для их рода.

Служба давалась им тяжко: приходилось в тугих белых кафтанах, с тяжелыми высокими шапками на головах и с золотыми увесистыми топорами подолгу стоять подле государя и его сына, и во время приемов, и во время воеводских собраний, и во время походных трапез.

Едва заметно переминаясь на гудевших от устали ногах, они глядели, как на военных советах, возвышаясь над головами других воевод, родич их, Иван Петрович Шуйский, докладывал о том, как двинется войско, какие города будут стоять у них на пути, куда следует направить передовой полк, дабы расчистить путь основному войску. С гордостью и восхищением Андрей и Василий взирали на Ивана Петровича, мечтая о том, что когда-нибудь и они смогут так же руководить войсками, доказывая государю свою верность не только усердной службой, но и ратными заслугами.

Когда наконец их отпускали на отдых, Андрей и Василий, ни слова не говоря друг другу, расходились каждый к своему шатру. Мальчишка Алексашка, слуга Андрея, уже заранее приготовил господину и ложе и чистую одежду, не забыл позаботиться о еде, и когда Андрей, валясь на кошмы в шатре, стонал от усталости, он умело стягивал с него сапоги, кафтан, помогал переодеться.

Уплетая похлебку и крупно кусая хлеб, Андрей исподлобья взглядывал на сидящего подле него слугу. Уже больше семи лет минули с того дня, как отец привез полуживого трехлетнего мальчика из разоренного опричниками Новгорода и отдал на воспитание своим холопам. Год назад Андрей взял его слугой к себе, и за все это время Алексашка, немногословный и тихий, стал для князя Андрея незаменимым человеком среди бесчисленного множества слуг, что окружали его.

— Сам-то ел? — вопросил Андрей. Алексашка, опустив глаза, отрицательно мотнул головой. Князь взял буханку хлеба, разломил на две части, одну отдал ему.

— Квасу себе налей! — велел он. Наблюдая за тем, как мальчик жадно ест, князь Андрей думал невольно об отце, что однажды спас этого мальчика от гибели. Порою хотелось спросить, помнит ли Алексашка что-либо о своем детстве, о своих родных. Он даже испытывал некую жалость к этому мальчишке, которого не особо приняли и княжеские холопы, что порой били его. Дети слуг не играли с ним и дразнили его "найденышем". Может, оттого Алексашка такой замкнутый и тихий?

Почему Андрей взял его к себе? Порой он и сам не мог ответить на этот вопрос. Возможно, отдавал дань памяти любимому отцу, дабы с Небес видел он, что не зря спас мальчонку когда-то. А возможно, и жалость к этому никому не нужному ребенку.

Но князь вопреки своим мыслям и чувствам строг с Алексашкой. Может порой на нем и выместить злобу. Однажды, когда за какую-то промашку Андрей дал мальчику пощечину, он оторопел от взгляда Алексашки, который тот, отскочив, устремлял на своего господина из-под насупленных бровей — это истинно был тяжелый волчий взгляд! И сейчас, глядя на него, князь пытался представить, кем вырастет этот волчонок и какую окажет ему услугу?

— Разбуди завтра, слышь? — велел Андрей, засыпая.

— Разбужу, — ломающимся голосом отвечал Алексашка, задувая свечу.

Поудобнее улегшись, князь приоткрыл глаз, ища своего слугу. Верный Алексашка недвижно сидел на том же месте, охраняя сон господина.

Тем временем впереди, опустошая все селения на своем пути, к замку Крейцбург[17] на Западной Двине шел четырехтысячный отряд Тимофея Романовича Трубецкого, того самого, кто доставил царское послание Полубенскому. Воевода, зная о ненависти местного люда к московитам, вдосталь отыгрался на них. Его ратники предавали огню и мечу все селения, попадавшиеся у него на пути. Не встречая сопротивления, князь очень скоро достиг указанного ему места, оставив после себя в окрестностях замков Нитау, Траков и Вольмара лишь трупы крестьян, изрубленные туши скота и пепел…

Впереди стоял замок Мариенгаузен[18]. Иоанн, облаченный в узкий черный тегиляй[19] с золотыми пуговицами и накинутый на плечи горностаевый опашень, въехав на курган, издалека разглядывал каменную старинную крепость. На голове Иоанна сверкал золотом и серебром островерхий шишак. Царь был верхом на вороном жеребце, поводья свободно лежали в его руке.

— Там немцы сидят, государь, — молвил подъехавший к нему Богдан Вельский. — Станут ли они за польского короля погибать?

Царь знал, что грамота о предложении сдаться уже была в крепости.

"Велено, дабы вы из государевой вотчины вышли вон, а город государю отворили", читал пожилой немец, командир гарнизона, и скорбно пересчитал в уме свои силы. Двадцать пять человек при восьми фальконетах. Он медлил с ответом, рыцарская гордость не позволяла сразу сдаться, но вскоре русские ядра, сотрясшие стены крепости, заставили его поступить более решительно. Город сдался без боя, гарнизону велено было убираться прочь — Иоанн великодушно не пожелал брать их в плен. Очистив Мариенгаузен от врагов, царь оставил здесь семьдесят ратников, несколько пушек и двинулся дальше.

Через неделю русское войско подошло к замку Люцину[20]. Здесь Иоанну долго ждать не пришлось — командованием замка была прислана делегация. Государевы бояре встретились с ними в широком шатре, в тени которого можно было спастись от палящего солнца и зноя.

— Гарнизон наш и командир Юрген фон-Ольденбаум служили когда-то королю Сигизмунду, а быть подданными Стефана мы не хотели и потому по сей день не присягнули ему, надеялись на вашего государя, ждали, что он возьмет нас под свою защиту, ибо Лифляндская вотчина исконно принадлежит ему, — молвили немецкие переговорщики. Закованные в броню бояре, сидя напротив, недоверчиво глядели на них. Никита Романович Захарьин отвечал немцам:

— Ежели все так, как вы говорите, отчего до сего дня, до прихода нашего государя, вы не присылали челобитчиков?

— Только лишь потому, что надеялись на государя, а иные ждали подмоги от германского императора, брата государя, а коли великий князь пришел сюда, то отдаем себя и город ему в руки. Посему все мы хотели бы просить государя принять нас к нему на службу.

Иоанн с упоением выслушал от дьяков о ходе переговоров и ответил:

— Велю отправить их в Москву, устроить деньгами и поместьями. Разберите тех, кто пригодится в стрельцы иль в пушкари — устройте жалованьем…

Ворота открылись, и русские ратники под стягами вступили в город. Стрельцы стремительно с пищалями наперевес растекались по городу, закованные в броню всадники заполнили узкие улочки. Жители с трепетом глядели из окон на грозных московитов, прятались в погребах, запирали дома. Но многие несмело вышли в город — хотели узреть легендарного властителя московитов.

Иоанн с наследником и свитой победителем въезжал на центральную площадь, где предстал перед ним командир гарнизона Юрген фон-Ольденбаум, пожилой подтянутый гладковыбритый немец. Холодно и бесстрастно глядя на Иоанна, он склонил перед ним голову. Следом за ним поклонились остальные защитники крепости.

Богдан Вельский, стоявший позади государя, дал знак, и два ратника, грубо схватив Ольденбаума под руки, потащили его и бросили на землю к ногам государева коня. Немецкие воины отворачивались, не в силах видеть унижение своего командира. Испуганно озираясь выпученными глазами, Ольденбаум попытался встать, но Вельский сказал ему:

— На колени перед великим государем!

Старику перевели, он повиновался, встал на колени, пусто и пристально глядя перед собой в никуда. Из стиснутой оскаленной челюсти с хрипом вырывалось частое дыхание.

— Верно ли я слышал, что в городе Резице[21], что недалеко отсюда, главою гарнизона является твой сын? — прозвучал над головой старика голос царя. Ольденбаум поднял глаза, взглянув жалобно на государя, черной тенью возвышающегося в седле из-за светящего за его спиной солнца.

— Это верно, великий государь, — ответил старик, уже приготовившись к самому худшему. Пот крупными каплями выступил на его лице.

Иоанн дал ему знак подняться, и Ольденбаум живо вскочил на ноги, но все равно горбился и не поднимал голову. Исподлобья взглянул в каменное лицо царя, мельком увидев лишь тяжелый нос, седеющую бороду и холодный взгляд видневшихся из-под шлема глаз.

— Вели кому-нибудь из своих людей ехать туда да прикажи сыну своему, дабы нашу отчину Резицу он отдал, как ты город Лужу очистил, дабы крови на себя не навлечь. Пусть повинуется твой сын и нашей ярости не возводит!

Ольденбаум, сломленный окончательно, закивал, обещая тотчас писать сыну. С тем его и отпустили.

Сын же его не рискнул противиться воле царя, и уже через три дня войско Иоанна заняло Режицу без единого выстрела. Немецкий гарнизон, устрашенный числом войска московитов, гурьбой отправился на службу к царю, и государь щедро жаловал их, теша свое высокомерие.

Так же через две недели сдался и большой город Динабург[22]. Обороной командовал польский воевода Соколинский. Поначалу, узнав о приближении московитов, он думал отсидеться и отбиваться по возможности, ибо от князя Полубенского поступил ясный приказ — стоять насмерть и ослаблять силы царя, дабы кровожадный московит не пошел с походом на Литву. Даже когда он увидел великое войско царя, он все еще, борясь со страхом, велел готовиться к обороне, но выстрелы русских пушек вскоре и его заставили передумать. Он послал двух немцев на переговоры, и те от имени Соколинского обещали сдать город, ежели царь не станет карать его защитников. Иоанн великодушно дал свое согласие и беспрепятственно занял Динабург.

Тем же вечером в замке захваченного города царь праздновал очередную бескровную победу богатым пиром, куда пригласили и сдавшихся ему противников. Царь с наследником восседали во главе стола, облаченные в легкие нарядные кафтаны. Защитники гарнизона, серые от позора и тоски, сидели за одним столом с московскими боярами, разодетыми в шитые золотом и серебром одежды, слушали их чинные разговоры, в коих мало что понимали, и вместе со всеми нехотя поднимали кубки, когда звучали здравницы непобедимому русскому государю. Иоанн был добр — он щедро жаловал командиров гарнизона вином, а после дарил им серебряные кубки и шубы. Едва удерживая в руках подарки, они кланялись государю, смиряясь со своим унижением.

— Государь, — молвил оказавшийся рядом Богдашка Вельский. Иоанн чуть наклонился к нему, слушая.

— В лагере беспорядки. Воеводы, молвят, не велели мирным жителям выезжать с их имуществом. Они там стоят толпой, вопят, воют, ратники их не пускают.

— Вели, дабы исполняли мой наказ и отпустили всех с их рухлядью! — с раздражением велел Иоанн, не терпевший своевольства среди своих подданных.

— Будет исполнено, великий государь, — молвил Богдашка и исчез.

Пир продолжался. Иоанн, выслушав очередную здравницу в свою честь, тяжело откинулся на спинку кресла и вновь изобразил на своем уставшем, изможденном лице великодушную улыбку победителя.

Глава 9

Полубенский как мог из Вольмара пытался управлять еще подвластными ему крепостями, всеми силами укрепляя их.

Здесь он узнавал о том, как московиты брали один город за другим. После Динабурга царь подступил к замку Лаудону и, несмотря на то что немногочисленный гарнизон его сдался добровольно, царь велел разграбить и разрушить замок. Уже через несколько дней войско подступило к Зессвегену. Командиром гарнизона там был Эрнест фон Миних, доблестный воин, закаленный в боях. Молвят, посланца, коего царь послал с предложением сдаться, Миних едва ли не собственноручно убил из пистолета. В его подчинении находились чуть больше двадцати воинов, но из окрестных деревень, разоренных татарскими отрядами Тимофея Трубецкого, сбежалось множество мирных жителей, обозленных на московитов. Видимо, Миних взял их под свое крыло и обещал защиту. Царь развернул войско, выставил пушки, обстрелял ими крепость, и вскоре первые перебежчики явились в лагерь московитов, докладывали о слабых местах в крепостной стене и о малочисленности защитников. Иоанн велел продолжать обстрел, и жители, испуганные русскими ядрами, сами открыли ворота, вопреки приказам Миниха.

Царь не простил им сопротивления. Миниха Иоанн велел казнить первым — говорят, его на части разорвали пущенные в разные стороны лошади. Его сподвижников посадили на кол, жителей же, что осмелились выступить против царя, нещадно вырезали. Мужчин, стариков и детей убивали на месте, женщин насиловали и затем резали. Оставив в очищенной от врагов крепости часть своего войска и несколько пушек, Иоанн двинулся дальше, разорив следом и уничтожив замки Шваненбург и Берсов.

Одновременно стало известно о наступлении на Вольмар полка герцога Магнуса[23].

В крепости и города, в коих еще стояли польские и немецкие гарнизоны, были подброшены послания Магнуса. Одно из таких уже было на столе Полубенского. Вот из-за этой грамоты, о которой успели узнать и местные жители, в Вендене с раннего утра началось восстание. Полубенский глазами скользил по строчкам:

"Подчинитесь моему войску… силы ваши малы… король вам не поможет… царь идет с грозным войском… Я, герцог… нахожусь в согласии с великим князем, действия мои одобряются германским императором… положитесь на мою помощь, ежели хотите жить… Покоритесь…".

А за окном уже слышались крики черни. Полубенский, сложив за спиной руки, глядел, как толпу еще пытаются сдержать его воины, а в них летят камни и грязь. Но прямых столкновений не было — старались обойтись без крови.

На следующий день Полубенский узнал, что и в других городах и замках начались выступления местных жителей против поляков. Уставшее от войны ливонское население гнало прочь и немцев, и литовцев, и поляков, дабы переметнуться на сторону сильнейшего — Полубенский это хорошо понимал. Еще он понимал, что Ходкевич, наместник Ливонии, ни за что не сунется защищать эти замки и крепости, ибо не сможет противостоять тем силам, что стоят за русским царем. Но чем занят король Стефан? Почему сосредоточился на борьбе с не покорившимся ему Данцигом, когда во владения государства, что находится под его защитой, врывается войско московитов, горят деревни, города и замки, льется кровь?

Командир вольмарского гарнизона вновь появился перед князем, доложил, что Магнус приближается, число недовольных растет, не хватит ни продовольствия, ни пороха. По-лубенский пристально взглянул в бледное лицо командира гарнизона, заметил, что тот уже несколько дней не брился и, видимо, мало спал.

— Не применяйте оружия. Это приказ! — сипло проговорил Полубенский и отвел глаза. — Я сам выйду к людям и сделаю, как они хотят. В этом крае, как и московиты, мы никому не нужны, и люди не будут нам верны. Проклятый край… Скоро мы все здесь погибнем…

Город уже не принадлежал ему. Вооружившись чем попало, жители уже на всех улицах кричали имя короля Магнуса, своего спасителя. Перед тем как выйти и дать арестовать себя, Полубенский сказал командиру гарнизона:

— Сейчас я сам выйду к гарнизону и объявлю о том, что мы сложим оружие и отдаем себя на милость Магнуса. Ты же найди человека, который сумеет подбросить эту грамоту самому царю.

Полубенский протянул командиру грамоту Магнуса. Тот принял свиток и недоуменно поглядел на князя.

— Возможно, царь не знает о своеволии Магнуса. И, возможно, это внесет раздор в их войско. Ну же! Иди! — выпучив глаза, выкрикнул Полубенский. Командир тут же исчез, и князь, перекрестившись, отцепил от пояса саблю и вышел к толпившейся у замка черни…

* * *

Когда герцог Магнус понял, что воззвание его к жителям Ливонии принесло свои плоды и слишком многие захотели отойти под его защиту, он уже не мог остановиться. В занимаемых им городах и крепостях ратники переходили на его сторону, чем пополняли его войско, столь необходимое для будущей борьбы с царем. Местные жители также вооружались и шли воевать под его знаменами, и герцог впервые за долгое время будто ощутил за спиной крылья…

Ливонский герцог Магнус со своей молодой женой Марией Владимировной[24], племянницей царя, жил в бедности, ибо разоренная Ливонская земля не приносила дохода. В столь суровое и опасное время ему едва удавалось содержать свое небольшое войско. Когда-то он хотел могущества, хотел славы и власти. А вместо этого он видит ныне лишь скрытые усмешки на лицах своих подданных…

Магнус презирал все, что было связано с московским властителем. Даже Мария Владимировна, на коей Иоанн женил его, была ему противна, а после того как она не смогла несколько раз выносить ребенка, герцог и вовсе отдалился от нее. Все, что ему было нужно — власть и богатства, ради этого он и женился на "московской принцессе", но взамен не получил пока ничего…

Когда он узнал, что государь послал за ним вооруженных ратников, Магнус с супругой и всем своим скудным двором зайцем петлял от замка к замку, позорно прячась от государевых людей — страшился, что Иоанн прознал о каких-либо грехах герцога и велел его схватить. Об этом Магнус даже не хотел вспоминать — настолько ужасными были те дни. И все же долго бегать он не смог. Когда его наконец настигли, то строго, без должной учтивости посланники Иоанна доложили, что царь ждет его в Пскове. Его доставили туда, словно преступника, — об этих унижениях Магнус тоже стремился забыть…

В Пскове Богдан Вельский встретил Магнуса и, не произнеся ни слова, жестом приказал следовать за ним. Переходами, переполненными стражей, он провел герцога в палату, где в креслах восседали государь и царевич Иван, Позади них с большими саадаками изваяниями стояли рынды — Магнус узнал их — это были юные сыновья покойного Ивана Андреевича Шуйского, Андрей и Василий. Царь, заметно постаревший, недвижно сидел в черной ферязи, лицо его было каменным, и страшные глаза его намертво впились в лицо герцога.

Не выдержав взгляда Иоанна, герцог упал на колени и начал говорить, что ничем не умалил свою верность государю, что он по-прежнему его раб и готов содеять все, что ни прикажет государь. Погодя, Иоанн позволил ему целовать свою руку, к коей герцог тут же поспешил приникнуть, и молвил:

— Призвал я тебя сообщить, что собираюсь идти войной на своих врагов, что засели на принадлежащих мне по праву землях в Ливонии, и тебе как слуге моему надлежит выступить вместе со мной. Посему жалую тебе земли, что севернее реки Гави[25] вместе с замком Венденом, что на другом берегу той реки. Отправляйся со своими людьми да возьми эти земли.

— С какими же я силами отправлюсь против поляков, великий государь? — вопрошал испуганно Магнус, не вставая с колен.

— Я вперед послал татарский отряд, уж доложили мне — нет в Ливонии польского войска, замки и города впусте. Ступай!

…И вот очередной город без боя раскрыл перед ним свои ворота. Герцог победителем въезжал в Венден, люд стоял толпой, приветствуя своего нового господина. Он был счастлив, ведь накануне того, как им занят был Венден, ему доложили, что Полубенский схвачен в Вольмаре и город ждет герцога, коему готов присягнуть.

— Где сам Полубенский? Он жив? — спросил Магнус двух своих ближайших помощников, немцев Томаса Анца и Гануса Берга, с улыбкой оглядывая рукоплещущую ему чернь.

— Нам доложили, что весь гарнизон Вольмара и князь брошены в подвал замка, содержатся там под стражей. Воль-мар наш!

Магнус кивнул с довольной улыбкой и, воздев правую руку, приветствовал мирных жителей. Затем добавил:

— Напишите туда, дабы с ними ничего не произошло. Это ценные пленники…

С хозяйским видом он вошел в замок, оглядел его мощные укрепления и, довольный собой, стал осматривать его изнутри. В Венден государь не велел ему вступать. Ровно как и в Кокенгаузен[26], куда он уже послал своих верных воинов — там тоже обещали без боя сдаться герцогу.

— Сегодня я отправлю царю грамоту. Доложу о наших успехах, — неспешно шагая по темным переходам замка, говорил своим помощникам Магнус. — Отправляйтесь в Кокенгаузен. Действуйте всюду от моего имени. Я приеду немного позже…

Магнус сидел за письменным столом, откинувшись в резном деревянном кресле, вздернув свой длинный нос к темному потолку. Написаны и отправлены грамоты необходимые, отъехали по его указанию Анц и Берг. Прибыл Генрих Бойс-манн, старый вояка, коего герцог поставил во главе гарнизона Вендена. Худой жилистый немец с костистым лицом струной вытягивался перед Магнусом, это герцогу очень нравилось.

— Много ли местных жителей захотели воевать вместе с нами? — деловито спросил Магнус, с удовольствием глядя на услужливую выправку Бойсманна.

— Не много, Ваша Светлость!

Улыбка пропала с лица Магнуса. Он хмуро еще раз оглядел Бойсманна с ног до головы и, отвернувшись, велел ему убираться. Когда они начнут называть его иначе? Он ведь король Ливонии! И к королю надобно обращаться "Ваше Величество"! Ничего, скоро запомнят!

…Через несколько дней он хотел выступать к Кокенгаузену, который, как он слышал, был успешно захвачен его людьми, и снова без боя. Такие легкие победы начали наскучивать герцогу. С неудовольствием вспомнил он крепость Роненбург, где сидел верный Полубенскому гарнизон, и он с боями заставил отступить людей Магнуса. Ничего! Ныне и они покорятся. Что ж, Вольмар, где сидит захваченный со своим гарнизоном Полубенский, тоже готов покориться Магнусу. После Кокенгаузена герцог выступит туда! И он уже представлял, как Полубенский, этот знаменитый литовский полководец, окажется у него в руках!

С удивлением услышал он о прибытии Анца и Берга к нему. Они ждали в приемной зале. Грязные от пыли, мокрые от бешеной скачки, они, сами не свои от пережитого ("Господи, да что же там произошло?"), смотрели на Магнуса и протягивали грамоту, скрепленную до ужаса знакомой красной печатью Иоанна…

Еще ничего не выслушав от молчавших слуг своих, Магнус трясущимися руками вскрыл грамоту, принялся читать:

"…В грамоте твоей писано, что сдались тебе города Кесь, Нитов, Чиствин, Тыржин, <…>. Во Пскове позволил я тебе занять Кесь да городки, что на той стороне реки Гави, иными городами тебе мы не поступались. Ежели мало тебе того, что дано, так убирайся в свою Эзельскую землю иль в Датскую за море. Нечего нам тебя и в Казань ссылать, уходи лучше за море, а землю Лифляндкую мы с Божьей волей сами очистим и убережем…".

— Государь подошел к Кокенгаузену, — молвил наконец Берг, — но ваши люди не открыли московитам ворота, желая доказать вам верность… Разгневался государь и силой взял город, вырезал всех твоих слуг и всех твоих ратников. Лишь нас оставил в живых, дабы мы привезли тебе эту грамоту…

Он перечитывал пропитанные гневом строки послания и уже начинал осознавать, что слишком далеко зашел, что сила и величие, казалось, завоеванные им в этот столь короткий срок — просто прах, и все это может быть уничтожено разом — так же, как уничтожен целый гарнизон, отправленный Магнусом в Кокенгаузен.

— Великий князь в нескольких днях пути от Вендена… Когда мы уезжали, он уже подступал к крепости Ленгвард… Там тоже твои люди, — добавил Берг, но голос его уже слабо звучал в голове Магнуса, словно лицо говорившему заткнули подушкой…

Магнус отпустил Анца и Берга, а сам со стиснутой в руке грамотой начал мерить шагами залу, затем, остановившись, крикнул толпившимся здесь свите, слугам и стражникам, также охваченным ужасом от услышанного:

— Пошли все вон! Оставьте меня! Вон!

Семеня, толпясь, они спешили покинуть своего господина. Когда в зале никого не осталось, Магнус завыл, словно от дикой боли и, закрыв лицо руками, закричал:

— Будь проклят тот день, когда я согласился служить этому демону! Будь ты проклят! Будь ты проклят!

А вести приходили печальные. По дороге к Вендену без боя сдался царю Ленгвард, устрашенный резней в Кокенгау-зене. Говорят, уже занят и Вольмар, где сидел пленником Полубенский. А мимо Вендена все шли и шли вереницами беженцы из окрестных деревень, спасаясь от карающей длани жестокого царя московитов, и Магнус, повесив свой длинный нос, с серым от тоски и мучений лицом, с крепостной стены провожал глазами эти протекающие мимо города толпы беглецов. Худые костлявые лошади тащили за собой скрипучие возы и телеги, в которых свалены были скудные пожитки, грязные босые дети и простоволосые бабы сидели на задках телег, безразличными взглядами скользили по стенам крепости и лицам ратников Магнуса, неспособным защитить их. Некоторые хотели укрыться в крепости, стражники пожимали плечами, говорили:

— Дело ваше! Только московит скоро придет!

Говорят, бабы пугают своих детей по ночам сказами о жестоком царе московитов, который пожирает людей. Но Магнус боялся его сильнее любого ребенка, ибо он отчетливо помнил взгляд Иоанна, помнил, как тот поступает с изменниками…

Порой Магнуса охватывал неистовый гнев. Герцог ненавидел Иоанна! О, как он ненавидел царя за те унижения, что ему пришлось пережить! Ненавидел из-за Марии, семью которой царь вырезал, хоть и приходился им родней… Может, стоит биться и погибнуть с честью? Пять тысяч воинов Магнуса против тридцати тысяч московитов. Какая славная была бы смерть!

Уже следующим утром со стены через бойницу Магнус наблюдал, как вокруг города рассредоточивается только что подошедшее войско московитов. Герцог надеялся, что царя здесь нет и тогда с воеводами можно будет договориться, оттянуть неизбежную гибель, но нет — показались и государевы стяги, и его многочисленная закованная в броню стража.

Придворные Магнуса попрятались по углам, лишь Генрих Бойсманн, все такой же прямой и невозмутимый, всюду ходил рядом, и в спокойствии этом была сила, за коей хотел укрыться сейчас измученный страхом Магнус.

— Если мы не откроем ворота, он всех перебьет, — молвил сдавленно герцог.

— Думаю, с этим не стоит торопиться, — отвечал Бойсманн, не отрывая пристального взгляда от растекающегося вокруг города войска. — Для начала нужно понять, чего он хочет. Отправляйтесь к нему, Ваша Светлость! Вы же его подданный.

— Будет хуже, если ворота не открыть, — замотал головой вмиг побледневший Магнус и посмотрел жалобно в глаза Бойсманну. Немец бесстрастно глядел на герцога, в колючем взгляде его читалось презрение, едва заметно двинулись желваки на скуластом лице.

— Тогда пошлите кого-нибудь, — сквозь зубы повелительно ответил Бойсманн. — Живее! У нас нет времени!

Герцог тут же послал в лагерь к государю двух парламентеров, опытных в переговорах мудрых мужей, убеленных сединами, но вскоре седоватые мудрецы вернулись ни с чем, да еще избитые и униженные. Они говорили, что их тут же схватили, как только они приблизились к лагерю, разорвали на них одежду и высекли кнутом.

— И велено было передать вам, Ваша Светлость, дабы вы сами вышли к своему повелителю, — дрожа от пережитого потрясения, докладывали парламентеры.

Магнус понимал, что иного пути нет, к тому же нельзя было показать всем своим подданным, что он трус! Конечно, он выйдет к государю, раскается в том, что нарушил условленный с Иоанном договор и, возможно, попросит помиловать хотя бы тех, кто верой и правдой служил Магнусу. Какой великий поступок! Наверное, они до конца дней будут помнить герцога, пожертвовавшего собой ради них! И, стиснув зубы, с гордо поднятой головой, Магнус велел подать парадную одежду и приготовить коня.

В сверкающих легких латах, в золоченом шлеме, напоминающем корону, выехал он к московитам в сопровождении пестро разодетой свиты. Лагерь русских, с их чадящими кострами, многолюдным шумом, звоном стали, бесчисленными стягами и хоругвями, казался Магнусу чем-то страшным, к нему оборачивались черные от пыли лица усталых ратников, глядели пристально, но он силился не видеть этого, опускал взор. Иоанн уже выехал герцогу навстречу. Царь, сидевший верхом на вороном жеребце, был облачен в черный тегиляй, золотом сверкал его остроконечный шлем. Конь, украшенный цветастой попоной, угрожающе звенел драгоценной сбруей. Натянув поводья, царь остановил его.

Все вокруг, казалось, замерло. Замолчал лагерь, замерла свита Магнуса. Иоанн истуканом возвышался в седле и ждал, пока герцог подъедет ближе. Магнус спешился, качнулся, но удержался на ногах, схватившись за луку седла, и неуверенным шагом направился к царю. Свита его осталась на месте. Герцог, во всем своем великолепном одеянии, упал на колени в пыль перед государевым конем. Он говорил несвязное, мешал русский и родной языки, все твердил о верности своей, запинался.

— Поднимись! — прервал его Иоанн. Замолчав, Магнус вскинул голову, поднялся и все глядел на государя, надеясь, что тот допустит его к своей руке. Но царь не допускал и безмолвно ждал чего-то.

— Город твой, великий государь, — молвил Магнус, указывая на открытые ворота. — Вверяю его тебе, как и наши жизни.

Улыбка чуть тронула губы Иоанна. Он жестом подозвал конюшего, дождался, пока тот возьмет царского коня под уздцы, и спешился. Тут же рядом оказалась пешая стража, появились рынды. Царь подозвал Магнуса ближе и медленно снял перчатку с правой руки — видать, решил-таки допустить подданного к своей руке.

Едва Магнус, уже уверившийся в свое спасение, сделал шаг, пушечный выстрел со стороны крепости разорвал тишину, и ядро с гулким свистом пролетело над русским войском, аккурат там, где со своей свитой стоял Иоанн. Многие из свиты бросились на землю, укрывая головы руками. Царь же, не кланявшийся ядрам, стоял, недоуменно озираясь. Дрогнуло и всполошилось все войско, словно огромный потревоженный муравейник. Магнус же стоял, еще не понимая, что произошло, и почему за его спиной с грохотом закрывались ворота.

— Сучий сын! — взревел царь, впив свой наливающийся кровью взгляд в герцога. Магнус, бормоча что-то, бросился к нему, но Иоанн двинул ему кулаком прямо в нос, и герцог, закрывая руками окровавленное лицо, упал к его ногам. Перешагнув через него, царь снова влез в седло. Магнуса же подняли двое ратников, поволокли в сторону. Тщетно свита его пыталась укрыться в крепости, их уже хватали, избивали и грабили.

Магнуса привели в какую-то полуразваленную избу и заперли там. Еще не ведая о своей судьбе и не понимая, кто осмелился выстрелить со стены по русскому лагерю, он еще несколько дней слушал непрерывную пушечную канонаду.

Спал на соломе, ел объедки с царского стола, молился и плакал от унижения и бессилия.

Оказалось, начальник гарнизона Генрих Бойсманн и воины Магнуса, прослышав о жестокостях московитов и зверствах царя, без ведома герцога решили не сдавать Иоанну город. Но не смогли дать отпор, погубили этим и себя, и всех жителей. Когда Бойсманн и оставшиеся его соратники осознали бесполезность борьбы, они заперлись в замке и взорвали его, дабы не попасть в руки московитов. Оставшийся без защиты город и его окрестности были разграблены, жители вырезаны.

Именно эту картину наблюдал Магнус, когда по приказу царя уезжал в свой Оберпален, где ему велено было находиться без выезда. С ним уходила ограбленная свита — те немногие, кто не был убит в русском лагере в эти страшные дни. Над Венденом стояло красное зарево, густой черный дым клубился над развалинами уничтоженного замка. Ворота были открыты, и всюду, всюду были московиты, уже занявшие город. Деревни стояли пустые и выжженные. Трупы в большом числе валялись неубранными. И Магнус, воочию узрев ад, с которым пришел Иоанн на Ливонскую землю, спешил убежать отсюда, дабы забыть и не видеть все это.

А царь шел дальше. Вскоре ему без боя покорились крепости Трикатен[27] и Роненбург.

* * *

Тем временем отряд под руководством Богдана Вельского подошел к Ашерадену[28]. Гарнизон отказался открыть ворота, и тут же решено было взять город силой — торопились исполнить государев приказ. Бестолковый воевода, Вельский разом бросил на город все силы, и многие были ранены и убиты — по русским били из пушек и ружей, лили со стен кипяток и смолу. Гарнизону, видимо, помогали местные жители, укрывшиеся в крепости — их, вооруженных чем попало и одетых кое-как, было хорошо видно на вершине стены. Стрельцы убивали их меткими пищальными выстрелами.

Михайло тоже был здесь, в числе конного отряда он влетел в разбитые ворота, когда пехота уже вошла в город. Остановив разгоряченного коня, оглянулся, не понимая, против кого биться. Тела защитников, убитых и раненых, валялись под стенами и на дорогах. Конь Михайло, безжалостно топча их, скакал вдоль опустевших узких улочек. По торжественным ревам рожков и ликованию наполнивших город русских ратников стало понятно, что Ашераден взят.

Далее дозволено было грабить. Михайло, как и все, врывался в дома, угрожал оружием, брал чужое добро без малейшего колебания. Война есть война! Одна баба-ливонка, рано состарившаяся, все кричала на него, когда Михайло набивал свой мешок ее скудной утварью. В углу жались ее зареванные детишки. Устав слушать брань на незнакомом языке, Михайло наотмашь ударил бабу по лицу, и та, отлетев к стене, разом замолкла, стояла, размазывая кровь, ждала, пока непрошеный гость покинет ее дом.

В других домах Михайло видел, как баб насилуют, выстраиваясь в очереди, но сам не стал, хоть и истомился в походе по женской ласке.

Богдан Вельский, задрав бороду, победителем въезжал в город. Не слезая с коня, велел привести к нему командира гарнизона. Каспар Мюнлер, бывалый воин, пожилой, но все еще высокий и крепкий муж, предстал перед ним. Он был ранен в ногу и едва стоял, бесстрашно глядя на возвышавшегося в седле московита.

— Решил дать отпор государю? Ты либо смел, либо глуп! И тебя будет ждать заслуженная кара! — с довольством молвил Вельский. Тут же, при нем, Мюнлера раздели, поставили перед ним на колени.

— Всыпьте ему в назидание! — велел Вельский толпившимся позади пленного ратникам. Немец холодно и бесстрашно глядел на него, а когда секли его по оголенной спине, лишь скалился и жмурился, не издав ни звука. Когда должен был последовать двенадцатый удар, Вельский остановил избиение.

— Узнайте у него, будет ли он служить нашему государю! Скажите, что государь наш милостив, — сказал он толмачам. В ответ Мюнлер, все так же холодно глядя на него, плюнул в царского любимца. Слюна его ниткой свисла с великолепной попоны коня Вельского. Усмехнувшись, он указал нагайкой на вершину стены:

— Пусть тогда улетит отсюда, если сможет!

Михайло в числе ратников, что стояли здесь, видел, как Мюнлера увели наверх двое стрельцов, а затем тело его тяжелым мешком упало с верхушки городской стены. Он думал, что немец умер, пока тот не зашевелился и не закашлял, давясь кровью. Кто-то дернулся добить его, но Вельский рявкнул:

— Не сметь! Сам подохнет!

Мюнлер "подох" нескоро, когда на занятый русскими войсками Ашераден неторопливо опустилась теплая летняя ночь.

* * *

"…Муж храбрый, высокомудрый и почтенный, достоин ты быть первым среди своего рода и начальствовать! Издавна ведь я слышал о доблести твоей, и дивился ей, и хвалил тебя, и стремился показать тебе мою любовь и милость во многих и различных случаях. Мне не пришлось сделать это, когда ты во время отсутствия короля писал к нам через Ливонскую землю, ныне же по благоволению божьему пришло то время, о котором говорил апостол Павел: "Во время благоприятное послушал тебя, в день спасения помог тебе: вот ныне время благоприятное, ныне день спасения, и никакого нигде нет препятствия поэтому и пишу тебе.

Божьей милостью с крестоносной хоругвью ходили мы очищать и оберегать свою вотчину и ныне с помощью всемогущей божьей десницы и силою животворящего креста вся вотчина, Ливонская земля, оказалась под нашей властью. А ты назывался гетманом Ливонской земли, а теперь ты этого лишился; так ты бы, муж благоразумный и храбрый, этому не удивлялся, ибо Бог дает власть тому, каму хочет. А это ведь было звание, достойное государя, и тебе то не подобало (ты из рода великих панов, и поэтому мы, чтобы доставить тебе удовольствие, называем тебя графом, хотя это также тебе не подобает). А убытка ты здесь никакого не понес, потому что было у тебя только название, и огорчаться тебе из-за этого не стоит, ибо название — вещь мимолетная, а не постоянная. Слышал я о твоем благоразумии и храбрости во время сражения под Улой[29] и восхищался, как ты доблестно там действовал; а вот в Ливонскую землю вступил ты напрасно. И поэтому обращаюсь к твоему благоразумию; ибо сказано: "Покажи премудрому его вину — и мудрее станет, объясни праведному — и сумеет постигнуть". Вот почему тебе, премудрому человеку, не должно из-за этого смущаться и, отказавшись от смущения, следует озаботиться об установлении мира между христианами. И указали бы вы государю вашему Стефану, королю польскому, чтобы он не воевал с нашей вотчиной, Ливонской землей, и ничем ее не задевал. А нехороша пословица: "отними у того, у кого уже отнято", — из-за нее-то и происходит зло. Будь и ты в добром здравии, а вотчине нашей, Ливонской земле, никакого вреда не причиняй.

А больше вам не следует говорить те слова, которые вы говорили в Полоцке: что там не наша земля, где ноги нашего коня не стояли: ведь теперь в нашей вотчине, Ливонской земле, во многих областях нет такого места, где бы не только ноги нашего коня, но и наши ноги не были, нет и такой воды в водах и озерах, которой бы мы не пили, но все это по Божьей воле оказалось под ногами наших коней и под нашим господством. Также вам не следует говорить, что мы вопреки перемирию вступили в Ливонскую землю, ибо слова эти лживы. Никогда мы не говорили о мире с Ливонской землей, а Литовской земли мы в нынешнем своем походе ничем не задели и не оскорбили. И ты бы сам говорил своему государю, а также братии своей, панам вашей рады, чтобы ваш государь незамедлительно слал к нам своих послов, а мы хотим достойным образом заключить с ним мир и установить дружеские отношения. А он бы нас за это отблагодарил, ибо без такой благодарности братство между нами установиться не может.

Писано в нашей вотчине, в Ливонской земле, в городе Вольмаре, в 7086 году, 12 сентября, на 43-й год нашего государства, на 31-й год нашего Российского царства, 25-й год — Казанского, 24-й год — Астраханского".

Выслушав написанное, Иоанн удоволенно кивнул. Так он окончил послание гетману Ходкевичу, наместнику Ливонии, находясь уже в Вольмаре, где окончился его победоносный поход. На столе перед ним лежала грамота и для короля Стефана, в коей он высокомерно называя его "соседом", а не "братом", призывал к скорейшему миру, упомянув свои многочисленные победы. Поочередно к каждой грамоте государь приложил перстень с печатью и, цепко схватив стоящий подле кресла посох, поднялся.

Надлежало начать праздничный пир, устроенный в честь окончания похода.

Конечно, Иоанн желал дойти с войском вплоть до Риги, но среди ратников разразилась грудная чума, от коей каждый день погибали десятками. Как доложили, и среди коней начался падеж. Остановить распространение смертельной болезни можно было лишь роспуском войска. Ни о каком продолжении похода не могло идти и речи. Снова высшие силы вмешались в планы Иоанна! Но он принял это со смирением — значит, так угодно Господу! Он даровал ему и так достаточно побед!

В большой зале Вольмарского замка начался пир. Иоанн и наследник сидели во главе стола, позади них в белых кафтанах с золотыми топориками стояли рынды Василий и Андрей Шуйские. Все воеводы и свита государя расселась по своим местам. Приглашены были и высокопоставленные пленники, и в их числе — Александр Полубенский, коему уготовано было почетное место рядом с государем.

Пир начался с молитвы. Пока священнослужитель возносил хвалу Господу, Иоанн, повторяя за ним слово в слово, поглядывал на Полубенского и иных пленных, что стояли, опустив глаза в пол.

"Лютеране и католики! Узрите торжество православия, единственно истинной веры!" — думал Иоанн с упоением. После он глядел на то, как они нехотя едят, принимая, по сути, угощения победителей, как сидят, даже не переговариваясь друг с другом. Да, он унижал их, тешил свое самолюбие! Но это лучшее из тех зол, что грозили этим знатным литвинам и ляхам! Они сидят упитанные, гладко выбритые, в чистой богатой одежде, а ведь могли сидеть на цепях в холодном погребе…

Мимо них выдающимся московским воеводам, проявившим себя в этом походе, несли жалованные государем пития и кушанья со своего стола. Взмывают кубки, звучат здравницы, слышатся русские песни, смех. Полубенский сидел уже весь бледный от такого унижения. Вдруг государев слуга подошел к нему и доложил, что Иоанн желает говорить с ним. Гордый князь, весь прямой, статный, задрав подбородок, поднялся из-за стола и, обойдя его, предстал перед государем. Шум застолья разом утих, все обратили на него свой взор. Иоанн глядел на пленника спокойно, но глаза его озорно блестели от упоения. Стиснув зубы, Полубенский склонился перед ним.

— Ты верный слуга своего государя, вижу это. Ты знатный воевода, это мне также ведомо. Но есть передо мной у тебя грех — пришел ты в прошлом году в вотчину мою, пожег и пограбил, люд и скотину посек. Было?

Полубенский поднял глаза и ужаснулся — взгляд Иоанна сделался страшным. Казалось, до гибели князя осталось полшага, не больше — зверь уже приготовился совершить смертельный бросок.

— Ну, чего глазенки прячешь? — вопросил ехидно Иоанн. — И без тебя ведаю — было! Стало быть, тать ты, и надобно тебя наказать!

— Воля твоя, государь, — севшим голосом проговорил Полубенский, взглянув на него исподлобья. Под кафтаном сорочка прилипла к телу от пота — да, всесильный, храбрейший князь сейчас переживал такой страх, коего никогда не испытывал. И ведь чувствует царь этот страх, по глазам видно, как он торжествует!

Насладившись этим мгновением сполна, Иоанн чуть откинулся в кресле и великодушно улыбнулся:

— Но я милостив. Ибо сказано: "Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете". Посему за храбрость твою жалую тебе подарок!

Едва он это произнес, на плечи Полубенского легла тяжелая бобровая шуба.

— Слава нашему великому государю! — послышалось откуда-то из-за стола.

— Слава! Слава! — разразились громом голоса, и вновь взмыли вверх кубки.

— Завтра я позволю вам всем уехать в Литву. Там расскажите государю своему о моем милосердии, — заявил Иоанн и, указав пальцем на Полубенского, молвил уже тихо:

— А тебе велю передать от меня три грамоты. Назавтра тебе расскажут, кому следует их вручить. А сейчас садись за стол, ешь, пей. Ибо отныне вы не пленники, а мои гости!

Еще не веря своему спасению, шатаясь, Полубенский уселся за стол, и ему тут же поднесли жалованный Иоанном кубок с крепким вином. Он пил, захлебываясь, и не слышал русских здравниц, торжественных речей, не видел надменной улыбки государя и ослепляющего блеска золота в одеждах московских придворных и драгоценной посуде…

Дорожная сумка, с которой князю надобно было ехать в Литву, была уже приготовлена для него. И в ней уложены были три скрепленные печатью государя Московского грамоты — для гетмана Ходкевича, для короля Стефана и для беглого русского князя — Андрея Курбского…

Глава 10

Пока по Ливонии шла победоносная русская рать, крымские татары совершили набег на южные земли Речи Посполитой. Под Волынью со своим ополчением собирались литовские воеводы, но медлили, не решаясь вступить в борьбу с многочисленным войском противника. Пока стояли лагерем и ждали исхода, только и говорили о недавней смерти Девлет-Гирея и новом, пока еще не понятном для всех, хане Крыма, о кровавом походе Иоанна в Ливонию, о короле Стефане, который не может защитить государство ни от московитов, ни от татар. Помощи из Польши они так и не дождались, потому воеводы позволили ополонившимся татарам беспрепятственно уйти, которые утекли так же стремительно, как и появились, оставив после себя обращенную в пепел Волынскую землю.

Возвращались домой, едва прослышав об уходе крымцев. Среди вышедших на Волынь воевод был и Андрей Курбский. Он со своим отрядом уже отделился от всех и свернул на короткую дорогу к дому, в Миляновичи. Тропа пролегала через темную стену пахнущего хвоей леса. Князь ехал верхом, в богатом платье, в отороченной лисьим мехом ферязи. Подкрадывающаяся старость уже оставила на его лице свою печать — окостенел некогда красивый лик, в жестких длинных усах (все, что осталось от красивой русой бороды) уже проступила седина. И во взгляде его виднелось что-то волчье, озлобленное. Сказались тяготы последних лет…

Угрюмо и устало глядел он перед собой. Все чаще нездоровилось, слишком часто. Он оглянулся. Вечерний воздух был свеж, нагретая дневным зноем земля остывала, оседала пыль. Солнце уже садилось и несмело выглядывало из-за верхушки зеленой дубравы. Курбский завистливо слушал тишину и невольно радовался царящему здесь спокойствию. Да, тишины и спокойствия ему все больше не хватало, ибо ему, князю Курбскому, беглецу из Московии, все время приходилось драться и что-то кому-то доказывать. Королю Сигизмунду доказывал свою верность; оттого без малейшего угрызения ходил войной на родную некогда Русскую землю, за которую когда-то не раз проливал кровь. Прочим панам, своим соседям, нужно было доказать, что он по праву владеет отданными ему владениями и что он будет защищать свою вотчину до последнего вздоха. О, эти варварские законы Литвы! Вечные споры, стычки с соседями, порой целые войны. Вооружали холопов, нанимали ратников, бились, а кроме того, строили козни, судились и дрались, дрались! Сильный отбирал у слабого все, что мог забрать. И никто, даже сам король, был не в силах пресечь это варварство. Но Курбский, потомственный воин, за все эти годы не уступил ни пяди земли. Вооружаясь коварством и безграничной хитростью, он лишь преумножал свои владения и богател, чем вызывал всеобщую нелюбовь. Да, его ненавидели, но боялись, князь хорошо знал об этом. Ныне же тяжба, недоверие и ненависть поселились в его доме, и теперь нынешней супруге своей Курбский должен был доказывать, что достаточно силен, чтобы не дать ей отобрать то, чем он владеет…

Семь лет назад он женился на богатой вдове Марии Юрьевне Гольшанской. Дважды овдовев, княгиня сумела оставить за собой имущество и земли покойных мужей, на кои теперь зарились многие соседи. Прослышал о ней и князь Курбский и, заинтересовавшись ею (вернее, ее обширными владениями), он однажды познакомился с княгиней. Статная, с красивым, благородным лицом, она пленила Курбского, и он, обещая Марии Юрьевне любовь и защиту, добился ее руки.

Настоящей страстью был наполнен этот брак в первые годы. Княгиня, умевшая ухаживать за своей внешностью, опытная в пленении мужчин, разжигала в очерствевшем от вечной борьбы князе Курбском настоящий пожар, и он, по обыкновению, садясь днем за переводы духовных книг, со смущением и некоторым стыдом вспоминал минувшие ночи, проведенные с Гольшанской. Забываясь, они говорили о великой богатой династии, которым в наследство останутся обширные вотчины обоих родителей. Княгиня, поглощенная любовью, соглашалась со всем, кажется, позабыв своих уже взрослых детей, рожденных от первого брака (уж они-то как никто претендовали на наследство княгини).

Отношения их были наполнены и ссорами, и тогда в Курбском просыпался "московит", не привыкший, что женщины имеют какое-либо влияние в обществе или выражают недовольство своему мужу. Впрочем, эти нечастые ссоры оканчивались бурным примирением.

Так было раньше, теперь все иначе. Год назад Гольшанская наконец подписала завещание, по которому все земли княгини отойдут Курбскому в случае ее смерти (все же он сумел сломить ее!), чем обратила против себя и своего мужа всю свою многочисленную родню. Ее старшие сыновья, оставшиеся без наследства, волками глядевшие с тех пор на князя, смогли, видимо, переубедить свою мать, и княгиня, опомнившись, поздно осознала, что совершила ошибку.

Даже сейчас, с трудом удерживая в седле налитое свинцом от усталости тело, Курбский живо вспоминал их первую после этого ссору, после которой, как он считал, и закончилась их любовь. Гольшанская с горящими от гнева тазами, простоволосая, обхватив тонкими руками худые плечи, мерила шагами его покои и кричала:

— Ты обманул меня! Ты заставил подписать ту бумагу! Отдай ее мне! Ты не смеешь! Отдай!

— Все эти годы, — тяжело уставившись на нее, отвечал Курбский, сидя за своим письменным столом. — Я только и делал, что участвовал в стычках с твоими соседями и защищал твои земли! Я терял людей, за тебя лилась кровь моих слуг, и теперь я по одному твоему зову должен уничтожить завещание?

Князь лукавил, потери в войнах с соседями были крайне малы и случались редко, но ему надобно было всячески приукрасить свою великую деятельность.

— Я уничтожу тебя! Уничтожу, и у тебя ничего не останется! Убежишь обратно в свои глухие леса, жалкий москаль! — выпучив глаза, крикнула княгиня и невольно отступила, увидев мгновенно вспыхнувший взгляд мужа.

— Еще одно слово, и я велю высечь тебя на конюшне! — с трудом сохраняя самообладание, сквозь зубы ответил Курбский. — Пошла прочь!

И, проклиная его, она уходила, а затем они ссорились снова и снова, и однажды Курбский едва не избил ее палкой, после чего княгиня уехала из Миляновичей в одно из своих имений. "Женщина есть греховный сосуд", — повторял себе Курбский, силясь такими суждениями заглушить душевную тоску. Хоть от разрыва с супругой и было больно, отказываться от ее имущества он был нисколько не намерен, так что в глубине души даже был рад ее отъезду.

Вот и сейчас лишь услужливые холопы встречали князя из похода. Въехав на свой двор, он спешился, тяжело встав на обе ноги, и с трудом разгибая спину, кряхтя, князь направился в дом, где с великим удовольствием стянул с себя грязные одежи и как следует пропарился в бане (баню он любил страшно, чем удивлял многих своих местных знакомцев). Дав себя облачить в легкий травчатый просторный кафтан, Курбский наконец почувствовал себя дома.

— Княгиня была здесь? — вопросил он своего слугу Повиласа, шагая из бани по низким узким темным переходам своего терема. Трепетное пламя свечи в его руке освещало им путь.

— Была, Панове, была! С сыновьями. Уж они тут весь дом обыскали, все перерыли, но ни с чем уехали, злые! Сыновья ее избили Юргиса и Йониса, ох как избили! Они и книги твои, княже, раскидали, так я каждую книгу помню, как лежала, так что я все обратно уложил…

— Ежели в следующий раз прибудут, когда я отъеду, встречай их с оружием. А кто нос сунет — бейте насмерть. Таков мой приказ, — помолчав, молвил Курбский и, остановившись возле одной неприметной двери, отпер ее ключом, висевшим у него груди рядом с православным крестом. Это было тесное и пыльное помещение. Жалобно скрипели половицы под ногами. Повилас, угадав желание князя, отодвинул тяжелый сундук от стены, порылся в проделанном в стене тайнике и вынул железный ларец. Тем же ключом князь отворил ларец и, заглянув внутрь, убедился, что завещание — свиток, перетянутый грубой нитью и скрепленный печатью — на месте, вновь запер его и отдал слуге.

— Прячь!

Книги, коих было так много, и вправду лежали на столе аккуратными стопками — так же, как до его отъезда. С наслаждением он потрогал корешок ближайшей книги и еще раз с любовью оглядел свою библиотеку. Кое-что ему тайно привозили из России, многое он нашел уже здесь, в Литве. Присев за стол, он принялся перебирать книги, открывать их, пролистывая. Сочинения Иоанна Дамаскина, Григория Богослова, Иоанна Златоуста. Вот и сборник писаний Василия Великого. Восемь лет назад Курбскому подарил этот том старец Артемий, давний друг покойных Сильвестра и митрополита Макария, благодаря им бежавший из ссылки, куда был отправлен по обвинению в ереси. Как был рад беглый князь на чужой земле повстречать старого знакомца! Они с упоением беседовали о Боге, о религии, о делах в Литве и Москве. Артемий, постаревший, с сожалением слушал о казнях Иоанновых, цитировал писания бежавших из Москвы немцев Таубе и Крузе, Герберштейна и Штадена и потому, как и вся Европа, верил в преувеличенные зверства царя. Курбский старался ни с кем не обсуждать Иоанна, он копил свои слова лично для него в новом послании, которое он никак не может дописать вот уже тринадцать лет.

Вот и Артемий, старый друг, ушел в мир иной, но именно благодаря ему Курбский, до сих пор верный православию, принялся за перевод православных книг. Князь презирал лютеран и католиков и потому считал, что совершит богоугодное дело, если сможет среди литвинов распространить Священные Писания, переведенные со славянского языка. Он даже сумел окружить себя единомышленниками, которые работали денно и нощно, и со временем умножался список переведенных ими книг. Курбский пытался говорить с панами о религии, завязывал богословские споры, надеясь хотя бы таким способом распространить писанные им и его соратниками труды, но и это прошло незаметно для всех — его никто не слышал и не захотел слышать, он остался чужаком, задиристым "москалем-выскочкой", и Курбский хорошо это понимал. Кроме этого, слишком противоречивы были религиозные настроения в Литве, и православие здесь явно уступало лютеранству. Со временем и кружок Курбского прекратил свою деятельность.

И сейчас князь задумчиво рассматривает никому не нужные труды свои, так и не принятые никем и не понятые. Он аккуратно отодвигает в сторону книги и находит грамоты. Все они давно читаны, среди них черновики его жалоб на недругов, с коими воевал, черновики посланий им, доносы властям.

Одна из последних бумаг, пришедших к нему накануне его отъезда под Волынь, касалась давней вражды князя с панами Вишневецкими. Уже больше десяти лет они воюют меж собой, жалуются друг на друга и строят козни. Все дошло до того, что двух доверенных людей Курбского во время сбора средств на грядущую войну с татарами убили слуги Вишневецких. Убийц схватили, но незадолго до отъезда Курбского к войскам он узнал, что убийцы отпущены. Князь вновь почувствовал, как понемногу его одолевает гнев. Он с раздражением отшвыривает прочь грамоту, вновь копается в бумагах. Как он устал от этой вечной борьбы, от вездесущих врагов! Ничего, и на этих управа найдется!

Рядом со Священным Писанием лежали грамоты, в коих были записаны должники Курбского — имена, а рядом сумма, тщательно подсчитанная до каждого гроша. О, князь был жаден и ненавидел своих должников, потому сам никогда не брал в долг. Тех, кто вовремя не отдавал деньги, ждало наказание — люди Курбского хватали их и привозили к нему на подворье, где князь, тут же зверея от их беспомощности и страха, нещадно бил должников, калечил и пытал. Сколько жалоб на него приходило потом! Но хитрый и изворотливый Курбский и здесь выходил сухим из воды и продолжал истязать, пытать, убивать. Осознавал князь потом, что, проливая кровь беззащитных жертв своих, он чувствовал удовлетворение. Он, порицавший Иоанна за его жестокость…

— Пан Андрей, — осторожно позвал Повилас, заглянув в дверь. Курбский вскинул на него недовольный взгляд. Слуга зашел, и князь заметил у него в руке свиток с печатью, при виде которой нутро у Андрея Михайловича словно куда-то провалилось.

— Доставили, пока вы были в отъезде. Я упрятал надежно, дабы… — начал с услужливой улыбкой Повилас, но, увидев, как наливается кровью бешеный взгляд хозяина, тут же поник и замолчал.

— И ты ни слова! Ты знаешь, что это? — закричал Курбский, зверея на глазах. Повилас что-то замямлил, склонил голову.

— Дай сюда! Живо!

Слуга вручил грамоту и, пятясь задом, скрылся в дверном проеме. Курбский внимательно взглянул на печать — он не ошибся. Это грамота от самого Иоанна. Торопливо была разорвана шелковая нить, скреплявшая свиток, и вот князь уже жадно вчитывается в витиеватые строки, писанные по-русски…

"…Вот и теперь Господь помиловал меня, грешника, блудника и мучителя. А наступающей крестоносной хоругви никакая военная хитрость не нужна, что знает не только Русь, но и немцы, и литовцы, и татары, и многие народы. Сам спроси у них и узнаешь, я же не хочу перечислять тебе эти победы, ибо не мои они, а Божьи.

Тебе же напомню лишь кое-что из многого, ибо на укоризны, которые ты писал ко мне, я уже со всей истиной ответил; теперь же напомню немногое из многого. Вспомни сказанное в книге Иова: "Обошел землю и иду по вселенной так и вы с попам Сильвестром, и Алексеем Адашевым, и со всеми своими родичами хотели видеть под ногами своими всю Русскую землю, но Бог дает власть тому, кому захочет.

Писал ты, что я растлен разумом, как не встретишь и у неверных. Я же ставлю тебя самого судьею между мной и тобой: вы ли растленны разумом или я, который хотел над вами господствовать, а вы не хотели быть под моей властью, и я за то разгневался на вас? Или растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня устранили от власти: на словах я был государь, а на деле ничем не владел. Сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков? И за что? В чем моя пред вами первая вина? Кого чем оскорбил? А чем лучше меня был Курлятев[30]? Его дочерям покупают всякие украшения, это благословенно и хорошо, а моим дочерям — проклято и за упокой…

А с женой моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв. А если скажешь, что я после этого не стерпел и не соблюл чистоты, так ведь все мы люди. А ты для чего взял стрелецкую жену?1 А если бы вы с Сильвестром не восстали на меня, ничего бы этого не случилось: все это случилось из-за вашего самовольства. А зачем вы захотели князя Владимира[31]посадить на престол, а меня с детьми погубить? Разве я похитил престол или захватил его через войну и кровопролитие? По Божьему изволению с рождения был я предназначен к царству: и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он сын четвертого удельного князя. Какие у него достоинства, какие у него наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним?.. И вы мнили, что вся Русская земля у вас под ногами, но по Божьей воле мудрость ваша оказалась тщетной. Вот ради этого я и поострил свое перо, чтобы тебе написать. Вы ведь говорили: "Нет людей на Руси, некому обороняться", — а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости?.. Не дожидаются бранного боя германские города, но склоняют головы свои перед силой Животворящего Креста! А где случайно за грехи наши явления Животворящего Креста не было, там бой был. Много всяких людей отпущено: спроси их, узнаешь.

Писал ты нам, вспоминая свои обиды, что мы тебя в дальноконные города, как бы в наказание, посылали, так теперь мы, не пожалев своих седин, и дальше твоих дальноконных городов, слава Богу, прошли и ногами коней наших прошли по всем вашим дорогам — из Литвы и в Литву, и пешими ходили, и воду во всех тех местах пили, теперь уж Литва не посмеет говорить, что не везде ноги наших коней были. И туда, где ты надеялся от всех своих трудов успокоиться, в Вольмер, на покой твой привел нас Бог: настигли тебя, и ты еще дальноконнее поехал.

Итак, мы написали тебе лишь немногое из многого. Рассуди сам, как и что ты наделал, за что великое Божье Провидение обратило на нас свою милость, рассуди, что ты натворил. Взгляни внутрь себя и сам перед собой раскройся! Видит Бог, что написали это мы тебе не из гордости или надменности, но чтобы напомнить тебе о необходимости исправления, чтобы ты о спасении души своей подумал".

Курбский убрал от лица грамоту и уставился в пустоту перед собой. Вот еще одно его поле боя — он должен был доказать Иоанну неправоту его жестоких действий, дабы понял он, что не будет Русь Великая править многими народами от моря до моря, пока правит ею такой безрассудный тиран!

— Я докажу тебе! Докажу! — бормотал Курбский, вновь работая над посланием Иоанну, которое он не может окончить долгие и долгие годы. Он пишет и зачеркивает, скрипит неустанно перо, капли чернил от неосторожных движений размазываются по столу. Наконец, жалобно скрипнув, перо сломалось пополам, и Курбский, выругавшись, швырнул его прочь. Следом он смахнул со стола неоконченное послание, а с ним — и прочие грамоты. Но пыл не угас, и взгляд князя упал на драгоценные для него книги, в коих черпал он когда-то вдохновение, и на его переводы, никому ненужные. Он ничего не смог никому доказать! Ничего и никому! И зачем все это? Зачем он борется долгие и долгие годы, ежели силы неравны, и борьба оказывается бесполезной?

Рыча, Курбский скидывал со стола всю письменную утварь, все бумаги, грамоты, любимые книги. Все летело на пол, и он, уже не осознавая, топтал все это, швырял прочь, некоторые бумаги рвал в клочья.

Наконец, испустив гнев, он застыл в разгромленных покоях. В дверях робко застыл слуга Повилас.

— Дозволь, Панове, сложить обратно на стол. Я хорошо сделаю! Я помню, как все лежало, — проговорил он. Обессиленный, Курбский опустил голову и кивнул, отступая от устилавшего пол ковра из потрепанных грамот.

— Я докажу! Докажу, — бормотал он, наблюдая, как Повилас бережно поднимает княжеские книги и заботливо оттирает их рукой. — Докажу!

* * *

Михайло победителем возвращался домой, ведя за собой коня и корову, везя множество тканей, посуда, награбленного в городах серебра. Анна с выпяченным животом выходила встречать супруга во двор, счастливая от того, что Михайло вернулся живым и невредимым.

— Дашка, баню топи! — велела она, и Дарья, мельком взглянув счастливо на вернувшихся Михайло и Фому, поспешила исполнять указ госпожи. Анна проводила ее пристальным взглядом и удоволенно усмехнулась, когда услышала, как хлопнула дверь в баню. Какое-то чутье подсказало Анне, что раньше меж Михайло и Дашкой была какая-то история, и Дашка не переболела — видно, как сохнет по своему господину. Ревность озлобляла Анну, и она была порой чересчур строга с Дашкой, хотя, по большому счету, годилась ей в дочери.

Михайло, развернув "гостинцы" перед женой, схватил на руки маленького Матвеюшку, подкинул к самому потолку резвящегося малыша, расцеловал в обе щеки. Сын уже что-то лопотал, похожее на "мама" и "тятя", вставал на ноги и, неуверенно пройдя пару шагов, плюхался на пол.

— Богатырь растет! — довольно протянул Михайло и обнял приникшую к нему Анну, огладил ее округлившийся живот.

— Молилась каждый день за тебя! Ладушко мой! — шептала она, смахивая слезы.

— Слава Богу! Разорили мы их, не скоро опомнятся! Может, и мир скоро! — говорил Михайло. — Ладно! На стол накрывайте пока! Я мигом! От дорожной грязи чешусь весь!

Отдав сына жене, направился в баню. По пути нос к носу столкнулся с Дарьей — та сразу опустила глаза в пол, улыбнулась смущенно, стала обходить Михайло, а он, шутя, шлепнул ее по заду и направился дальше, что-то насвистывая себе в бороду.

В бане он отпаривался после долгой дороги и изнурительных переходов. Откинувшись к стене, Михайло старался не думать о том, что вечером уже придет староста, и вновь придется заниматься ненавистными ему хозяйственными делами.

Тут все было плачевно. Поборы из-за возобновившейся войны были непосильными, и ежели бы Михайло пошел на поводу у мужиков и снизил оброк, то ему после выплаты назначенной государем суммы не на что было бы жить. И потому на износ, до изнеможения должен был работать крестьянин, дабы разорительная война продолжалась…

Только со временем Михайло понимал, насколько обнищала его земля! Вернее, с каждым годом все уменьшалось число живущих в Бугровом крестьян. В прошлый год на Юрьев день сразу три семьи, выплатив положенный оброк, гордо покинули хозяина и переселились куда-то в Поволжье, к другому землевладельцу, где, видать, размер оброка был меньше. До сих пор помнил он тот день! Крестьянин Фрол, весь обросший волосами и бородой, широкий, как сундук, стоял, мял шапку, но говорил уверенно:

— Покидаем мы Бугровое… того… на Волгу уйдем… Да… Не сумуй… Уплачено все… Да… Храни тебя Бог!

Михайло слушал, кивал, закипая все больше, а потом, когда крестьянин, рассадив на две телеги свое большое семейство и распихав пожитки, уехал прочь, он ярился, грозился вернуть, высечь, но содеять уже ничего не мог.

Староста, познав крутой нрав господина, уже перестал ему что-либо советовать. Михайло наотрез отказывался понижать размер оброка.

— Вы меня по миру пустите! Я вам не дам! Не дам! — кричал он, тыча старосту пальцем в грудь. А спустя месяц сбежало еще двое из деревни, так и не выплатив должное. Михайло и Фома, вооружив других холопов, шерстили леса, заезжали в соседние деревни, но не смогли никого найти.

— О беглецах в приказ напиши! Пущай ищут их! — меряя широкими шагами горницу, велел старосте Михайло.

Мужиков, кои, как он считал, нарочно работают на своего господина меньше, чем на себя, он стал ненавидеть и презирать. Еще до того, как крестьяне стали на столетия крепостными, то есть пожизненными рабами своих господ, Михайло уже считал их своим имуществом и не терпел, когда что-то шло вразрез с его желаниями и поручениями.

Бугровое понемногу вымирало, но еще хватало тех, кто не мог и не хотел покидать родную землю, а пока таких хватало, Михайло и не хотел ничего менять.

Отвалившись от стены, он лёг на прогретую лавку и с наслаждением потянулся. Все же жизнь была хороша! Анна вскорости родит (даст Бог, еще одного сына, Василием надобно назвать, в честь покойного батюшки!), через год, ежели польский король не пойдет на мир, состоится еще один поход, и там снова можно будет досыта обогатиться! В следующий раз надобно холопов привезти с собой и расселить в деревне! Пущай приносят доход! Ничего! Подымем мы еще Бугровое! Будет, как в прежние времена, даже лучше!

Лишь бы пережить войну…

Глава 11

Триумф Иоанна продлился недолго. Уже в середине осени польские полки под командованием Матвея Дембинского начали отвоевывать захваченные московитами крепости. Малочисленные русские гарнизоны не могли оказать должного сопротивления, гибли в бесполезных стычках, сдавались в плен, иные успели сбежать, уничтожив орудия и запасы пороха. Дембинский и сам уничтожал некоторые оставленные московитами крепости — таков был приказ короля. Однако он нёс потери и далеко продвинуться не сумел.

Тем временем в Кракове собирался сейм. Польская знать в предстоящей борьбе с Москвой хотела заручиться большей поддержкой литовской знати, для этого решено было пересмотреть права литовцев, ущемленные при создании Речи Посполитой. Облаченные в разноцветные жупаны и кафтаны, участники сейма расселись по своим местам.

Наконец вошел король. Присутствовавший здесь Курбский, как и прочие, поднялся со скамьи, приветствуя его. Баторий был невысок, но крепок, даже слегка полноват. Он был одет в красный кафтан с узкими рукавами и золотыми пуговицами. Лицо короля, ровно как и походка, выражали твердость и спокойствие. По выправке, по тому, как держал он руку на прицепленной к черному поясу сабле, было видно, что он опытный воин. Голову король стриг "шапочкой", выбривая затылок и виски, бороду носил стриженную, с подкрученными вверх усами. Дугообразные, чуть вздернутые брови его, сведенные к переносице, придавали его спокойному лицу слегка надменное выражение. А вот взгляд черных маленьких глаз был колюч и страшен, в них-то и проступал его горячий норов! Пройдя на свое место, он поприветствовал участников сейма и сел в свое кресло. Вслед за ним, шелестя одеждами, уселись на места все остальные. Так как король не знал ни польского, ни литовского языков, заседание велось на латыни.

— Наше собрание хотел бы начать с доброй новости. Вольный город Данциг, не признававший нашу власть, коей вы, доблестные мужи, наделили меня, наконец покорился!

Зал одобрительно загудел, разразился аплодисментами. Далее долго и упорно говорили о Статуте Литовского княжества, король только слушал, но уже было понятно, что он со многим согласится, дабы задобрить литовцев. Еще два месяца польская и литовская знать спорили меж собой, но все же внесли положенные изменения. Затем долго говорили о содержании войска для будущей войны, после чего единогласно решили поднять налоги.

Но главную речь, ради которой Стефан и согласился на проведение этого собрания, он произнес, когда окончен был первый день заседания:

— Нельзя начинать войну с московитским дикарем, пока мы не обезопасим наши границы. Как уже многие слышали, в Молдавском княжестве, находящемся под покровительством османского султана, разбойники и казаки свергли законного правителя и объявили господарем своего атамана, некоего Ивана Подкову. Это грозит нам новыми набегами на наши южные земли. Волынь еще не оправилась от татарского набега, самозванцу Подкове нельзя дать возможности закрепиться в молдавских землях. Я уже попросил о помощи своего брата, трансильванского воеводу, и заявляю, скоро казаки будут выбиты из Валахии!

Затаив дыхание, польская и литовская знать слушала своего короля. Обведя зал своими страшными черными глазами, в коих уже загорелся воинственный огонек, Баторий произнес, воздев руку кверху:

— Но хочу сказать главное — лишь совместными усилиями мы сумеем одолеть нашего главного врага!

Курбский огляделся вокруг. Знать вяло поддерживала своего короля — все из-за недавних поражений в Ливонии. И теперь они ждали от своего повелителя победы! Видать, и король перед большой войной надеялся на расположение знати после маленькой победы в Молдавии.

— От дальнейших событий будет видно, удержит ли Стефан трон за собою! — доносился до уха Курбского шепот откуда-то сзади.

"Удержит! Мне, так же как и вам, государь, нужна эта победа!" — подумал Курбский и, поднявшись с места, стал сильнее аплодировать, поддерживая своего короля…

Тем временем в Москве собралась Боярская дума. Царь с наследником, государевы советники, митрополит и бояре обсуждали недавние события, произошедшие в Ливонии. Иоанн был тверд и спокоен, хотя по его бледному лицу и черным кругам под глазами было понятно, что твердость и спокойствие эти давались ему нелегко.

— Новый крымский хан, видать, воюет с далекой Персией по указанию османского султана, — говорил из-за высокого стольца с грамотами Андрей Щелкалов. Он близоруко щурился, когда подглядывал в бумаги, кашлял, оправляя седеющую козлиную бородку. — Но ногайцы пограбили касимовские земли, увели полон и взяли много добычи. Казанская земля волнуется от их своеволия…

Иван Петрович Шуйский, заматеревший, сидел здесь же, в ближайшем месте от государева трона — он был старшим ныне в своем роду. Крепкие руки его, украшенные перстнями, обхватили навершие резного посоха, украшенного драгоценными камнями. Откинув полы атласной ферязи, он чуть склонился вперед, внимательно глядел на Щелкалова. Рядом с ним сидел родич, молодой боярин Василий Федорович Скопин-Шуйский. Когда-то его отец был одним из тех заговорщиков, уничтоживших власть Глинских, а после этого стал главным советником при угличском князе Юрии Васильевиче, младшем брате Иоанна[32]. Полгода назад Скопин-Шуйский получил боярский чин и теперь привыкал к обладанию власти. Он сидел тихо, больше слушал да и по мягкости своей не смел высказывать свои мысли, обычно соглашаясь во всем с Иваном Петровичем.

Подле них, облаченные в атласные кафтаны, отороченные собольим мехом на плечах, сидели Иван и Василий Голицыны. Василий, поднявшись со скамьи, молвил, глядя на государя:

— Ежели крымский хан воюет не здесь, стало быть, сможем заключить с ним ряд? Не придется держать так много войска на южных землях.

Зашумели голоса, заспорили.

— Когда это с крымским ханом удавалось договориться? — выкрикнул со своего места Тимофей Трубецкой, усмехаясь в бороду.

— Меньше держать нельзя, никак нельзя! — отвечал так же с места князь Татев.

— На ливонских землях куда важнее собрать большую рать! — отвечал ему Никита Захарьин. Снова зашумели голоса.

И он был прав. Недавно пришла весть о том, что Венден, одна из главных ливонских крепостей, пала, Магнус вместе с даренным ему когда-то Оберпаленом перешел на службу к польскому королю. Иоанн ожидал этой измены, потому мог внешне сохранять спокойствие, хотя душу переполняли гнев и жажда возмездия.

— Венден надобно вернуть, — сказал он коротко, когда голоса начали стихать. Бояре, склонив головы, согласились с этим приказом.

— Тебе, Иван Федорович, — обратился он к Мстиславскому, — и сыну твоему поручаю вернуть Венден, выступайте скорее, отбейте и Оберпален. Ежели там будет Магнус, возьмите его живым… Уничтожайте любое сопротивление. Надобно остановить поляков в Ливонии…

— Тебе, Никита Романович, собирать войска, — обратился Иоанн к Захарьину. — Как можно скорее…

С военного похода начался новый, 1578 год…

* * *

Стены Вендена изрядно пострадали после осады города Иоанном, теперь же шведы наспех залатали бреши в укреплениях и были готовы к новой осаде — к городу подошла рать под командованием Ивана Мстиславского.

Морозы, а за ними пронизывающие ветра с метущим стеной снегом обрушились вскоре на русский лагерь. В метель Мстиславский, облаченный в шубу, надетую поверх брони, объезжал позиции — сам проверял защиту лагеря и заставы. Рядом, опуская лицо, силясь спрятать его от колючего снега, ехал его сын Федор. Видя, с каким неудовольствием сын следует за ним, князь молвил сурово:

— Слыхал я, как под Ревелем шведы множество пушек попортили в твоем лагере. Для того заставы в лагере и делаются, дабы защитить его от внезапных нападений!

— Были заставы, — с раздражением пробурчал Федор.

— Были бы — ни одной пушки бы не уничтожили! — в сердцах крикнул старый князь, затем, погодя, добавил уже мягко: — Щеки снегом натри…

Войдя в шатер, Иван Федорович тут же при входе перекрестился у образов. Слуги сняли с него облепленную снегом шубу, броню, начали переодевать в сухую одежду. Заиндевевшая борода его начала оттаивать и истекать водой.

Трапезничать князь и его сын уселись тут же, в шатре, за небольшой походный стол. Блюд было немного — князь не позволял себе в походах привычной роскоши. Также здесь не было ни вина, ни крепкого меда — на войне Иван Федорович не пил хмельных напитков и запрещал всем остальным.

— Отец, больше двух недель стоим здесь, бьем из пушек. Когда пойдем на приступ? — исподлобья глядя на отца, спросил молодой князь, так и не притронувшись к еде. Рука Ивана Федоровича, крепкая, с узлами толстых вен, с длинными и аккуратными пальцами аристократа, взялась за двузубую вилку с белым черенком из рыбьей кости. Даже в том, как он сидел, говорил, ел, были видны его княжеская стать и дородство. Медленно двигая челюстями, князь молвил:

— Прежде чем отправлять людей в бой, убедись, что не посылаешь их на верную смерть.

Федор, насупившись, глядел на отца. Иван Федорович поднял на него свой взор и продолжил:

— Ты узнал, сколько обмороженных в твоем лагере, больных и умерших? Что с фуражом?

— Я тебе каждый день о том докладываю! — ответил с раздражением молодой князь и опустил голову, словно разъяренный бык.

— И насколько боеспособно твое войско?

Старый князь нарочно говорил "твое", как бы оставаясь в стороне от командования. Сын должен постигать ратное мастерство!

— Ежели разнести укрепления ядрами и после того хорошенько их обстрелять, они не выстоят, — уверенно произнес молодой князь.

— Допустим, ты отправил в бой обмороженных и голодных ратников на крепость, в коей достаточно снарядов и пороху, кроме многочисленного гарнизона, сытого и обогретого. Допустим, ты даже возьмешь город, с немыслимыми потерями, конечно. Что дальше?

Федор молчал. Иван Федорович отложил вилку, пристально взглянул на сына и спросил:

— Что ты знаешь о противнике? Я не о гарнизоне.

— Знаю, что польское войско Дембинского еще здесь, и, возможно, набрав новые силы, они придут сюда, — немного подумав, отвечал Федор, вновь, как в детстве, чувствуя себя избалованным мальчиком, не желающим постигать науки, не слушающимся домашних учителей и тут же робеющим при одном взгляде отца. — Знаю, что многие крепости вокруг заняты поляками…

— Недооценить врага — заведомо проиграть битву! — строго молвил Иван Федорович. — Учел ли ты, как относятся к нам местные жители? Как при этом будет проходить дальнейшее снабжение войска? Сможет ли войско удержать крепость? — чуть откинувшись в деревянном кресле, продолжал говорить князь, и во взоре его, немигающем, темном, зловеще отражались огоньки свечей. Он потянулся за рушником, вытер руки и с раздражением швырнул его на стол.

— Видел ли ты хоть раз, как гибнет войско? Целиком… Как люди в муках умирают в лужах крови и мочи, как их, словно свиней, дорезают безжалостные противники? Ты не видел! А я видел. Я видел, как в сожженной татарами Москве ратники, теряясь в дыму, гибли вместе с людом, сгорая заживо! Я видел, как под Лоде погибло все наше войско, и я чуть было не погиб. А сколько было таких сражений за эти годы? Жизнь, человеческая жизнь утратила какую-либо цену… И ныне государь ушел из Ливонии, оставил в крепостях малочисленные гарнизоны, и вот они умирают в неравных схватках. Ни за что!

Федор сидел, словно оглушенный, — никогда он не слышал от отца таких слов о войне и действиях государя. В думе отец всегда был смиренным слугой, никогда не оспаривавшим решений Иоанна. Грохнув креслом, старый князь встал из-за стола. Федор тоже было поднялся, но Иван Федорович, обойдя стол, жестом приказал сесть обратно, а сам, сложив руки за спину, встал позади сына. Слуги и стражники, угадав желание князя говорить наедине со своим чадом, тихо покинули шатер.

— Чем дольше длится эта война, тем больше я понимаю, чем она закончится для нас. Я с ужасом оглядываюсь назад и вижу лишь реки крови, омывающие мнимое величие Иоанна! А ведь царь давно мог ее закончить! Давно, еще десять лет назад… Да и мы могли десять лет назад отобрать у него власть…

Задохнувшись от ярости, Иван Федорович замолчал, понял, что сказал лишнего.

— Даже если мы возьмем Венден, нам его не удержать… Но и взять его будет трудно, — молвил он, умерив пыл. — На подмогу осажденным идет польское войско… Сегодня мне доложили об этом…

Федор, еще больше потрясенный тем, что услышал, не мог произнести ни слова.

— Даже если мы победим, отбросим поляков и возьмем город, мы потеряем много людей, но нам не удержать Ливонии… Нужен мир! Мир, дабы восстановить силы, дабы вновь заселить и застроить опустевшую страну…

— Отец… но ведь это… измена… — дрогнувшим голосом произнес Федор и, обернувшись к отцу, поднял на него застланный пеленой слез взор. Иван Федорович стоял над ним истуканом — крепкий, прямой, твердо уверенный в своих словах.

— Пусть, — отвернувшись, ответил князь. — Пусть! Но я не отправлю наше войско на убой… Не хочу быть виновным в их смерти… И так много грехов…

Еще две недели русское войско обстреливало Венден. Мороз крепчал, вести осаду было все труднее. На подходе была и подмога осажденному Вендену.

Вскоре Иван Мстиславский, так и не решившись штурмовать город, принял решение отступить. Под снегом он разъезжал на коне перед выстроившимся войском, глядел в лица ратников, преимущественно еще молодых отроков и, задерживая взгляд на каждом, словно желая запомнить всех, кого уберег от напрасной смерти, он кричал, удерживая волнующегося жеребца:

— Жизни ваши дороже владения этим городом! Да, я не исполнил государев приказ, но зато я сохранил войско! На подмогу Вендену идут польские полки, и я ведаю, что ежели мы и возьмем город, мы его не удержим! Потому я приказываю — отступать!

Войско, словно онемев, безмолвием ответило на приказ воеводы. Мстиславский глянул сурово — и тотчас забили барабаны, заревели трубы, и рать, словно нехотя, шелохнулась и, рассыпаясь, повалила прочь от Вендена.

— Передаю себя в руки твои, Господи, — шептал Мстиславский, провожая глазами уходящую рать. Он ведал точно — государь не простит ему такого своевольства. Не простит!

* * *

Торговая площадь Львова, серая, устланная грязным весенним снегом, была заполнена людом. С ратуши в последний раз ударил колокол и замолк. Звон его, повиснув над площадью, еще долго гудел, заглушая гомон сотен голосов.

Шум толпы понемногу затих, когда на эшафот, оцепленный вооруженными стражниками, взошел приговоренный к смерти. Пока ему развязывали руки и срывали с него рубаху, обнажая его истощенное, избитое, но все еще крепкое тело, он стоял, опустив голову с отросшим длинным казацким чубом, вокруг которого пучками росли редкие полуседые волосы. Не глядя на жаждущую его смерти толпу, он что-то сказал палачу, и ему поднесли чарку. Взяв ее дрожащей рукой, казак опрокинул ее в себя, обмочив вином лохматую бороду, и по-православному перекрестился…

Баторий все же сумел помочь подавить казацкое восстание в Молдавии, обманом заманил атамана Ивана Подкову во Львов, обещая помощь, и дабы годить османскому султану, велел схватить атамана и приговорил его к смерти.

Курбский не стал досматривать казнь. Поглядев, как Подкова ложится на плаху, он развернул и тронул коня. Вооруженные холопы, что следовали за ним, сворачивали шеи, жадно всматриваясь в сторону площади. По всплеску народного ликования князь понял, что палач наконец сделал свою работу…

Король принял князя на следующий день. В его кабинете было душно от свечного угара и пыли многочисленных книг и бумаг, коими был уставлен весь письменный стол. Баторий с невозмутимым видом сидел за этим столом, скрипел пером, принимал от пожилого секретаря, тенью стоявшего над ним, новые бумаги, кратко читал и снова подписывал.

— Вы ведь говорите на латыни, князь?

— Достаточно, чтобы вы поняли меня…

— Садитесь, — не поднимая глаз, велел король. Его тон и бесстрастное выражение сурового лица заставляли беспрекословно ему подчиняться. Откинув полы дорожной плотной ферязи, Курбский уселся в резное кресло напротив Батория.

— Как обстоят дела в ваших владениях? — отдав секретарю подписанную только что грамоту, спросил король.

— Неспокойно, как и во всей Литве, Ваше Величество, — усмехнувшись, ответил Курбский. Ответ королю явно не понравился, скрип пера на мгновение прекратился, и он, взглянув исподлобья на князя, произнес недовольно:

— Мне, признаться, надоела ваша грызня с княгиней Гольшанской. Каждый месяц она отправляет мне письма, где обвиняет вас в различных грехах! Вы бьете ее палкой, держите в заточении, насилуете ее служанок…

— Моя супруга любит привирать, — смутившись, ответил Курбский и заерзал в кресле. Он даже не подозревал, что жена приписывает ему такие невозможные обвинения. — Простите, что наша с нею вражда так беспокоит вас в столь нелегкое время…

Баторий наконец махнул рукой, повелев секретарю пойти прочь. Тот, прижав к груди не просмотренные королем бумаги, откланялся и исчез. Король вскинул на Курбского свой тяжелый пристальный взгляд.

— Накануне большой войны мне нужно навести порядок в стране, дабы все старосты и наместники не грызлись меж собой, а все свои силы обратили против московитов!

Король отложил перо, откинулся в своем кресле и пристально взглянул на своего гостя.

— Что касается общего врага… Недавно ко мне пришел некий Генрих Штаден. Он сказал, что был приближенным великого князя и служил в его личной гвардии. Вы знакомы с ним?

— Нет, видимо, я отъехал в Литву раньше, чем он попал в Москву. — Курбский отвечал спокойно и уверенно, глядя Баторию прямо в глаза. Король же перебрал кипу грамот и взял в руки какую-то тетрадь.

— Это его рукопись. С подобной он отправился к германскому императору. Возьмите…

Курбский с некоторым недоверием принял тетрадь, взглянул на титул. Он плохо знал германский язык, но название перевел как "Обращение Московии в провинцию".

— Мне вскоре ее переведут, — молвил король, вновь откинувшись в кресле. — Некоторые выдержки он успел зачитать мне. Он пишет, что великий князь сейчас слаб и ни перед кем не может устоять в открытом поле. Также он говорит, что ста тысяч человек хватит, чтобы захватить и удержать Московию. Штаден не только сообщает, где на той земле нанять солдат, но и указывает точный путь к Поморью. Мол, это дело не составит труда, ибо Иоанн убил своих лучших воевод, а русский народ без оружия слаб и труслив.

Курбский поморщился и криво усмехнулся. Даже ему, беглецу, было не по себе от таких бредней хитрого немца.

— Кажется, это очередной прохвост, жаждущий чьего-либо покровительства. Надеюсь, вы не слишком ему поверили.

Тут князь впервые увидел улыбку короля — она была холодной и мрачной.

— Я не глупец. Но вижу, что от великого князя бегут его слуги. Может, чувствуют его скорый конец?

— Мне трудно судить, я давно там не был. Но одно могу сказать точно — победа эта не будет столь легкой, как вам описал этот немецкий прохвост. Нужно тщательно подготовиться…

— Предполагаете, что мои военные реформы недостаточно укрепят войска? — В глазах Батория сверкнуло что-то недоброе.

— Говорят, введенные вами вооружение и доспехи польских гусар сделают наше войско непобедимым, — примирительно и льстиво улыбнулся Курбский.

— Ни у одного государства нет такой ударной конницы. В степи им не будет равных!

— Возможно. — Курбский кивнул и чуть склонил голову набок. — Очень возможно. Но у польского и литовского войска осталась одна беда. Слабая и малочисленная пехота.

Конница не возьмет крепости, а в пешем бою потеряет свою силу. Нужна пехота.

— Для этого есть наемники! — возразил Баторий.

— Да, наемники… Сброд, дерущийся за деньги… Ваше Величество, я вспоминаю годы, когда великий князь был еще молод и вокруг него были дельные советники… Перед тем как покорить Казанское ханство, мы создали в Московии особый род войск — стрельцов. Хорошо обученные стрелки и рубаки, которые, выстраиваясь в шеренгу, ведут плотный огонь, и не скрыться противнику от этого града пуль. В городах они прекрасно справляются в уличных боях, которые не удобны для конницы… На их плечах мы добыли свои самые славные победы, кои великий князь приписывает лишь себе… Считаю, пехота с огнестрельным вооружением — будущая военная сила. Подумайте, Ваше Величество…

— Мне многие сообщают о дикости великого князя, что в Новгороде и Пскове однажды он замучил многих людей, что детей с матерями топили в реке, а священников и купцов резали, словно скот. — Баторий говорил, и гнев постепенно переполнял его. — Я слышал о зверствах, что совершали его воины в Ливонии год назад. И если столь кровожадный тиран стремится к господству, стремится вылезти из своих дремучих лесов, то я считаю своим долгом остановить его и силой оружия воздать ему по заслугам. Вот моя миссия — разгромить его и посадить в клетку. Вот для чего мы воюем!

Курбский сдержанно молчал, не став переубеждать короля — у него были свои основания считать Иоанна деспотом и самодуром, и уж тем более желать ему поражения. Страшно было подумать, что будет с Курбским, ежели Литва откачнет под цепкую руку русского царя…

Когда он уходил, Баторий произнес, вновь принимаясь за чтение бумаг:

— Я одобрю личным приказом ваш развод с княгиней Голыпанской. Третейский судья по закону и справедливости разделит ваше имущество.

— Благодарю, Ваше Величество, — чуть склонившись перед ним, ответил Курбский и, не разгибаясь, попятился к дверям.

Уезжая, князь думал о скором конце правления Иоанна, о крушении его царства. Что ж, он сам виноват в этом, пошел на поводу у коварных советников, отстранил от власти тех, кто строил с ним великую державу, а затем и вовсе уничтожил их. Теперь слова Иоанна, коими хвалился он в своем последнем послании, казались Курбскому смешными и нелепыми.

Выезжая из королевского дворца, Курбский миновал ратушную площадь, где на месте утренней казни была выставлена напоказ отрубленная голова атамана Подковы. Оглядев это место с безразличием, двинулся дальше, вскоре петляя по узким улочкам меж старинных каменных домов с грубой кладкой. Так он выехал на Краковскую улицу, где жил его давний знакомец, печатник Иван Федоров.

У его дома стояли груженные различной рухлядью и сундуками две телеги. В одной из них, накрытый полотнищем, массивно возвышался печатный станок. Василь, долговязый слуга и помощник Федорова, выносил книги и укладывал их в сундуки.

— Уезжаем вот, — широко улыбаясь, пояснил Василь подъехавшему Курбскому. Князь удивленно хмыкнул и, велев своим боевым холопам ждать его, спешился и, нагнувшись, втиснулся в низкий дверной проем.

В жилище печатника было уже пусто, и его сын Иван, рослый светло-русый юноша в первом пуху бороды, верный помощник мастера, в хлопотах не сразу заметил гостя, позвал отца. Наконец вышел сам Федоров, в простом зипуне, подпоясанном старым кушаком, с немытыми сальными волосами, убранными в косицу. Курбский помнил его крепким мужем с грубыми крепкими дланями, от коих, казалось, малость горбились его широкие плечи. Теперь же это был худощавый старик с болезненным восковым лицом в неухоженной седоватой бороде.

— Здравствуй, князь. Ты как здесь? — молвил он без удивления, шаря выпуклыми серыми глазами по лицу гостя.

— Был на приеме у Его Величества, вот, проездом к тебе… — пояснил Курбский, присматриваясь к изменившемуся до неузнаваемости Федорову.

— В Острог меня позвали. Заказ крупный есть… Чудом успел ты меня застать. Ну, давай присядем, князь. Прости, угостить тебя нечем…

— Я не голоден, — успокоил его Курбский, а сам оглядывал тесное жилище мастера, представляя, как здесь он работал над уже ставшим легендарным Львовским "Апостолом"…

— Что король? К войне, слыхал, готовится? — вопросил Федоров. Курбский кивнул и внимательно взглянул на печатника.

— Понятно, — хмыкнул Федоров и отвернулся.

— Уложено все, бать! — послышался зов его сына.

— Добро! Ступай! — махнул рукой мастер и натужно кашлянул. Князь с тревогой поглядел на него, а Федоров, пожав плечами, ответил:

— Хворь точит уж давно. То ничего! Выдюжим!

Курбский и Федоров не были близкими друзьями, но князь чувствовал, что привязан к мастеру, что он как никто нуждается в обществе Федорова, ибо когда при встречах обсуждают они истины Священного Писания, говорят о вере и книгопечатании, Курбский чувствовал необыкновенный духовный подъем. Князь с упоением вспоминал время, когда Федоров работал над изданием "Учительного Евангелия" в Заблудове — мастер часто обращался за помощью к Курбскому, во многом советуясь с ним, как со знатоком православной литературы. Курбский гордился, что был причастен к выходу этой книги, первой, созданной Федоровым за пределами России. Покойный гетман Григорий Ходкевич был тогда покровителем мастера — он-то и позвал его в Литву из Москвы, где против Федорова уже настроена была и Церковь, и многие из знати…

Когда скончался митрополит Макарий, основавший Печатный двор в Москве, где работал Федоров, для мастера все и закончилось. Издав "Апостола", Федоров уехал из Москвы, предчувствуя надвигающуюся грозу — уже тогда только-только создавалась опричнина…

Иван Федоров всю жизнь вынужден был скитаться, всюду влача за собою свой огромный книгопечатный станок. После смерти Ходкевича Федоров переехал во Львов, и в этом тесном неуютном помещении на какое-то время появилась первая типография на будущей Украинской земле…

— Сам-то воевать отправишься? — вопросил Федоров.

— Отправлюсь, — кивнул Курбский.

— Да, — протянул с сожалением мастер, — долго, видать, русские русских бить будут. А ляхи со стороны глядеть станут и радоваться, что один народ лбами сталкивает.

Князь молчал, обдумывая эти слова. Действительно ведь, большая часть населения Литвы — православные русичи, веками сохраняющие свою веру, несмотря на нападки католиков.

— Один ли это народ? — усомнился Курбский.

— Чем русские от литовских русинов отличаются, скажи? Бог и вера у нас одна, язык один, кровь одна. Однако гонят их на войну друг против друга и говорят им при этом: "Это не те православные. Не те русские. Это другие! Бейте их". И они бьют. Ты и сам знаешь, с каким остервенением, жестокостью они друг друга бьют! Московиты русинов режут, а в Могилеве на невольничьих рынках вспомни, сколько "москальских девок" продавали задешево в рабы?

Курбский молчал, обдумывая эти слова.

— Вечный спор славян меж собою! — продолжал Федоров, опустив голову. — Мыслю, никогда ему не завершиться. И чем больше государи нас лбами сталкивают, тем сильнее разделение. Вспомни ранее! Ежели раньше Литва и Русь воевали и захватывали земли друг друга, то люд, проживающий на тех землях, и помыслить не мог, чтобы покинуть свой дом. А сейчас? Московиты захватят город и всех русинов литовских в шею гонят! Прочь, мол, чужаки! И заселяют своим народом! И сколь уже так воевали? Сколь будем еще воевать? Я это токмо здесь увидел и осознал, что это война одного народа меж собою. Ненависть взращивают друг в друге…

— И чем сей спор завершится, думаешь? Объединимся когда-нибудь? — Курбский искоса глянул на него.

— Это вряд ли. Мыслю, война эта окончательно народ разделила. Ибо то, что они учиняют друг над другом — такое не забудется. Уже не забудется… А сохранят ли русины в Литве свою веру? После проклятой Люблинской унии ляхи господствуют всюду. И православную веру в покое они не оставят! Уже начинают притеснять… И два народа единоверных меж собой стравливают…

Взгляд печатника обращен в вечность. Сгорбив похудевший стан, сидит он на лавке неподвижно, глядит перед собой, словно сумел узреть то далекое будущее, о коем он с таким опасением и скорбью говорил. Мог ли знать он, что неизбежное этническое разделение, уготованное историей, приведет однажды к тому, что на землях этих возникнут три нации — русская, белорусская и украинская, и ненависть эта, копившаяся веками, никуда не уйдет и будет углем тлеть под золой, грозя разгореться вновь этим страшным пламенем!

— Сие неизбежно. Тем более, пока Россией будет править такой царь, как Иоанн, — покачал головой Курбский. Федоров печально усмехнулся, словно дивясь наивности князя.

— А ежели и суждено быть этой борьбе, да будет так. И победит сильнейший, — продолжал князь. — Пусть выживет достойный. Ты и сам видишь, мастер, каково живется на Руси, что люди там погрязли в холопстве и невежестве. Здесь тебя боготворят, ибо понимают, какое великое дело ты несешь в мир. Там тебя не понял никто, кроме покойных Макария и Сильвестра. Ты в Москве был подобно белой вороне, а тут? Здесь твой великий ум нашел свое применение. Так, быть может, будущее за литовскими русинами?

— Не понял ты меня, князь, — покачал головой Федоров.

— Я помню, — перебил его Курбский, — помню, как ты сказал: "Не пристало мне ни пахотою, ни сеянием семян сокращать время своей жизни, ибо вместо плуга я владею искусством орудий ручного труда, а вместо хлеба должен рассеивать семена духовные по вселенной". И я пытался так же. И понял, что бесполезно. Стало быть, ничего мы не можем содеять, и все идет своим чередом! Потому и говорю — ежели и быть борьбе, то пусть она будет кровавой, но раз и навсегда разрешит наши вечные споры… Что ты молчишь, мастер? Ответь мне!

Но мастер молчал. Курбский почувствовал, как у него от волнения нехорошо схватилось в груди, на мгновение словно он утерял возможность дышать.

— Ехать надобно, — молвил Федоров, поднимаясь с лавки, — ступай, Андрей Михайлович, и делай, что должен.

Курбский поднялся следом и, пытаясь затянуть печатнику в таза, ответил:

— Увидимся ли снова?

— Ежели Бог даст. Прощай, князь, — ответил, не оборачиваясь, Федоров и тяжкой поступью прошел мимо него.

Курбский уезжал, оглядываясь на оставшееся позади жилище мастера, и в душе томилось страшное предчувствие — он больше не увидит Федорова. На всем пути к дому Курбский обдумывал сказанные печатником слова, размышлял о своих изречениях, силясь понять, чем он мог обидеть Федорова (и есть ли эта обида?). С тревогой вспоминал он болезненный лик мастера, и на ум приходило страшное — Федорову недолго осталось. А ему, князю Курбскому, сколько? Переживет ли он эту войну, в коей пытается принять деятельное участие?

Они все же никогда больше не увидятся, но Курбский не услышит о смерти Ивана Федорова. Когда печатник спустя годы после долгой хвори упокоится тихо в своей постели, князь Курбский уже полгода будет лежать в своей могиле…

Глава 12

В мае из Дерпта вновь выступило на Венден русское войско. На этот раз царь поставил во главе рати не Мстиславского, коему еще не простил самовольного зимнего отступления, а его зятя, князя Ивана Голицына. Старика с его сыном тем временем он отправил на юг, держать границы от очередного наступления ногайцев.

Под началом Голицына были Федор Шереметев — первый воевода Большого полка, участник битвы при Молодях Андрей Палецкий — первый воевода полка Левой руки, князь Михаил Татев — воевода Правой руки. Сторожевой полк возглавил Дмитрий Хворостинин, коего государь очень ценил за блестящую ратную службу.

Впервые в жизни худородный Хворостинин был назначен первым воеводой, потому из дома уезжал светящимся от счастья, супруга все обнимала и не могла наглядеться — гордость и честь-то какие!

Но, едва прибыл он в войска, князь Михаил Тюфякин, что был назначен вторым воеводой Сторожевого полка, сразу сказал, вперив в него свои узкие черные очи:

— Чтобы я, родовитый князь, под тобой был? Сором! Полк с места не сдвинется, пока государь тебя подо мной воеводой не назначит!

Хворостинин, уставший от бесконечных местнических тяжб, коими была переполнена вся его ратная служба, чуть насмешливо, с презрением взглянул на седоватого князя и ничего ему не ответил.

Василий Сицкий, постаревший, обрюзгший, давно уже потерявший силу при дворе, назначен был вторым воеводой в Большой полк и затеял местнический спор с Федором Шереметевым, мол, ему, князю, невместно быть под безродным Шереметевым.

Тюфякин, не успев разрешить спор с Хворостининым, начал тяжбу с Сицким, ибо счел его знатность недостойной назначения в Большой полк. Татев, возглавлявший полк Правой руки, тоже начал спор с Сицким. Убеленные сединами матерые бояре, в столь неспокойное время не раз встававшие на защиту родной земли, грызлись, спорили, писали челобитные государю и задерживали ведение боевых действий — войско очень нескоро подошло к Оберпалену, занятому шведами.

Готовились к осаде, осматривали стены, и здесь, на военных советах, не могли прийти к единству. Осада затягивалась. Голицын ничего не мог содеять. Хворостинин множество раз порывался представить воеводам свой план штурма, с коим, как он говорил, Оберпален падет уже на следующий день, но его никто не стал слушать — ибо недостоин.

Ратники роптали, что подолгу стоят без дела. Стремительно таяли припасы. Из Дерпта прибыл гонец с государевым приказом — брать Оберпален немедленно. Послушали, приняли, но снова, не слушая друг друга, не желали уступать, считая последнее уроном для чести, и снова медлили.

Приезд из Москвы Андрея Щелкалова навел шороху в войске. В атласном кафтане, в червленых щегольских сапогах, оттертых от дорожной слякоти до блеска, он резко выделялся среди ратников и воевод, почерневших от солнца и пыли. Он тут же созвал воевод, дабы огласить им государеву волю. Иоанн велел немедленно атаковать Оберпален и идти на Венден, а тяжбы разрешил так: воеводам Передового полка нет дела до Большого, как и воеводам полка Правой руки до Большого. Напоследок, уже спокойно, даже с некоторым сожалением озвучил приказ, касавшийся Хворостинина — воеводе, военными успехами своими нажившего множество врагов и завистников, из-за коих он погряз в бесконечных местнических спорах, велено было возвращаться в Москву.

Хворостинин ожидал этого и сразу после совета, весь помрачневший и разом осунувшийся, он, стараясь не глядеть на ехидные усмешки соперников и завистников, покинул лагерь. Его пожирали досада и тоска, ощущение несправедливости, ибо содеяно им было немало, дабы ему дозволено было командовать одним из полков! И снова, снова бесконечные тяжбы, споры, которые только мешают этой затяжной тяжелой войне. Уезжая, проклиная всех и вся, даже свое недостаточно знатное происхождение, покидал он войско и не знал, что приказ сей, так ранивший его сейчас, возможно, спас ему жизнь для грядущих многочисленных побед…

Воеводы, ободренные государевым посланием, наскоком взяли Оберпален, разбили стены изо всех пушек и разгромили поредевший шведский гарнизон смелым штурмом. После столь легкой победы Иван Голицын, оставив часть войска и пушек в городе, повел рать к Вендену. Снова воеводы медлили и спорили меж собой — после столь легкой победы они верили, что и Венден не составит труда захватить, потому каждый стремился сыграть здесь ключевую роль.

С наступлением осени войско подошло к городу и начало осаду. К концу сентября с моря подули промозглые сырые ветра, потянулись густые туманы.

К этому времени в Польше уже побывали крымские и датские послы, с коими Баторий заключил мирные соглашения, чем обезопасил южные и северные границы Речи Посполитой перед началом большой войны. И вот уже шло к Вендену посланное им на подмогу осажденным шведам войско гетмана Сапеги.

Ратники вновь откапывали рвы, кои еще зимой рыли по приказу Мстиславского. От костров и тумана лагерь утопал в густой белой пелене. От холодных дождей все тонуло в грязи, телеги с провиантом увязали, лошади то и дело ломали ноги. Куда страшнее, ежели увязнет пушка — умри, а достань, иначе воевода Голицын выпорет безжалостно. Это пушкарский голова Василий Федорович Воронцов хорошо знал, потому у него все было ладно. Шутка ли — который год на войне! Чуть ли не каждая пушка была у него на счету, каждую знал и опознавал. Вот и сейчас шел мимо батарей, морщась от хлеставшего в лицо мелкого дождя. В тумане стоял Венден, походивший скорее на каменные руины, чем на одну из важнейших в Ливонии крепостей. Воронцов видел вдалеке залитые водой брошенные рвы, куда с холма, на вершине которого стоял лагерь, стекала вся дождевая вода. С низин ратники лезли наверх и сидели у костров, тихо переговаривались, ели, кашляли, сушили над огнем промокшую одежду.

— Здравствуй, Василий Федорович! — услышал он за спиной и остановился. Из-под дождевого укрытия выполз старый пушкарь Гаврило в промокшем насквозь длинном вотоле.

— И ты здравствуй…

— С этим как раз беда, — прокряхтел Гаврило и с хрустом, морщась, выгнул спину. — Все уже второй день кровью гадим!

Сказал и закашлял. Воронцов отметил его зеленое осунувшееся рябоватое лицо и не нашел что сказать. Сплюнув в грязь мокроту, Гаврило вновь молвил:

— Там робяты знать хотят, долго ли мы еще будем грязь месить, иль уже войдем в этот треклятый город? Я его уже видеть не могу, зимой тут едва "хозяйство" себе не отморозил!

— Молчат пока. Неясно. Ребятам передай, что стоять тут будем сколь надо. Ваше дело — из пушек стрелять. Мое — вами командовать. А без нас там, видать, лучше знают.

— Ага, как же, лучше, — пробурчал с обидой в голосе Гаврило. — То ли дело под Казанью было… Каждый день бои, наступления… Тогда государь войско вел, может, в этом дело? Горе-воеводы наши уж и несчастную Кесь[33] взять не могут…

Воронцов промолчал, повел плечом, вновь поглядел в сторону неприступного города.

— Может, воины не те? — продолжал размышлять Гаврило, приправляя сказанное добрым крепким матом. — Был у меня друг, под Казанью пал. Добрыней звали… Тот был воин! Нет таких ныне! Все полегли в татарских степях иль здесь… Новое колено воинов вырастили, а воевать не научили!

— Из Москвы от государя еще один посланник прибыл, Данила Салтыков. Молвят, торопит воевод, мол, ежели в ближайшие дни Кесь не возьмем, воевод государь велит выпороть в Москве…

— Я б поглядел на такое! — крикнул с восторгом Гаврило и разразился своим скрипучим смехом.

"Вот оно, величие", — подумал с горечью Воронцов и двинулся дальше. С тоской подумал он и о своем отце, Федоре Воронцове, близком когда-то советнике молодого государя. Он его плохо помнил, был мальчишкой, когда того казнили по какому-то неясному делу. Но матушка всегда говорила, что отец был деятельный и мудрый. Вроде как помогал митрополиту Макарию и государю державу просвещать да преумножать[34]. Уж неизвестно, насколько то правда, но одно Василий Федорович знал точно — то, что ныне происходит в стране и в войсках, было явно не тем, что пытались создать отец и великий Макарий, сейчас кажущиеся такими далекими, едва не сказочными.

Куда мы идем? Заплутали, заплутали…

Объединенная польско-шведская рать подошла к Вендену двадцать первого октября. Воеводы едва успели выстроить и развернуть войско. Гудели сигнальные рожки, вестовые носились из одного фланга в другой, порой терялись из-за непроглядного тумана.

— Не видно ни зги. Где полк Правой руки? — вглядываясь в белую пелену, поглотившую и войско, и город, говорил Иван Голицын.

— Отправил вестовых, — отвечал стоявший рядом седобородый Василий Сицкий. — Татарскую конницу выставили в перелеске за левым флангом…

Голицын нахмурился, осмысливая услышанное, затем заревел в гневе:

— Куда? Я не велел!

Конь его затанцевал, захрапел, почуяв гнев хозяина.

— Это все Салтыков велел! Обещал доложить государю о нашем бездействии, ежели не исполним, — молвил Сицкий упавшим голосом.

— Щенок! — удерживая коня, кричал Голицын. — Я здесь первый воевода иль кто?

— Здесь уже черт разберет! — проворчал Сицкий.

В тумане перестраивался конный отряд детей боярских и едва не столкнулся со строем стрельцов. С матом и руганью разъехались, уставшие и замерзшие люди были озлоблены и вспыльчивы. В том конном отряде был и Михайло. Один стрелец, самый задиристый, схватил его коня под уздцы, оттолкнул в сторону. Хотел Михайло его достать плетью, и уже едва не замахнулся, но ударить не посмел, увидев, как тяжело на него глядят эти бородатые воины, испытанные в десятках боев и походов, и от одного их взгляда противный холодок начинал бежать по спине. Бросил им в ответ пару колких слов и, послав к черту, поспешил за остальными.

Пока отходили, Михайло все глядел во враждебную мглу тумана, откуда доносились команды на неведомых ему языках, угрожающе ревели чужие рожки. И вдруг все смолкло…

— Здесь они, — проговорил застывший в седле Сицкий. В тишине конь его звонко брякнул сбруей. А тишина тем временем как будто съежилась и понемногу начала таять от тяжелого гула — тысячи копыт били окаменевшую замерзшую землю.

— Откуда они идут? — настороженно проговорил Голицын, привстав в стременах.

— Оттуда, откуда мы их не ждали, — понял Сицкий. — Опрокинули Салтыкова с его татарской конницей… Обошли нас…

— Что? Что? — растерянно проговорил Голицын, не сразу осознав, что нужно дать команду войскам развернуться навстречу противнику.

— Братцы, готовься! — скомандовал старшой в отряде, Михайло и, вздев кверху свою топорную бороду, со звоном выхватил саблю. Из темноты показались несущиеся навстречу всадники. Уже готовились встретить их смелой атакой, но услышали: "Братцы, не бей, свои! Свои!" Замерли в смятении.

Вскоре увидели, что это убегает прочь разбитая татарская конница. Среди отступающих, слепо несущихся вперед через развернутые полки, скакал и горе-воевода Данила Салтыков, потерявший в сумасшедшем беге шлем — впервые в жизни этот юноша, получивший серьезное назначение государя, решил выслужиться. И сам даже не понял, как был разбит. Татары в ужасе кричали что-то наперебой, неслись, ломая строй стрельцов и конницы. Отряд Михайло расступился, давая им дорогу. Михайло со смятением оглядывался на отступающих и осознавал, что и им сейчас придется встретиться с чем-то страшным, сильным, неизведанным. В членах от нарастающего страха появилась противная слабость. Михайло опустил облаченную в шлем голову, шумно выдохнул.

— Вперед! Вперед! — послышалась команда старшого. Кони тронулись, переходя постепенно на шаг. Михайло ехал в четвертом ряду, поглядывая на товарищей. Перешли на галоп. Все ближе враг — это слышно по нарастающему гулу земли. Вот уже в тумане видны их очертания. Сейчас…

То, что вскоре увидел Михайло, повергло его в ужас, конь его остановился, испуганно попятился, вставая на дыбы. Из тумана вынырнули закованные в брони крылатые всадники с уставленными вперед пиками. Казалось, это пришли сами ангелы — длинные белые крылья высоко возвышались над их головами и словно росли из спин. Тяжелыми пиками они напрочь снесли первые ряды русских всадников и, отбросив обломки пик, выхватывали из-за пояса сабли. Следом появилась еще одна волна, ощетиненная пиками, за ней третья, четвертая, пятая, и всадники, уничтожив целиком конный отряд московитов, с оголенными саблями неслись дальше, сквозь строй стрельцов. После залпа пищалей несколько крылатых всадников рухнули с лошадьми на землю, но остальные железной волной смяли и уничтожили этот строй, который уже рассыпался в жалких попытках спастись. Началась резня. Ругань, отчаянные крики, мат, люди падают в грязь, ползут, убегают, их рубят саблями, топчут копытами коней непобедимые крылатые всадники…

Во главе отряда детей боярских сам воевода Палецкий врезался в правый фланг польских всадников, не успевших собраться и перестроиться после стремительной атаки своей, завязалась рубка. Тяжело было рубиться с поляками, сабли только скользили по броням, со спины их было не достать из-за прицепленных к седлам высоких крыльев. Вскоре на помощь полякам подоспела шведская тяжелая конница, и снова рубка, истошно ржут кони, в кровавую грязь падают тела, снова и снова раненые ползут прочь, умирают под копытами лошадей.

— Отходим! Отходим! — кричал Палецкий, понимая, что остался здесь один. В этом тумане ничего не было видно, на чьей стороне победа, кто и куда отступил, куда перешел. Все чаще попадаются отбившиеся от войска ратники, в ужасе пытавшиеся спастись от этой страшной резни. Это был разгром. Рать, кою зимой от бессмысленной гибели уберег князь Мстиславский, теперь бесславно умирала, отступая.

Голицын не мог вымолвить ни слова — открыв рот, он с ужасом глядел на бегство своего войска. Обезоруженные, без шлемов, с сорванными бронями, русские ратники бежали к спасительным шанцам лагеря, запрыгивали во рвы. Сицкий, заметив растерянность первого воеводы, чертыхаясь, велел трубить общее отступление.

Пехота после разгрома кавалерии еще долго стояла стеной, неся большие потери. Воевода Татев ходил меж рядов с оголенной саблей, кричал до хрипоты, что он готов стоять и умирать здесь, потому не позволит никому отсюда уйти. И затем, когда был дан приказ общего отступления, Татев в порядке отвел пехоту к лагерю.

Видимо, и противнику было тяжело продолжать наступление в таком тумане, это дало московитам время для подготовки к обороне, и едва поляки и шведы появились перед укреплениями лагеря русских, по ним ударила целая канонада пушечных и пищальных выстрелов, и целый вал польско-шведского войска опрокинулся, отхлынул, рассыпался.

— Огонь! — срывая голос, командовал пушкарям Воронцов, вперив пристальный взгляд в непроглядную пелену тумана и дыма. Гаврило здесь же, целил из пушки, бил и тут же велел молодым пушкарям заряжать орудие. Снова выстрелы. Изо рвов без устали били стрелецкие пищали.

Врага сумели остановить лишь к вечеру, когда начало темнеть. Утром ожидали новой атаки.

А пока избитое и сломленное духом войско переживало страшные мгновения. Раненые истекали кровью, кричали, стонали, бредили или, напротив, умирали тихо, так и не приходя в себя. Священнослужители, бледные от ужаса, с окровавленными руками сновали по лагерю от одного умирающего к другому, врачевали, служили молебен, причащали, исповедовали. Уцелевшие собирались у костров и, объятые животным страхом смерти, молчали, не в силах обсуждать произошедшее. Хотели одного — скорее бежать отсюда, из этих холодных мрачных земель с пронизывающим ветром и страшным туманом.

Раненых тащили тайком с поля боя, либо они, придя в чувство и чудом оставшись в живых, сами приползали в лагерь. Среди таких был и Михайло. Конь его, испугавшись крыльев польских гусар, встал на дыбы и принял на себя удар пики несущегося вражеского воина. Михайло вылетел из седла, угодив под копыта польской конницы, и каким-то чудом был не раздавлен насмерть. Он лежал среди груды людских и лошадиных трупов с разбитой головой, с множественными ушибами и рассеченным саблей левым предплечьем — видимо, один из проскакавших польских всадников, не глядя, рубанул и ринулся дальше. И, очнувшись, Михайло на одной руке пополз куда-то, где, как он считал, мог находиться лагерь. Страх придавал силы, но они были последними — слишком много крови он потерял — он чуял, как одеревенела рубаха под броней, намертво слипшись с телом. Его подобрали сторожевые, искавшие живых. Чудом услышали они его хриплое дыхание и слабый шорох — он, обессиленный, драл пальцами мерзлую землю, пытаясь ползти дальше. Его аккуратно уложили на попону и, подняв, понесли, шагая по трупам. Они торопились, несли неровно, и голова Михайлы свесилась с попоны. Раскрыв глаза, он увидел во тьме лежащие вповалку тела, и над ними, смятые, искореженные, торчали поредевшие крылья мертвых польских гусар — и он лишился сознания…

Василий Сицкий не спал. Укрытый овчиной, он лежал в своем шатре. Проклятый холод и сырость истощили его тело — ломота была страшная. Годы уже не те! И поражение сегодняшнее сломило окончательно. Хрипло покашляв, Сицкий закрыл глаза. Да, далеко Ивану Голицыну до великого полководца! Перед глазами стояло его ошеломленное лицо — раскрыв рот и выпучив глаза, глядел первый воевода, как польские всадники железной волной сметают русские полки. Так и стоял, пока сам Сицкий не приказал отступать к шанцам.

Да, сложно будет воевать нынче с поляками. Король Стефан оказался не столь простым, каким его считает государь. Подготовился к ответному удару, выждал, усовершенствовал польское войско и… победил. Завтра, ежели не отступить, вкупе со шведами поляки точно разобьют русских. Убереги от мучительной гибели, Господи, от страданий. Князь, смежив очи, до сих пор слышал крики и стоны раненых и умирающих — Господи, как они страдают! Убереги, Господи!

Князь с тоской подумал об Аннушке, покойной супруге, о сыновьях, о дочери. Из всего большого семейства остались лишь двое его сыновей да дочка Варенька, счастливая в браке с Василием Голицыным, родным братом бездарного Ивана Голицына. При очередной мысли о нем стало мерзко и горько. Эх, выбраться бы отсюда живым!

Не сразу Василий Андреевич услыхал, как кликнул его слуга, упредивший о приходе посланника первого воеводы. "Помянешь черта!" — со злобой подумал князь Сицкий и велел подать ему одеться.

Молодой ратник, слуга Голицына, почтительно склонил голову перед князем Сицким и молвил, что первый воевода собирается покинуть лагерь сейчас же, до наступления утра, и предлагает князю Сицкому уйти с ним.

Василий Андреевич выслушал, острожал ликом, нахмурился. Бежать? Бросить разбитое войско на погибель и уйти? Да и с кем бежать? С этим бездарным трусом? Уподобиться ему? Княжеская гордость заиграла в нем, и князь Сицкий без колебания ответил:

— Передай князю Ивану Юрьевичу, что желаю ему доброго пути и Божьей помощи. Ступай!

Ратник, явно растерявшись, не сразу понял, что слово старого князя твердо и неизменно, но увидев его строгий, тяжелый взгляд, он все понял и откланялся. Ратник исчез за опустившимся полотном, а Сицкий так и стоял, глядя ему вслед. Вот и миновала, кажется, последняя возможность остаться в живых… Вероятно, за Голицыным побегут и остальные. Что будет с войском? Кто останется? Какой позор!

Еще было темно, когда князь собрал остальных воевод. Под утро явились к нему воеводы Тюфякин, Татев да молодой посланник государев — Данила Салтыков. Юноша, побледнев разом, спрашивал, почему не прибыли остальные.

— Известно, почему. Бежали следом за первым воеводой, — грустно усмехнулся Татев и опустил глаза.

— Шереметеву не впервой с поля боя удирать, но князь Палецкий… Он же со мною до последнего стоял в Молодях[35]! — с болью в голосе отозвался Тюфякин.

— При Михайле Воротынском, царствие ему небесное, сбежать он бы не посмел, — ответил ему Сицкий.

— И Щелкалов сбежал, — добавил Татев. — Сам видел, как его возок уносился прочь, будто от погони.

— А как же мы? — вопросил мертвенно-бледный Салтыков.

— За тем и позвал вас, дабы решили мы, как нам поступить. — Сицкий поднялся со своего места и сложил руки за спину. — Надобно подготовиться к обороне. Скоро светает. Тот, кто не захочет оставаться здесь и отбивать наступление противника — может еще догнать сбежавших воевод.

Он сказал, и гробовая тишина повисла в воеводском шатре. Воспаленными уставшими глазами князья коротко поглядели друг на друга и поняли — сейчас стыдно будет встать и уйти. Поздно. Да и не готовы они были запятнать себя этим позором бегства.

— Уж лучше смерть, — усмехнулся Татев и, слабо улыбнувшись, оперся локтями о стол. Бледный мальчишка Салтыков опустил голову, врылся пальцами в волосы.

— Добро, — кивнул Сицкий, по праву негласно принявший на себя командование всем войском как первый воевода. — В лагере много раненых. Глупо было бы позволить им умереть тут. Надобно справить телеги и отвезти их подальше…

Переполох в русском лагере. Все телеги, что остались у войска, были выделены для перевоза раненых. Тяжело увечных несли на попонах, клали на настил. Среди таких был и Михайло. Фома, с трудом нашедший господина, уже перепугавшийся за него до смерти, торопливо собирался в путь вместе с ним, конь его ни на шаг не отходил от телеги, где с другими ранеными уложили Михайлу. На круп своего коня Фома взвалил припасы, пожитки и броню господина — тяжко теперь будет вдвоем с одним конем!

Следом за тяжелыми ранеными бросались и те, кто всеми силами пытался спасти себе жизнь. Порой у переполненных телег возникали драки. Старшие плетьми разгоняли эти своры, пинками возвращали притворщиков к позициям. Но и без того многим удалось сбежать. Старые седобородые ратники, испытанные во многих боях, безмолвно наблюдали за этим позором из окопов.

Среди пушкарей тоже смятение, их ряды так же значительно поредели — началось самовольное бегство с позиций. Никто не хотел погибать здесь. Разъяренный Воронцов расхаживал меж укреплений, разок схватил беглеца, притаившегося в развороченной вражьим снарядом яме, избил его яростно и под страхом смерти велел возвращаться обратно. Плачущий пушкарь, утирая разбитое лицо, повесив голову, шел обратно, чтобы погибнуть. Не повезло!

— Скоты! Трусы! Ежели кого поймаю еще, лично на этих пушках повешу! Псы! — ревел красный от гнева Воронцов и грозил кулаками. Позже его нагнал Гаврило.

— Пушки многие оставлены. Как быть?

— Стоять у своих орудий! Ежели снаряды кончатся — переходить к другому орудию! — отвечал с раздражением Воронцов.

— Понял, стоим! — пожал плечами Гаврило и, сухой, сутулый, зашагал на позиции.

— Что же делается, а? — крикнул вдруг Воронцов и, словно обессилев, опустился на землю. Морозный морской ветер трепал его бороду и редкие волосы на голове. — Одни воеводы-трусы сбежали, другие дураки-воеводы развалили войско, дозволив всеобщее бегство! Как же нам теперь драться, а? Скажи, зачем мы остаемся здесь погибать? Для чего все это?

Гаврило застыл на месте, обернулся к нему. Воронцов, изможденный происходящим ужасом, закрыв лицо грязной широкой ладонью, всхлипнул.

— Кто прав, кто нет — на том свете рассудят! — светло улыбнувшись, ответил Гаврило и махнул рукой. — Не боись, Василий Федорович! Стоять будем стеной! Узнает еще король Степан, чего русские пушки стоят! А от судьбы не уйдешь!

И двинулся дальше.

Из-за поднявшегося ветра туман понемногу рассеялся, обнажив и широко раскинувшийся под стенами Вендена польский лагерь, и вчерашнее поле боя, густо усеянное трупами. Отступив, туман сыграл с московитами злую шутку — противник увидел, насколько поредел русский лагерь, а для шведских пушек открылся прекрасный обзор для обстрела, и шведы щедро начали осыпать московитов ядрами.

Тем временем оставшихся бойцов воеводы Сицкий, Тюфякин и Татев стянули в окопы и шанцы, расставили стрелков и приготовились к наступлению противника. Но, кажется, они не были готовы к такой мощной атаке вражеских снарядов. От грохота орудий тяжело гудела и вздрагивала земля, густой пороховой дым вновь заволок округу. Ядра разбивали земляные укрепления, с ревом и свистом летали над головами, калечили и убивали людей, уничтожали пушки. Подбитые тяжелые орудия, лишившись опоры, со скрежетом и грохотом сваливались во рвы, погребая под собой тех, кто не успел вовремя отбежать и спастись.

— Как бьют, а! — спрятав голову в ладонях, прокричал каким-то чужим, высоким голосом Тюфякин. Рядом с Салтыковым одному из стрельцов оторвало голову, и юноша, забрызганный чужой кровью, вопил от ужаса, силился убежать, но его насильно удержали.

Не сразу стало понятно, когда шведы прекратили стрелять. Оглушенные, московиты несмело выглядывали из окопов, но из постепенно рассеивающегося дыма в их сторону, свистя и шипя, летели пули вражеских мушкетов.

— Идут! Идут! — прошло по рядам. Там, в дыму, были видны реющие польские и шведские знамена — войска соединились для удара по московитам. Стрельцы начали бить из пищалей и ручниц без команды, вразнобой.

— Пли! — взобравшись на редут, скомандовал Василий Воронцов. Всю левую сторону его лица густо залило кровью. Гаврило был рядом с ним, целился из пушки, затем командовал стрелять. Враг приближался медленно, строй его ломался, рассыпался, собирался вновь, затем отступал. В ответ в русских стреляли из мушкетов и из орудий со стен.

На глазах Гаврилы соседняя пушка взмыла в воздух и, на лету рассыпаясь, разлетелась на куски. Пушкарей, что стояли возле нее, убило разом.

— Супостаты, что делается, а, — прокряхтел он, лишь на мгновение обернувшись туда и вновь наклонившись над пушкой. — Заряжай!

Заряжать было некому — мальчишка-пушкарь лежал под орудием мертвый.

— Что делается, — повторил Гаврило. — Видал, Василий Федорович, как… — начал он с присущей ему задорностью, столь неуместной здесь, и, взглянув на Воронцова, замолчал — голова пушкарей лежал в окопе на спине в луже крови, запрокинув раздробленную пулей голову. Открытые глаза его, обычно живые и серьезные, глядели равнодушно в раскинувшееся над ними свинцовое небо.

— Что делается, — прошептал Гаврило, не отрывая от него взгляда и лишь затем, помрачнев и выругавшись, сам вылез из окопа, схватил ядро и зарядил им орудие.

С обеих сторон бьют пушки и ружья, шведско-польское войско наступает и вновь отходит. Но снаряды у московитов понемногу иссякали, и долго сдерживать наступление противника они не смогли — польские и шведские воины вскоре ворвались в лагерь московитов и без разбору в коротких стычках убивали всех, кто вставал у них на пути. Началась резня. Все реже в затянутом дымом лагере слышалась ружейная пальба. Пушки замолкли.

Андрею Сапеге, молодому литовскому воеводе, что возглавлял пришедшее на помощь шведам польско-литовское войско, уже доложили о победе, когда в отдельных участках русского лагеря еще шли короткие бои. Принимая от соратников поздравления, он узнавал, что его войску достался весь огнестрельный наряд московитов в виде многочисленных пушек — колоссальная потеря для царя Иоанна. Доложили, что захвачен в плен раненый воевода Петр Татев, а также восемь младших воевод, что сами сложили оружие…

Окончился бой, по полю, густо усеянному тепами, низко стелился туман, вновь пришедший с моря. Победители грабили мертвых, добивали раненых.

Воеводу Татева, уже связанного, вели двое польских стрельцов. Тяжело перебирая ногами, спотыкаясь о трупы, он шел, оглядываясь на разгромленный лагерь, который наводнили чужие воины. Проехал отряд тех самых крылатых гусар, пронеслись мимо польские и шведские знамена, группа литовских пехотинцев, громко ругаясь, делили награбленное имущество. Убитые лежали всюду, и некоторых князь Татев даже успевал узнавать. Вот лежит изрубленный до неузнаваемости князь Василий Андреевич Сицкий — князь сам видел, как убивали его, когда престарелый воевода поднял ратников и встал с обнаженной саблей перед наступающей лавиной противника. Неподалеку лежит убитым и Данила Салтыков, несчастный мальчик, волей судьбы втянутый в эту ужасную бойню. Вот возле разбитой пушки лежит мертвый воевода Тюфякин, так же исколотый и изрубленный.

Татеву повезло больше, он был снесен толпой, кто-то рубанул его саблей по голове, но лишь глубоко оцарапал, и теперь ему суждено попасть в плен. Но царь выкупит его через год, и Татев вернется в Москву, где уже будет лишь заседать в думе. Военных назначений он больше не получит. И еще через несколько лет он выдаст свою дочь замуж за князя Василия Федоровича Скопина-Шуйского, и в браке этом родится прославленный герой Михаил Скопин-Шуйский, коему спустя тридцать лет доведется спасать Россию…

— Глядите, как пушку обнял! Видать, не желает с ней расставаться! — хохотали три венгерских наемника, увидев пушкаря-московита, лежащего на залитом кровью орудии. Раненый, он обхватил ствол обеими руками, не давая себе упасть.

— А он живой?

— Живой, гляди, дышит еще!

Гаврило открыл глаза и сквозь мутную пелену, застлавшую угасающий взор, он видел собравшихся возле него чудно одетых воинов. Один опирался обеими руками о мушкет, два других указывали на Гаврилу пальцами и громко смеялись.

— Слезай с нее, дурак!

Гаврило зашевелился, закряхтел. Последнее, что он помнил — у него кончились снаряды. И он в поисках ядра слишком явно выглянул из-за укрытия. Потом почуял два обжигающих удара, один в грудь, другой в лицо, в правую щеку, которую вырвало вместе с зубами. Он очнулся, лежа под пушкой, и с последним усилиями пытался встать, но рухнул на ствол орудия и остался на нем висеть.

"Ничего, посмеетесь еще! Вот глядите, встану я. Чего лопочут на своем наречии? До чего дурной язык!" — подумал Гаврило со злобой. Вновь, цепляясь за ствол орудия, приподнял голову. Из разорванного пулей рта хлынула кровь и повисла на нижней губе густой темной нитью.

"Хоть бы добили уже", — подумал Гаврило с досадой и вновь уронил голову. Венгр, что стоял, опершись на мушкет, словно угадал его желание либо устал глядеть на мучения пушкаря — вскинул ствол, коротко прицелился и выстрелил. Товарищи его, мигом замолчав, увидели, как дернулась и разлетелась брызгами голова московита, а он безвольной куклой слетел с пушки в ров, где упал на присыпанный землей труп.

— Хороший выстрел! — похвалили его товарищи и двинулись дальше, вскинув мушкеты на плечи. Мельком взглянули на труп, лежавший под убитым только что московитом. Кажется, судя по одежде, это был пушкарский голова. Лицо присыпано землей, но среди грязи отчетливо видны были его потухшие открытые глаза.

Над полем боя звучал победный рев сигнальных рожков.

Глава 13

Узнав о поражении под Венденом, Василий Юрьевич Голицын тут же вернулся в Москву, кою покинул накануне по хозяйским своим делам. Бросив все, князь мчал домой, желая узнать о судьбе брата Ивана и тестя, князя Сицкого.

Колкая снежная крупа сыпала стеной с поздней ночи, и к утру вся Москва была белая, притихшая, обезлюдевшая. Ранним утром прибыв в город, князь опрометью ринулся к своим палатам, и чем ближе был час истины, тем тяжелее и страшнее было ему.

Скорбные лица дворовых слуг… Простоволосая Варвара, опухшая от слез, показалась в сенях, когда князь вошел. И, едва увидев мужа, она вскрикнула и разрыдалась, закрыв рот ладонью. Василий Юрьевич обнимал ее, перебирая всевозможные мысли в голове. Пугливо из-за лестницы, ведущей на второй ярус терема, выглядывали сыновья.

Уже позже Василий Юрьевич узнал, что брат Иван жив, но погиб отец Варвары, князь Василий Андреевич Сицкий, и она уже несколько дней безутешно оплакивает его. Также Василий Юрьевич узнал, что Иван с позором бежал, бросив войско, и его по приказу государя прилюдно высекли на торговой площади вместе с другими бежавшими воеводами. Такой позор для князя Голицына был хуже смерти.

Еще "подлила масла в огонь" Варвара, когда князь решил навестить брата.

— Езжай! Токмо скажи ему, дабы ноги его больше не было в этом доме!

Василий Юрьевич редко был строг с женой, но теперь, видимо, надлежало поставить ее на место.

— Не забывайся! — сверкнув глазами, бросил князь, но Варвара не унималась:

— Пока мой отец погибал, брат твой, подобно зайцу, бежал! Мужик называется! Трус! Тьфу, будь он проклят! Ненавижу!

Она кричала, размахивая в забытьи руками, и злые слезы блестели в ее глазах. Не один год ее мучило презрение, с коим Иван Голицын относился к ней, бывшей жене Басманова, и ее детям от первого брака, и она ненавидела деверя за это, однако никогда не смела выказать свою нелюбовь. Ныне смерть отца, служившего под началом ненавистного ей Ивана, разрушило все преграды, и Варвара обильно, с наслаждением, изливала из себя всю накопившуюся ненависть, словно выдавливала гной из ноющей раны.

— Замолчи! — сквозь зубы процедил Василий Юрьевич с вытаращенными от гнева глазами. Он чувствовал, что, ежели жена еще что-нибудь позволит себе сказать, он впервые в жизни поднимет на нее руку. Но она не сказала — захлебнувшись в рыданиях, она выбежала из горницы, изо всей силы шваркнув дверью. Василий Юрьевич, стиснув кулаки, злобно глядел жене вслед. Надобно было перевести дух.

Выйдя на крыльцо, князь увидел сидящего на ступенях пасынка Петю, старшего дитя Варвары от первого брака. Мальчик, спрятав лицо в поджатых коленях, тихо плакал, но, услышав отворившуюся дверь, оглянулся воровато и торопливо утер лицо. Князь сел подле него, тяжко вздохнул. Будучи в частых и долгих разъездах, князь Голицын едва мог наблюдать, как растут его дети. И сейчас он подметил про себя невольно, как Петя становится похож на Федьку Басманова, покойного отца своего! От этого ранее было не по себе, когда в приемном сыне князь угадывал черты грозного государева опричника. Но это давно ушло — Петя и Ваня стали для князя родными детьми. Разве виновны они в преступлениях своего отца? На мгновение вспомнилось презрение брата Ивана к ним, и от этого стало не по себе, мерзко.

— Ты чего тут, Петя? — вопросил тихо Василий Юрьевич. Мальчик отрицательно помотал головой, не желая показывать свои чувства, но вдруг проговорил жалобным, дрогнувшим голосом:

— Мне дедушку Василия… жалко…

Для князя эти слова были подобно уколу ножа в сердце. Скорбно опустив голову, он привлек Петю к себе, и мальчик, уткнувшись ему в плечо, разрыдался вновь.

Над укрытым снегом городом гордо и ясно светила полная луна, огромная и холодная. На мгновение Василий вспомнил добродушно улыбающееся лицо покойного Василия Сицкого, представил его убитым среди груды окоченевших человеческих тел, заметаемых снегом, поедаемых зверями и птицами, и стало совсем муторно на душе. Не приведи Господь!

Утром Василий Юрьевич все же отправился к брату. Иван был похож на побитого пса — изможденный и мрачный, он встретил брата в сенях и тут же кинулся ему в объятия. Судя по тяжкому духу, сорочку он не менял уже несколько дней. Иван подумал было с гневом — отчего холопы не ухаживают за своим господином, но потом все понял. Едва кто-то из холопов сунулся к ним робко, Иван крикнул исступленно:

— Пошли все вон! Вон!

Жадно оглаживая брата, словно не веря его приходу, Иван затараторил:

— Васенька! Ты пришел! Пришел!

Со смятением Василий обнимал его, чувствуя жадно впившиеся в его спину пальцы, будто он был сейчас для Ивана единственным спасением от чего-то страшного и неизбежного.

Прошли в горницу, заперев двери. Иван уселся в кресло и уронил бессильно огромные руки свои на стол. Василий стоял напротив него, глядел на брата, не отведя взора, словно изучал его заново для себя. Иван поднял на Василия полный боли и усталости взгляд и проговорил тихо:

— Я рад, что ты пришел. От меня все отвернулись… Я так рад тебе…

— Кто отвернулся, Ваня? — твердо спросил Василий Юрьевич, силясь придать голосу твердости.

— Все! — кратко ответил Иван и, вновь опустив глаза, тяжело вздохнул. — Когда вызвал меня к себе государь, князь Мстиславский тоже там был. Он со мною даже здороваться не стал, отвернулся…

Василию больно было слышать это. Он молчал.

— Осуждаешь меня? — вопросил Иван, вновь подняв на него свои глаза. В них блестели слезы. Но Василий и ныне молчал, все такой же холодный, словно чужой.

— Меня вывели… — шепотом проговорил Иван, тупо уставившись перед собой. — На глазах всей Москвы… Пред собором Покрова… Пред всем народом… раздели и высекли, словно холопа… Как я кричал! Как было больно… Господи…

И он зарыдал, спрятав лицо в огромных ладонях. Так было странно это видеть — дородный, матерый, с проступающей первой сединой боярин плакал, словно безутешное дитя.

— Так скажи мне, почто людей бросил? — задал наконец давно мучивший его вопрос Василий.

— Это был ад! — выкрикнул вдруг Иван. — Казалось, они в один миг разгромили наше войско! Был туман, и я не ведаю, как они смогли атаковать нас! Я ничего не смог содеять! Ничего! Нас было мало…

Повесив на грудь голову, Иван продолжил уже притихшим голосом:

— Отвести целое войско мы бы не сумели… Я не ведаю, как решился на это… Крылатые польские всадники… Они просто вырезали несколько полков. Никто не может осуждать меня! — И вновь крикнул, подняв голову:

— Никто не смеет! Даже этот старый черт Мстиславский! Он там не был! Не был!

— Боюсь, мы с тобой не видели и доли того, что довелось видеть князю Мстиславскому, — жестко возразил Василий. — Охолонь, брат!

Помолчав, Иван врылся пятерней в свои волосы и проговорил едва слышно:

— Князь Сицкий… Он до сих пор у меня перед глазами… Я посыпал за ним, предлагал уйти со мною. Но он остался… Варвара теперь ненавидит меня?

Убрав от головы руку, Иван с какой-то надеждой взглянул на брата. Тот молчал. Вдруг скорбное лицо Ивана расползлось в ехидной усмешке, и он расхохотался, но не искренне, словно бес в него вселился.

— Все ненавидят меня за то, что я жив. Надо же…

И он смеялся во все горло, вперив в брата до боли печальные глаза — от этого зрелища становилось страшно. И вдруг, словно выплеснув последние силы, Иван замолк, потупил взор и сказал:

— Надеюсь, меня скоро отошлют на воеводство из Москвы. Моя честь навсегда умерла… И я с ней.

Он вновь посмотрел на брата, и от взгляда этого у Василия противный холодок пробежал по спине.

— Я умер там, под Венденом… Вместе со всеми… Понимаешь, брат?

…Желание Ивана Голицына вскоре исполнилось — государь направил его на воеводство в Новгород, пока еще далекий от боевых действий.

В это же время Фома привез раненого Михайлу домой. Он лежал в повозке, укрытый овчиной по самую шею, похудевший, с отросшей, словно поседевшей, бородой — словно с того света вернулся. Мужики и бабы уже выходили к дороге, провожали глазами повозку, молча крестились. Фома, такой же потрепанный, обросший, изможденный, не глядя по сторонам, нахлобучив шапку на лоб, медленно вел лошадь, изредка натягивая поводья.

Выбежала из распахнутых ворот Анна, едва не зарыдала, закрыв лицо руками. Плат, который она второпях не успела повязать, упал с ее головы в снег. Она кинулась навстречу, начала что-то приговаривать, хватаясь за края телеги, но Михайло даже не глядел на нее — будто мертвый, он устремил пустой взгляд в небо. Дарья сунулась было помочь, ошарашенно глядя на господина, но Анна крикнула ей в сердцах:

— Пошла прочь!

Во дворе на крыльце сидел Матвеюшка, играл со своими деревянными лошадками. Дарья тотчас подхватила его и унесла в дом.

Анна, вытирая слезы, безмолвно наблюдала, как Михайло, хватаясь за плечи Фомы, выбирается из телеги и, слабо перебирая ногами, идет в дом. Уже и не чаяла увидеть его живым — все давно прослышали о страшном поражении русских войск. Молвили, что и воевод в Москве секли по приказу государя.

Пока с Михайлы снимали задеревеневшие, пропахшие острым, тяжелым духом одежды, Анна все расспрашивала мрачного Фому о том, что произошло. Холоп, пряча глаза, лишь сказал, что господина ранило, что едва не погиб, а домой на побывку отправил из Невеля сам воевода, пока Михайло не оправится окончательно. Позже Анна разрыдалась, увидев страшную, запекшуюся черной кровью широкую рубленую рану на левом предплечье мужа, видимо, сейчас излив все накопившиеся переживания, следом заплакал, испугавшись, лежавший в колыбели Васенька. Фома, стиснув зубы, кинулся прочь из дома…

…Путь был тяжким… Когда возы с ранеными, тянущиеся из-под Вендена, шли через ливонские земли, Михайло начал умирать — рана воспалилась и вызвала огневицу. Он был в бреду, нёс что-то несвязное, не открывая глаз, и другие раненые, что лежали с ним в одной телеге, понимающе переглядывались — не жилец! Фома беспомощно таращил глаза на господина, шагая рядом с телегой.

Начал сыпать снег, но возы продолжали слепо свой путь. Михайло укрыли откуда-то взятой овчиной, поили иногда, но он не приходил в себя. Наконец решились доложить о нем старшому:

— Гляди, не довезешь! Помрет в дороге!

— Точно, не доедет…

— Сколь вас помрет или померло в дороге, что мне, каждого охаживать? — огрызнулся старшой, злой от усталости и недосыпа.

Шли через латгальское поселение, опустевшее из-за частых разорений. Тут и там стояли мертвые, уничтоженные огнем избы-срубы. Подле одной из таких сидел на крыльце древний старик с длинной седой бородой. Опираясь на палку, служившую ему посохом, он бесстрастно, как древнее дерево, наблюдал за идущим мимо него увечным войском.

— Здесь его бы пристроить к кому, — озираясь вокруг багровыми от бессонницы глазами, рассуждал старшой. Видать, пожалел ратника.

— Местные нас не очень-то жалуют! — подметил кто-то из телеги.

Но выбора не было.

Подле одной избы, у коей выломан был частокол, худощавый высокий мужик очищал свое подворье от снега. Завидев московитов, он замер, настороженно глядя на незваных гостей — к нему, ковыляя в снегу, шли Фома и старшой. Видно было, что мужик оробел, но не отступил, замер в ожидании.

— Недужный у нас. Помрет в дороге! — говорил старшой. — Прими его, а?

Латгалец с трудом понял лишь после того, как его объяснили еще раз при помощи жестов и знаков. Он, помедлив, кивнул и отступил от крыльца, пропуская чужаков в дом. Фома, подбежав к телеге, бережно взял Михайлу на руки, ратники помогли ему, кто-то взял под уздцы коня, завел на подворье.

В сенях, одетая в просторную, перевязанную в поясе рубаху и длинную юбку, чужаков встретила баба — жена хозяина. Побледнев, безмолвно наблюдала она за тем, как Михайлу заносят в дом.

Их жилище было скудным — вырублена была одна лишь горница, посреди которой стояла в полумраке купельная глиняная печь. В дальнем углу в небольшом загоне блеяла коза. Дневной свет едва пропускали натянутые на маленькие окна бычьи пузыри. На лавках под окном сидели двое притихших ребятишек в грязных одеждах с тряпичными куклами в руках.

Михайло уложили на топчан в углу за печкой. Он все еще был в забытьи.

— Ежели что сделают с ним — режь их и подпали хату! — напутствовал Фому старшой перед тем, как уйти. Холоп нахмурился, пряча глаза, покачал головой.

— Когда оправится, привози его в Невель! Там сборы у нас! Внял? — напоследок бросил старшой. Фома снова кивнул. Старшой, придерживая у пояса саблю, устремился прочь со двора, догонять ушедший вперед отряд.

Михайло был при смерти и не ведал того, как над ним хлопотали Фома и хозяйка, не ведал, что хозяин привез откуда-то старика-знахаря, который взрезал потемневшую кожу, набухшую вокруг раны, откуда мгновенно хлынул поток грязнокровавого гноя. Знахарь очистил рану, помазал ее каким-то снадобьями и ушел восвояси.

Собственно, это и спасло Михайлу. На следующий день, хоть и ненадолго, он пришел в сознание, с трудом позволил Фоме себя покормить каким-то пресным варевом и вновь уснул.

Михайло не видел, как хозяевам тяжело давалось переживать присутствие в своем доме незваных гостей, но страх смерти для них был куда сильнее. Они не подпускали к чужакам детей, глядели на них со страхом, словно на опасных диких зверей. Но Фома не стал терять времени — широко улыбаясь, он поплевал на руки и принялся помогать по хозяйству — выровнял частокол, наладил прогнившую в хлеву крышу, нарубил дров. Оттаяли к нему понемногу хозяева, уже трапезничать звали за свой стол, а не в закутке возле полуживого московита. С ними Фома с первых же дней наловчился общаться жестами, иногда узнавая слова, схожие в созвучии с русскими. Хозяина, которого звали Петерис, он называл Петькой, а его жену Ингу — Ириной. Привыкли к добродушному здоровяку и дети — с ними Фома тоже научился находить общий язык.

А Михайло, так и лежащий в дальнем углу, оставался для них чужаком, зловещим московитом, коего опасаются и сторонятся, словно злого духа. Вставал он редко, только по нужде, и то с помощью Фомы, который таскал его на руках. Иногда, просыпаясь от вязкого бредового сна, он слышал смех из-за печи, что отделяла его место от всей горницы.

— Ну, Петька, что ж ты… Как бы тебе сказать-то? — гремел приглушенно бас Фомы, и хозяева взрывались хохотом, не давая вставить ему слова. Смех этот в жалкой, грязной избе на окраине Ливонской земли после всего пережитого ужаса и близости смерти казался Михайле чем-то неестественным и странным.

Весь пропитанный потом, он попытался сглотнуть, но во рту пересохло так, что ворочающийся внутри него язык был словно чужим, непослушным.

— Пить, — простонал Михайло, — пить…

Губ его коснулся холодный глиняный кувшин, и в пересохший рот полилась столь желанная влага. Хлебая и кашляя, он пил жадно. С трудом Михайло разглядел того, кто дал ему воду. Он видел очертания женского лица, черные глаза, наполненные страхом и трепетом, крепко сжатые тонкие губы. Инга протерла тряпкой мокрое чело Михайлы, и он, потеряв силы, вновь откинулся на свое ложе и забылся глубоким сном.

На следующий день, очнувшись, он почувствовал аромат вареной рыбы — в большом глиняном горшке на печи тихо бурлило какое-то варево. Михайло понял, что ужасно голоден — живот словно узлом скрутило. Надобно было встать, и Михайло с невероятным усилием сумел сделать это, хватаясь за стены здоровой рукой. На этом силы его иссякли, пот ручьем тек по его челу, капал с кончика носа. Шаг за шагом, он, не отрывая руку от стены, упорно двигался к сеням. Даже не заметил сидящую в другом углу хозяйку — при свете лучины она подшивала детскую одежонку. Она замерла на месте, увидев Михайлу, боясь пошевелиться.

Когда Михайло открыл дверь, в глаза его тут же ударил отвычный для него яркий свет, и он, щурясь, прикрыл лицо ладонью. Фома во дворе катал на себе заливисто смеющихся хозяйских ребятишек, вместе с ними ныряя в снег. Холоп даже оторопел, завидев Михайлу на крыльце, и тут же бросился к нему. Хотел было обратно в дом отвести, но Михайло отверг слабо:

— Нет!.. По нужде… Отнеси…

Вскоре Михайло уже снова лежал в своем углу, и Фома с ложки кормил его свежей ухой, хвастался, как он сумел наловить рыбы и чудом не провалился под лед. Михайло глотал жадно, обжигаясь. Уха текла по его бороде, и Фома заботливо подтирал ее ложкой.

— Ехать надобно. До Невеля путь неблизкий, — слабо проговорил Михайло. — Увези меня отсюда… Слышишь?

— Слаб ты еще, Михайло Василич, — несмело возразил Фома.

— Надо… Отвези…

Нахмурившись, Фома сунул ложку в горшок и поглядел куда-то за свою спину.

— Как же мне везти тебя… Конь-то у нас ныне один…

— Купи сани, продай что-нибудь, — с раздражением отвечал Михайло.

— Было бы что продавать! Не бронь же твою, — сказал Фома, вновь взявшись за ложку и принявшись кормить Михайлу. Несмотря на слабость Михайло ощущал привычный ему гнев — Фома хоть и верный, а все же дурак! Правда, браниться с ним сил не было.

Но Фома уже знал, что ему делать — он смастерит сани сам, простые, но, главное, надежные. Потому, когда Михайло дохлебал уху, он молвил:

— Спи, Михайло Василич, набирайся сил. Вытащу я тебя отсель…

И когда холоп уже поднялся, намереваясь уйти, Михайло спросил с надеждой:

— Ты видал, кто-нибудь из наших еще проходил мимо сей деревни? Может, еще раненых везли?

Фома, отрицательно помотал головой и ушел, протиснувшись меж печью и стеной.

Михайло пытался набраться сил перед дорогой, потому он спал, даже во сне чувствуя страшный голод. Собственно, недоедали все — даже Фома спал с лица. За два дня он смастерил грубо оттесанные сани, больше похожие на дроги. Набил туда сухой травы для мягкости, достал откуда-то плотную рогожу. Можно было уезжать. Решили двинуться на следующий день.

Проснувшись утром, Михайло заметил сидящего подле себя ребенка — мальчуган, открыв слюнявый ротик, изучал бородатого незнакомца, что все время лежал в темном углу. Увидев, что незнакомец проснулся, мальчуган сначала робко улыбнулся, а затем широко, во весь свой беззубый рот. Слабо улыбнувшись в ответ, Михайло больной, непослушной рукой мягко потрепал его по голове, чем рассмешил мальчика. Тут же появилась хозяйка. Ужас мгновенно отразился на ее лице, она схватила ребенка и унесла его прочь. Вскоре послышался детский рев, и Михайло, слушая все это, подумал об Анне и своих детях, которых мог больше не увидеть никогда. Горький ком встал в горле…

Уже ударили морозы, и небо впервые за все время было ясным. Зимнее солнце стояло невысоко, надобно было спешить. Фома уже запряг коня, сложил в сани броню и пожитки, на руках отнес туда Михайлу, коего уже переодел в теплые одежи. Хозяева выдали им еще овчины, дабы укрыть больного как следует. Они всей семьей высыпали во двор, провожая московитов. Фома обнял всех, потрепал по головам детишек, к коим успел привязаться, и, помахав хозяевам на прощание рукавицей, тронул коня.

Они быстро миновали латгальское поселение и вышли на лесную дорогу, еще никем не протоптанную. Конь, всхрапывая, шумно и часто дыша ноздрями, проваливаясь едва ли не по самое брюхо, с усилием тащил сани. Солнце робко выглядывало из-за одетых в серебро деревьев, плотно стоявших по обочинам дороги.

— Дал Бог, добрые люди попались! Хоть и робели поначалу, а все одно — спасли тебя, Михайло Василич! — говорил Фома, погоняя коня. — А как не робеть? Петька, хозяин, молвил, что уж кто их только ни грабил — и немчура, и литовцы, и наши. Говорит, три раза уж дом отстраивал — иные ж не токмо разворошат все, но и подожгут… А сколько им по лесам приходилось прятаться! Страх!

Михайло, укрытый овчиной по самый подбородок, лежал в санях, уставившись бесстрастно в небеса, словно мертвый. На усах его, под самым носом, уже образовалась корка льда. А Фома все говорил:

— Почто так в жизни устроено? Такие добрые люди должны страдать… Почто? Кому лучше от этой войны, Михайло Василич? Разорение одно! Петька молвил, деревня их раньше была большой, цветущей. Ныне никого не осталось. Кого в полон увели, кого убили, кто сам уехал и не вернулся боле. Разорение… Ровно как и у нас. Так, Михайло Василич? Сколько пашни и крестьян было у твоего батюшки двадцать годов назад? В два раза больше! Куда оно все ушло? Война! Так кому лучше от нее? Всем одно разорение. Скажи, что не так, Михайло Василич? Может, я чего не ведаю!

Михайло молчал. В уголках его глаз блестели замерзшие слезы.

* * *

"Широковещательное и многошумное послание твое получил и понял, и уразумел, что оно от неукротимого гнева с ядовитыми словами изрыгнуто, таковое бы не только царю, столь великому и во вселенной прославленному, но и простому бедному воину не подобало, а особенно потому, что из многих священных книг нахватано, как видно, со многой яростью и злобой, не строчками и не стихами, как это в обычае людей искусных и ученых, когда случается им кому-либо писать, в кратких словах излагая важные мысли, а сверх меры многословно и пустозвонно, целыми книгами, паремиями, целыми посланиями…"

Курбский наконец завершал свой ответ на второе послание Иоанна, написанное пятнадцать лет назад. Стол усеян измаранными чернилами листами бумаги, белое гусиное перо скрипит в руке князя. Второе послание Иоанну было почти окончено, и князь одновременно писал и третье, в коем закладывал совершенно иную идею и смысл, отличные от второго письма.

"И еще к тому же меня, человека, уже совсем смирившегося, скитальца, жестоко оскорбленного и несправедливо изгнанного, хотя и многогрешного, но имеющего чуткое сердце и в письме искусного, так осудительно и так шумливо, не дожидаясь суда Божьего, порицать и так мне грозить! И вместо того чтобы утешить меня, пребывающего во многих печалях, словно забыл ты и презрел пророка, говорящего: "Не оскорбляй мужа в беде его, и так достаточно ему", твое величество меня, неповинного изгнанника, такими словами вместо утешения осыпаешь. Да будет за то это Бог тебе судьей. И так жестоко грызть за глаза ни в чем не повинного мужа, с юных лет бывшего верным слугой твоим! Не поверю, что это было бы угодно Богу…"

Накануне большой войны Курбский "был поглощен" образом Иоанна, который он ясно сумел воссоздать в своем сознании. С ним, этим образом, он поддерживал столь долгую переписку. И все больше верил в свою правду — Иоанн, как порождение зла, должен быть уничтожен. Не для того ли пятнадцать лет назад князь Курбский, бросив семью и свои родовые вотчины, сбежал в Литву? Чтобы стать частью того, что изменит мир. Падет тиран, а вместе с ним созданное им царство — царство крови и страха. Не таким Русское государство мечтали увидеть митрополит Макарий и Лешка Адашев, нет! Иоанн предал их, предал все свои великие деяния младых лет, потому он должен быть уничтожен, и потому Курбский был готов обратить саблю против своей родины…

"И уже не знаю, что ты от меня хочешь. Уже не только единоплеменных княжат, восходящих к роду великого Владимира, различными смертями погубил и богатство их, движимое и недвижимое, чего не разграбили еще дед твой и отец твой, до последних рубах отнял, и могу сказать с дерзостью, евангельскими словами, твоему прегордому царскому величеству ни в чем не воспрепятствовали. А хотел, царь, ответить на каждое твое слово и мог бы написать не хуже тебя, ибо по благодати Христа моего овладел по мере способностей своих слогом древних, уже на старости здесь обучился ему: но удержал руку свою с пером, потому что, как и в прежнем своем послании, писал тебе, возлагаю все на божий суд: и размыслил я и решил, что лучше здесь промолчать, а там дерзнуть возгласить перед престолом Христа моего вместе со всеми замученными тобою и изгнанными, как и Соломон говорит: "Тогда предстанут праведники перед лицом мучителей своих", тогда, когда Христос придет судить, и станут смело обличать мучивших и оскорблявших их…"

Сейчас половина Европы обсуждает московита-царя, с упоением читает о его зверствах, описанных беглыми слугами царя — Шлихтингом, Штаденом, Таубе и Крузе. Но что эта немчура, волею судьбы служившая в опричнине, знает о царе? Их писанина — собрание всевозможных баек и слухов, коими можно пугать детей вместо страшных сказок. Нет, историю о тиране должен писать тот, кто знал его, кто вместе с ним добывал победы, создавал великую державу.

С этими мыслями Курбский и взялся за "Историю государя Московского". О, в этом труде он изложит всю правду. Пусть потомки узнают, каким был Иоанн, царь и великий князь всея Руси. Иной раз слово сильнее целого войска…

Канун большой войны. Москва слаба, разгром под Венденом лишь подтвердил это. А во всей Речи Посполитой, словно в муравейнике, готовились к войне. И он, князь Курбский, готовился.

Он лично нанял восемьдесят шесть запорожских казаков, четырнадцать гусар, собрал ополчение со своих земель и вооружил его. Делал это с упоением, ибо объявлено было, что на время похода король приостановит все судебные тяжбы, коими тогда был обременен князь Курбский — все еще шла борьба с бывшей супругой, все еще тянулись разбирательства с соседями из-за спорных земель. Князь Курбский жаловался королю, что из-за бесконечных судов и кровавых стычек он не в силах обеспечить собранное им для похода войско. Тогда Баторий освободил имения Курбского от уплаты пошлин на время боевых действий.

"Какой у нас мудрый король!" — как и многие тогда, восклицал Курбский и, вдохновленный, все больше очернял царя в своем труде о нем, еще большим ядом пропитывались злорадные строки его посланий.

"А кроме того, скажу, что не подобает мужам благородным браниться, как простолюдинам, а тем более стыдно нам, христианам, извергать из уст грубые и гневные слова, о чем я тебе не раз говорил и раньше. Лучше, подумал я, возложить надежду свою на всемогущего Бога, в трех лицах прославляемого и чтимого, ибо Ему открыта моя душа и видит Он, что чувствую я себя ни в чем перед тобой не виноватым".

Но вскоре Баторий издал новый указ, по которому польская и литовская знать больше не распоряжалась наймом ополчения на своих землях. Прибыли специальные дознаватели, в деревнях Курбского начали хватать и отправлять в военный лагерь всех подряд — и мальчишек, и стариков, всех, кто мог держать оружие. Женский вой убитых горем матерей и жен стоял всюду. К князю бежали его крестьяне и старосты деревень, просили защитить их от поголовного рекрутского набора, и уязвленный князь, к старости лет еще более подверженный вспышкам гнева, написал королю послание, в коем осудил его последние действия и заявил, что не отправит своих людей в общее войско. Баторий ответил ему довольно скоро — в присущем ему холодном и жестком тоне в случае неповиновения он пригрозил Курбскому отобрать у него все имения. И Курбский замолчал, стерпел, покорился, однако уже не так любил своего короля.

Пока Курбский дописывал свое письмо Иоанну, во все уголки Европы были отправлены послания Батория с предложением наемной службы в польском войске на время войны с Московией. Поутихли европейские религиозные конфликты, и на службу к Баторию охотно отправлялись опытные воины из Священной Римской империи, Венгрии, Испании. Рекой потекло золото из польской казны в их кошели. Говорят, во Львов уже прибыли немецкие рейтары, ныне главная сила Европы — облаченные в легкие доспехи и открытые шлемы, они в седлах расстреливали из пистолей строй противника, затем с легкими мечами, походившими на шпаги, врезались в расстроенные ряды и устраивали резню.

Без остановки работали оружейные дворы, по личным чертежам Батория отливались пушки. Однажды Курбский услышал, что король хочет использовать против русских деревянных городов и крепостей в качестве снарядов каленые ядра. Под Казанью и в Ливонской войне князь Курбский видел горящие ядра, кои обмазывали специальной горючей смесью — довольно грозное оружие, но, ежели отследить его полет, можно предотвратить пожар, легко потушив снаряд. Князь понимал, что каленое ядро, нагретое докрасна, быстро потушить невозможно, вынуть из крепостной стены тоже, и деревянная стена со временем неотвратимо начнет воспламеняться.

Оплывали свечи, отчетливее в углу проступали православные иконы, освещаемые мерцающими во тьме лампадками. Задумавшись, князь застыл, глядя куда-то перед собой. Он не верил, что у Иоанна есть хоть один шанс выстоять. Тиран обречен. Окончив послание, Курбский отложил перо и выпрямился в своем кресле.

"А посему подождем немного, так как верую, что мы с тобой близко, у самого порога ожидаем пришествия надежды нашей христианской — Господа Бога, Спаса нашего Иисуса Христа. Аминь"…

Глава 14

1579 год

Новгород переполнен ратными, съезжающими сюда отовсюду по приказу государя. Здесь же сам Иоанн со своим двором. Тут и там работали кузницы, вереницы телег везли провиант — готовились к грядущей войне. Среди бояр и воевод, что так же в большом числе прибывали в Новгород, только и говорили о недавнем послании Батория Иоанну, в котором король обращался к нему, не скрывая своего презрения, и уведомлял о скором начале боевых действий. Не успел государь оправиться от этого унижения, из граничных крепостей и городов ему доставили грамоты Батория, отправленные бойцам гарнизона, воеводам, боярам и простому люду — Стефан призывал московитов не лить понапрасну кровь за безбожного тирана и без боя сдаваться польским войскам.

Иоанн уже успел поостыть от столь подлого поступка этого безродного пса и срочно созвал ближнюю думу. Истуканом он сидел в высоком кресле, тяжело глядя на бояр своих. Тихо и безучастно сидел на своем месте наследник, но было видно — и его переполняют волнение и гнев.

Возмущались бояре. Не забыли поражение под Венденом, хотят отомстить, заодно проучить короля-выскочку. Говорили о. походе на Лифляндию, рассчитывая там встретиться с войсками Стефана, которые непременно пойдут по отвоеванным у московитов лифляндским землям. Иные спорили, утверждали, что ежели король собирает большое войско, то он ударит в Полоцк, дабы сломить западный щит Русской державы.

— Стало быть, из-за трусливых воевод я лишился Лиф-ляндии, отдал ее полякам и шведам, а вы говорите мне о Полоцке? — сказал Иоанн с раздражением.

— Государь, — молвил с места седобородый Мстиславский, опершись рукой о резной, сверкающий каменьями посох. — Из Лифляндии без захвата Полоцка поляки не пойдут на Псков и Новгород, не станут они подвергать войско опасности. Потому Баторий появится либо под Смоленском, либо под Полоцком. Надобно сбирать войско и идти под Полоцк. Оттуда можно будет при случае защитить и Смоленск. Я возглавлю поход, ежели на то будет твоя воля. — Он указал посохом на царевича. — Дозволь и сыновьям своим защитить державу твою, войско пойдет за ними и будет яростнее биться с врагом!

Бояре молчали, наблюдая, как яростью возгораются потемневшие очи государя.

— Ты смеешь просить дать тебе главенство над войском, — глухо, сквозь зубы проговорил он, — хотя сам не исполнил моего приказа под Венденом и не взял его! Самовольно отвел войска и дал свершиться позорному поражению!

Последнюю фразу Иоанн визгливо выкрикнул и стукнул посохом о пол. Мстиславский поджав губы, приподнялся с места, поклонился:

— Прости раба твоего, государь, не гневайся на меня. Стар я стал, несдержан в речах своих…

Иоанн еще что-то хотел добавить, но сдержался, отложил посох.

— В Лифляндию отправьте полк Василия Хилкова. Пусть пожжет да пограбит там вдосталь. А ежели Баторий там явится — ему и помогать крепостям стоять против врагов.

— Дозволь я скажу, государь! — сказал вдруг с места царевич. — Ежели ныне не укрепим Полоцк, будет поздно. Для чего мстить ливонцам за прошлое поражение? Надобно встать под Полоцком и отстоять любой ценой сей город!

Притихли вновь бояре, замер на своем месте Иоанн. Взгляд его, устремленный куда-то вперед, казалось, остекленел.

— Государь, дозволь мне возглавить рать! — обернувшись к царю, горячо говорил Иван. — Дай добыть свою победу для нашей державы! Дозволь отомстить Стефану!

Видя, как длинные пальцы Иоанна добела сжали подлокотники кресла, как мелко трясется его седая борода, бояре затаили дыхание, чувствуя надвигающуюся беду. Это видел и Иван и побледнел вмиг, но пристально глядел на отца, ожидая его ответа.

— Думаешь, ты смыслишь в ратном деле более остальных? Более воевод? Более меня? — все так же глядя перед собой, проговорил Иоанн. На лице царевича дернулась щека, он невольно сглотнул, но не отвел взора.

— Не смей говорить мне наперебой, иначе я придушу тебя, сукина сына! — прошипел Иоанн, изо всех сил удерживая своей гнев. Молчали бояре, низили к полу глаза. Что-то заблестело в очах царевича, и он, униженный, отвернулся, силясь сжаться в своем кресле, исчезнуть, дабы пережить этот позор…

О том, что государь приказал Феодосию, жену царевича, разлучить с ним и отправить в монастырь, Иван не ведал. О том он узнал, когда Феодосию, перепуганную, зареванную, вели прочь из дворца в окружении вооруженной стражи. Она хотела закричать, позвать Ивана на помощь, но Афанасий Нагой, что сопровождал ее, сказал с пугающей улыбкой: "Не вздумай рта открыть, моя хорошая! Не вздумай!".

У крыльца ее уже ждал возок, который отправит ее в Покровский монастырь, туда же, где жила постриженная в монахини Евдокия, первая супруга царевича. Когда Иван, почуяв неладное, бросился за ней, было поздно — возок уже умчал Феодосию прочь из Москвы. Не помня себя от ярости, Иван бросился к покоям отца, но невозмутимые стражники скрестили перед ним бердыши.

— Кого остановили? Меня? Да я вас первыми изживу! Псы! Прочь! — кричал в исступлении Иван.

— Государь не велел. Христом Богом просим, уйдите, великий князь.

Иван глядел на глухую дверь покоев отца и, оскалившись, выкрикнул:

— Так ты добиваешься моей покорности? Так решил ответить мне на мою "дерзость"? Ты ведь слышишь меня! Так ты мстишь мне?

Ни звука за запертой тяжелой дверью.

— Будь ты проклят! Будь ты проклят! — исступленно закричал Иван через головы стражников, и Афанасий Нагой, появившийся словно ниоткуда, начал что-то говорить тихо, силясь успокоить разгневанного царевича.

— Еще слово, червь, — прошипел царевич, схватив Нагого за бороду, — и я растерзаю тебя голыми руками!

— Господи, вразуми, Господи, — шептал перепуганный Нагой, выпучив глаза. Он, кажется, впервые в жизни видел, как в безропотном доднесь царевиче воспылал норов государя Иоанна — истинно, он был сыном своего отца… Иван оттолкнул его прочь и, оглянувшись напоследок на запертую дверь, медленно побрел прочь, опустошенный, жалкий.

— Государь токмо о сохранении рода своего печется! Феодосия бездетной была! Четыре года уж в браке, так и не понесла ни разу! Не гневайся, великий князь, — шептал ему в спину семенивший за ним Нагой.

Иван обернулся снова, надеялся, что дверь покоев отворится и отец примет его и утешит, и объяснит свое столь неожиданное решение. Он ведь знал, как Иван полюбил и привязался к своей Феодосии! Не мог же он так поступить!

Но дверь не отворилась. Иоанн был закрыт ото всех. Даже от собственного сына…

Вскоре полк под командованием Василия Хилкова был отправлен в Лифляндию, где он воевал с немецкими отрядами, верными Баторию, нещадно предавая огню ливонские селения, как и велел Иоанн.

А вести приходили все более страшные — шведский флот обстрелял Нарву и Ивангород, а в Ревеле высадилась многочисленная шведская рать. Иоанн не мешкая велел отправить навстречу шведам полк под командованием Тимофея Трубецкого, дабы защитить Нарву, но, говорят, шведское войско в разы многочисленнее.

"Искру благочестия истинного христианства сохранит и державу нашу утвердит от всяких львов, пыхающих на ны", — писал Иоанн Баторию, будучи уверенным, что победы Хилкова в Лифляндии сдержат спесь безродного венгра, но грамоту так и не успел отправить. Стало известно вскоре, что Баторий с огромным войском подошел к Полоцку, и город, не имея достаточных сил для сопротивления, едва ли сможет долго выстоять против врага.

* * *

Стены Полоцка, возведенные когда-то Иоанном после взятия города московитами, стояли еще целыми, ощетиненные торчащими из бойниц пушками и пищалями. Шатровые верхушки башен, возвышающихся над городом, словно отрезаны стелющимся поверху туманом, который, казалось, все больше густел от пушечного дыма. Звуки выстрелов таяли в шуме проливного дождя, превратившего в грязное озеро лагерь польского войска, гомонящий, широко раскинувшийся многочисленными шатрами, увенчанный знаменами с изображениями фамильных гербов польской и литовской знати.

Курбский, укутавшись в почерневший от влаги теплый во-тол из толстого сукна, издали наблюдал за перестрелкой полоцкого гарнизона с поляками. Под ядрами снуют, пригибаясь к земле, венгерские и немецкие наемники, с помощью челяди пытаясь смастерить очередной мост. Очередной, ибо русские пушкари прицельным огнем разрушали все возводимые врагом укрепления и мосты через окружающий город ров.

Сбитые пулями люди валятся в грязь, их оттаскивают прочь. Курбский глядит вперед, пытается в тумане разглядеть своих людей — они среди прочих участвуют в инженерных работах. А русские сегодня очень злы, стреляют без устали. Им не менее часто отвечают польские пушки. Вот мимо на носилках пронесли кричащего до хрипоты Христофора Радзивилла с окровавленной тряпкой на лице. Позже выяснилось, что он был ранен в глаз отлетевшей от крепостной стены деревянной щепкой после удара в нее польского ядра…

Курбский видел и короля. Баторий также был на передовой. В черных латах и шлеме с длинным, словно ободранным от влаги, пером, король стоял, раздавая приказы и следя за ходом инженерных работ. Визжали и свистели пули, снаряд, выпущенный из крепости, снес с места и убил стоявшего неподалеку от него рейтара, но Баторий даже не взглянул на него. Когда рядом с ним убило еще одного ратника, король, видимо, послушал просьбы покинуть опасный участок и отъехать в тыл.

До чего косо стреляют венгры! Снаряды то перелетают через стены, то из-под неверного угла отскакивают от них. Каленые ядра же не приносят должного урона при такой влаге. А в Полоцке, судя по всему, по-прежнему значительный запас пороха и снарядов — московиты щедро осыпают ядрами вражеские укрепления под стенами. Вчера на глазах Курбского был убит голова венгерских наемников Вадош. Бравый был воин, с глубоким познанием военного дела. Как и все они, наемники. В чудных одеждах, в легких доспехах, едва напоминающих панцири (от чего они могут защитить?), они пришли воевать с московитами с таким щегольством и весельем, будто дерутся с жалкими варварами. Даже сейчас, несмотря на гибель командира, они бодры и веселы, говорят, что в войнах во Франции и Испании было куда жарче. Курбский лишь усмехался про себя, когда слышал подобные разговоры. Но он понимал, почему они так говорят.

Еще в начале осады наемные казаки и венгры в большом числе нахрапом взяли три небольшие крепости — Козьян, Ситна и Красный, возведенные как оборонительный рубеж Полоцка шестнадцать лет назад, после взятия города Иоанном. Приставив к стенам лестницы, со свистом и улюлюканьем, размахивая саблями и стреляя без толку из пистолей, они врывались в крепости, где им противостояло менее сотни человек в каждой, и беспрепятственно захватывали их. Жалкие остатки гарнизонов, чудом избежавшие резни, были взяты в плен. Столь легкие победы взбодрили наемников, однако осада Полоцка затягивалась, и каждый день во множестве хоронили убитых. Но они все так же играючи воюют с московитами. Копая рвы, польские и венгерские наемники соревнуются друг с другом, спорят о своих достижениях, порой галантно уступают соперникам. Видя это столь неуместное здесь жеманство, Курбский уже ненавидел их всех и с каким-то злорадством порой думал о том, что однажды они хорошенько вкусят русской сабли. Однако прогонял эти мысли — понимал, что и ему тогда придется вкусить вместе с ними того же…

Осада затягивалась. Огромное войско дорого кормить, и, говорят, король злится, призывает к срочным действиям. На вчерашнем военном совете было принято решение поджечь деревянную стену смоляными факелами, и Баторий велел объявить войску, что из своего кошелька заплатит четыреста талеров тому герою, который сумеет сделать это. Вот почему наемники, снующие под стенами, столь деятельны сегодня.

Баторий торопился еще по одной причине — он стремился поскорее уничтожить гарнизон расположенной неподалеку крепости Сокол, из-за которого смертельной опасности подвергались фуражиры, целыми отрядами порой погибавшие во внезапных стычках с врагом.

Конный отряд, разметая комья грязи, не сбавляя хода, влетел в открытые ворота крепости Сокол. Тяжелые створы со скрипом затворились за ними. Кованые копыта звонко стучали по деревянным настилам, покрывающим узкие улочки.

Осаждая разгоряченных коней, остановились у небольшого храма, единственного в крепости каменного сооружения. Старшого с ними не было, потому Михайло взял на себя доклад воеводе. Он соскочил с коня и, на ходу снимая с головы капюшон изгвазданного грязью и потяжелевшего от влаги во-тола, вбежал по ступеням небольшого однокупольного храма, бессознательно перекрестился и нырнул в приоткрытую дверь.

Внутри было сумрачно и тепло, в небольшие окна с трудом пробивался скудный свет. У алтаря, стоя на коленях, молился воевода Борис Шеин — тучный, широкий в плечах. Михайло замедлил шаг, не решаясь прервать молитву воеводы. Но тот, видимо, услышал его и, перекрестившись, тяжело поднялся, двинулся ему навстречу. Едва Михайло раскрыл рот, воевода жестом остановил его и указал на дверь — благочестивый князь не хотел обсуждать военные дела в стенах храма.

Когда вышли и оба перекрестились на пороге церкви, Михайло доложил, что все пути от крепости Сокол перекрыты значительными силами поляков, что на одном из путей произошла стычка их отряда с наемниками, но все ушли, кроме старшого, убитого первой пулей. Выслушав, помрачневший воевода шмыгнул мясистым носом, вперив очи в землю, и, подумав, приказал собирать воевод.

Борис Шеин был молод и волею судьбы оказался он со своим полком, насчитывающим чуть больше тысячи человек, на помощь Полоцку. Молодого воеводу сопровождали более опытные полководцы — Андрей Палецкий, Михаил Лыков-Оболенский и Федор Шереметев. Когда-то они участвовали под началом Михаила Воротынского в битве при Молодях. Теперь же им, позорно бежавшим из-под Вендена в прошлом году, по личному указанию Иоанна надлежало сопровождать молодого воеводу Бориса Шеина и его людей к Полоцку (и могли бы, казалось, возмутиться, завести местнический спор с Шеиным, дабы не быть под его началом, но покорно молчали и шли, поминая прошлогодний позор). Но попасть в Полоцк они не поспели — здесь сыграла роль неожиданность появления польского войска на этом участке. Потому воеводы приняли решение занять крепость Сокол, что находилась к северу от Полоцка.

Полк Шеина был бессилен — что они могли сделать против огромного вражеского войска? Только стремительной кавалерийской атакой нападать на бродившие по окрестностям в поисках фуража польские отряды, грабить и уничтожать вереницы телег, везущих припасы во вражеский лагерь под Полоцком. Потому воеводы наносили противнику удары, хоть и схожие с укусом комара, но доставлявшие полякам лишние хлопоты. Польское командование уже давно начало охотиться на донимавших их московитов, но под началом опытных воевод русские умело уклонялись от прямых столкновений и уходили без потерь. Теперь же, видимо, на действия расположенного в Соколе полка обратил внимание сам король, везде выставил усиленную сторожу.

Собравшиеся в избе воеводы обсуждали дальнейшие действия. Шеин молчал, слушал. Михайло стоял в дверях, глядел на сидевших за столом мужей, зрелых, местами седых, отправленных вместе с Шеиным, этим светловолосым юношей с румяным упитанным лицом, умирать здесь без возможности противостоять врагу. Среди ратных были панические настроения, говорили о скорой битве, другие молвили, что государь скоро прикажет им отступить. Михайло и сам еще не понимал, чего ждать, и страх, ужасный страх смерти постепенно овладевал им. Неужели все?

— Видать, не помог пущенный слух о том, что на выручку Полоцку идет большое войско во главе с государем, — молвил Палецкий, поминая, что под Молодями в нужное мгновение это сыграло одну из ведущих ролей, крымский хан отступил. Здесь же Стефан не поддался на эту уловку и, кажется, был готов встретиться с большим войском царя лицом к лицу.

Вскоре прибыла подмога — несколько отрядов донских казаков под предводительством Михаила Черкашенина, атамана, бившегося вместе с русскими при Молодях. Казаки, бывалые воины, испытанные в десятках боев, с легкой небрежностью восседая в седлах, рысили следом за своим атаманом. Седой, грузный, с багровым шрамом через все лицо, Черкашенин недобро озирался вокруг, видя и ничтожность Сокола, и малое количество защитников.

В воеводской избе Шеин сидел перед ним, опустив глаза в пол. Пристально глядя на него, Черкашенин вопросил грозно, оглаживая длинные вислые усы:

— Какими силами собрался ты биться с поляками?

— Иного не дано, — ответил Шеин, краснея на глазах.

— И чего ты заперся в этой жалкой крепости? Скомандуй своим людям, дабы неслись во весь опор под Полоцк и пробились к городу! Иначе гибель всем — и Полоцку, и вам!

— На реке Дрисса стоит сильный заслон. Нам через него не пробиться, — оправдывался Шеин. — Там все и поляжем. А тут — стены…

— Стены! — воскликнул гневно Черкашенин и, поднявшись, стал мерить горницу широкими шагами, его сабля в ножнах глухо билась об пол, влачась за ним. — У короля пушек — тьма. В щепки разнесут они твои стены!

— Что нам делать тогда? — поднял глаза Шеин.

— Не ведаю! Потерял ты драгоценное время, потерял! До того как заслон они поставили, надобно было конной атакой совершить налет, они бы опомниться не успели! Тебя обставили! И Полоцк уже не спасти. Потому говорю тебе — поднимай всех людей сегодня же и отводи назад.

— Как я могу? Государь мне голову сымет тотчас! — в отчаянии исступленно вымолвил Шеин. Черкашенин остановился и пристально, с сожалением поглядел на молодого воеводу.

— Тогда и я тебе здесь не нужен. Мы пришли не за тем, дабы погибнуть тут ни за что, — вымолвил он твердо. Шеин ничего не мог ему возразить — казаки вольны были делать, что посчитают для себя правильным.

На следующий день казаки покинули Сокол — Черкашенин увел свой отряд обратно в степи. Михайло и Фома в числе прочих защитников стояли на городской стене, глядели безмолвно, как уносится прочь их подмога.

— Погибнем тут, стало быть, да? — вопросил тихо Фома. Михайло ничего не ответил. Об этом старались не говорить вслух — правда была слишком страшна…

Глава 15

По обыкновению, если врагам удавалось подпалить стену Полоцка, на веревке к пламени спускали смельчака, который, воздев на копье кусок мокрой кожи, тушил пламя, прямо под свистящими пулями. Вот и сейчас, когда одному из наемников все же удалось снизу подпалить смоленым факелом стену, один русский ратник, чертыхаясь, тут же схватил копье и смоченную кожу из бадьи с водой. Кликнул товарищей и, держась за веревку, шагнул к краю стены, у подножия которой уже чадил черный густой дым. Одна из пуль скосила его, и смельчак подбитой птицей упал со стены прямо в пламя…

Ратники начали отступать, когда поняли, что стену уже не спасти. Воеводы Петр Волынский, Дмитрий Щербатов и Василий Телятевский начали стягивать защитников к вырытому накануне рву, что дополнительной цепью обороны вырос под стенами города. Ров был укреплен деревянными сооружениями с бойницами, из которых выглядывали толстые стволы гаковниц[36]. Даже полоцкий владыка Киприан с воздетым крестом вышел ненадолго к воинам, благословлял их на битву, читал молитвы, а сопровождавшие его священнослужители кропили ратников святой водой. Воины кланялись, кратко целовали протянутый владыкой крест, слушали молитву, крестясь, а за их спинами все больше росло бушующее пламя, постепенно охватившее весь участок стены. Казалось, от дыма разом почернело небо, и стало темно, словно ночью.

Идя мимо рядов ратников, Телятевский глядел в их лица — люди стояли хмурые и невозмутимые, осознавая, видимо, что теперь точно не спасти им города. Это понимали и воеводы, и Телятевский вспомнил вчерашний военный совет, на коем присутствовали все трое воевод и даже владыка Киприан.

Говорили о дальнейших действиях. Понимали, что помощи ждать неоткуда и город с шестью тысячами ратников против пятидесятитысячного войска не отстоять. Неизбежность поражения осознавали все. Киприан громогласно призывал воевод стоять насмерть и до последнего оборонять город, и он, владыка, готов был умереть вместе со всеми, но с честью. Одухотворенный пламенной речью Киприана, доказывал необходимость стоять до конца и сам Телятевский. Щербатов молчал, хмурился, думал. Воевода Волынский же, вперив пристальный взор в Телятевского, сказал, что надобно сохранить свои жизни, жизни воинов и принять условия сдачи — Баторий обещал отпустить всех. Меж ним и Телятевским была давняя пря, множество местнических споров, они друг друга ненавидели. Телятевский назвал Волныского трусом, тот тут же вскочил и едва не схватился за саблю. Щербатов опасливо глядел на дрожащую руку Волынского и на визжащего от негодования Телятевского. Вспомнились старые обиды, и едва уже не бросились они друг на друга, и только вмешательство Киприана остановило возможное кровопролитие.

Так же меж собой спорили и ратники, защитники города. Хотя и было множество тех, кто считал нужным отступить и выжить, никто без приказа не решался покинуть город и сдаться врагам. В милосердие венгра Батория никто не верил.

Телятевский не знал, что воеводы Волынский и Щербатов (последний все же не захотел умирать за обреченный город), едва отогнав венгров, сговорились и решили тайно послать к Баторию переговорщиков. Волынский призвал одного из старших стрелецкого отряда, пожилого ратника. Ему объяснили, куда идти, что говорить, а также дал ему грамоту, писанную им и Щербатовым, кою приказал вручить лично в руки самому королю.

— Никак город сдавать будем? — хитро прищурившись, молвил старый ратник. Волынский отвел глаза и ответил:

— Еще одного прихвати с собою. Дабы прикрыл. И переоденьтесь. Нечего в стрелецкой одеже идти туда…

Ратник понимающе кивнул и спрашивать более ни о чем не стал. Придя на позиции своего отряда, старик призвал одного молодого стрельца с собой и велел следовать за ним. Добро, что парень лишних вопросов задавать не стал, покорно шел за старшим, молча переоделся в старый зипун, оставив стрелецкий кафтан. Лишь когда выходили из города через запасные ворота, кратко спросил:

— Решили все же град сдавать? Воеводы приказали?

— Не твоего ума дело. Твое дело — идти со мною да по сторонам поглядывать, — не обернувшись к нему, ответил старик.

Едва ли не сразу, выйдя из города, нарвались на венгерскую заставу. Те всполошились, схватились за оружие, но московиты подняли руки. Старик глядел твердо, с прищуром, молодой же побледнел, испуганно озирая подступавших к ним отовсюду врагов. Старик заговорил, мешая польские и русские слова.

— Кажется, это парламентеры! — сказал один из наемников товарищам.

— Чего они хотят? — молвил другой, опуская поднятый мушкет.

— Хотят видеть наших командиров. Переговоров хотят.

Двое других хохотали, мол, гляди, как по-польски говорят, заслушаешься! Капитан их вышел вперед, поправил свои бравые усики, в зубах у него из стороны в сторону ходила сухая травинка.

— Отберите у них оружие! — приказал он. Объяснили жестами. Старик, отцепляя от пояса нож, что-то сказал молодому, и тот отдал покорно свои саблю и нож.

— Проходите, — любезно улыбнувшись, произнес капитан и отошел в сторону, как бы давая московитам пройти. Прочие воины замерли, замолчали, видимо, что-то почуяв. Старик похлопал молодого по плечу, мол, не робей, и медленно двинулся в указанную сторону. Молодой шагнул следом, настороженно озираясь на чудно одетых иностранцев. Едва он повернулся к капитану спиной, тот выхватил из-за пояса короткоствольный пистолет, вытянул руку и выстрелил московиту в затылок. Хлопок был резким, шумным. Над мальчишкой, ничком рухнувшим в грязь лицом, стояло кровавое облако дыма. Испуганный старик обернулся и едва ли успел что-то понять — рядом стоявший венгр, молниеносно вскинув короткое ружье, выстрелил в него в упор. Старика будто вырвало с места, он отлетел в сторону. Он еще был жив, стонал и корчился, но к нему с ножом уже спешил другой ратник, добить.

— Уберите их! — спрятав за пояс пистолет, приказал капитан и выплюнул в сторону сухую травинку. Наемникам, которые подожгли город, был невыгоден мир, они собирались сами захватить город, дабы именно им досталось все его богатство. И они уже готовились броситься на штурм через образовавшуюся в прогоревшей стене брешь.

Уже вскоре наемники кинулись в атаку, и отряд этого бравого венгерского капитана был в первых рядах (и он улыбался, предчувствуя скорую победу и большую наживу), но внутри города они увидели построенные московитами укрепления и торчащие из бойниц стволы орудий. Невольно капитан остановился, остолбенев, и хотел что-то выкрикнуть, но на ворвавшуюся толпу наемников тут же обрушились пули и снаряды пищалей и гаковниц, летели стрелы, уже столь редко используемые в то время в европейских войнах, и венгры, неся значительные потери, начали пятиться. Бравому капитану снарядом гаковницы оторвало верхнюю часть тела, по грудь, и рядом с ним падали наземь его товарищи, другие убегали, ползли, втаптывая обезображенный труп в кровавую грязь.

— Пли! — кричал во все горло Телятевский, опуская воздетую саблю, и снова гремит оглушающий залп, и снова враги валятся толпой на землю, отступают. С великим ликованием русские ратники провожали отступающих врагов. Сняв шлем, утер мокрое, черное от копоти и пыли лицо Телятевский и бросил саблю в ножны. И легкая надежда появилась в нем — нет, выстоим! Отстоим Полоцк!

Но на следующий день будет новый штурм, будет бой, и большая часть ратников погибнет, и хоть враг будет снова отброшен, еще меньше воинов захочет погибать за обреченный град. И Волынский с Щербатовым отправят в польский лагерь новых парламентеров, и тем посчастливится попасть к королю и сообщить ему, что гарнизон готов сдаться. И сами жители, выйдя на улицы, попросят мира, устав от ежедневных обстрелов, пожарищ и трупов на улицах.

И Киприан, осознав бесполезность борьбы, сам уже вскоре начнет призывать сдаться на милость победителю. Вместе с воеводами Щербатовым, Волынским, старшими, местными старостами и дьяками и прочими защитниками они придут с дарами в польский лагерь, пестривший многочисленными знаменами. И Баторий, восседая подле своего шатра в окружении своих воевод, облаченный в черные парадные латы, примет их и станет пристально глядеть на склонившихся московитов и на вставшего перед ним на колени владыку Киприана. И Курбский, стоя позади Батория, будет слышать их унизительные льстивые речи, коими попытаются они вымолить свои жизни. И Баторий сдержит свое слово, позволит ратникам и жителям беспрепятственно покинуть Полоцк либо вступить в ряды польского войска. Едва ли не все московиты вскоре ушли в другие крепости, дабы вскоре снова сражаться против поляков. Воевод и владыку же будет ждать плен.

И пока отчаявшиеся защитники будут сдавать город, Теля-тевский с горсткой преданных ему воинов запрется в городском храме, где и останется сидеть, пока Полоцк не займут польские войска. Впрочем, биться уже будет бесполезно, и Телятевский так же попадет в плен. Его воинам разрешено будет уйти…

Каленые ядра в ничто превратили крепостную стену Сокола. Стояла сухая погода, и немцам, ранее всех подошедшим к крепости, хватило трех пушечных выстрелов, чтобы спустя совсем немного времени стена вспыхнула смоляным факелом. И немецкие наемники, устав ждать, первыми бросились на штурм. Воевода Николай Радзивилл Рыжий подошел к крепости, когда немцы уже врывались через открытые ворота. На глазах воеводы железная решетка ворот опустилась и отсекла ворвавшихся в крепость ратников.

— Что происходит? — хмуро глядя на суматоху в толпе наемников и на пылающую стену, сквозь которую было не пробраться, прокричал Радзивилл.

А гарнизон Сокола, едва увидев, что небольшая толпа наемников оказалась в западне, без команды воевод бросилась на них. Шеин издали наблюдал за этим, сидя на крепком боевом жеребце. Михайло стоял по праву руку от него, ждал, что прикажет воевода. Но Шеин молчал, глядел, как остервенело русские резали наемников.

Так же без команды Радзивилла остальное войско бросилось на выручку немцам, толпа гнула и шатала из стороны в сторону железную решетку, и ей, единственной преграде меж пятитысячным войском и гарнизоном из тысячи человек, было не устоять. Михайло же глядел на дребезжащую решетку и понимал — это конец. Следовало бы бежать с горсткой дезертиров, вовремя осознавших, что и Полоцку, и Соколу осталось недолго. Кто остался здесь?

— Что делать будем, Михайло Василич? — прогнусавил побледневший Фома, подъехав верхом к господину.

Ощущение страшного, неизбежного поглотило Михайлу, и он уже ни о чем не думал, кроме того, что ждет его и всех остальных, как только эта стонущая под напором сотен людей железная решетка рухнет. Предсмертный скрип ее четко выделялся даже в этом гвале тысяч орущих голосов…

— Стоим, братцы! — подбадривали ратников спешившиеся воеводы Лыков, Палецкий и Шереметев, все в панцирях и сверкающих шлемах. Духовенство тоже среди воинов — кто взялся за оружие, кто читает молитвы, благословляя ратников.

Издав последний стон, решетка рухнула. Все, что было дальше, казалось делом одной минуты. Противники с оглушающим ревом несметной толпой хлынули в крепость и тут же смяли первые ряды защитников. Казалось, их просто валили на землю, рубили на части, топтали. Там, в этой горстке ратников, что тут же исчезла под ногами бегущих, был и воевода Лыков-Оболенский.

— Вперед! — вырвав саблю, закричал Шеин и пустил коня прямо в толпу. Несколько безумцев слепо последовали за ним. Михайло, оставшись на месте, видел, как воевода Андрей Палецкий, рубанул одного венгра, развалив его пополам, отбил удар другого, третьего, но в него откуда-то выстрелили, он пошатнулся, и вот воеводу уже рубят со всех сторон, превращая крепкое тело в стальных доспехах в бесформенное кровавое месиво.

Ничего не видя и не соображая, Михайло пустил коня к задним воротам, когда уже бежали ратники, стоявшие в тылу. Бежали прочь горожане и священнослужители. Кричали дети, ревели бабы, испуганно ржали кони, без остановки били выстрелы, и все это слилось в единый страшный гул, что казалось, будто страшнее этого ничего не было и не будет.

— Фома, скорее! За мной! Скорее! — звал он своего слугу. Он еще видел, как Фома несется следом, а еще он видел, как стремительно, сверкая воздетыми клинками, лавиной валит за ними вражеское войско.

Михайло не помнил, как выехал через потайные ворота, срывая с себя кольчугу, шлем, как вместе с подбитым пулями конем катился в ров и, выпрыгнув на ходу из седла, ловко карабкался наверх, врываясь пальцами в землю. Видел, как бегут и остальные. Фому же не было видно нигде…

Фома, поняв, что не успеет выйти через ворота, поглядел Михайле вслед, закусил до крови губу и, погладив по шее разгоряченного, волнующегося коня, прошептал:

— Прости меня… Прости…

Вал врагов все ближе, от их нарастающего крика уже ничего не слыхать вокруг. Издав истошный, полный ужаса вопль, Фома ринулся навстречу врагам, воздев свою саблю, и на полном ходу врезался в первые ряды. Он успел кого-то рубануть, не ведая, убил или нет, и уже через мгновения визжащий от боли окровавленный конь рухнул на бок вместе со своим хозяином — и больше Фома ничего не видел. Сабельные удары сыпались на него бесконечным градом, с мерзким чавканьем кромсая и разрубая на куски его огромное тело, и вскоре то, что осталось от Фомы, втоптано было сотнями ног и копыт в землю, походившую уже более на кровавую кашу…

А Михайло бежал и видел издали преследующих его польских всадников, слышал выстрелы и свист пуль и, ощущая первобытный страх, бежал, бежал, бежал, пока, обессиленный, не рухнул наземь. Прислушался. Следом никто не гнался за ним. Грудь изнутри полыхала огнем. Жадно хватая воздух ртом, промокший до нитки, он лежал на спине в грязи и дрожал всем телом, еще не в силах осознать произошедшее. Лишь после заметил, что в крепко сжатой руке так и осталась зажатой оголенная сабля. И уже только здесь он осознал, что Фома не побежал следом за ним. Может, попал в плен? Может, отбился? Что ж ты сделал, дурак?

Михайло, не в силах подняться, перевернулся на бок и, поджав ноги к груди, заскулил жалобно, уткнувшись лицом в траву…

Князь Курбский тоже был в Соколе, его люди участвовали в этой скоротечной резне, в которой не уцелел ни один московит, кроме тех, кому посчастливилось попасть в плен. Тут Федор Шереметев, единственный уцелевший воевода, горстка воинов и оставшиеся мирные жители. Воеводу отвезут в цепях к Баторию, где он, покорно встав на колени перед польским королем, живо присягнет ему. Об этом довольно скоро станет известно в Москве…

Невыносимо и тяжело пахло кровью. Крепость была плотно завалена трупами, и, когда у победителей наступило отрезвление, многие ужаснулись увиденному. Среди этого кровавого озера людских тел сновали наемники, грабили. Обводя взором захваченную крепость и весь этот ужас, что творился здесь, Курбский со злорадством вспомнил послание Иоанна, в коем он хвалился своими победами. И где же они? Именно после этой военной кампании Курбский допишет и отправит царю свое третье послание…

С древних времен и до двадцатого века большие войска сопровождали толпы маркитантов. Они плелись позади войска вместе с обозом и простодушно занимались самообогащением там, где погибали люди и лилась кровь. Маркитанты подбирали в захваченных городах и на поле боя то, что оставалось после победителей, брали все, что можно было бы перепродать, за отдельную плату оказывали разного рода услуги. В военных лагерях они разворачивали свой стан, где жили и своим ремеслом зарабатывали на хлеб…

В Сокол они смогли проникнуть только затемно. Укрытые балахонами, маркитанты разбредались по крепости, где все так же неубранными лежали вповалку тела. Накрапывал мерзкий холодный дождь. Над мертвой крепостью слышались тихие переговоры маркитантов, шорох, какая-то возня. Девушки передвигались быстро, подобно крысам, задерживались, осматривали что-то и бежали к следующему телу. Выбирали, видимо, кого-то покрупнее. Труп воеводы Шеина был раздет — его тучное тело, мертвенно-бледное, словно светилось в темноте, дождь смыл кровь. Подле него стояли уже две девушки. Подошли еще две. Что-то сверкнуло в их руках, и они, нагнувшись над трупом, начали свою экзекуцию. С глухим чавканьем вскрывалось вздувшееся округлое брюхо убитого воеводы, в ловких руках одной девушки показался ворох блестящих внутренностей. Она бросила их рядом и принялась вырезать обильный подкожный жир, который так же вырезали из его груди, бедер, поясницы. Раскинув руки и устремив в никуда свой потухший взор, воевода Шеин покорно отдавал свое несчастное тело на растерзание. Так же надругались над многими убитыми. Оказалось, маркитанты из человеческого жира вытапливали какие-то целебные мази, которые весьма дорого можно было продать в европейских городах!

А Баторий все дальше вел свое великое войско. Гарнизон крепости Суша повиновался требованиям сдаться, им было дозволено уйти, крепость Туровля была сожжена дотла, гарнизон сдался, крепость Нещердо взята нахрапом, оставшиеся защитники также сдались…

Приближалась зима, кончались припасы, и поход наконец был остановлен. Опустошая все на своем пути, король подготавливал плацдарм для будущего наступления на Псков и Великие Луки, которое грозило обернуться для России полным уничтожением…

Одновременно со скорбными вестями о поражениях Иоанн получил два послания от князя Курбского — одно, писанное князем еще до похода (упомянутое ранее) и следующее после него, составленное уже после побед Батория, которое, наверняка должно было стать для государя тяжелым довершением страшного для него удара:

"ОТВЕТ ЦАРЮ ВЕЛИКОМУ МОСКОВСКОМУ НА ЕГО ВТОРОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ УБОГОГО АНДРЕЯ КУРБСКОГО, КНЯЗЯ КОВЕЛЬСКОГО

В скитаниях пребывая и в бедности, тобой изгнанный, титул твой великий и пространный не привожу, так как не подобает ничтожным делать этого тебе, великому царю, а лишь в обращении царей к царям приличествует употреблять такие именования с пространнейшими продолжениями. А то, что исповедуешься мне столь подробно, словно перед каким-либо священником, так этого я не достоин, будучи простым человеком и чина воинского, даже краем уха услышать, а всего более потому, что и сам обременен многими и бесчисленными грехами.

И если бы последовал ты в своем покаянии тем священным примерам, которые ты приводишь из Священного Писания, из Ветхого Завета и из Нового! А что далее следует в послании твоем, не только с этим не согласно, но изумления и удивления достойно, ибо представляет тебя изнутри как человека, на обе ноги хромающего и ходящего неблагочинно, особенно же в землях твоих противников, где немало мужей найдется, которые не только в мирской философии искусны, но и в Священном Писании сильны: то ты чрезмерно уничижаешься, то беспредельно и сверх меры превозносишься! Господь вещает к своим апостолам: ‘‘Если и все заповеди исполните, все равно говорите: мы рабы недостойные", а дьявол подстрекает нас, грешных, на словах только каяться, а в сердце себя превозносить и равнять со святыми преславными мужами. Господь повелевает никого не осуждать до Страшного суда и сначала вынуть бревно из своего ока, а потом уже вытаскивать сучок из ока брата своего, а дьявол подстрекает только пробормотать какие-то слова, будто бы каешься, а на деле же не только возноситься и гордиться бесчисленными беззакониями и кровопролитиями, но и почитаемых святых мужей учит проклинать и даже дьяволами называть, как и Христа в древности евреи называли обманщиком и бесноватым…

А к тому же что может быть гнуснее и что пресквернее, чем исповедника своего[37] поправлять и мукам его подвергать, того, кто душу царскую к покаянию привел, грехи твои на своей шее носил и, подняв тебя из явной скверны, чистым поставил перед наичистейшим Царем Христом, Богом нашим, омыв покаянием! Так ли ты воздаешь ему после смерти его? <…> О, по правде и я скажу: хитрец он был, коварен и хитроумен, ибо обманом овладел тобой <…>. Также, действительно, и врачи мудрые поступают: дикое мясо и неизлечимую гангрену бритвой вырезают в живом теле и потом излечивают мало-помалу и исцеляют больных. Так же и он поступал, священник блаженный Сильвестр, видя недуги твои душевные, за многие годы застаревшие и трудно излечимые, <…> ради трудноизлечимого недуга твоего, прибегал к пластырям: то язвительными словами осыпал тебя и порицал, и суровыми наставлениями словно бритвой вырезал твои дурные обычаи, ибо помнил он пророческое слово: "Да лучше перетерпишь раны от друга, чем ласковый поцелуй врага". Ты же не вспомнил о том или забыл, будучи совращен злыми и лукавыми, отогнал и его от себя и Христа нашего вместе с ним…

А мог бы ты и о том вспомнить, как во времена благочестивой жизни твоей все дела у тебя шли хорошо по молитвам святых и по наставлениям Избранной рады, достойнейших советников твоих, и как потом, когда прельстили тебя жестокие и лукавые льстецы, губители и твои и отечества своего, как и что случилось: и какие язвы были Богом посланы — говорю я о голоде и стрелах, летящих по ветру, а напоследок и о мече варварском, отомстителе за поругание Закона Божьего, и внезапное сожжение славного града Москвы и опустошение всей земли Русской и, что всего горше и позорнее[38] — царской души падение, и позорное бегство войск царских, прежде бывших храбрыми; как некие здесь нам говорят — будто бы тогда, хоронясь от татар по лесам, с кромешниками своими, едва и ты от голода не погиб!

А то, что ты сказал, будто бы я, разгневавшись на человека, поднял руку на Бога, а именно церкви Божьи разорил и пожег, на это отвечаю: или на нас понапрасну не клевещи, или выскобли, царь, эти слова, ибо и Давид принужден был из-за преследований Саула идти войной на землю Израилеву вместе с царем язычников. Я же исполнял валю не языческих, а христианских царей, по их воле и ходил. Но каюсь в грехе своем, что принужден был по твоему повелению сжечь большой город Витебск и в нем двадцать четыре церкви христианские. Так же и по воле короля Сигизмунда Августа должен был разорить Луцкую волость. <…> И воистину не смог из-за множества воинов уследить, ибо пятнадцать тысяч было тогда с нами воинов, среди которых было немало и варваров…

А то, что ты пишешь, будто бы царицу твою околдовали и тебя с ней разлучили те прежденазванные мужи и я с ними, то я тебе за тех святых не отвечаю, ибо дела их вопиют, словно трубы, возглашая о святости их и о добродетели. О себе же вкратце скажу тебе: хотя и весьма многогрешен и недостоин, но, однако, рожден от благородных родителей, из рода я великого князя Смоленского Федора Ростиславича, как и ты, великий царь, прекрасно знаешь из летописей русских, что князья того рода не привыкли тело собственное терзать и кровь братии своей пить, как у некоторых издавна вошло в обычай: ибо первый дерзнул так сделать Юрий Московский, будучи в Орде, выступив против святого великого князя Михаила Тверского[39], а потом и прочие, чьи дела еще свежи в памяти и были на наших глазах. Что с Углицким сделано и что с Ярославичами и другими той же крови? И как весь их род уничтожен и истреблен? Это и слышать тяжело и ужасно!

А та твоя царица мне, несчастному, близкая родственница, и убедишься в родстве нашем из написанного на той же странице.

А о Владимире, брате своем, вспоминаешь, как будто бы его хотели возвести на престол, воистину об этом и не думал, ибо и не достоин был этого. А тогда я предугадал, что подумаешь ты обо мне, еще когда сестру мою силой от меня взял и отдал за того брата своего, или же, могу откровенно сказать со всей дерзостью, — в том ваш издавна кровопийственный род.

А еще хвалишься повсеместно и гордишься, что будто бы силою Животворящего Креста лифляндцев окаянных поработил. Не знаю и не думаю, чтобы в это можно было поверить: скорее — под сенью разбойничьих крестов…

А в том же послании напоминаешь, что на мое письмо уже отвечено, но и я давно уже на широковещательный лист твой написал ответ, но не смог послать из-за постыдного обычая тех земель, ибо затворил ты царство Русское, словно в адовой твердыне, и если кто из твоей земли поехал в чужие земли, ты такого называешь изменником, а если схватят его на границе, то казнишь страшной смертью. Так же и здесь, уподобившись тебе, жестоко поступают. И поэтому так долго не посылал тебе письма. И если окажешься мудрым, да прочти их в тишине душевной и без гнева! И к тому же прошу тебя: не пытайся более писать чужим слугам, ибо и здесь умеют ответить, как сказал некий мудрец: "Захотел сказать, да не хочешь услышать", то есть ответ на твои слова.

… Год спустя или два после первого послания моего к тебе увидел я, как воздал тебе Бог по делам твоим и по совершенному руками твоими, постыдное и сверх всякой меры позорное поражение твое и войска твоего, погубил ты славу блаженной памяти великих князей русских, предков твоих и наших, благочестиво и славно царствовавших в великой Руси…

… И погрязнув в злодеяниях и кровопролитиях, посылаешь на чужие земли великую армию христианскую и под стены чужих крепостей без опытных и знающих полководцев, иначе же и короче говоря — без людей идешь, с овцами и с зайцами, не имеющими хорошего предводителя и пугающимися даже шороха летящего листка, как и в прежнем своем послании писал я тебе о каликах твоих, которых ты бесстыдно пытаешься превратить в воеводишек взамен тех храбрых и достойных мужей, которые истреблены или изгнаны тобой.

А недавно ко всему этому принес ты еще один позор предкам своим, невиданный по сраму и в тысячу раз более огорчительный: город великий Полоцк сдал ты со всей церковью, иными словами — с епископом и клириками, и с воинами и со всем народом, в своем же присутствии, а город тот ты прежде добыл грудью своей (чтобы потешить твое самолюбие, уже не говорю, что нашей верной службой и многим трудом!), ибо тогда ты еще не всех до конца погубил и поразогнал, когда добыл себе Полоцк. Ныне же, собравшись со всем своим воинством, за лесами прячешься, как хоронится одинокий беглец, трепещешь и скрываешься, хотя никто и не преследует тебя, только совесть твоя в душе твоей вопиет, обличая прескверные дела и бесчисленные кровопролития. Тебе только и остается, что браниться, как пьяной рабыне, а что поистине подобает и что достойно царского сана, а именно справедливый суд и защита, то уже давно исчезло…

Вспомни прошедшие дни и возвратись к ним. Зачем ты, безумный, все еще бесчинствуешь против Господа своего? <…> Ты же был мудрым и, думаю, знаешь о трех частях души и о том, как подчиняются смертные части бессмертной. Если же ты не ведаешь, то поучись у мудрейших и покори и подчини в себе "звериную" часть божественному образу и подобию…

Написано во преславном городе Полоцке, владении государя нашего пресветлого короля Стефана, особенно прославленного в богатырских деяниях, в третий день после взятия города. Андрей Курбский, князь Ковельский".

Глава 16

— Отец, может, дозволишь поехать с тобой?

Князь Иван Мстиславский, садясь в возок, обернулся в последний раз. Оба сына, Федор и Василий, стояли мрачными, словно провожали отца в последний путь. Федор, скрестив на груди руки, пристально глядел на отца, Василий снова и снова пытался отговорить князя ехать к государю в одиночку. Иван Федорович поднял глаза — в окна выглядывали жена и две дочери, тоже, видимо, ждали, что братьям удастся отговорить батюшку. Но князь Мстиславский еще ни разу не переменил своего решения, потому приказ срочно явиться самому к государю он бросился выполнять тут же. Да и как не выполнить — о потере Полоцка и гибели войска Шеина стало уже известно. Для чего государь его вызвал, он еще не ведал…

— Помните мои слова, — сказал напоследок. — Что бы ни случилось — сохраняйте государю верность. Вы — единственные продолжатели рода нашего. Не уроните честь…

Иван Федорович произнес и, разведя руки, обнял крепко обоих сыновей. Младшего, Ваську, потрепал по вихрастой голове, Федю похлопал по плечу.

— Храни вас Господь.

И поспешил сесть в возок, дабы быстрее закончить это тяжкое прощание. Сверху послышался вой и плач — не выдержала супруга князя…

Тяжелым шагом князь Мстиславский поднимался по крыльцу дворца, мельком глядя на выстроившуюся по сторонам стражу. Кто-то его встретил, поклонился — он уже не замечал, кто. Чувствовал, как бешено стучит сердце, и сам устыдился своей робости. Как удалось Иоанну так приструнить и запугать гордую и могучую знать?

Иоанн находился в палате один, восседая в своем высоком резном кресле. Распахнув шубу и стянув с головы бобровую шапку, князь в пояс поклонился ему.

— Здрав будь, государь. Прибыл по зову твоему.

Застыв в полупоклоне, Мстиславский поднял голову и ужаснулся — глаза царя, словно залитые кровью, тяжело и страшно глядели из-под черных бровей, пальцы правой руки добела сжали посох.

— Подойди! — приказал князю тяжелый хриплый голос. Выпрямившись, князь, не смея поднять взор, подошел ближе, снова поклонился. До его уха доносилось частое дыхание Иоанна, словно ему не хватало воздуха, и князь все понял. И ужаснулся. Спаси, Христос!

— Ты, старый пес, до сих пор проникнутый литовским духом… — Царь говорил медленно, словно силился обуздать рвущийся наружу гнев. — Ты мне говорил, чтобы я послал тебя с царевичами в Полоцк, дабы ты защитил город от поляков.

— Государь… — молвил было князь, но Иоанн взвизгнул, стукнув посохом о пол:

— Молчать!

Князь покорно замолчал, склонился ниже, зажмурил глаза. Господи, помоги пережить сие унижение и муки!

— И вот Полоцк и все крепости в округе пали! И ныне известно мне твое коварство — хотел ты нарушить крестоцелование и погубить хотел моих сыновей! Ты хотел погубить моих сыновей! — выкрикнул Иоанн и наотмашь ударил боярина посохом по голове. Охнув, Мстиславский упал на пол и начал прикрывать голову руками, а удары все сыпались и сыпались на него — по плечам, по бокам, по лицу. Хлынула кровь, боярин, стоя по-собачьи, пытаясь отползти, сбежать, но под градом ударов он упал лицом в забрызганный его кровью пол, а Иоанн остервенело бил его по спине, пока князь не перестал вздрагивать от ударов, пока посох не обломился пополам. Вошли слуги, кто-то из советников — Иоанн уже не видел их — отбросил в сторону обломок посоха и, обессиленный, рухнул в свое кресло. Безжизненное тело боярина, лежащее в луже крови, поспешили унести.

В тот же день созвана была Боярская дума, где царь продолжил выплескивать неизрасходованный гнев на всех, кто был отчасти виновен в потере Полоцка, и тех, кто выступал за его защиту:

— Вы, нечестивый род! Вы все говорили мне, что Полоцк и Сокол неприступны, что король не сможет взять их! Вы допускали от себя ко мне людей, что, обманывая меня, говорили — за Баторием никогда не пойдет огромное войско, что бояться нечего!

Красный, с выпученными глазами, вздувшимися венами на лбу и горле, Иоанн, не дойдя до своего места, стоял посреди палаты и кричал, топая ногами, брызгая слюной.

— И что теперь? Полоцк и Сокол потеряны, все воины повержены, остальные крепости уничтожены, Смоленская земля разорена!

Молчали бояре, потупив взоры. Почему пустовало место Мстиславского и его сыновей, многие уже прознали. Говорили, мол, видели, как окровавленного, полуживого, его выносили из возка, под плач и вой жены, дочерей, домочадцев. Сыновья, которые тоже должны были присутствовать на заседании, либо хлопотали вокруг полумертвого отца, либо не осмелились появиться пред государем.

— Я вас, крамольников, всех изведу! — продолжал кричать царь под стук посоха об пол. — Снова вы предали меня, вступили в сговор с поляками! Псы! Грязные псы!

Когда гнев наконец потух, а силы иссякли, Иоанн сел в свое место. Бояре не сразу возобновили переговоры, с опаской поглядывая на государя, но надобно было что-то предпринять, и, переборов страх, начали думать, как поступить дальше.

Решили что с Баторием надобно заключать мир, слать новых послов, дары, обещать уступить города и земли в Ливонии в случае переговоров, а Нарву, кою взяли в осаду шведские войска тем временем, надобно было защитить. Потому решили отправить на помощь городу полк во главе с князем Хилковым.

А на следующий день, поддерживаемый под руки обеими сыновьями, пришел князь Мстиславский. Едва живой, с опухшим от побоев лицом, весь в ссадинах и синяках, глава думы упал перед Иоанном на колени, за ним бухнулись его сыновья, не смевшие поднять глаз на государя.

— Во многих винах пред тобою грешны, прости нас, великий государь. Вот, пришел к тебе, не за себя прошу, за сыновей своих, — молвил старый князь. Иоанн долго глядел в избитое лицо боярина, после кивнул и подпустил их к своей руке. Молодые князья, один за другим, поклонились царю в ноги и поочередно приникли к государевой длани губами, превозмогая боль и мучения, сделал то же и их отец. С тем и отпустил их Иоанн. Так семья Мстиславских вновь избежала опалы.

Каких усилий стоило это Ивану Федоровичу! Еще прошлым вечером, весь перемотанный окровавленными повязками, он лежал и заклинал сыновей поехать завтра к царю. Гордый Василий заупрямился, ехать не захотел и отца просил сохранить силы для лечения. Федор же молчал, скрестив на груди руки, опершись плечом о закрытую дверь. Хлопотали слуги и лекари, были тут же дочери и супруга князя, до сих пор лившие слезы от пережитого ужаса, когда едва живого князя Мстиславского привезли на подворье и вынесли едва ли не бездыханное тело из возка.

— Нет, поедем. Умру, а поеду, буду просить прощения. И вы со мной…

— Отчего обрекаешь себя и нас на унижение? — вопрошал яростно Василий, меряя широкий покой шагами. — Разве совершил ты какой грех пред ним? Разве не делал то, что тебе приказывал сам государь? Разве это под твоим началом пало войско в Полоцке и Соколе?

Старый князь, лицо коего наполовину укрыто было промоченной целебными снадобьями тряпицей, грустно улыбнулся.

— Сыне, я был таким же в твои годы. Однажды ты поймешь… Ты все поймешь…

Василий так и не понял, долго упрямился, но покорился в итоге воле отца. А Федор начинал понимать, каких усилий стоила честь их семьи, и помнил, что довелось пережить за все эти годы их старому отцу, сейчас такому жалкому и слабому, что невольно ком вставал в горле.

Честь рода была превыше всего!

* * *

Белянка занемогла поздней осенью. Архип даже не сразу заметил, что жене все тяжелее выполнять работу по дому, понял лишь, когда все чаще слышал от нее: "Архипушка, я прилягу, пойду", стал замечать страшную бледность ее лица, струящийся по челу пот, закушенную до крови губу. Вот и сейчас, завидев, как Белянка, хватаясь руками за стены, тяжело бредет к лежаку за печью, Архип, нахмурившись, спросил:

— Ты чего? Болит где?

— Нутро будто узлом вяжет, — с придыханием отвечала Белянка, отворачиваясь к стене. — Сейчас полежу… полегчает, накрою снедать…

Архип оглянулся. У печи стоял пустой котел, капуста лежала недорезанной на столе — еще с утра Белянка говорила, что приготовит щи.

— Ну, я дров принесу и пойду работать… От воеводы новый наказ. А ты спи. Сам поснедаю что-нибудь! — тихо ответил Архип и таким же мрачным и задумчивым вышел из избы, надевая на ходу зипун. Пока возился с дровами, пока оканчивал намеченные дела, Белянка, ее измученное лицо и слабый голос не выходили из его головы. Даже заметил после, что стал рассеянным, и работа не шла, и все валилось из рук. Легкий голод после тяжкого трудового дня будто улетучился. Сделав над собой усилие, Архип углубился в работу, стараясь поскорее закончить, а когда пришел в дом, тихий и темный, и стал снимать зипун, увидел, что котел стоит на теплой печи, заботливо накрытый рушником, дабы не остыл. А Белянка лежала там же, отвернувшись к стене. Архип, тихо ступая, зажег лучину, налил себе щей, отрезал целый ломоть хлеба. Уже двадцать пять лет ни один вечер он не снедал в одиночестве и во тьме — Белянка и дети всегда были рядом, что-то говорили ему о своем, бабьем, хозяйском, а он жевал и слушал вполуха. Это было привычно настолько, что сейчас этот ужин казался Архипу чем-то странным, словно все это происходило не с ним. Он ел, пусто глядя в окно и молча двигая челюстями, обжигаясь и не чувствуя вкуса любимых щей с убоиной. Ему было тоскливо. И страшно…

Назавтра надобно сказать воеводе, пущай поможет с лекарями! Архип знал, что Белянка будет негодовать — не любила лишнего внимания к себе, потому редко жаловалась на что-то. Тем более не любила посторонних людей в доме. А через пару дней весь город узнает, что у кузнеца супруга больна. Ходить начнут, спрашивать, но не помощи ради, а так, из любопытства. В этом маленьком городке вести быстро разлетаются! Откусив крупный кусок хлеб, Архип крякнул от недовольства. Пущай! Плевать! О чем он думает? Белянку надобно было лечить!

Воевода толком ничем не помог, хмурился, отворачивался, даже про заказанные им кольчуги, коими занимался Архип, не забыл спросить. Едва обуздав вскипевшую ярость и обиду, Архип ушел от него прочь.

Очень скоро Белянка слегла и уже не вставала. Архип понял, что вести хозяйство, работать в кузнице и ухаживать за больной супругой у него не хватит ни сил, ни времени. С кузнечным делом решил закончить, отнес воеводе ту часть заказа, кою успел выполнить и предупредил, что не сможет пока работать из-за болезни жены. Воевода был недоволен, сказал, что денег пока выплатить не сможет, мол, доделай, что должен, а там и деньги будут. Архип не стал ругаться с ним, глянул с презрением и, не прощаясь, ушел.

— Аннушку бы увидеть, пущай приедет на последний погляд с внучками, — говорила Белянка, а Архип с болью выслушивал это и уже осознавал, что бессилен перед болезнью жены. Бессильна была и знахарка, кою Архип по совету соседей привез из дальней деревни, и боли усилились, пища и вода не задерживались в чреве больной, и скоро она совсем усохла.

Матрена помогала ухаживать за Белянкой, обмывала ее, стирала белье и постель, готовила Архипу еду. Он, дабы забыться, уходил в кузницу, где доделывал обещанный воеводе наказ.

Соседи все одно заходили, предлагая свою помощь. Одна баба, вдова умершего год назад ратника, уже глаз на него положила, то мимо пройдет, оботрется кошкой, то глазами стрельнет игриво. Архип никак не отвечал на эти заигрывания, иной раз хотел схватить эту бабу за косу и сбросить с крыльца. Он с каждым днем замыкался в себе все больше и не выходил в город, перестал стричь бороду и волосы. Видя, как угасает Белянка, он угасал вместе с ней.

И Архип, всегда сдержанный в своей любви к Богу, впервые за долгие годы осмелился у Него что-либо попросить.

Архип долго стоял подле ложа спящей супруги, глядел на ее седые волосы, на провалившиеся в черные круги глаза, на сеть морщин, паутиной покрывшее ее измученное, похудевшее лицо, похожее больше на обтянутый дряблой кожей череп. Подавив глубокий вздох, от коего сперло дыхание, Архип попятился в темноте к красному углу горницы и зажег лампадки, тускло осветившие лики Спасителя и святых. Архип встал пред ними на колени и, словно провинившееся беззащитное чадо, опустил чело.

— Господи, — прошептал он. — Господи! Никогда ни о чем не просил у тебя! Но ныне… Не отнимай ее у меня! Как же я без нее? Ничего не осталось…

Он поднял взор на лик Спасителя и молвил громче:

— Слишком многое ты отнял у меня! Слишком многое! На то воля Твоя! Пусть так! Но хватит страданий… Я не смогу без нее… Не смогу!

Слезы хлынули сами собой, и он, застонав, закрыл лицо руками и коснулся лбом самого пола.

— Архипушка, — услышал он за спиной слабый голос. Поднявшись, Архип бросился на этот зов, опустился на колени рядом с супругой, схватил ее холодную, необычайно легкую руку и, утирая слезы, глядел на нее, не в силах успокоиться. Глаза Белянки, ставшие необычайно огромными на этом исхудавшем изможденном лице, счастливо блестели, в них тоже стояли слезы.

— Архипушка, вот и настала мне пора уходить. Умру я сегодня. Чувствую, что умру.

Архип замолк, перестав всхлипывать, и молча глядел супруге в лицо.

— Я там одежу приготовила, знаешь, где лежит. Ты… прошу… отвези меня к Людушке… Хочу рядом… с дочкой быть… Слышишь?

— Слышу, любушка моя, — закивал головой Архип и от боли, что рвалась наружу, хотелось выть и кричать.

— Какой ты у меня седой стал, — улыбнулась Белянка и, с трудом подняв руку, потянулась погладить локоны мужа. — Спасибо Богу, что подарил мне… жизнь с тобой…

Архип вдруг острее ощутил, что уходит от него самый любимый и родной человек, коего никто и ничто уже не заменит.

— И еще… Исполни последнюю волю. Найди сына… Алексашку… Чует сердце, живой он. Найди… Обещай…

— Обещаю, — не помня себя, сквозь слезы отвечал Архип и целовал руку, кою по-прежнему держал в своих ладонях.

— Так легко… Стало… Отец снился… Братья… Матушка зовет… Не плачь… Архипушка… Наконец… Мне не больно… Не больно…

Она уснула вскоре и умерла под утро во сне. Посеревший, с каменным ликом, Архип вышел в одной рубахе на мороз и повязал платок Белянки над крыльцом — так соседи узнали о смерти хозяйки. И потекла молва по городу: "Слыхал, жена кузнеца померла?"

Первой прибежала Матрена, с воем кинулась к покойнице. Белянка лежала в том же месте, смежив очи. Печка не топилась, и дом успел промерзнуть. Из мастерской доносились удары топора. Выйдя на звуки, Матрена увидела Архипа, рубящего супруге домовину. Окликнула его, но он не обернулся, продолжал неистово, злобно бить топором по толстому бревну.

Матрена уходила к себе, где стряпала для соседа обед. Тем временем ее подросшие сыновья стали помогать Архипу мастерить гроб. К вечеру домовина была готова.

Позже он зашел в дом, мрачный и молчаливый, пропитанный потом насквозь. Белянка уже лежала обмытая и переодетая. Матрена, стараясь не шуметь, боясь потревожить покой новопреставленной, накрыла на стол.

— Стало быть, ты уехать решил? — спрашивала она, наблюдая, как нехотя Архип пытается есть. Он кивнул в ответ, вперив очи в пол.

— Вернешься? — вопросила Матрена.

— Не решил еще, — буркнул Архип в ответ.

Заплаканная Матрена, уходя вскоре домой, молвила Архипу напоследок:

— Ты зови, ежели что. Мы рядом всегда.

— Спаси Христос, — кивнул Архип и закрыл дверь.

Ночью он сидел у гроба в холодном, нетопленном доме, в темноте, молча глядел на покоившуюся в домовине жену. Он ничего не говорил, просто смотрел на ее бледное восковое лицо, белевшее в темноте, вспоминал прошедшую с этой прекрасной женщиной жизнь. Он так и не сомкнул глаз. Под утро повалил снег. Еще когда было темно, в дверь постучались — пришли сыновья покойного плотника Ильи, отряхнулись от прилипшего снега, поснимали шапки, перекрестились, обернувшись к красному углу. Они помогли Архипу вынести гроб и погрузить в сани. Накрыли гроб крышкой, заперли в сарае дверь, дабы никто из животных не проник туда. Архип зажег лучины, быстро, по-хозяйски, накрыл на стол, накормил молодцев, сам чего-то пожевал — кусок в горло не лез.

— Вот что, ребята, — молвил Архип, глядя на парней. — Батька ваш строил этот дом от начала и до конца. Мне тут не жить. Оставляю сей дом вам. Живите тута… Вот…

Сказал и осекся, навернулись на глазах слезы. Отроки с жалостью глядели на старого кузнеца, не осознавая еще, какое богатство им дарено. Целый дом! А Архип, всхлипывая и кусая прыгающие губы, оглядывал опустевшее жилище. Каждый угол, каждая мелочь — все напоминало о ней. Казалось, сейчас из сеней донесется ее голос, столь же привычный для него, как свет солнца или шум дождя — то неважное, на что уже не обращаешь значительного внимания, но без чего не представляешь свою жизнь. Но в доме было тихо, а за окном сыпал стеной снег.

Всю рухлядь, сундуки с добром, иконы, доставшиеся еще от кузнеца Кузьмы, воспитавшего Архипа, платки, ткани, хозяйские и кузнечные инструменты, скотину и птицу — все Архип оставлял новым хозяевам. Он лишь собрал оставшиеся деньги, дабы похоронить жену и дабы при случае на яме поменять коня, да взял татарскую саблю, добытую под Казанью. Деньги упрятал в зипун, саблю уложил в дровни, поближе к передку, присыпал сеном. Перед тем как выйти, перекрестился у образов, оглядел еще раз свой дом и вышел, поклонился порогу и навсегда оставив его в прошлом. Запряженный в дровни конь стоял во дворе, один из сыновей Ильи держал его под уздцы. Гроб уже присыпало снежным одеялом.

— Может, не поедешь, дядюшка Архип? — спросил отрок, когда Архип отворил ворота. — Снег сильный, заметет… Волков тьма в округе.

— На все воля Божья, — ответил Архип и подошел к дровням. Стряхнул снег с крышки гроба и, наклонившись над ним, прошептал:

— Сейчас уже поедем, милушка моя, к доченьке, как ты и просила. Сейчас…

Матрена выбежала, неся за собой узелок со снедью, отдала его Архипу.

— Как же так, и не похороним любушку нашу, — всхлипнув, проговорила Матрена. Она подошла к дровням, приложилась лбом к крышке гроба, прощаясь с Белянкой. Архипу же молвила на прощание, утирая слезы:

— Прощай! Да хранит тебя Бог! — И перекрестила.

Свистнув, Архип стеганул коня, и тот, всхрапнув, потащил сани по непротоптанному еще снегу. Архип погонял его все быстрее и быстрее, силясь поскорее уйти от своего прошлого. И не обернулся ни разу.

Глава 17

Неизбежность нового похода Батория на Россию была очевидна. Полгода Иоанн и его советники готовились к войне: в пограничные крепости отправлялись рати, тянулись возы с порохом и провиантом, но все равно гарнизоны были очень малочисленны, ибо те силы, что имела держава тогда, приходилось рассредоточивать в различных направлениях — неизвестно, куда Баторий решит нанести удар. На Западную Двину, на Псков, на Смоленск? К тому же постоянно приходилось держать полки на юге против крымцев и ногайцев, а на севере — против шведов.

В сводах думной палаты гудят голоса — идут споры о предстоящих боевых действиях. Прошлогодние поражения и пугающая военная мощь войска Батория мрачной тенью нависли над всей страной, в том числе и над теми, кто в руках своих держал власть и обязан был эту страну защитить. Иоанн выглядит худо, кажется, постарел еще больше, но он все еще величественно восседает в своем кресле. Рядом, как всегда, царевич Иван, пышущий здоровьем и молодостью, надежда медленно погибающего Русского государства.

Среди думцев заметно присутствие нового человека. Федор Нагой, брат Афанасия Нагого, пожалован в окольничие и наравне со всеми участвует в заседании. Новых ставленников государевых бояре не любят и опасаются, зато видно, как светится от довольства Афанасий Нагой, разодетый в шитый серебром кафтан с пуговицами из драгоценных камней. Никита Романович Захарьин, опершись обеими руками о посох, украдкой глядит в их сторону. Очередные изменения в придворной среде вызывали у него тревогу, ибо любой самодур, добившись расположения государя, может изменить все в худшую сторону. Все помнят опричные годы…

— Надобно укреплять города! Крепости, кои невозможно снабдить должным числом ратников, следует уничтожить, дабы не достались они полякам. Баторий сжег множество захваченных им крепостей, дабы не тратить деньги впустую на их содержание! — говорил со своего места Федор Трубецкой.

— Нет у нас должного числа ратников! — ответил ему Никита Романович. — С каждым годом на службу поступает все меньше людей! Десять лет назад чума выкосила половину страны, вот и сказывается ныне! Среди опытных ратников большие потери…

— Дворяне худо службу несут, — вторил ему Василий Голицын, уже располневший, с ранней сединой в бороде и нездоровым, землистым цветом лица. — Самовольно сбегают с позиций иль вовсе не являются туда! Молвят, боятся они с поляками воевать!

— Боятся, это навряд, — усмехнулся Иван Мстиславский и поглядел на государя. — Нищают они от войны. Тяжко им служить, когда поборы съедают весь доход от земли…

— Так заставьте их служить! — Иоанн поглядел в глаза Мстиславскому. — Иль забыли они мою тяжелую длань? Что ж, я им напомню!

— Государь! — Борис Годунов поднялся со своего места и поклонился. — Вели слово молвить. Думается, государь, ежели дворян, и без того злых и напуганных поражениями, подвергнуть казням, это полякам будет только на руку.

Никита Романович оценивающе поглядел на молодого боярина, улыбнулся в бороду.

— Это верно, государь, — поддержал Годунова Никита Романович. — Сколько отпущенных Баторием ратников вернулось к тебе на службу! А ежели их казнями пугать, так они сами к нему уйдут.

— Это война! — повысил голос Иоанн и произнес с издевкой. — Воевать никто не хочет, так, стало быть, надобно сразу Баторию все города отдать? Чего ждать? Так?

Утихла думная палата. Иоанн, опустив голову, молвил устало:

— Заставьте их воевать. Посылайте людей к ним в имения, пусть силой выгоняют оттуда. Но и неявки на службу я все одно прощать не стану. Значит, сечь буду их, как детей нерадивых. — Помолчал государь, вновь поднял голову. — Ежели не знаем мы, куда ударит Баторий, основные силы надобно держать ближе к Москве, в глубине обороны. Но и врага не следует оставлять просто так. Велю написать послание воеводе Хилкову. Нельзя дать полякам зорить наши земли, потому и мы будем его трепать хорошенько. Пущай Хилков со своим отрядом нападает на польские заставы, грабит их обозы, бьет мелкие отряды мародеров. Ратникам же в приграничные крепости велю также разослать послания, дабы бились они с врагом храбро и стояли насмерть.

— Верно, верно, — загомонили думцы, кивая головами.

— Дозволь, государь, и мне сказать, — поднялся с места Афанасий Нагой. Все взоры бояр разом обратились к нему.

— Боюсь, великий государь, одних посланий будет недостаточно. Вели в крепости отправить доверенных тебе людей, дабы следили они за тем, как исполняются приказы твои!

— Добро, — кивнул головой Иоанн, — благодарю, Афанасий. Истинно! Полоцк мы потеряли из-за измены воевод! А тем воеводам, что в плену, не полки надобно водить, а коров пасти! Псы!

— Вот боров жирный, — злобно шепнул на ухо отцу молодой боярин Федор Мстиславский. — Что теперь в войсках твориться будет? Кому ратники подчиняться станут?

— Думается, не сам Нагой это придумал, — ответил Иван Мстиславский тихо. — Нашептали! Давно о том говорят! Не доверяет государь никому. Думает, что поражения наши оттого, что приказов его не слушают, что изменников много. Гляди глубже, сын! Учись…

Старый боярин чуть откинулся на скамье, перекрестился и молвил:

— Лишь бы новой опричнины не было. Не переживет больше такого страна. Не переживет…

* * *

В доме Никиты Романовича Захарьина давно не было такой суеты. Холопы вычистили двор от талого весеннего снега, бабы выскребли крыльцо и полы, постелили бархатную кайму чуть ли не от самых ворот. Поварни с раннего утра чадили печным дымом — готовили всевозможную снедь. Дворовые девки принарядились, все высыпали во двор. Княгиня Евдокия Алексеевна, следившая за хозяйством в этом большом доме, заметно волновалась, переспрашивала порой об одном и том же, сделано иль нет. Мягкая, она никогда не срывала свою злость на прислуге, и прислуга из-за любви своей к матушке-боярыне старалась исправно выполнять свою работу. Дочери, тринадцатилетняя Евфимия и семилетняя Ирина, нарядные, следовали всюду за матушкой.

— Матунька, пора гостей встречать! Упустим ведь, матунька! — молила ее поскорее выйти во двор Ирина, уже несколько дней грезившая приездом таинственного царевича…

Никита Романович, накинув на плечи меховую ферязь, щурясь от яркого мартовского солнца, медленно спускался с крыльца. Сойдя, он, радуясь теплу, вдохнул поглубже свежий весенний воздух. Сейчас боярин не думал о войне, о разоренном государстве, о придворных склоках. Господи, как хорошо! Он по-хозяйски оглядел свой двор. Постаралась Евдокиюшка, подготовилась. Сыновья, все в нарядных кафтанах, красавцы, стояли по старшинству. Девятилетний Василий хотел было поковырять в носу, но воспитатель мягко убрал руку от его лица и что-то шепнул ему на ухо, от чего Василий вдруг вытянулся струной и высоко поднял подбородок. "Важный какой, боярчонок", — подумал Никита Романович, улыбнувшись. Трехлетнего Никифора, младшего сына боярина, нянька держала на руках, и он, насупившись, засыпал после сытного обеда.

Боярин догадывался, почему царевич Иван решил навестить дядю. День назад Марфа, одна из дочерей Никиты Романовича, родила в браке с Борисом Камбулатовичем Черкасским[40] сына Ивана. Никита Романович впервые стал дедом…

— Едут! Едут! — раздались крики. Кто-то из домашних дал знак, и с колокольни домовой церкви Знамения Пресвятой Богородицы донесся праздничный, радостный колокольный перезвон.

Улица вдруг наполнилась обилием звуков. Ватага всадников с грохотом копыт, со свистом и окриками приближалась к распахнутым воротам. Заливисто лаяли дворовые псы. Всадники, въехав, остановили разгоряченных скакунов. В их главе был сам царевич Иван, облаченный в атласный кафтан, видневшийся из распахнутой бархатной ферязи. Он стянул с головы украшенную жемчугом червленую мурмолку и, взглянув на купола церкви, встретившую его колокольным звоном, перекрестился, затем сошел с коня на устеленную бархатную кайму. Следом спешились стража и свита. Мгновенно подоспевшие конюхи приняли лошадей и увели их.

Иван медленно шел по кайме, и все, кто стоял во дворе, поклонились ему в пояс.

— Здравствуй, дядя, — молвил он, подойдя к склонившему голову Никите Романовичу.

— Здравствуй, великий князь, — ответил боярин с улыбкой и они, обнявшись, троекратно расцеловали друг друга в обе щеки.

— Дозволь поздравить тебя с рождением внука. Посему на память прими от меня сей подарок, — говорил царевич и, приняв из рук своего слуги завернутую в бархатный покров икону Знамения Пресвятой Богородицы, отдал ее боярину. Богатый оклад, усыпанный драгоценными камнями, ярко сверкал на солнце. Никита Романович поцеловал икону, приложился к ней лбом и передал супруге, принявшей ее бережно, словно хрупкую древнюю святыню.

— Сия икона займет самое почетное место в красном углу. Благодарю, великий князь, — молвил с улыбкой Никита Романович.

После приветствия гостей провели в дом. В низкой сводчатой палате стоял уставленный всевозможными блюдами в богатой посуде стол. Во главу стола хозяин хотел посадить почетного гостя, но царевич уступил дяде положенное ему место и сел по правую руку от него. За ним на его сторону, по старшинству рода, расселась его молодая свита, дети знатных бояр. По левую руку от хозяина сидели его старшие сыновья.

Поначалу мирно обсуждали написанное недавно царевичем Похвальное письмо Антонию Сийскому[41]. Получив благословение митрополита Антония, царевич начал переработку писанного сийскими монахами жития святого.

— Труд прежний в значительной легкости написан. О том я и упомянул во вступлении, — с блеском в глазах говорил царевич Иван. — Опосля написана была мною служба преподобному Антонию.

— Слышал я, что многих и многих святых упомянул в своем труде, — с гордостью глядя на сыновца, говорил улыбающийся Никита Романович. — От княгини Ольги до прославленных ныне…

— Ибо земля наша — Святая Русь, самим Всевышним оберегаемая. И верую, все святые нашей земли, все они молятся за нас. И потому не можем мы сгинуть, не можем подчиниться неверным, — опустив глаза, с грустью проговорил царевич. — Господь ведь с нами…

Так разговоры о войне, насущные всюду, возникли и за этим столом. Царевич, гневаясь, говорил о недавней вести, кою принесли русские купцы — император Священной Римской империи Рудольф, заручившись дружбой с Баторием, запретил ввоз в Московскую державу олова, свинца и меди, столь необходимых сейчас в текущей войне, ибо самостоятельно добывать и разрабатывать сии металлы русские мастера пока не научились. А потери в пушечном наряде были колоссальными в последние годы…

— Ничего, мы и без европейского олова как-нибудь повоюем! — успокоил Ивана Никита Романович, хотя и ему новость эта была неприятна. С неудовольствием подумал об Иоанне — как им была воспринята сия весть? Ведь он рассчитывал на помощь и дружбу Рудольфа, сына и наследника покойного союзника Иоанна.

Но сейчас это было неглавное. В коем-то веке царевич сам пожаловал в дом Никиты Романовича, и ему хотелось о многом поговорить с сыновцем наедине, ибо знал, здесь не подслушают, не помешают.

— Угощай гостей, — шепнул сыну Федору Никита Романович, а сам пригласил царевича в свой небольшой покой, где боярин, по обыкновению, работал. Никита Романович запер тяжелую кованую дверь на ключ, зажег несколько свечей и сел за стол, напротив царевича.

— Хорошо здесь у тебя. Спокойно, — откинувшись в кресле, молвил царевич, оглядывая убранство покоя.

— Ежели опротивело тебе все при дворе, приезжай сюда чаще, — развел руками Никита Романович. — Этот дом и тебе принадлежит. В нем выросла твоя мать. Он хоть и горел… но я все велел воссоздать так, как было здесь до того. Таким сей дом видела твоя мать, Анастасия Романовна, царствие ей небесное…

Оба перекрестились, а царевич грустно улыбнулся, ибо боярин говорил о невозможном. Да и знал, что отцу излишнее общение сына с Захарьиными доставляло мало удовольствия.

— Долг не позволит, дядюшка. Надобно всегда быть возле государя. И надобно видеть, как он себя окружает этими…

Он замолк, стиснул зубы, глаза его загорелись гневом. Никита Романович пристально глядел на него, слушал.

— Нагие скоро захватят всю власть при дворе. Они уже набирают силу. Скоро случится сие, ежели…

И снова замолк. Никита Романович не мигая молвил:

— Ежели что?

— Ежели отец женится вскоре на дочери Федора Нагого.

Так тайное, о чем знали лишь немногие при дворе, стало известно Никите Романовичу. Вот почему Федору Нагому был пожалован титул окольничего! Вот почему Нагие в думе начали так явно показывать свою растушую силу! Иван с мольбой поглядел на дядю и произнес:

— Прошу. Никто не знает и не должен знать… Того и я не знал…

— Кто сказал тебе? — спокойным тоном вопросил боярин, а сам уже обдумывал, как не допустить появления новых временщиков, кои обычно только сеяли еще большую смуту в державе.

— Федор, брат мой. Он говорит, что отец желает рождения нового наследника, дабы ему отдать престол, мимо нас с ним.

Никита Романович внешне никак не проявил озабоченность, но внутри него бушевала буря. Это то, чего он боялся! Ежели царевичи Иван и Федор по решению государя будут отстранены от наследования московского стола, то Захарьины как их ближайшие родичи лишатся власти раз и навсегда. Боярин даже догадывался, кто говорит о том с царевичем Федором: его окружение — Годуновы. Уж у них много слухачей при дворе, то точно! Видать, и они встревожены этими слухами.

— Государь не станет лишать тебя права наследовать ему, — спешил успокоить сыновца Никита Романович. — Иначе зачем бы он так готовил тебя к тому и всюду брал с собой?

— Отец не верит мне. До сих пор не верит, я ведаю. — Глаза Ивана лихорадочно заблестели. — Разве не потому он не позволяет мне возглавить рать против Батория? Почему он не дозволяет мне одержать мою первую победу? Почему?

— Батория не так просто победить, в войсках наших большие потери, он боится потерять тебя, — ответил Никита Романович, но Иван словно не слышал, продолжал говорить, багровея от гнева:

— Он никому больше не верит! Он не доверяет Федору, ибо видит, что его обступили со всех сторон Годуновы. Отец не раз говорил, что Федор стал куклой в руках Бориса и Дмитрия Годуновых.

— Но Федору не быть царем, — вновь возразил Никита Романович. — Твои страхи понятны. Но поверь, однажды им всем придется покориться и присягнуть тебе. И ежели они будут помышлять дурное, тогда ты будешь иметь достаточно сил, чтобы обрушить на них свой гнев.

— Когда я буду царем, дядя. — Иван, поостыв, взглянул боярину в глаза. — Будь рядом. Мне без тебя не справиться.

Он встал и, раскинув руки, подошел к Никите Романовичу, и тот, поднявшись, обнял сыновца в ответ, прижал к себе, стал оглаживать его голову и плечи. Давно царевич не позволял себе так явно показывать свои чувства, но здесь, в доме своего дяди, он мог себе это позволить, и изнутри прорвалось то, что так долго не давало ему покоя и тлело внутри:

— Я до сих пор не могу забыть Феодосию. Почему он так со мной? Господи!

И разрыдался, уткнувшись лицом в плечо боярина. Никита Романович понял, что Иван тоскует об отправленной государем в монастырь своей супруге, с коей четыре года был счастлив. Боярин понимал, почему Иоанн так поступил — ему нужны были внуки, наследники, продолжатели его рода, а Феодосия, судя по всему, была бездетной.

— Я буду рядом, конечно, буду! Как иначе! Разве когда бросал я тебя? — молвил боярин, все крепче обнимая Ивана. — Тут не сомневайся! Вместе мы наведем порядок…

Надобно снова женить царевича, на девушке из их, Захарьиных, корня, дабы окончательно закрепить за собой право быть ближайшими соправителями будущего государя. И Никита Романович уже знал, кого выдать за несчастного царевича..

* * *

С песнями, смехом и лихими посвистами поезд государя катил по Москве. Иоанн, одетый в парчовый кафтан с ушитыми жемчугом рукавами и воротом, в соболином полушубке, едет в открытом возке, его окружает нарядная, веселая свита. Афанасий Нагой, в шубе до пят, упираясь в стремена высокими тимовыми сапогами, лихо скачет рядом с возком государя. Он так и светится от счастья — государь наконец решился и едет в дом Федора Нагого, глядеть на свою будущую невесту. Богдан Вельский, по-щегольски нарядный, едет тут же, свистит, сунув пальцы в рот, бесстыдно заглядывается на горожанок, что при виде государева поезда останавливаются и падают на колени.

На полпути Иоанн остановил поезд, велел подать коня. Подвели белого жеребца с цветастой попоной и седлом, луки коего украшены были серебряными пластинами. Превозмогая слабость и боль в дряхлеющих членах, Иоанн влез в седло, дабы пред будущей невестой предстать во всей красе.

Соседи и прочий люд уже столпились у дома Федора Нагого. Иоанн ехал на белом коне впереди поезда, задрав бороду, и толпа, завидев его, бухнулась на колени, зашелестели с подобострастием голоса:

— Государь! Батюшка!

Иоанн спешился, аккуратно вступив на землю. Тут его поддержал вовремя подоспевший Богдашка Вельский, аккуратно взяв под руку. Коня тут же отвели. Дородная баба (видимо, мать будущей невесты) в ярком сарафане и в цветастом платке держала широкое блюдо с караваем, рядом с ней стоял Федор Нагой и два их юных сына. Все поклонились в пояс.

— Великий государь, честь-то какая, — с придыханием говорил Федор Федорович. — Здравствуй!

Иоанн, отламывая пальцами кусочек каравая и макая его в соль, заметил, как в руках хозяйки дрожит блюдо. Задрав бороду и тяжело печатая шаг, царь вошел в дом первым.

Из верхней горницы в щелку закрытых ставен наблюдала за приездом гостей юное девичье личико, накрашенное белилами и румянами, с подведенными сурьмой черными бровями. Юная Мария, с трепетом предвкушавшая грядущие события, заголосила по-детски радостно.

— Приехали, матунька! Приехали! — дергала она за рукав свою старую няньку. Та крестилась, приговаривая что-то, не веря такому счастью — сам государь пожаловал!

Федор Федорович, бледный и промокший насквозь, суетился, рассаживая гостей за богато уставленный стол. Иоанну отвели самое почетное место. Кратко поприветствовав всех поклоном и перекрестившись, Иоанн опустился в кресло, стоявшее во главе стола.

Осенив себя крестами и кланяясь государю, разместилась на лавках свита, Афанасий Нагой уселся по правую руку от государя, словно он был хозяином здесь.

Иоанн, дабы уважить хозяев, откушал несколько блюд, начал жаловать придворных чашами вина, затем велел принести подарки. Сундуки со всевозможной рухлядью несли сюда, и Федор Федорович бледнел все больше, не веря будто, что все это происходит наяву. Слуги вносили и вносили новые блюда, играли приехавшие вместе с государем домрачеи. Но царю было скучно среди этого наигранного веселья — шумные пиры, долгие, насыщенные всевозможными обычаями и порядками, давно не вызывают у него радости. Лениво оглядывая застолье, он вдруг притянул к себе за ворот кафтана Афанасия Нагого и что-то шепнул ему на ухо. Тот вмиг вылетел из-за стола, оббежал вокруг кресла Иоанна и сказал на ухо своему брату, сидевшему по левую руку от царя:

— Жрешь, сидишь! Скорее, невесту веди, ну!

Спохватившись, Федор Федорович стрелой вылетел из светлицы, и вскоре перед затихшими враз гостями появилась Мария. Пряча глаза, она стояла в белом атласном сарафане, вся в серебре и жемчуге. Поклонилась сначала государю, потом гостям, и было видно, как дрожат ее сцепленные руки. Мать и нянька со слезами на глазах притаились за ее спиной, замерли, ждут.

Иоанн оценивающим взглядом смерил ее с ног до головы. Лицо почти детское, кукольное, хоть и изрядно ее набелили-нарумянили, широкая в бедрах и груди, спелая, словно созревший плод. Чуть улыбнувшись, царь кивнул, и Марию тут же увели. Афанасий Нагой, сам побледневший и не смевший сдвинуться с места, смог взять себя в руки и дать знак домрачеям. Вновь грохнула веселая музыка, вновь взмыли кверху кубки в руках гостей, зазвучали здравницы.

Но застолье продолжилось недолго — получивший то, что хотел, Иоанн скоро начал уходить. В сенях попрощался с хозяевами и обратился впервые напрямую к Федору Федоровичу:

— Люба мне оказалась твоя дочь. Ты ее не отдавай в жены никому. К концу лета пришлю сватов.

Едва сказал он это, тут же вышел, а жена хозяина, обмякнув, рухнула на руки подоспевших сыновей. Сам Федор Федорович что-то прошептал невнятное, поклонился. И даже не понял, как брат Афанасий сгреб его в объятия и, расцеловывая в щеки, говорил счастливо:

— Ну, Федька, теперь заживем! Заживем!

Глава 18

Синие рваные облака, похожие на клубы дыма, не плывут, а словно покрывают темными уродливыми пятнами кроваво-красное небо августовского утра. Над дышащими предрассветной прохладой и свежестью лугами густой дымкой стелется туман.

Ян Замойский, великий коронный канцлер, остановил коня посреди дороги, огляделся. Топча сочную, мокрую от росы траву, во все стороны по его знаку скачут казаки — разведывать путь, искать "языка". Зябко поежившись, Замойский оглянулся. За ним с поднятыми знаменами, грохоча копытами, идет трехтысячный передовой конный отряд королевского войска.

В августе пятидесятитысячное польская рать снова выступила в поход на русские земли.

Как долго Замойский ждал этого дня! Он, великий коронный канцлер, главный советник короля, можно сказать, соправитель Батория, лично занимался подготовкой похода. Он представил королю новый созданный им род войск — панцирных казаков, которые должны были отлично себя проявить в грядущих сражениях. Казаки, и без того превосходные воины, были облачены в броню и шлем, а кроме традиционных сабель и пик в их вооружение теперь входили пистоли и карабины, из коих за все время подготовки к походу они превосходно выучились стрелять. Это была страшная сила, и Замойский был невероятно горд собою, что оказал королю такую великую услугу.

Замойский знал наизусть, в каком порядке идут войска. За его передовым трехтысячным отрядом идет кастелян полоцкий с легкой пехотой, затем Николай Радзивилл Рыжий и его сын Христофор (раненный в глаз во время осады Полоцка) ведут литовское войско. За ними — Габор Бекеш ведет венгерскую конницу, Карл Истван — венгерскую пехоту. Стефан Баторий с двором и личной гвардией стрелков идет следом за наемниками, ведет многочисленное польское войско и немецких наемников.

Без боя сдалась русская крепость Велиж — малочисленный гарнизон просто открыл ворота, увидев такую огромную вражескую силу. Великодушный Баторий позволил всем защитникам и прочим жителям уйти. Следом сдалась крепость Усвят. Местные воеводы попытались обороняться, несколько раз выстрелили из пушек, но ответные залпы польских орудий вскоре заставили их сдаться. И вновь Баторий поставил перед проигравшими противниками выбор — либо идти служить в его войско, либо уйти в Москву. Большинство уходили на еще не захваченные русские земли, но находились и те, кто шел служить к полякам и вскоре в числе прочих воевал против соотечественников…

На одном из военных советов постановили повести рать в направлении Великих Лук. В это же время на польский стан обрушились проливные дожди, дороги размыло, слякоть значительно замедлила движение войска.

Баторий встал лагерем у небольшого и невзрачного Коптева монастыря, купола коего пугливо выглядывали из-за верхушек серых от дождя берез. Королевская стража тут же начала беспощадно вырубать деревья в округе, дабы было на чем разводить костры.

На подступе к городу Баторию преподнесли грамоту от Иоанна, в коей он просил польского короля не проливать понапрасну христианской крови и дождаться царевых послов. Баторий с безразличием выслушал зачитанную ему грамоту и вскоре выехал осматривать крепость.

Уже который день накрапывал дождь. Видимо, наслышанные о каленых ядрах, защитники завалили деревянную стену дерном и землей. Окруженный свитой и стражей, Баторий, восседая на носилках, в коих его переносили верные слуги, обдумывал, как лучше подобраться к стенам и поджечь их. Его просили отойти на безопасное расстояние, дабы не достали ядра московитов, но король остался глух к этим просьбам. Ему докладывали, что защитники, совершив тем временем вылазку, напали на отряд венгров, так же объезжавших крепость, и с командира отряда сорвали в схватке епанчу. Утирая разбитый нос, командир, отступая со своим отрядом, грозил в сторону русских, мол: "Держитесь, скоро я за своей епанчей вернусь!" Затем доложили, как один из наемников решил похвастаться своей удалью и, подскакав слишком близко к крепости, метнул копье в закрытые ворота и устремился обратно в лагерь. Со стен ему даже не ответили.

— И зачем он это сделал? — с невозмутимым видом поинтересовался Баторий.

— Видимо, хотел своим подвигом обратить внимание на себя, Ваше Величество! — с усмешкой ответил Замойский.

— Разве это подвиг? В него даже никто не стрелял, — молвил Баторий, продолжая изучать раскинувшуюся пред ним крепость. А вот в короля, когда он возвращался в лагерь, со стен все же несколько раз выстрелили, но ядра никого не задели, лишь перепугали свиту. Старый воин Баторий же остался невозмутим.

Двадцать девятого августа в польский лагерь прибыло московское посольство. Его возглавлял молодой князь Иван Сицкий, сын погибшего два года назад под Венденом Василия Андреевича Сицкого. С ним были дьяки Роман Пивов и Фома Петелин. Московиты приехали в сопровождении семисот ратников, расположившихся поодаль от польского лагеря.

Баторий был раздражен их приездом и не хотел терять драгоценного времени при подготовке к осаде, но все же принял послов.

Переговоры прошли в польском лагере. По-прежнему накрапывал дождь. Гордо реяли знамена, жалко, обреченно на их фоне смотрелся небольшой Коптев монастырь со своими православными крестами. Король восседал в черных латах под шатром, над коим водружен был яркий стяг Речи Посполитой. Батория окружали сидящие на лавках ближайшие воеводы. Вручив верительные грамоты, московиты поочередно целовали руку короля, затем Петелин, развернув свиток, озвучил приветствие:

— От Божиею милостию, Великого Государя Царя и Великого Князя Иоанна Васильевича всея Руси, Владимирского, Московского, Новгородского, Царя Казанского, Царя Астраханского…

Обычно при озвучивании государевых титулов все присутствующие должны были встать и обнажить головы, то же самое касалось и Батория, но ни он, ни его придворные не поднялись со своих мест и не сняли головных уборов. Юный князь Сицкий, побледневший от такого немыслимого унижения, покосился на матерого посла Пивова, но тот был невозмутим, лишь в узких глазах его поблескивало что-то недоброе.

— … Государя Псковского, Великого Князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных, Государя и Великого Князя Новагорода Низовския земли, Черниговского, Рязанского, Полоцкого…

При упоминании захваченного в прошлом году Полоцка, по-прежнему включенного в титул царя, Христофор Радзивилл, в числе прочих принимавший послов, невольно покосился на восседающего в походном кресле Батория. Ни один мускул не дрогнул на лице короля. Гордо и властно развевалось на ветру красно-белое полотнище над его головой…

— …Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондийского и иных, Государя земли Лифляндской и иных, — продолжал Петелин монотонно. — Государь наш и Великий Князь желает быть с Вашим Королевским Величеством в мире и братстве, посему он готов отступиться от княжества Курляндского и земель, что дарены были герцогу Магнусу, но сие будет возможным при условии, ежели Ваше Королевское Величество согласится отдать Полоцк с городами, что принадлежат Лифляндской земле.

Свернув грамоту, Петелин продолжил:

— Но править посольство мы не можем нигде, кроме как на землях Вашего Королевского Величества. Посему просим Ваше Королевское Величество вернуться со всеми своими войсками на свою землю, дабы начали мы вверенное Государем нашим и Великим Князем благое дело.

Баторий пристальным и недобрым взглядом льва, на землю коего пришли чужаки, смотрел в бородатые лица московитов. Стефану Збаражскому, воеводе трокскому и матерому дипломату, вверено было отвечать от его имени. Седобородый плешивый старец с дряблыми щеками, не поднимаясь с места, молвил:

— Требование ваше несправедливо, ибо долго мы ждали вас в своей земле, но поскольку приехать вы не спешили, король наш решил не терять драгоценного времени, так что правьте свое посольство здесь.

Петелин обернулся к Сицкому, тот молчал, в губах ни кровинки.

— Простите, Ваше Королевское Величество, — обратился к Баторию выступивший вперед Пивов. — Но мы не имеем наказа от своего государя править посольство в другом месте, кроме земель Вашего Королевского Величества. Посему просим вас уйти в свои земли…

— Либо правьте посольство здесь, либо уходите! Иного ответа не будет! — отвечал Николай Радзивилл Рыжий, сверкая глазами из-под насупленных седых бровей.

— Мы не уйдем никуда, пока требования наши не будут выполнены! — высказал наконец Сицкий, глядя на Радзивилла. Он был по-прежнему бледен, в очах вместе со страхом и волнением различимо читалось негодование от унижения, коему польская сторона подвергает и их, и русского государя.

Баторий взглянул на вооруженных приставов и жестом дал им знак. Те тут же окружили московитов.

— Возвращайтесь в свой стан. Ежели вы ни с чем приехали, так ни с чем и уедете обратно, — задрав бороду, продолжал Радзивилл. Униженные послы, мрачно переглянувшись, повиновались и, сопровождаемые приставами, ушли, поклонившись перед тем королю.

Баторий дал знак Замойскому подойти и сказал ему на ухо:

— Через приставов передайте им, дабы завтра же собирались в дорогу и что мы отпускаем их безо всякого ответа. Может, тогда будут сговорчивее и озвучат скорее все условия мира.

Ратники копали рвы, плели туры из хвороста, которые должны были защищать воинов во время земляных работ. На одном из участков вскоре послышалась ружейная пальба — московиты сделали вылазку и после недолгой стычки выгнали противника из окопов, но и сами отступили.

Перед Замойским, устремившимся туда, упал на колени знаменосец. Окровавленный, с подбитым глазом, он плакал, как дитя. Оказалось, в бою московиты, изрядно избив его, похитили королевское знамя. Лицо канцлера тут же перекосилось от гнева. Выпучив глаза, он кричал, брызжа слюной:

— Сражения едва начались, а ты..! Королевское знамя! Какой позор! Я вздерну тебя на первом дереве!

Но несчастному знаменосцу не довелось быть повешенным — товарищи поручились за него. Замойский принял деньги, однако заявил, что ежели Его Величество потребует казнить провинившегося, сие придется исполнить. Но Баторий не потребовал казни — было не до того!

— Велите объявить всем, что я заплачу четыреста талеров тому, кто первым сможет поджечь эту проклятую стену, — объявил он на военном совете. — Еще сообщите, что я сверх жалованья буду платить по три талера в день тому, кто будет участвовать в сооружении земляного вала напротив стен.

Мера была необходимой — за эту опасную, тяжелую и грязную работу брались очень немногие. А стену, защищенную землей и дерном, было довольно трудно поджечь, притом что московиты нещадно били из пищалей всех, кто приближался к укреплениям на близкое расстояние.

Утром следующего дня, едва забрезжил серый рассвет, ударили пушки. Бесконечная канонада, казалось, сотрет этот дерзкий город с лица земли, даже показался дым за стеной — видимо, удалось что-то поджечь, но стены по-прежнему стояли, а пожар вскоре утих.

Под сотрясающий округу гром пушек в лагерь Батория вновь явились московские послы. Снова король восседает в шатре под красно-белым стягом Речи Посполитой, в окружении воевод. Переговорам мешает грохот пушечных выстрелов, но польскую сторону, кажется, это не смущает.

— Государь наш просит не проливать понапрасну христианскую кровь и по-прежнему желает с Вашим Величеством быть в любви и дружбе, — говорил Пивов, замолкая, когда оглушительно била пушка. — Государь наш готов отказаться от Полоцка и захваченных Вашим Величеством земель, клянется на веки вечные не начинать из-за них войны и не упоминать в своем титуле.

— Что касается мира, то наш король не виноват в этом кровопролитии, — отвечал за Батория Стефан Збаражский. — А прекратить войну он не может, ибо начата она была за великие несправедливости, причиненные государем вашим Речи Посполитой. Ежели все прочие дела будут улажены, то король не станет отказываться от дружбы с великим князем, за коим папа признает его титулы, а император и прочие христианские правители именуют его братом.

Некоторые из воевод почтительно кивнули, но Баторий восседал недвижным каменным изваянием, даже глаза его, безразлично взиравшие на московитов, пугали мертвенной пустотой.

— Но что касаемо Полоцка… — Збаражский, словно удивляясь, пожал плечами. — Наш король не понимает, почему великий князь уступает ему сей город, ибо Полоцк — собственность Великого княжества Литовского. Его Величество взял его и будет впредь брать все, что когда-либо было отнято из его владений.

Громовым раскатом прозвучали пушечные выстрелы. Збаражский молвил, взглядом старого ленивого пса взирая на мокнущих под дождем послов:

— Так что ежели великий князь хочет жить в мире с королем, то пусть вернет, что должен вернуть, иначе вместе с чужим потеряет свое.

Условие это прозвучало как требование, но Пивов, такой же матерый посол, как Збаражский, вопросил:

— Не означает ли это, что Его Величество прекращает с нами любые переговоры?

— Его Величество дозволяет вам вести переговоры с нами, панами рады. Однако торговаться времени нет, так что ждем справедливых решений.

Послы ушли, удалился и утомленный бесполезными для него переговорами король — как бы там ни было, он не собирался отказываться от своих целей.

Немного позже московские послы вновь встретились с панами рады.

— Дабы ничто не препятствовало нашим переговорам, — склонил лобастую лысую голову Пивов. — Мы просим Его Величество отвести войска от города. Ежели это невозможно, прекратите до завтрашнего дня стрельбу по крепости.

И вновь польские и литовские паны пошли в отказ, грубо торопили московитов выдвигать наконец разумные условия. Пивов вновь напомнил, что государь готов отдать Курляндию и земли герцога Магнуса, на что Збаражский холодно отвечал им:

— Не сбивайте нас с толку. Герцог Курляндский Магнус есть свободный владетель своей земли, хоть и подчинился добровольно Великому княжеству Литовскому.

Позже, после долгих споров и пересудов, паны наконец озвучили условия Батория — он желал заполучить всю Ливонию, Новгород, Псков, Смоленск. И так как Иоанн являлся виновником развернувшейся многолетней бойни, то будет справедливо, ежели он покроет военные расходы Речи Посполитой. И вновь крики, споры под звуки непрекращающейся пушечной канонады. Делили города и крепости, уступали друг другу и наступали вновь, требуя новых и новых уступок.

— Король согласен выдать нам захваченных вами пленных в обмен на крепости Усвят и Велиж? — утирая мокрое от пота чело, вопрошал Пивов.

— Усвят и Велиж и без того в руках Его Величества! — выкрикнул с места престарелый Николай Радзивилл Рыжий.

Уже стемнело, но даже и тогда пушки не замолкали. Переговоры заходили в тупик. Утомленные переговорщики просили короля озвучить свои условия мира. Баторий через посланника ответил им, что готов написать Иоанну письмо, в котором сам озвучит ему свои условия без участия послов. Пивов скорбно взглянул на Сицкого и молвил ему тихо:

— Вот и все. Мы содеяли все, что могли. Завтра нам придется отсюда уехать.

Покидая лагерь, они с ужасом наблюдали пожар, охвативший одну из башен крепости и постепенно перебиравшийся на стену. Оттуда слышались крики, тонувшие в страшном гуле пламени.

— Не спасли мы города, — со слезами на глазах говорил Сицкий. — Они же там погибнут.

— Да хранит их Господь. Понадеемся на милосердие короля. И на милосердие Господа нашего, — ответил Пивов и медленно и размашисто перекрестился.

Но пожар защитникам удалось потушить, и на следующий день осада продолжилась, хоть укрепления города были почти разбиты. Наемники, по выкопанным рвам все ближе подбирающиеся к стенам, дабы поджечь их снова, под мощным обстрелом несут большие потери. Баторию докладывают, что среди них зреет недовольство, они озлобились из-за гибели товарищей и, вероятно, потребуют удвоенной платы.

— Так пусть поторопятся! — с раздражением отвечал король, мучимый желудочными болями и окончательно утерявший терпение.

Защитники Великих Лук, коих с каждым днем становилось все меньше, уже и не надеялись на чудо, не верили, что их спасут.

Поляки обстреливали город с таким неистовством, что сгорели уже едва ли не все строения. Сгорел даже храм. Он стоял теперь страшный, без куполов и колоколов, что рухнувшие с обгоревших перекладин разбитыми лежали на разрушенном церковном крыльце.

Унылые ратники сидели здесь, подле уничтоженного храма, ибо сюда редко залетали вражеские снаряды. Горел небольшой костер, возле коего они грелись, тесно сидя друг возле друга. Едва ли не каждый ранен или обожжен, раны перевязаны грязным окровавленным тряпьем. Особенно выделялся среди прочих седобородый крепкий старец — Никифор Чугун, старшой стрелецкий, имевший власть над всеми ратниками, что состояли в гарнизоне — даже большую власть, чем воеводы, коих меняли здесь каждый год. Этот закаленный в боях вояка помнил казанские походы, молвили, даже ни разу не был ранен в те времена. Ныне он сидел с опаленной бородой и покрытым волдырями обожженным лицом. Но, несмотря на раны, он еще воодушевлял ратников видом своим и был им отцом и наставником. По его указке и были укрыты городские стены дерном и землей. Возможно, благодаря этому город до сих пор не взят поляками…

Похлебав несытного варева, ратники обступили костер, и меж ними завязался тихий неторопливый разговор.

— …гляжу, а он, зараза такая, басурманин какой, несет к стене огниво, — с горящими глазами вещал чернобородый худощавый ратник, уперев руки в колени и подавшись вперед. — Сапоги — вот, по самую мошну!

Трое расхохотались в голос, другие, улыбнувшись, слушали дальше.

— Думаю, как ты, собака, в них ходишь? А идет, как гусь, голову пригнул, уже почти подобрался. Я только прицелился из ручницы, значит, а он, собака, дерн начал обрывать со стены. Что ж ты, холера, делаешь! Я сам руками своими его туда прилеплял! Дай, думаю, стерва, всыплю тебе. Целюсь, значит, высовываюсь, а по мне товарищи его так и начали бить из своих пищалей! Пули цокают в стену рядом со мной, щепки летят, я присел, а сам думаю про того, хрен тебе, а не дерн наш! Перекрестился, выглянул, стрельнул в него, даже не целился. Потом гляжу, в руку ему, видать, попал. Огниво выронил, бежит обратно к своим насыпям, ноги…

Не выдержав, хихикнул, утер слезы:

— Ноги, как утенок, в разные стороны… Скачет, кричит. Мне Микитка сует другую ручницу, заряженную, я снова целюсь, ка-а-ак дал! А он, леший, подпрыгивает да за задницу обеими руками!

Взрыв хохота. Никифор, усмехаясь краем губ, с прищуром глядит на говоруна усталым взглядом.

— Ну добил его, не? — спросили его.

— Не ведаю! — утирая слезы, отвечал ратник. — Оттащили его товарищи. А мне в ответ ухо отстрелили, собаки!

И указал на кровоточащий обрубок вместо левого уха.

— Не кручинься. Не срамное место же тебе отстрелили! — съязвил кто-то, и снова раздался взрыв хохота. Смех понемногу угас, вновь настала тишина, лишь негромко потрескивал тусклый костер.

— Никифор Степаныч, — обратились улыбающиеся молодые ратники к Чугуну с горевшими от любопытства взорами. — Нам баяли, как ты по приказу царя подчистую дом боярина Никиты Захарьина ограбил на Москве! Верно то иль нет?

Никифор покосился на чернобородого с упреком.

— А что я? — угадал мысли старшого стрелец. — Я токмо баял, как собаку эту пристрелил во дворе боярина!

— Да уж, пристрелил! Из двух ручниц разом животину убить не смогли! — съязвил Никифор. — Поведай лучше, как ты в штаны напустил, когда боярин с лестницы спускаться стал да в очи тебе заглянул!

Насмешливый гогот зазвучал со всех сторон. Чернобородый, раскрасневшись, тоже засмеялся и махнул рукой, мол, оставь.

— Чего нам те бояре! Правильно делал государь, что грабил их да смерти подвергал! От них на Руси все беды! — повестил с места седой ратник с повязкой на правом глазу. — Токмо боярам на Москве по-прежнему тепло. А нам, видать, не дождаться помощи, братцы… Помирать придется тута…

— За что помирать? За золу да пепел? Тут и людей-то не осталось, сколь схоронено под сгоревшими развалинами! — подхватил кто-то.

— Верно! Верно!

Никифор молчал, глубоко задумавшись, глядел на костер.

— Нет, братцы, ежели биться не станем, почитай, отдадим врагу Новгородскую дорогу, — продолжал ратник с повязкой.

— Эх, сбежать бы, да некуда… Поляки проклятые город обложили со всех сторон, — вторил ему чернобородый.

Говорили о недавно присланном из Москвы воеводе Иване Воейкове, который, по государеву приказу, возглавил оборону. Среди тех, кто сидел у костра, его не было — он без надобности редко покидал свою избу, пока еще чудом уцелевшую от огня.

— Молоко еще на губах не обсохло, а уже воевода!

— Так он самим государем отправлен…

— А государь, видать, думает, ежели своих воевод в крепостях ставить будет, то поляки от страха сбегут?

— Молвят, бывший кромешник он… В опричнине служил…

Тут прервал молчание сам Никифор, и все тут же замолкли:

— Бросьте унывать, братцы. Нам бы выстоять немного… а там и войне конец.

— Иди ты!

— Откуда знаешь?

— Как конец? — зазвучали наперебой любопытные голоса.

Никифор усмехнулся, пригнулся к костру, с хитрым прищуром оглядывая товарищей:

— Я давно слыхал, что сам царевич Федор должен приехать к королю и говорить с ним о мире!

— Ась? Чего?

— Федор… царевич… Федор! — покатилось по рядам.

— Да уж, на царевича Ивана надеяться не след! Таким же, как государь станет! Точно говорю… А Федор… Федор погибать нам не даст!

— Брехать — не топором махать, брехнул — да и отдохнул! — выпалил, махнув рукой, чернобородый рассказчик.

— Откуда же весть, Никифор?

— Да точно вам говорю! — стукнув кулаком в колено, отвечал Чугун. — Царевич Федор всех спасет и станет царем!

Снова гул голосов — спорят меж собой удивленные ратники.

— Ты гляди, дабы посланник государев, — седобородый стрелец указал кивком в сторону воеводской избы, — тебе за такие разговоры язык не оттяпал.

— Быстрее бы мир, — молвил молодой ратник, еще совсем мальчишка, задумчиво глядя на костер. — Земля впусте стоит. Сеять некому…

Разом все замолчали, задумались.

— А сколько пало? — ответил еще кто-то.

— Много, — кивнул Никифор. — Из товарищей уже и не осталось никого… То чума, то шведы, то татары, то немцы, то литовцы с поляками… Какая уж тут жизнь…

Тоска разом, по-матерински, объяла всех.

— Да чего тут… Поляки ядер не жалеют. Недолго нам осталось, ежели государь подмогу не пришлет. Ай! — махнул рукой Никифор. — Давайте, братцы, споем! Ванька! Больно мне твой голос люб, за душу берет! Спой нам, а?

Долговязый ратник с уродливым шрамом на все лицо, выпрямившись, затянул вдруг тоскливую песню сильным, глубоким голосом:

Э-ох, что ж ты, волюшка моя, во… моя волюшка,

Воля дорогая,

Э-ох, да где же ты, моя во… моя волюшка,

Воля оставалася?

Э-ох, осталася моя во… моя волюшка

На родной сторонке,

Э-ох, во батюшкином зелё… зеленом саде

Воля загуляла,

Э-ох, на матушкином на красном, на красном окне

Воля залежала…

Притихнув, мужики слушали, кто-то тихонько подпевал, кто-то сидел, задумавшись, Никифор, опустив голову, глядел в костер — в глазах его блестели слезы…

Пока мужики дослушивали песню, он, утерев лицо, поднялся со своего места. Некоторые из ратных встали было следом, но Никифор, не прерывая песни, показал им, дабы сидели, и ушел один. Он направлялся к еще одному уцелевшему зданию, обсыпанному со всех сторон землей для защиты от огня. Отодрав дерн, он отворил скрипучую деревянную дверь и заглянул внутрь. В нос тут же ударил едкий и сильный запах серы. Здесь хранились несметные запасы пороха, с коими можно было обороняться целый год, а то и больше.

— Шиш вам, а не порох, — оглядев укрытые тьмой тюки и бочки, процедил сквозь зубы и сплюнул. Ежели и возьмут город клятые ляхи, то точно не с государевым порохом!

Уснуть старому воину так и не довелось. Едва забрезжил ранний рассвет, ударили пушки. А спустя некоторое время черный дым взвился над одной из башен. Защитники вновь на позициях, стоит несмолкаемый треск пищалей и грохот пушек. Но вид вспыхнувшей башни и страшное пламя, что жадно съедало ее, заставляли защитников покидать укрепления, уходить со стен.

Никифор Чугун убедился, что двое ратников почти разрыли насыпь вокруг избы с запасами пороха. Вовремя! Сегодня поляки точно ворвутся в город! Воевода Воейков возник неожиданно, верхом на белом жеребце, в серебряной кольчуге и шлеме, начал кричать на этих двух ратников, указывая плетью на рушившуюся с грохотом башню и пылающую стену.

— Кто приказал? Кто, я спрашиваю?! — визжал он, удерживая кружащегося на месте жеребца. За ним стояли пятеро закованных в брони конных стражников. Никифор пришел на помощь остолбеневшим ратникам, кивком велел уйти.

— Стоять! — взревел Воейков. — Я не отпускал! Что тут творится? Кто приказал уничтожить насыпь? Измена! Измена!

— Я приказал! — задрав бороду, отвечал Никифор, перекрикивая воеводу.

— Посмотри, как полыхает, дурак! Скоро здесь все сгорит! Ты! Я прикажу тебя сковать и отвезти к государю, дабы всыпали тебе там за твое своевольство! Я здесь воевода, я!

— Утихни, ты! — взревел Никифор так, что от силы его голоса обомлела стража воеводы, а лицо Воейкова удивленно вытянулось. — Ратников беру на себя, выстроимся неподалеку, за сгоревшей церковью. Надобно спрятать всех жителей, кто остался. Мы станем их прикрывать! Времени мало! Ну!

Уязвленный Воейков ткнул рукоятью плети ему в грудь:

— Ты за это поплатишься, старый черт. Я послушаю тебя только потому, что ратники тебе подчиняются. Но знай, я с тебя шкуру спущу!

Никифор рассмеялся, поглядев на воеводу, как на наивного мальчика. Жить им осталось недолго, ибо он, старый вояка Никифор Чугун, не собирался сдаваться в плен. Воейков и его стража ускакали на защиту мирных жителей, которые, спасая себя и уцелевшее добро, метались по городу, пытаясь скрыться. Многие из них брали оружие и присоединялись к выстроившимся клином ратникам, коим подоспевший Никифор раздавал последние указания.

Ратники кашляли от дыма, утирали слезящиеся глаза. Никифор говорил спокойно, а за его спиной был ад — рушилась охваченная огнем стена. Пламя, казалось, поднималось до самых небес, почерневших от копоти…

Едва пламя утихло и завалы из сгоревших бревен были разобраны польскими инженерами, в город хлынуло целое море наемников. Озверев после долгой и трудной осады, они растекались по улицам, петляли среди разрушенных и сгоревших домов в поисках наживы. И разом вырвались к бывшей площади, где у развалин храма построились русские ратники.

— Господи, — пронеслось по рядам московлян.

— Прощайте, братцы, — протянул чернобородый весельчак и шумно выдохнул.

— С Богом…

Замерли, изготовились, увидев возрастающую вооруженную толпу, облаченную в чудные легкие доспехи. Воейков, стоявший рядом с Никифором Чугуном в первых рядах, со звоном выхватил саблю. С утробным и страшным криком толпы наемники бросились гурьбой на московитов. Стрельцы дали залп из пищалей, опрокинув первый строй наемников, но второй всей мощью обрушился на них, а следом третий, четвертый, возникла недолгая свалка, и упорная рубка вскоре превратилась в резню. Окружив защитников, наемники остервенело секли и кололи их, страшно обезображивая тела. В считанные секунды весь гарнизон Великих Лук был уничтожен. Покончив с ними, вкусившие крови наемники бросились дальше, врывались в уцелевшие дома, грабили и убивали без разбора всех, кто попадался им на пути, не щадя ни старых, ни молодых. Словно собаки, жеманные европейцы дрались между собой за то немногое, что представляло здесь цену. Над догорающим городом, охваченным плотной пеленой дыма, звучали звуки ружейных и пистолетных выстрелов, страшные крики, детский плач, вой, а через бреши в развалившейся черной стене продолжало входить польское войско.

Баторий, сидя верхом на черном жеребце, наблюдал за падением крепости и уже принимал поздравления от свиты. Внезапно невероятной силы взрыв раздался где-то в центре города, такой, что дрогнула земля и обрушилась часть деревянной стены.

— Черт возьми, узнайте, что там! — с раздражением и волнением проговорил Баторий, унимая испугавшегося коня.

Оказалось, огонь подобрался к пороховой избе, и мощным взрывом убило более двухсот наемников, что находились неподалеку. Исполнился замысел покойного Никифора Чугуна…

Андрей Курбский со своим отрядом в составе основного войска въезжал в уничтоженные Великие Луки. Давно, еще до побега, ему часто приходилось бывать здесь. Теперь он не мог узнать одну из важнейших русских крепостей — тяжелый белый дым укрыл мертвый город, похожий на заброшенное кладбище с виднеющимися в пелене остовами разрушенных домов. Убитые лежали всюду, и кровь, почерневшая от золы и пепла, обильно стекала по холмистым улицам. Наемники сновали всюду, рыскали в поисках наживы, бранились, дрались. Как скоро они превратились в диких собак! Курбский ловил на себе их взгляды, пропитанные ненавистью, и держался как можно ближе к своему отряду.

Князь выехал на площадь, где ранее стоял храм, превратившийся ныне в руины, и где вповалку лежали убитые защитники города, обезображенные до неузнаваемости.

— Господи, — прошептал он, с ужасом глядя на открывшийся пред ним вид. А над городом все звучали выстрелы, громкий гул голосов и крики, ржание коней. Не выдержав, Курбский велел своему отряду разворачиваться и возвращаться в лагерь.

Позже он узнал, что наемники, не найдя добычи в городе и потеряв много людей, подняли бунт, когда канцлер передал им приказ короля — убрать в скором времени трупы и начать восстанавливать укрепления. Николая Радзивилла Рыжего, пытавшегося обуздать их, едва не застрелили. Все могло закончиться весьма плачевно, ежели бы король не согласился дать бунтовщикам предоплату.

Лишь тогда город был очищен от трупов и мусора и на пепелище застучали топоры — польский король решил "воскресить" Великие Луки. Город еще должен был послужить своим новым хозяевам.

Глава 19

Осенью псковский воевода Иван Петрович Шуйский был вызван в Москву — его пригласили на свадьбу государя, где князю по долгу происхождения надлежало быть. Но Иван Петрович понимал, что, вероятно, государь захочет с ним обсудить неизбежные грядущие события — в походе Батория на Псков уже никто не сомневался.

В Пскове князь был лишь вторым воеводой. Первым был его дальний родич — Василий Федорович Скопин-Шуйский, гораздо менее опытный военачальник. Но спорить о своем месте и портить отношения с родичем Иван Петрович не собирался, да и всем, кто служил во Пскове, было ясно, кто в действительности командует гарнизоном. Для ратников Иван Петрович был словно отец родной, приказы которого не обсуждались и выполнялись тотчас.

Дав Скопину-Шуйскому последние наставления, Иван Петрович поспешил в дорогу. Меняя лошадей, почти не совершая остановок, князь скоро добрался до Москвы.

Жизнь в столице шла своим чередом — город строился неустанно, на окраинах все возникали и возникали рубленые избы и терема. Москва полнилась людьми, словно и не сгорала девять лет назад во время татарского нашествия. Город менял понемногу свой облик, но так же гордо возвышалась над кровлями стена Кремля и венчавшие его золотые главы соборов. Оглядывая до боли знакомые виды, князь почувствовал, как соскучился по дому, жене, как устал от бесконечной службы. И хотелось уже сейчас ринуться к дому, обнять супругу, наесться до отвала, растянуться на перине и забыться глубоким долгожданным сном. Но князь торопился во дворец прямо с дороги — не хотел заставлять государя ждать.

Иоанн принял его тотчас, и войдя в палату, где царь и наследник восседали среди советников и свиты, Иван Петрович ужаснулся тому, как постарел и одряхлел государь! Перед ним предстал сидящий на троне старик в золотых одеждах, седобородый, с еще более холодным и мертвенным взглядом глубоко посаженных глаз. А ведь совсем недавно ему исполнилось лишь пятьдесят лет. Князь, не подавая виду, что смертельно устал, поклонился Иоанну и поприветствовал его. Иоанн спросил, легкой ли была дорога.

— Слава Богу. Благодарю, государь, что дозволил быть на торжестве твоем и разделить радость твою.

Иоанн смотрел на него устало и бесстрастно, лицо его было похоже на восковую маску, неживую, страшную. Он кивнул и вопросил:

— Что во Пскове? Достаточно ли провианта и запасов пороха? Люди здоровы?

— Псков хорошо оснащен запасом пороха и провианта, — отвечал Иван Петрович (разговор этот он множество раз прокручивал в голове, пока ехал в Москву).

— Людей достаточно?

— Прибывают и прибывают новые ратные. Большинство приходят из захваченных поляками крепостей.

Фраза эта смутила многих, советники потупили взоры, глаза Иоанн мгновенно почернели, но он продолжал спокойным, ровным голосом:

— А стены? Способны ли они выдержать удары вражеских снарядов и стать прочным щитом для горожан и гарнизона?

— Надеемся, государь! — расправив плечи, продолжал произносить заготовленную речь князь Шуйский. — Надеемся твердо на Бога, на заступницу нашу, Богородицу, на необоримую стену, на всех святых и на твое государево великое имя, что град Псков сможет выстоять против поляков.

На седобородом восковом лице царя появилось слабое подобие улыбки.

— Добро, князь! — Иоанн поднял руку с указующим в сторону князя перстом. — Но ведай, с тебя одного буду спрашивать за всю службу, а не с товарищей твоих и воевод.

Иван Петрович с поклоном принял сказанное государем — отныне на его рамена возлагается главная ответственность за то, что грядет. И князь понял, что отдать Баторию Псков (еще ни разу не побежденному, к слову) равносильно смерти, как для него, так и для всей страны. И от этого усталость Ивана Петровича словно удвоилась, хоть и понимал ранее сам, что, ежели Баторий дойдет до Пскова, именно ему суждено будет противостоять непобедимому королю.

С этим царь отпустил князя, и тот тут же ринулся домой, где ждала жена. Из писем он знал: полгода назад Марья разрешилась от бремени, но младенец не прожил и часа. Уже которого ребенка хоронит Иван Петрович — видать, Богу не угодно пока его потомство. Но он, уже смирившийся со смертью очередного дитяти своего, верит, что еще не поздно, что ему удастся продолжить свой великий род…

Марья вышла встретить в сени, едва успев накинуть на голову черный плат. Он увидел выплаканные красные глаза жены, ее опухшее от слез лицо и ничего не сказал, привлек к себе, и Марья, обнимая его жадно, разрыдалась. Сквозь слезы, задыхаясь, она твердила, что снова не уберегла, не выносила ребенка, что она негодная жена и ей место в монастыре. Рыдая взахлеб на глазах всех дворовых и холопов, уткнувшись в мужнину грудь, она говорила все это неразборчиво, но князь понял и заботливо оглаживал ее по спине. Он любил ее, любил ее крепкое налитое тело, любил черные, как смоль, волосы, сплетенные в толстую косу (ныне спрятанную под платом), ее запах, любил ее покорность и податливость, ее заботу, он смертельно скучал по ее ласкам, и ни за что на свете не позволил бы ей уйти в монастырь.

Наспех отмывшись в бане от дорожной грязи, Иван Петрович сел за богато уставленный стол (ждала Марья, готовилась), жадно ел любимую стряпню, ловил на себе жадный ласкающий взгляд Марьи (кажется, хоть с приездом мужа отступила от нее глубокая печаль) и, едва окончив трапезу, взял жену за руку и настойчиво потащил в горницу, крепко захлопнув дверь. И когда закончилось все, он лежал, окончательно сморенный усталостью. Марья лежала рядом, гладила его плечи, перебирала пальцами черные волосы на его груди.

— Государь в шестой раз женится. Сором какой, без благословения церкви, почитай, не женой она будет, просто же-нищей[42]. Бедная девица… В Москве и не знает никто, только перешептываются. Зачем государь позвал тебя на свою свадьбу? — тихо спрашивала она, продолжая ласково оглаживать мужа.

— Надобно так, — отвечал Иван Петрович, подложив руку под голову и глядя в потолок слипающимися глазами. — Спрашивал меня сегодня про псковские стены…

— Стало быть, верно говорят, что поляки до Пскова дойдут?

Иван Петрович понял, что зря начал этот разговор и напрасно упомянул про Псков — нечего Марье лишний раз сейчас волноваться. Но, на удивление, она не показала тревоги.

— Верно говорят, что Батория этого нельзя победить?

— Любого можно, — возразил князь. — Он же не Господь Бог…

— Все одно, — ответила Марья и подняла на него свои светлые глаза. — Боязно мне за тебя. Но ведаю, что ты сильнее. Сильнее их всех. И ты возможешь…

Князь почувствовал, как теплое сладостное чувство разлилось в груди — никто не мог так поддержать словом, как Марья. И от этого он любил ее еще сильнее.

— Я ведала, что государь тебе поручит оборонять землю нашу. И ведаю, что будет война, и будут битвы, еще более страшные. Хоть я и баба и несведуща в ваших делах… Но весь народ это знает и ждет… Ждет, что ты его защитишь…

— Голуба моя любимая, — проговорил растроганный князь и, крепко обняв жену, привлек ее к себе…

Он проснулся ночью, смутно вспоминая о том, что ему снилось. А снилось жуткое. Ратники без лиц, грязь, бесконечные стяги, огонь, горящие стены (похоже, псковские), а затем все стихло и пропало. Он глядел на стены, и из пробоин, что возникли от ударов ядер, лилась кровь, и он, князь, стоит в пустом городе с оголенной саблей, оглядывается и видит лишь непроглядную пелену. Что-то ведет его дальше, в пустоту, и он не понимает, взят город или нет, одолел ли он поляков. Князь идет, и в тумане возникает терем, куда ему надобно зайти. А в тереме празднество, играет музыка, стол полон угощений, но чует князь, как невесело здесь, за праздничным столом. Оказалось, это свадьба. Во главе стола сидит безликая невеста, а рядом — жуткий старик с лицом, похожим на восковую маску. Гости жрут руками, от скрипучего смеха их холодок бежит по спине. Князь хочет перекреститься, но не может, и старик, поднимаясь с места, тычет в него пальцем, и гремит его голос:

— Тебе за службу твою воздастся по заслугам твоим! Выстоял ли город?

— Не ведаю, — честно ответил князь и уже чуял, как хочет убежать, лишь бы не видеть этот дьявольский пир.

— Не ведает! Не ведает! — в ответ заскрипели голоса, и снова жуткий хохот со всех сторон. Князь пятится спиной к дверям, но старик, тыча в него костлявым пальцем, кричит исступленно:

— Взять его! За измену — взять!

И гости, обернувшись, ринулись к нему. Сотни рук, таких же костлявых, тянулись к лицу князя, к его одеждам, и он, не в силах поднять саблю, кричал:

— Прочь! Прочь! Прочь!

И открыл глаза. Марья спала рядом, отвернувшись к стене. Темно. За окном шелестел дождь, тяжело стуча каплями по мутным окнам.

— Убереги, Господи, — прошептал Иван Петрович. Зажмурившись, князь повернулся к жене и обнял ее. Но выкинуть жуткий сон из головы и уснуть он уже так и не смог. Едва начало светать (погода стояла дождливая, осенняя), постучал в дверь слуга — надобно было собираться на государеву свадьбу…

Свадьбы в царской семье давно перестали сопровождаться всенародными гуляниями, как было в прежние времена. Тогда вся Москва праздновала, и в столицу специально приезжал люд из окрестных городов и деревень, лишь бы вкусить государевых угощений или (если посчастливится) самого Иоанна Васильевича узреть, хоть издали. Это был шестой брак государя (уже второй по счету, не признаваемый церковью), потому не было ни венчания, ни служб, ни веселого перезвона колоколов, ни ликующей толпы, запрудившей площадь.

Лишь в царских палатах собирались самые близкие государю вельможи, коим надлежало занимать определенные свадебные чины. Иван Петрович Шуйский, наряженный в шитый золотыми нитками богатый атласный кафтан, прибыл во дворец в числе первых — ему надлежало находиться при постели государевой. Здесь он увиделся со своими родичами — четырьмя сыновьями покойного Ивана Андреевича Шуйского. Статный красавец Андрей Иванович вместе с молодыми князьями Хилковым и Татевым "стряпали с платьем", то есть помогали обряжать государя на торжество.

Василий Иванович Шуйский, коренастый, с черным юношеским пушком на щеках и подбородке (пожалуй, самый невзрачный и смирный среди братьев), первым попался на глаза Ивану Петровичу, когда тот прибыл на государев двор.

— Горькие вести, — доложил родичу юноша, хлопая близорукими глазами. — У Торопца Баторием разбит князь Хилков. Государь зело гневен! — И поежился, представляя, каково сейчас там его старшему брату.

— Воевода жив? — осведомился Иван Петрович тут же. Ведь скольких уже потеряли на поле боя!

— Жив, спасся с остатками отряда. Но воевода Черемиси-нов, любимец государев, попал в полон…

Иван Петрович перекрестился, вновь подумал о своем вчерашнем назначении, вспомнил свой сон и тут же отогнал эту мысль. Сперва надлежало пережить этот день…

Иоанн тем временем, ни на день не отлучаясь от управления государством (тем более, когда на русских землях враг!), исполнял свой давний замысел. Уже полгода вынашивал он идею попросить влиятельного европейского правителя быть посредником между ним и Баторием в обсуждениях мира, ибо послов к нему слать бесполезно. Верные советники подсказали государю, что упрямого венгра-католика может смирить его духовный глава — папа римский. Ему-то и диктовал Иоанн послание, едва узнав о поражении Хилкова под Торопцом. Царь знал, что папа и император Священной Римской империи Рудольф давно пытаются создать коалицию против Османской империи. Потому он писал:

"Желаем впредь с тобою, папой римским, и с братом нашим, Рудольфом цезарем, быть в единстве против всех басурманских государей".

Далее он писал, как бесчестно с его послами обходится "Стефан Обатур", как послы папские и имперские с ним говорят о мире на христианской земле, в то время как полки Стефана и его союзники татары льют нещадно христианскую кровь и жгут русские города.

"Прикажи, дабы Стефан с басурманскими государями не складывался и кровопролитие христианское не учинял". Взамен Иоанн обещал льготы и беспрепятственный проезд итальянским купцам в Персию через его земли.

— Назавтра вели Истоме Шеврыгину прибыть. Помнится, хвалил ты его, — приказал Иоанн появившемуся на мгновение Щелкалову, когда государя уже облачали в узкий золотистый кафтан — Большой наряд он уже не надевал во время свадебных торжеств, лишенных всеобщего внимания. Поклонившись, дьяк, не оборачиваясь спиной к государю, покинул палату. Андрей Шуйский, одевая царя, искоса наблюдал, как обрюзгший, потучневший старик преображается в великолепном наряде, но в лицо Иоанну старался не глядеть — вперив очи в пол, он старательно застегивал многочисленные золотые пуговицы царского платья, силясь не выдать трясущихся пальцев. Однако государь, кажется, заметил волнение молодого вельможи, но оставил это без внимания, погруженный в свои мысли…

Настал час торжества. Палата, где стоят полные угощений и различных яств столы, сверкает золотом и серебром одеяний, взмывают вверх драгоценные кубки, звучит музыка. Невеста, лица которой почти не видно из-за украшений, сидит набеленная, с выведенными сурьмой бровями, вся в шелках и жемчуге, который сверкает во множестве и в свадебном сарафане, и в высоком головном уборе. Еще совсем юная, как молодое деревце, которое только-только начало расцветать, она сидит рядом с усталым и мрачным стариком, вымученно улыбающимся в ответ на здравницы.

Вымученно улыбаются здесь многие, более всех — государева родня. Царевич Иван, коему выпала роль свадебного тысяцкого, мрачно и недобро глядит на "молодых". Недобро глядит в ее сторону и Ирина Годунова, жена царевича Федора (вместе они в роли посаженных родителей со стороны государя). Сколько лицемерия в услужливых поклонах и улыбках! Кажется, веселы лишь Нагие, многочисленная родня коих сидит за столом, и слабоумный царевич Федор, по-детски искренне испытывающий счастье за своего отца. Василий Шуйский, дружка жениха, и Борис Годунов, дружка невесты, кажется, соревнуются, кто лучше будет справляться со своими обязанностями. Но они веселы, словно старые приятели переговариваются о чем-то, смеются, однако надолго не покидают "молодых". Боярыни, жены ближайших к государю вельмож, сидят за столом невесты, перешептываются, искоса глядят на несчастную Марью, которая изваянием восседает рядом с супругом в высоком кресле ни жива ни мертва.

Иван Петрович, сидя на почетном месте, тоже смотрел на Марью, на эту несчастную девочку, волей старого деспота втянутая в пучину придворных интриг и пересудов. Почти не притрагиваясь к еде, князь бегло всматривается в лица гостей, жующие, смеющиеся, перешептывающиеся, видит, как придворные мечут ненавистные и оценивающие взгляды в сторону Марии. На минуту он вспомнил о поражении князя Хилкова, о взятии Великих Лук и подумал с отвращением, что здесь, в Москве, это мало кого касается, потому так легко и обычно они могут плести интриги, завидовать, беззаботно обсуждать друг друга, перешептываясь. И в голову тут же врезались воспоминания о сне, который видел он минувшей ночью, вспомнилось, как во сне звероподобные гости государевы жрали со стола, словно свиньи, вспомнил их смех, и едва ли не воочию узрел это здесь.

"Так вот кого защищают ратники на окраинах государства? Вот за кого проливают кровь!" — пронеслось в голове, и князь залпом опрокинул в себя небольшой кубок с вином.

Еще кое-что приметил он еще едва ли не сразу, как гости начали рассаживаться за столами. Двор заполонили безродные дворяне, которые нынче на равных служат с потомственными князьями и боярами. Вот сейчас основное число гостей составляли многочисленные родичи Годуновых, Нагих, Вельских. Еще полвека назад о таком и помыслить было нельзя, а теперь! Да, надломил государь боярскую власть, дозволил добиваться высших государственных чинов не только по происхождению, но и благодаря исправной службе. Как один из самых родовитых вельмож Иван Петрович с презрением относился к этому и искренне верил, что с приходом к власти этого мрачного, забитого отцом царевича Ивана что-то на Руси изменится и представится возможность вернуть старые порядки…

Позже князь стоял у постели, ждал, когда приведут молодых. Время тянулось неумолимо долго. Наконец в сопровождении дружек и тысяцкого Иоанн и Мария приблизились к покоям, где все уже было готово для первой брачной ночи — об угощениях, снопах и постели позаботился лично Иван Петрович. Сейчас, наблюдая за тяжелой походкой дряхлого царя и молодой невестой, он с отвращением подумал о том, как старик вскоре овладеет этой молодой плотью. Благо лица он своего не показал, когда приблизился государь — кланяясь, князь опустил голову как можно ниже…

Едва все закончилось, Иван Петрович поспешил домой. Там он переменил платье и без промедления начал собираться в дорогу. Мария, снаряжая мужа, всполошила весь дом, суетливой наседкой носилась по терему, раздавала наказы дворовым девкам и холопам. Обнять Ивана она уже смогла, когда он, облаченный в дорожную сряду, стоял во дворе и был готов садиться в возок. Не ведая, увидит ли мужа вновь (каждую минуту помнила, что ему доверил государь защищать Псков, все думала о проклятом короле Стефане), разрыдалась, уткнувшись лицом Ивану в грудь. Князь торопливо утешал жену, вытирал слезы, просил молиться и ждать. Наконец она замолкла и сама его отстранила.

— Храни тебя Бог, — крепясь, молвила она, глядя мужу в глаза и с достоинством подняв подбородок. Иван Петрович открыл дверцу возка, и она крикнула ему напоследок:

— Понесу я, чувствую. Буду молиться, дабы был отрок. — И почти улыбнулась, силясь не показывать дрожание губ. Князь, замерев, улыбнулся счастливо и хотел было снова броситься к супруге, но она, угадав его намерения, отступила сама и молвила:

— Не надо! Езжай! От долгой разлуки тяжело потом, больно! Езжай!

Когда возок тронулся, Иван Петрович глядел в окошко на свой удаляющийся двор и думал о том, что понял наконец, за кого надобно драться с Баторием. За эти знакомые до боли виды Москвы, которая так же вновь отдалялась, оставаясь позади, за свой дом, с потом и великими силами поставленный им на месте сгоревшего родового терема, за любимую супругу, за их будущего сына. Вот за что! Сжав кулаки, князь вновь подумал о предстоящих неизбежных событиях и мыслями о доме и будущем сыне придавали ему сил…

* * *

Глубокой ночью Анна сквозь чуткий сон матери услыхала, как на их двор с глухим топотом вошел конь. Со смутной тревогой она поднялась с топчана, придерживая руками свой округлый живот (верно, третий сын будет!). Укрыв плечи длинным пуховым покровом, накинув на голову плат, Анна перекрестилась и направилась к сеням. Заглянула в закут за печью — сыновья Матвей и Василий спали в обнимку безмятежным глубоким сном. На печи громко сопела Дарья.

С трепетом Анна отворила дверь и, выглянув, увидела Михайлу, распрягавшего своего коня. Неуверенно окликнув его, Анна осталась стоять за приоткрытой дверью — не могла поверить, что муж посреди ночи сумел оказаться дома. Михайло сурово взглянул на нее и бросил:

— Пожрать дай! Сутки в седле…

Анна не стала будить детей и Дарью, сама начала накрывать на стол. Привычной радости от приезда супруга она не испытывала, и ощущение тревоги никак не покидало ее.

Михайло, весь черный от дорожной пыли, войдя в дом, тут же сел за стол и жадно принялся есть, хватая все подряд. Он не обнял Анну, не взглянул на спящих сыновей — просто молча, по-звериному ел. Анна сидела напротив и с трепетом изучала его лицо, ставшее вмиг словно чужим. О том, почему он оказался дома, вместо того чтобы быть в Невеле, она не решилась спросить.

— Брагу неси, — велел Михайло, не отрываясь от еды.

— Сейчас, — поднялась Анна из-за стола.

— Чего сама? Дашку разбуди!

— Ничего, я сама…

Брагу Михайло пил жадно, как воду. Недобро взглянув на Анну заблестевшими глазами, Михайло молвил глухо:

— Не смей никому в округе молвить, что я тут. Поняла?

И только тогда Анна догадалась, что Михайло просто-напросто сбежал. И она была права — после падения Великих Лук гарнизон Невеля, в коем было всего полторы сотни человек, самовольно покинул крепость, не желая погибать под польскими саблями. Оставив Невель приближающемуся врагу, все разбрелись кто куда, как сбежавшие крысы. И Михайло знал — пока он здесь упивается брагой, Невель уже взят Баторием, занят без боя, брошенный защитниками на произвол судьбы…

За последние годы хозяйство Михайлы достигло такого упадка, что на его возрождение уже не оставалось надежды. Разорение и вымирание Бугрового было лишь делом времени — если война продлится еще год-два. Поборы на военные расходы не уменьшались, выплачивать их было все тяжелее, а государевы воеводы, кажется, окончательно лишились разума, отправляют служилых на верную гибель. Душа Михайлы переисполнялась ненавистью к царю и воеводам, особенно после того, как на глазах его вырезан был весь гарнизон Сокола. Часто вспоминал Михайло и погибшего Фому — за что его верный слуга отдал свою жизнь? За безумного царя и бездарных воевод? Он не понимал, почему, обнищав, Михайло обязан был погибать под польскими саблями, потому решение покинуть Невель, напрочь уйти со службы было отнюдь не внезапным. И Михайло понимал, что ему грозит за это, но уже ничего не боялся — хуже и не могло быть. Потому сейчас он хотел лишь одного — упиться до беспамятства и забыть хоть на мгновение об царившей вокруг безысходности…

— Кто тут, Анна Архиповна? — послышался с печи настороженный шепот Дашки.

— Перестала хозяина своего узнавать? — усмехнулся в полный голос Михайло, откидываясь к стене.

— Тише, дети спят, — попросила Анна.

— Здравствуй, Михаил, — ответила оторопевшая Дашка.

— Чего уставилась? Поди, баню мне истопи, — велел Михайло, опрокидывая в себя очередную чарку. Анна сидела на своем месте совсем серая, будто в воду опущенная. На ее глазах Михайло, упиваясь брагой, превращался в животное.

— Хрен вам, а не служба, — проговорил он, провожая глазами проходившую мимо него Дашку.

— Тебя отпустили? Или ты сам..? — робко спросила Анна.

— Умирать нас там оставили… Великие Луки сдали… И нас сдали… Воеводы, твою мать! — сквозь зубы ругался Михайло и вдруг что есть силы ударил кулаком по столу.

— Матунька! — позвал из-за печи испугавшийся Матвей. Васенька тут же ударился в рев. Анна вскочила к детям, начала успокаивать их, метнув на мужа разъяренный взгляд. Михайло пристально, будто с придиркой, глядел на округлившийся стан жены, на ее оттопыренный живот, на располневшие руки. Хмыкнул, подумав о чем-то своем, взял жбан с брагой со стола и, шатаясь, направился в баню.

Дарья едва не столкнулась с Михайлой на пороге бани и, исподлобья глядя на него с недовольством, молвила:

— Еще не прогрелась, обожди.

Михайло, ухмыляясь, протянул ей брагу:

— Будешь?

— Не пью я эту гадость…

— Зайди! — велел он ей грозно. Дарья повиновалась, робко войдя в баню следом за Михайлой. Он все глядел на нее озорно, дыша в лицо бражным духом. Жбан отставил в сторону.

— А помнишь, как мы..? В былые годы где только ни любились…

— Что было — прошло, — опустив глаза, ответила Дарья.

— Ох, Дашка, — обхватывая рукой ее плечи, прошептал Михайло.

— Отпусти! Анна твоя увидит! — отбиваясь, попросила Дарья, а Михайло уже крепче прижимал ее к себе, лез рукой под подол…

— Отпусти! Закричу! — чуть не плача, молила Дарья.

— Только попробуй! Задушу! — схватив ее за горло, с придыханием, прорычал Михайло, выпучив свои страшные хмельные глаза. Он прижал Дарью спиной к бревенчатой стене и жадно мял ее, спуская с себя порты…

Михайло брал ее со звериной жадностью, терзая нещадно, и Дарья стояла, зажмурившись и закусив губу от омерзения. Когда наконец он вздрогнул и обмяк, Дарья оттолкнула его от себя что есть силы и, на ходу оправляя одежу, бросилась к дверям…

Когда она вошла в дом, Анна сидела в темноте на том же месте. Дарья остолбенела на мгновение, не решаясь вступить в горницу.

— Подойди! — жестко велела Анна. Повинуясь, Дарья робко подступила к ней, теребя в руках уголок лежавшего у нее на плечах покрова. В тусклом свете лампад она разглядела разгневанные глаза Анны, впившиеся ей в лицо, и не успела что-либо сказать, как увесистая пощечина ожгла ей левую щеку.

— Уйди с глаз! — глухо, с ненавистью проговорила Анна…

В дом Михайло так и не зашел — остался спать в бане. А утром, когда Анна пришла за ним, то увидела мужа спящим на полу в лужах рвоты и мочи. Растолкала его, борясь с омерзением, а Михайло, открыв глаза, сказал:

— Еще выпить принеси…

— Хватит тебе! Отпил свое! — ответила Анна с раздражением. Михайло неожиданно вскочил на ноги.

— Я тебе покажу, как перечить мужу! Тебе велено было — принеси! Убью гадину! — взвизгнул он, сжимая свои огромные кулаки.

— Ну, бей! — уставив руки в бока и выпятив свой огромный живот, крикнула Анна, но Михайло, схватив пустой жбан, метнул его в жену, благо, что промахнулся.

— Сука! Змея! Убью! — ревел Михайло, и Анна бросилась прочь из бани, захлопнув за собой дверь. У дома опустилась на скамью — в глазах отчего-то все потемнело, нутро будто огнем ожгло. Отдышалась, подождала, когда боль отступит, но и после не нашла в себе силы встать — спрятав лицо в ладонях, дала волю слезам. Услыхав шаги Дарьи, тут же взяла себя в руки, утерла слезы и велела ей:

— Хозяину своему отнеси еще браги! И прибери там за ним…

А под вечер в ворота постучался староста. Анна не пустила его на двор, говорила с ним через приоткрытые створки ворот.

— Чего это я слыхал, будто ночью приехал кто? — спрашивал староста, стараясь все заглянуть в ворота через голову хозяйки.

— Никто не приехал. Не ведаю! — отвечала она, закрывая створку перед носом старосты. — Не могу в дом пригласить! После зайди! После!

Михайло на третий день сам приполз в дом, едва живой. Его сторонились и дети, и Дарья, Анна старалась обходить стороной. А он спал на топчане за печью (детей Анна забрала к себе), пил травяные отвары, после которых его неудержимо рвало.

Глухая ярость душила Анну все эти дни, она презирала и мужа, коему желала смерти, и Дарью, коей после того случая жизни не давала — то придерется к якобы плохой работе по хозяйству, то накричит просто так, то одернет. С ненавистью даже подумала раз избавиться от плода, но потом, страшась греха, долго молилась у образов…

А на пятый день во двор вступил грузный дьяк в сопровождении трех вооруженных стрельцов. Позади них, прижимая к груди шапку, семенил староста. Появившуюся у них на пути Дашку один из стрельцов оттолкнул прочь.

— Помогите! — закричала она.

— Заткнись, дура, — бросил ей презрительно другой стрелец, — хозяина позови!

Анна появилась тут же, испуганно с высоты крыльца оглядела непрошеных гостей.

— Именем государя велено схватить служилого Мишку Васильева, — объявил ей толстопузый дьяк тоненьким голоском.

— Как схватить? За что? — оторопела Анна.

— Матунька, кто там? — выглянул из-за ее спины светлоголовый Матвей. Но стрельцы уже взошли на крыльцо, отстранили Анну и проникли в дом.

— За измену! За измену велено, голубушка, — молвил ей в спину дьяк. Староста, пряча глаза, выбежал прочь за ворота. Только теперь стало понятно, что это не простой дьяк, а пристав, посланный дорогобужским воеводой. А староста, видно, был в Дорогобуже, где и доложил о тайном прибытии Михайлы домой.

В доме уже что-то гремело, и вскоре два стрельца под руки влачили Михайлу во двор, скинули его с крыльца. У Анны душа в пятки ушла. Ненависть к мужу улетучилась, осталось чувство сродни материнскому — отбить, защитить!

Михайло кричал, пихался, его швырнули животом на землю, а стрельцы разорвали на нем сорочку, обнажив спину. Один отдал товарищу свой бердыш и вынул из-за пояса ногайку.

— Не надо! — крикнула Анна. Матвей застыл на крыльце, открыв рот, Дарья куда-то успела спрятаться.

— Из-за вас, вояк, государь теряет город за городом! — кричал на весь двор пристав. — Ничего! Мы вас научим воевать! Бей!

Свистнула ногайка, и кроваво-красная полоса протянулась поперек всей спины Михайлы. Он ревел, бился, но его держали два стрельца, наступив сапогами на разведенные руки. Второй удар — и из нового рубца выступила кровь. А за воротами уже виднелись головы крестьян, наблюдавших, как секут их господина.

— Бражничал тут, аспид, пока Невель враг занимал! — визжал от ярости пристав. — Секи его! Секи!

После третьего удара в стороны брызнула кровь, и Анна в забытьи с криком бросилась к нему, легла на мужа, прикрыв собой, и воздела руку.

— Прошу! Оставьте! Оставьте! — молила она, заглядывая в бородатые лица стрельцов, слезы катились у нее из глаз.

— Матунька! Матунька! — кричал Матвей с крыльца, но появившаяся из-за дома Дарья схватила его и увела в дом. Разгоряченный стрелец занес над ней ногайку, но пристав крикнул во все горло:

— Хватит! Ты сдурел? Не видишь, баба брюхатая? Пустая твоя башка…

Стрельцы отпустили Михайлу, но один все же успел пнуть его сапогом в левую скулу.

— Приказано тебе сегодня же явиться к воеводе в Дорогобуж во всеоружии, — молвил пристав. — Не явишься — вздернем тебя на твоих же воротах…

Михайло всхлипывал и трясся, сидя на земле и обхватив плечи опухшими руками, Анна, обливаясь слезами, все обнимала его, целовала обросшее неопрятной бородой лицо, бормоча:

— Ладо мой, Господи… Господи…

Михайло лежал на земле, вздрагивая от пережитого ужаса. Казалось, он ощущал на своей шее властную, крепкую длань государя, что наотмашь избила его, бросила на землю и погрозила пальцем, мол, нет тут твоей власти, власть едина и всевидяща. Никто и ничто от нее не уйдет. И все воздастся по заслугам… Когда Анна начала гладить его по иссеченной спине, он едва не взвыл, решив, что его вновь начали сечь.

— Прости меня, — взглянув на жену жалобно, произнес Михайло и, уткнувшись ей в плечо, затрясся в глухих рыданиях.

— Что ты, любимый… Что ты… Живой… Живой, — все приговаривала Анна, улыбаясь сквозь слезы и оглаживая волосы стонущего у нее на плече мужа.

Вечером, едва приведя себя в должный вид, собравшись, Михайло собирался в путь. Обнял и расцеловал сыновей, глянул мельком на Дарью, что тут же отвернулась от него с презрением. С Анной прощание было неловким, вина Михайлы все еще пока непреодолимой преградой стояла меж ними.

— Береги себя, — подняв подбородок, произнесла Анна и, поджав губы, опустила взор. Михайло с улыбкой огладил ее округлый живот и проговорил:

— Прощай! Ежели что…

И осекся. Развернулся тут же и зашагал прочь. С крыльца Анна наблюдала за тем, как Михайло, уводя за собой коня, уходит в раскрытые ворота и растворяется в ночи. И не ведала, увидятся ли они вновь. Ведь убежать снова он себе уже не позволит…

Утром следующего дня по приказу дорогобужского воеводы Михайло был отправлен в Псков, куда в ожидании нового похода Батория стягивалась вся ратная сила. И там ему надлежало либо отстоять город до последней капли крови, либо погибнуть…

Глава 20

Морось. Рощи и леса стоят желто-красные, грязные, жухлые. Литовский воевода Филон Кмита с лицом сытой рыси осматривает раскинувшиеся перед ним просторы. Брошенные домики деревушки с забитыми дверями и ставнями (жители наверняка сбежали, узнав о приближении литовского войска) сиротливо жмутся к реке.

Выступив из Орши, Кмита со своим девятитысячным отрядом вторгся в Смоленскую землю, кою намеревался подвергнуть полнейшему разорению, и, награбив вдосталь, двинуться к Великим Лукам, где его ожидал сам король.

Жадный Кмита, уже провозгласивший себя "смоленским воеводой", давно бы осадил Смоленск, но решил обойти город с севера, дабы набрать больше полона и заодно узреть, нет ли поблизости скоплений московских войск, которые смогли бы ударить по занятым только что королем Великим Лукам. Но, как докладывали Кмите передовые отряды, далеко окрест не видать противника, стало быть, царь собрал все силы в центре государства, как и предполагал Баторий. Кмита незамедлительно доложил об этом королю в письме и двинулся дальше…

Войско литовского воеводы Филона Кмиты уже далеко прошел в глубь Смоленской земли, словно раскаленный нож в добротный кусок масла — на всем пути он разбил лишь один малочисленный отряд московитов, и более он не встретил никакого сопротивления. Там, где разъезжают его всадники, горят деревни, слышится вой захваченных в полон баб, плач ребятишек, разлучаемых с матерями, рев угоняемого скота.

И Дорогобуж стоял у него на пути…

О приближении литовского войска в Бугровом узнали в последнее мгновение — бежать надобно было либо сейчас, либо никогда.

Выслушав эту страшную весть от прибежавшего старосты, Анна молча захлопнула перед его лицом дверь (не простила, что сдал он Михайлу приставам!) и мрачно оглядела светлицу. Добро уже не спасти — надо было спасать хотя бы детей. Матвей и Васенька испуганно выглядывали из-за печи.

— Собери детей, — велела Анна Дарье, сама же бросилась собирать серебро, сама, не помня себя, зарыла его в землю подле дома.

— Скорее, Анна Архиповна! Не уйдем ведь! — молила Дарья, успевшая уже собрать в дорогу детей. У Анны после того, как поработала лопатой, кончились все силы, закружилась голова, лицо все в поту. Она понимала, что уйти не сможет.

— Возьми Матвея и Васю, — молвила она, с мольбой взглянув на Дарью, — спаси их, возьми с собой. Мне не уйти…

Дарья глядела ошарашенно на хозяйку, обдумывая, видать, ее слова, затем продолжила свои торопливые сборы.

За окном кричал люд, ревел скот, скрипели телеги — селяне покидали деревню, оставляли дома, схоронив добро. Как могли помогали друг другу. Надобно было только успеть в Дорогобуж, за спасительные каменные стены…

Немного позже, когда Анна пришла в себя, она окликнула Дарью и не услышала ответа. В сенях испуганными цыплятами, тесно прижавшись друг к другу, сидели притихшие Матвей и Васенька. Дарьи нигде не было. И Анна поняла — девка сбежала сама, не желая обременять себя господскими детьми. Нахлынувшая было ярость тут же ушла — не время!

Бросилась в хлев, вывела коня, торопилась запрягать его в телегу, в кою закинула детей. Руки тряслись, в голове путались мысли — неужто никто не спасет? Был бы Михайло… Уж он бы помог, уж он бы защитил… Вспомнились родители — уж и они не дали бы в обиду! Господи!

Стало совсем тихо. Надвигающиеся сумерки пугали страшной неизбежностью.

— Скачут! Скачут! — слышались всполошные крики, и Анна поняла, что уже точно не уйдет. Схватила снова сыновей, в хлеву засыпала сеном, заперла двери и побежала в дом. Может, обнесет Господь!

Уняв дрожь и слезы, Анна, повязав плат, села за стол, на мужнее место, под иконами. Стала ждать. Уложенные на столешнице руки била крупная дрожь. А снаружи уже слышны ржание и топот коней, крики мужиков на литовском наречии…

Три крепких литвина в овчинных тулупах и с оголенными саблями вступили в горницу, оторопев поначалу от смирно сидящей за столом бабы. И только сделали они к ней шаг, Анна, упершись руками о стол, поднялась во весь рост, показывая незваным гостям свой большой живот. В глазах ее, моливших о пощаде, стояли слезы. Один из ратных схватил ее за шею и швырнул из-за стола. Анна упала животом на пол, и внутри будто разом все перевернулось, глаза вмиг застлала черная пелена.

— Оставь! — по-русски сказал один литвин с пышными седоватыми усами. — Хату осмотрите!

А сам, взяв Анну за руку, поднял, и она шла за ним, едва волоча ноги. А снаружи литовские всадники уже всюду разъезжали по деревне, влачили за собой скот и захваченных людей. Кое-где показались огненные всполохи, дым стелился над Бугровым — жгли хаты. А из терема тащили иконы, ткани, ларцы…

Из хлева один литвин за руки тащил ревущих от страха Матвея и Васеньку.

— Матвеюшка! — позабыв о боли, закричала Анна и бросилась было к ним, вырвавшись из цепкой хватки усатого литвина, но появившийся у нее на пути ратник грубо отпихнул ее назад. Васенька ревел навзрыд, Матвей силился укусить обидчика за руку, пинал его ножками.

— Это дети мои! Дети! Мои! — задыхаясь, кричала Анна, выпучив безумные глаза на остановившего ее ратника, но он наотмашь ударил ее по лицу так, что она опрокинулась навзничь. Литвин, тащивший детей, плюнул и швырнул их к матери. Матвей и Василий с ревом кинулись к тяжело поднимающейся с земли Анне.

— Детки мои, маленькие. Вы со мной, все хорошо… Хорошо… — причитала Анна, прижимая сыновей к себе.

— Матунька, у тебя кровь! — жалобно, с испугом в глазах проговорил Матвей.

— Ничего, — улыбнулась Анна окровавленным ртом, — мне не больно. Не больно. Это пройдет…

Их погнали к остальным пленным, коих литвины сбивали в кучу. Мужики, бабы и дети, как испуганный скот, под ударами плетей брели туда, куда им укажут. Анна увидела, как староста пытался что-то объяснить одному конному ратному, держа его руками за сапог. Ратник, нахлобучив меховой треух на глаза, молча слушал, затем вынув саблю, рубанул вкось, и староста, рассеченный поперек надвое, повалился в грязь. Анна с ужасом отвернулась и прикрыла глаза сыновьям.

Вокруг слышны крики, стоны, плач, визжание лошадей. Огонь уже повсюду. Горел и терем Михайлы. Анна увидела лишь, как из лопнувших окон кровожадными змеями лезли языки пламени, и густой дым окутывал крышу. Анна закрыла глаза, не в силах глядеть на то, как погибал ее дом…

Затемно пленных вывели в поле за деревней, над коим всю ночь стояло страшное красное зарево — Бугровое, выжженное до основания, перестало существовать. Пленных тут была тьма — изможденные люди сидели или лежали на голой земле, кто-то хворал, натужно кашляя, кто-то разводил огонь. Видать, гнали их издали. В большом числе вокруг лагеря пленных разъезжала конная литовская стража.

И здесь, обессиленная, Анна рухнула на землю, ибо ее нутро разрывало от страшной боли. Она понимала, что сейчас родит. Матвей и Васенька сидели подле нее, трясясь от холода и с ужасом наблюдая страдания матери.

— А-а-а-а! — вдруг не выдержала Анна и, закусив губу, засучила ногами. Две какие-то бабы ринулись к ней, начали что-то приговаривать и хлопотать над нею. Стражники-литвины безучастно наблюдали за этим издали, хотя им надлежало следить, дабы пленные не слишком приближались друг к другу.

Анна, погруженная в пучину боли, толком и не помнила, как исторгла из себя синий комочек в кровавой слизи, как одна баба умело перерезала и перевязала ей пуповину, оторвав кусок ткани от своей одежи.

— Мертвый, глянь-ка, — молвила вторая.

— Мертвый, — подтвердила баба, вытирая окровавленные руки о сухую траву.

— Милая, все кончилось, — услышала Анна, — не доносила. Хорошо, выкинула его. А то бы и тебя погубил…

— Отдайте, — молила она бледными запекшимися губами, — отдайте…

Но труп ребенка уже унесли, и один литвин по-русски крикнул хлопотавшим возле роженицы бабам:

— Отошли! А то всех тут порубаем! Прочь!

— Отдайте! — скулила Анна, корчась на земле. Жить ей более не хотелось. Совсем.

…Победоносная рать Филона Кмиты двигалась дальше, к концу следующего дня разорив все в окрестностях Дорогобужа. Воевода, оставив позади многочисленных пленников, со всем войском ринулся дальше.

Хаты очередной захваченной деревни уже догорали, исходя густым черным дымом. Здесь Кмита оставил весь пушечный наряд и с литовскими всадниками отправился далее, разведать округу. После надобно было приказать, дабы пленников вели к Орше, в Литовскую землю. Воеводе страшно было представить, насколько он обогатится после столь удачного похода. Но он и не думал сейчас об этом. Нужно идти дальше, громить, убивать, жечь, дабы камня на камне не осталось вокруг Смоленска!

Скоро смеркалось, и Кмита велел разбить лагерь тут же, неподалеку от деревушки Настасьино, как называли ее местные жители. Деревня была брошена и, конечно, завтра будет уничтожена.

Литовский воевода проверил еще раз сторожу, убедился, что лагерь хорошо защищен, и, уставший, полез в свой шатер.

Там он с наслаждением улегся на солому, укрытую попоной. Перед тем как узнать, думал о дальнейших действиях. Завтра же надобно идти к Смоленску и осадить его. Если ему удастся в одиночку захватить этот город, какая милость его ждет от короля? Не меньшая, чем право называться воеводой смоленским. От этой мысли Кмита расплылся в улыбке. Полшага оставалось до великой победы, пожалуй, главной победы его жизни. В силу московитов уже не верил никто, оставалось лишь урвать у слабого все, что можно и необходимо урвать, и он, Филон Кмита-Чернобыльский, поступит именно так!

Казалось, он только начал погружаться в сонную негу, когда в шатер влетел один из слуг и начал кричать что-то нечленораздельное, указывая в сторону лагеря. В долю секунды литовский воевода, схватив саблю и натянув сапоги, вылетел из шатра и сразу понял, что времени строиться и отбиваться нет — его воины, рассыпавшись по лагерю, гибли в большом числе, а враги, одетые в простые зипуны, даже не в панцири, все появлялись и появлялись из тьмы.

Чудом Кмита выбрался из окружения и с остатками своего отряда возвращался к лагерю, в котором оставил остальное войско и пушечный наряд. Лил дождь, холод пробирался за ворот мокрой одежды, тьма была непроглядной, и земля Смоленская, коей в своих мыслях уже владел Кмита, казалась теперь чужой и страшной, порождающей, словно ниоткуда, своих непобедимых и бесстрашных стражей.

На запаленных конях отряд Кмиты прибыл в свой лагерь, где он приказал бросить весь обоз с награбленным, пленных и срочно отступать в литовские земли. Ратникам поначалу казалось, что их воевода сошел с ума, но прибывшие с Кмитой товарищи их, чудом уцелевшие в резне, заставили всех поверить в необходимость отступления. Еще не представляя, как разворачивать полк, как искать пути в непроглядной тьме в незнакомой местности, литовское войско начало отползать. Однако уйти далеко им не удалось.

Сразу с нескольких флангов их прижали и смяли. Войско без команды развернулось, дабы отбиться, но тщетно — драться было уже некому.

Литовский всадник на мгновение остановил коня, подняв его на дыбы, когда увидел несущуюся на него тень, удобнее взял в руки саблю, но неведомая сила вдруг завалила его скакуна в грязь, и он, придавленный конем и тяжестью своего панциря, не сумел встать. Конь бился и хрипел, видать, насмерть сраженный пулей. Литвин потянулся за лежащей рядом саблей, кою выронил при падении, но чья-то нога в покрытом грязью сапоге наступила ему на руку. Поднял глаза — над ним в тени стоял бородатый старик, и даже в темноте, что наполовину скрывала его лицо, литвин разглядел взгляд старика, холодный и безжалостный. Успеть достать из-за пояса кинжал и всадить ему в ногу — вот что тут же подумал воинственный литвин, и дернулся было, но Архип оказался проворнее и с хрустом всадил нож ему в глаз по самую рукоять…

Отряд смоленского воеводы Ивана Михайловича Бутурлина во весь опор преследовал противника, нещадно громя всех, кто попадался ему на пути. В полон не брали, убивали на месте. Войско Кмиты было разгромлено напрочь. Весь захваченный полон, обоз с награбленным и пушечный наряд были ими утеряны, немногие ратники смогли уцелеть и сбежать в литовские земли. Сам Кмита, по словам летописца, "еле пеш в лес утек", по преданию, потеряв при отступлении сапоги…

Лагерь пленных, где находилась Анна с детьми, был освобожден ранним утром. Не сразу все поняли, почему литовская стража устремилась прочь, хотя иные изготовились к отражению атаки…

Русские всадники наступали в два строя, обхватывая лагерь в кольцо. И несчастный люд, еще не осознавая своего спасения, бросился врассыпную — кто куда, лишь бы успеть сбежать. Где-то слышались одиночные выстрелы, крики — добивали литовскую стражу.

Анна, еще слабая после родов, влачила за собой детей, не зная, куда идти, куда податься, где найти убежище. Быть может, попросить помощи у тех русских ратников, что стоят поодаль…

И вот один, скинув шапку, ринулся Анне навстречу. Она замедлила шаг, пригляделась…

— Батюшка! — прошептала она, не веря своим глазам. — Батюшка…

Архип стоял перед ней в распахнутом зипуне, с саблей у пояса, и она бросилась ему на грудь, затем, зарыдав, упала перед ним на колени и обхватила его ноги. Матвей и Васенька во все глаза, изучая, глядели на не знакомого им дедушку, грозного, могучего и седого, на маму, что плакала у его ног…

— Все кончилось, донюшка, — проговорил до боли знакомый голос над ее головой, и Анна поняла, что, наконец, в безопасности. Теперь ей ничего не страшно…

Это была первая за долгое время победа московитян над противником, столь необходимая среди вездесущей безысходности и череды тяжелых поражений…

* * *

В конце октября 1580 года шведское войско осадило русскую северную крепость Корелу и спустя десять дней захватило ее, едва не уничтожив пушечными ядрами. Так Иоанн потерял огромную Корельскую волость, кою после столетий упорной борьбы по праву заполучила Новгородская республика еще три века назад…

Весть эта в крепость Падис[43] пришла довольно скоро, и престарелый воевода Даниил Чихачев срочно созвал военный совет. Ни у кого не было сомнений, что ежели шведы отхватили Карелию, то теперь возьмутся и за Эстляндию. Ревель хоть и не был захвачен русскими, шведское командование не решалось ослаблять гарнизон Ревеля, но теперь, когда с Карелии к врагам двинется подмога, наверняка русских начнут выбивать из Эстляндии. Постановили — привести крепость в полную боевую готовность. И многие заметили, как мигом помолодел старик Чихачев, как разом с него спала одолевавшая воеводу дряхлость, как в глазах его вновь воспылали озорные искры от предстоящих подвигов ратных.

Ночью старик, поднявшись через боевой ход на стену, осматривает укрепления, задумчиво глядит в пугающую холодную тьму, что мрачной бездной раскинулось за стенами крепости. Сухой старческой рукой он дотронулся до холодного камня высокого зубца, улыбнулся. Как родное дитя, Чихачев "выхаживал" разрушенную после захвата русскими крепость в 1576 году. Помнил, как в первый день, когда назначили его здесь воеводой, обведя опытным взором полуразрушенные каменные стены, развалившиеся башни, дал наказ младшим воеводам своим:

— Снарядите ратников да поезжайте по разные стороны! В округе полным-полно разрушенных монастырей каменных! Кладку разбирайте, везите сюда. Так и восстановим нашу крепость.

И вскоре потянулись в Падис груженные ломаным камнем возы, и так укреплялись наспех стены, заново возводились банши, и Чихачев сам помогал делать кладку, раздавал приказы, наблюдал, как со звоном долбили мерзлую землю, копая рвы. Сам копать не брался — силы не те. За четыре года смог восстановить твердыню, радовался, что отныне даже пушками строенные им стены не разбить, уж до прихода подмоги всяко выстоять можно!

Но теперь, когда слышно о падениях одной русской крепости за другой, надежда на любую помощь крайне мала. Гарнизон Падиса слишком малочисленный, а под началом уже легендарного шведского полководца Понтуса Делагарди, стоявшего во главе шведского войска, находились тысячи воинов.

Страшные вести приходят из Ливонии. Молвят, видели люди кровавую хвостатую звезду в небе, что предвещала беду, разорение и мор, и что чума вскоре выкосила всю Ливонию, где все города и деревни завалены мертвецами, и теперь "черная смерть" движется в Эстляндию. Отсюда еще одна беда — из-за чумы и значительной утраты крепостей уцелевшие русские твердыни в Эстляндии и Ливонии, отрезанные от нынешних границ России, перестали снабжаться съестными припасами. Чихачев вспоминал осмотренные им полупустые амбары и понимал, что ежели шведы возьмут в осаду крепость, то припасов хватит не больше, чем на месяц. А ведь здесь оставались еще мирные жители, коих также надлежало кормить! Необходимо урезать норму корма, но близится зима, и недоедание станет смерти подобно. Глядя со стены в пугающую черную пустоту, старый воевода, кутаясь в полушубок, поежился от пронизывающего холода и страшной неизвестности грядущего.

Старый воевода не ошибся — к концу октября один из шведских полков, посланных Делагарди, подступил к Пади-су. Здесь он был усилен выступившими из Ревеля шведскими и немецкими ландскнехтами. Колючий снег мел косо и густо, и за белой пеленой уже слышались командные крики шведов и гул разбредшегося по округе многолюдного войска.

Чихачев в облепленном снегом тулупе вышел к выстроившемуся гарнизону и, вглядываясь в лица ратников, кои с замиранием сердца взирали на любимого своего воеводу, молвил:

— Братцы! Дети мои! Настал и наш черед постоять за землю нашу! На моем веку шведов не раз били, отчего и теперь не побьем?

Лишь сотня воинов стояли перед ним, и больше половины — молодые мальчишки, пришедшие на смену сгинувшим в бесчисленных боях опытным ратникам. Многим из них ни разу не довелось участвовать в сражениях, и Чихачев видел, как с запавшими лицами, опустив головы, трясутся они в строю. И он, расхаживая, оправлял заснеженную бороду и говорил:

— Припасов у нас мало, сыны мои, хоть мужественно и безропотно приняли решение мое урезать вам корм, его надолго не хватит! Подмога к нам не придет, погнали ляхи наших далече отсюда! — Он указал одетой в рукавицу рукой куда-то в сторону. — Ведаем, что от шведов добра нам не ждать и отходить нам некуда! Так, быть может, покоримся воле Божьей и сделаем то, что должно?

Обернувшись и подняв голову, он поглядел на громаду строенных им стен, грозно возвышающихся на фоне снежной пелены.

— Содеял я все, что в силах моих, дабы защитить вас, дети мои! — сказал он, обращаясь не то к гарнизону, не то к крепостным укреплениям. Голос его осекся, в глазах показались слезы, он обернулся к ратникам своим и, сняв рукавицу, сжал все еще крепкий кулак и, воздев его, произнес:

— Стоять нам здесь насмерть! Так, покажем, быть может, тем, кто от ляхов бежит, как на Руси за Родину умирают?

Ратники, обнажив оружие, закричали громкое "стоять будем!", поддерживая своего воеводу. Иные падали пред ним на колени и кланялись. Утирая слезы, Чихачев с гордостью поглядел на своих ратников и кивнул:

— Быть посему!

Позже шведы отправили переговорщика, который верхом подъехал к закрытым воротам крепости и выстроившимся на стене ратникам принялся объяснять на ломанном русском языке, что сопротивление бесполезно, сюда идет еще более крупное войско и лучше сразу сдаться на милость победителя.

— Глянь-ка, ребята, нос какой отрастил, — хохотали на стене русские, глядя на яркое красное платье посланца.

— А голосистый какой! Карлуха!

— Ну-ну! Не разобрать ни черта, чего он там лопочет!

— А он по-нашему молвит, иль как, братцы?

— Да никак! Надоел! — окончил шутливые разговоры сослуживцев немолодой рослый стрелец, вскинул пищаль, прицелился. Грянул выстрел, выкрики шведского переговорщика смолкли. Ратники ринулись к краю стены, высунулись поглядеть — тело в цветастом платье лежало в снегу, заливая его кровью, а в сторону шведского лагеря, бросив убитого хозяина, с истошным ржанием неслась испуганная лошадь.

Вскоре ударили с грохотом шведские пушки, содрогнулись стены, но ядра не причиняли особого вреда — знатно воевода Чихачев подготовил свою твердыню. Когда пушечная канонада прекратилась, он сам поднялся на стены, поглядеть на повреждения от ядер, коих толком не наблюдалось за исключением нескольких вмятин и сколотых зубцов. Радостно похлопал он по каменной кладке, словно хвалил послушное дитя и, глянув в сторону чернеющего вдали шведского лагеря, погрозил кулаком.

Не решаясь взять неприступную крепость, шведские военачальники Дидерик Анрец и Аренд Ассериен приказали обложить ее, дабы взять измором. Знали о слабом снабжении русских крепостей в опустошенной болезнями и войной Эстляндии!

С наступлением ноября, завывая, с моря непрерывно дули пронизывающие холодные ветра. Чем дольше находилось шведское войско в заметаемом колючим снегом лагере, тем ожесточеннее и чаще происходили обстрелы крепости. Уже сбиты были едва ли не все башни, уже во многих местах расползлись широкие трещины в стенах.

Тогда же в шведском стане появлялись первые перебежчики — устрашенные мирные жители сбегали из крепости к противнику и просили одного — хлеба.

— Амбары пусты, защитники страшно изнурены, нигде нет ни крошки, — докладывали перебежчики и получали за сии драгоценные сведения по миске густого горячего варева.

В середине ноября шведы бросились на штурм — под грохот барабанов, увязая в глубоком снегу, они двинулись к стенам, таща лестницы. Едва они приблизились, грянула целая череда пищальных выстрелов, и шведы, падая один за другим, теряли строй, расползались, но продолжали идти. Еще несколько залпов окончательно разметали толпу наступающих, и воины, уже не слушая командиров, падая в снег, ползли в ужасе назад, побросав лестницы. Атака захлебнулась, и наблюдавший за сражением Дидерик Анрец велел протрубить отступление.

Более ста человек потеряли шведы в попытке взять Падис приступом. Из переполненного лазарета слышны громкие стоны и крики десятков раненых. Озлобленные и уставшие, шведы продолжили осаду…

Отражение последнего приступа старик Чихачев еще смог возглавить, но после того, истощенный голодом, слег в своей воеводской избе. Усохший, одряхлевший, изможденный цингой и голодом, он в полузабытьи лежал под овчиной. Глаза старика закрыты, но его слух улавливает раскатистый гром пушек, от ударов снарядов по уже изрядно потрепанным укреплениям дрожали стены избы, на столе, подрагивая, звенела глиняная утварь. Завтра надобно найти силы, дабы вновь возглавлять гарнизон, командовать, ободрять, приказывать. Но сил с каждым днем было все меньше.

Все изначально пошло не по плану. В первые же дни осады в крепости начались пожары, и амбар со всеми продовольствиями, которые Чихачев планировал растянуть на полтора месяца осады, сгорел. Погиб весь хлеб, весь! До сих пор от этой мысли было больно. И сейчас его воспаленный от изнурения и голода ум все больше подозревал, что амбар подожгли местные жители, которые хотят предаться шведам. Но, видимо осознав, что даже при отсутствии продовольствия русские не сдадут крепости, они, подобно крысам, начали перебегать в шведский лагерь, соорудив тайные ходы. Несколько таких ходов были найдены ратниками и уничтожены. Перебежчикам грозила смертная казнь, ибо Чихачев не отделял их от тех, кто, желая сдать крепость врагу, уничтожил хлеб и тем самым обрекал всех (и себя самих!) на страшную, голодную смерть…

В первый же день после того, как уничтожены были припасы, Чихачев приказал забивать лошадей, дабы суметь всех прокормить. За неделю несколько сотен человек съели всех коней, что находились в крепости, не оставив ни шкур, ни внутренностей. Коней убивали и свежевали прямо на улицах, и делали это непрерывно, за исключением начала обстрелов — тогда все неслись в укрытия, а туши коней оставались лежать на окровавленных улицах, заметаемых снегом. Чадили костры, ратники кормили себя и мирных жителей, коих изрядно набилось из опустошенных мором окрестных деревень. Чихачев наблюдал за этой жуткой сценой истребления лошадей. Кровавая грязь чавкала под сапогами, тяжелый запах убоины стоял над крепостью. Истерзанные и еще не освежеванные туши лежали всюду, залитые кровью ратники возились возле них, любопытные детишки оравами собирались глазеть на лошадиные внутренности, пока кто-нибудь из ратных не прогонял их с плетью в руке…

В декабре Чихачев слег и уже не вставал. Неизвестно, кто управляет крепостью сейчас, но для него, ослабшего и думающего только о еде, это не имело никакого значения…

…После лошадей принялись за немногочисленных собак и кошек, живущих в крепости. Их отлавливали уже отдельно мирные жители и ратники — людей нечем больше было кормить. И вскоре во всей крепости нельзя было найти ни одну собаку или кошку.

Чихачев вспоминал, как священнослужители, тесно обступив котел, вгрызались в вареные куски собачатины. Они съели ее так быстро, что, когда воевода подошел к ним, котел был уже пуст…

Сейчас, когда он, полумертвый, вспоминал об этом, ему становилось тошно. Господи, дай сил! А как забыть испеченный из толченых сена и соломы хлеб, который невозможно было проглотить? Этот хлеб — последнее, что ел старик, и это было, кажется, неделю назад.

Тогда же, неделю назад, к нему прибежала крестьянка-эстка, кою упорно не хотел пускать верный слуга и страж воевода. Растрепанный, едва живой, Чихачев принял ее, найдя в себе силы лишь сесть на край своей невысокой полати и свесить ноги. Женщина бросилась на колени, билась и выла, рвала на голове седые волосы. Отупевшим взглядом Чихачев глядел на нее, уже не пытаясь разобрать, что она хочет сказать. Слуга как мог переводил, склонившись над ухом старика. Оказалось, ее сын погиб при последнем обстреле — осколок ядра ранил мальчишку, и он вскоре умер на руках матери. У голодной женщины не было никаких сил, чтобы похоронить его, и двое ратников предложили ей свою помощь. Только хворь и слабость не позволили ей сразу пойти вслед за ними — ратники обещали выкопать яму под разрушенной башней, и когда женщина дошла до условленного места, ни ратников, ни ямы, ни тела ее сына здесь не было. Тщетно она, теряя последние силы, носилась по крепости и искала тело сына, уже осознавая страшное, и оказалась права — соседи сообщили, что ратники давеча варили в котле что-то мясное, ибо аромат наваристой похлебки распространился едва ли не по всей крепости.

Чихачев кивнул безразлично, туманно пообещав женщине найти виновных, на более у него не хватило сил. Снова валясь на свою полать, он смутно слышал, как слуга отволакивает прочь ревущую бабу, и успел подумать, прежде чем снова впасть в беспамятство, что ратники должны как-то кормиться. Ибо он знал, что в лютую зиму они съели свои сапоги и теперь ходят все в тряпичных обмотках, которые не спасают от обморожения. Они объели даже всю кожу на уже ненужных седлах, и, кажется, выели всю солому.

Воевода уже не узнал, как в другой раз ратники обманом заманили одного крестьянского мальчишку в укромное место, где убили его, разделали и съели. От доблестных ратников, геройски решивших до последнего вздоха оборонять свою крепость, будут сторониться, словно от лютых зверей (хоть далеко не все стали людоедами).

Вскоре в шведский лагерь вырвались некоторые из ближайших помощников Чихачева, несколько священников и ратников, что тоже устрашены были начавшимся людоедством. Оголодавшие, истощенные люди, тараща глаза, кажущиеся огромными на высохших лицах, рассказывали о страшном голоде собравшимся вокруг них врагам, плакали и молили об одном — дабы дали поесть. Шведские военачальники Ассериен и Анрец брезгливо глядели, как вчерашние противники, грозные московиты, пожирают из мисок остывшее варево, окуная туда свои морды и грязные пальцы, и думали об одном — надобно штурмовать крепость как можно скорее. Нелюдей, что позволили себе поедать детей, решено было убивать нещадно.

Следующим утром ландскнехты вновь потащили лестницы, воровато взглядывая на разбитую снарядами верхушку стены. Было тихо, никто и не думал сопротивляться, словно крепость вымерла. Беспрепятственно шведы подставили лестницы, кои помогали поднимать те московиты, что вчера бежали из Падиса. Едва вошли они в город, мирные жители бросились к ним, словно освобожденные из плена, — им позволили уйти. Русских ратников, что еще не умерли от голода (а неубранные трупы их, припорошенные снегом, лежали всюду во множестве), встретили в укрытии, куда все обычно сбегали во время обстрелов. Шведские ландскнехты с мушкетами наизготове подступили к ним осторожно со всех сторон. Московиты, коих нашли здесь, были страшны — поросшие длинными бородами, оборванные, похожие на обтянутых кожей скелетов. Взгляды их, устремленные из черных ям глазниц, были цепкими и такими же страшными — казалось, безразличные ко всему окружающему, но еще пристальные, с полным осознанием происходящего. Шведы, как по команде, вскинули ружья, и выстрелы десятков мушкетов слились в один мощный залп. Позже, ежели кого находили еще в крепости, резали их на месте.

К своему счастью, Чихачев не дожил до этого страшного и позорного мгновения, умерев от голода несколькими днями раньше…

Пока войско Анреца и Ассериена занимали Падис, по льду Финского залива к Эстляндии приближалась мощная рать. Конница, двигаясь двумя шеренгами, замыкала со всех сторон строй тяжело шагающей пехоты. Лес алебард и пик колыхался над этим неровным строем, упорно идущим навстречу ледяному, утробно завывающему ветру. Один всадник, отделившись от войска, остановил коня, морда коего густо покрыта инеем, и снял меховой капюшон своего теплого дорожного платья. Щурясь, он рукавицей отряхнул ото льда свои черные бороду и усы и оглядывался, чуть привстав в стременах, на раскинувшуюся в округе бесконечную снежную степь. Войско, гордо водрузив знамена шведского королевства, проходя мимо него, словно ныряет в стену метущей снежной пыли, и марш ее страшен, бесконечен. Надев капюшон, всадник тронул коня, и тот, шумно отфыркивая из ноздрей лед, двинулся дальше.

Легендарный шведский генерал Понтус Делагарди вел свое многотысячное войско в поход на Россию…

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И. В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 12.07.2021. Формат 84 * 108 1/32. Гарнитура "Times". Печать офсетная. Бумага типографская.

Печ. л. 11. Тираж 1500 экз. Заказ № 5577.

Отпечатано в Акционерном обществе "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Этот поход описан в романе «Опричное царство», ранее опубликованном издательством в серии «Россия Державная».

2

Битва при Молодях подробно описана в романе «Опричное царство».

3

Союз Королевства Польши и Великого княжества Литовского, положивший начало Речи Посполитой.

4

Предыдущие события из жизни Архипа и его семьи описаны в романах "Кровавый скипетр" и "Опричное царство", ранее опубликованных в серии "Россия Державная".

5

Разгром опричниками Новгорода описан в романе "Опричное царство".

6

Эти события описываются в романе "Кровавый скипетр".

7

О судьбе старицких князей написано в романах "Кровавый скипетр" и "Опричное царство".

8

Откровение 3:15–19 ("Апокалипсис"),

9

Битва близ замка Лоде описана в романе "Опричное царство".

10

Сейчас — город Пярну (Эстония).

11

Сейчас украинский город Каховка.

12

Отчич — первый наследник по отцовской линии.

13

Имеется в виду, что Ягайло, родоначальник польской королевской династии Ягеллонов, был сыном княгини Иулиании Александровны, происходящей из тверской ветви рода Рюриковичей.

14

Сейчас город Таллин (Эстония).

15

Сейчас — город Валмиера (Латвия).

16

"Дудка", "пищаль", "разлад", "Самара", "нефирь" — музыкальные инструменты, использовавшиеся скоморохами.

17

Сейчас город Крустпилс (Латвия).

18

Сейчас город Виляка (Латвия).

19

Тегиляй — легкий доспех, напоминающий кафтан; в длину был ниже колен, застегивался на пуговицы.

20

Сейчас город Лудза (Латвия).

21

Сейчас город Резекне (Латвия).

22

Сейчас город Даугавпилс (Латвия).

23

В романе "Опричное царство" подробно описываются события, в ходе которых датский принц Магнус стал подданным русского царя.

24

Супруга герцога Магнуса была дочерью убитого Иоанном князя Владимира Андреевича Старицкого. О его противостоянии с царем написано в романах "Кровавый скипетр" и "Опричное царство".

25

Сейчас река носит название Лиелупе (Латвия).

26

Кокнесе (Латвия), сейчас остались лишь руины замка.

27

Сейчас город Триката (Латвия).

28

Сейчас город Айзкраукле (Латвия).

29

Имеется в виду битва при Чашниках в 1564 году, когда литовское войско разгромило рать под командованием Петра Ивановича Шуйского (описана в романе "Опричное царство").

30

Имеется в виду боярин Дмитрий Иванович Курлятев-Оболенский, во время расправы над сторонниками Адашева и Сильвестра со всей семьей постриженный в монастырь.

31

Имеется в виду князь Владимир Андреевич Старицкий.

32

Эти события подробно описаны в романе "Кровавый скипетр".

33

Так русские называли Венден.

34

Федор Воронцов — один из второстепенных персонажей романа "Кровавый скипетр".

35

Имеется в виду битва при Молодях против крымской орды в 1572 году.

36

Гаковница — крепостное дульнозарядное ружье, с помощью "гака" (крюка) под стволом цепляющееся к крепостной стене для уменьшения отдачи при стрельбе.

37

Здесь А.М. Курбский имеет в виду протопопа Сильвестра, духовника, советника и наставника Иоанна в его молодые годы (описан в романе "Кровавый скипетр").

38

Имеется в виду сожжение Москвы крымским ханом Девлет-Гиреем в 1571 году.

39

В XIV веке князь Московский Юрий Данилович, а вослед ему и его младший брат Иван Калита, из рода которого происходили все последующие великие князья московские, коварством и хитростью вырвали великое княжение из рук тверских князей. В ходе начавшейся после этого борьбы погибли многие члены семьи тверского дома.

40

Борис Камбулатович Черкасский — кабардинский князь, перешедший со своим отцом Камбулатом Идаровичем на службу к Иоанну в 1578 году, где, согласно своему знатному происхождению, имел только самые высокие чины. Через год он женился на Марфе Никитичне Захарьиной. Борис Камбулатович — двоюродный брат второй супруги Иоанна, Марии Темрюковны Черкасской.

41

Антоний Сийский (1477–1556) — монах, основатель Антоннева-Сийского монастыря, преподобный Русской церкви (канонизирован в 1579 году).

42

Женище — наложница (устар.).

43

Падизе, восточная волость Эстонии (русские называли крепость Падца).

Content

Иутин Виктор Александрович Пепел державы

Об авторе

Действующие лица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания