Харуки Мураками

От первого лица

© Замилов А.Т., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

К каменной подушке

Хотел бы рассказать вам об одной женщине, но при этом совсем ничего о ней не знаю: ни как ее зовут, ни как она выглядит. Хоть убейте, не вспомню. Наверняка она – тоже.

Мне, второкурснику, тогда еще не исполнилось и двадцати. Она выглядела лет на двадцать пять. Мы подрабатывали какое-то время в одном ресторане, случайно провели вместе одну-единственную ночь и с тех пор не виделись.

В свои девятнадцать я толком не разбирался в собственных чувствах и, само собой, понятия не имел, что́ может твориться на сердце у других. Но тем не менее считал, будто догадываюсь, отчего мы радуемся или грустим. Вот только клубок таких чувств пока распутать не мог, а это часто не давало мне покоя и лишний раз напоминало о моей собственной беспомощности…

Но я все равно хочу о ней рассказать.

Я знал, что она серьезно увлекается поэзией танка и даже выпустила сборник стихов. Звучит солидно – «сборник», да только его страницы в простенькой обложке сшиты были чуть ли не бечевкой от воздушного змея. Даже не самиздат – самоделка. Но отдельные строки запали мне в душу. Стихи почти все – о любви между мужчиной и женщиной, а еще о смерти. Как бы в знак того, что любовь и смерть неразделимы.

Неужели мы

С тобою так далеки,

Что до тебя мне

Добираться транзитом

Только через Юпитер?

Приложив ухо

К каменной подушке, я

Хорошо слышу

Тишину – так совсем не

Шумит бегущая кровь

– Знаешь, кончая, я могу кричать имя другого человека. Ты не против? – спросила она. Мы голышом лежали под одеялом.

– Наверное, нет, – ответил я, хоть и не был уверен. Зачем мне возражать по такому пустяку, это же просто имя. Что с того?

– Может, я буду орать во всю глотку.

– А вот этого не стоит, – поспешно ответил я. Стены в деревянном доме, где я снимал квартиру, были тонкими и хрупкими – чем-то похожи на вафли, которые я любил в детстве. Час стоял поздний, закричи она громко – услышат все мои соседи.

– Ладно, тогда я зажму в зубах полотенце, – сказала она.

Я принес из закутка умывальника полотенце поновей и поприличней и положил рядом с подушкой.

– Такое годится?

Точно лошадь, примеряющая новое грызло, она попробовала несколько раз прикусить полотенце. И кивнула: сойдет.

Я особо ее не хотел да и ей вряд ли был нужен. Так, случайная связь. Пару недель мы проработали в одном заведении, но поболтать с ней толком никак не удавалось – разве что мимоходом. Той зимой я мыл посуду и помогал на кухне в итальянском ресторане на Ёцуя, недалеко от университета. А она была официанткой. Почти все, кто там подрабатывал, были студентами, а она нет. Возможно, поэтому, как мне казалось, и держалась наособицу.

В середине декабря она увольнялась, и однажды после работы несколько человек из наших отправились в идзакаю по соседству[1]. Меня тоже позвали. Вряд ли затевалась прощальная вечеринка: примерно час мы просто пили пиво, слегка закусывали и дружески болтали. Тогда я и узнал, что до ресторана ей пришлось поработать в небольшой конторе по найму жилья, потом в книжном магазине. Она призналась, что нигде не сходилась характерами с начальством. В ресторане обошлось без размолвок, но тут слишком мало платят, вот и приходится подыскивать новое место.

– Чем собираешься заняться? – поинтересовался кто-то.

– Без разницы, – ответила она, почесывая возле носа. (Там, будто созвездие, ютились две маленькие родинки.) – Все равно вряд ли подвернется что-нибудь приличное.

Я тогда снимал квартиру в районе Асагая, она – в Коганэи[2], поэтому с Ёцуи нам было по пути. В вагоне мы сидели рядышком. Двенадцатый час, ночи уже холодные – порывами дул осенний ветер. Оглянуться не успели, а уже пора носить перчатки и шарфы.

Электричка подъезжала к Асагае. Встав, я собрался выходить, но тут она посмотрела на меня снизу вверх и тихо спросила:

– Можно к тебе?

– Ладно. А что так?

– До Коганэи далеко.

– У меня тесно. И беспорядок, – предупредил я на всякий случай.

– Не имеет значения, – ответила она и вцепилась в рукав моего пальто.

Вот так и оказалась она в моей тесной неказистой квартире. Сперва мы неспешно пили пиво из банок. Когда пиво закончилось, она, нисколько не стыдясь, шустро разделась прямо у меня на глазах и нырнула в постель. Тогда я тоже разделся и забрался под одеяло. Свет погасил, однако от пламени газовой печки в комнате было светло. Под одеялом мы неуклюже пытались согреть друг дружку. Сперва лежали молча: о чем говорить, вдруг оказавшись голышом, если честно, я понятия не имел. Постепенно одеревенелые тела наши согревались, и мы начали ощущать друг дружку буквально всей кожей. Интимнее не бывает.

Тут-то она и сказала:

– Знаешь, кончая, я могу кричать имя другого человека. Ты не против?

Я принес полотенце.

– Он тебе нравится?

– Да. Очень, – ответила она. – Нравится сильно-сильно, только о нем и думаю. А вот я ему – ничуть. К тому же у него есть подруга.

– Но вы встречаетесь?

– Ага. Только он зовет меня, когда хочет мое тело, – сказала она. – Словно еду заказывает по телефону.

Я не знал, что ответить, и потому молчал. Она водила пальцем по моей спине, будто рисовала. Или же просто упражнялась в скорописи иероглифов.

– Он говорит, что я дурнушка, но тело у меня – высший класс.

Мне она дурнушкой совсем не показалась, хотя назвать ее красавицей тоже было нельзя. Правда, сейчас это лицо я совсем не вспомню и описать уже не смогу.

– Но, если зовет, идешь?

– Еще бы – он же мне нравится. Что мне остается? – произнесла она так, будто это в порядке вещей. – Что ни говори, а иногда хочется мужской ласки.

Я задумался над ее словами. «Иногда хочется мужской ласки». Что при этом должна чувствовать женщина? В том возрасте мне такое и на ум не приходило (но, если вдуматься, и теперь я это вряд ли понимаю).

– Полюбить человека – знаешь, это вроде как получить душевное расстройство, которое не покрывается медицинской страховкой, – спокойно произнесла она – как по писаному.

В ответ я лишь хмыкнул.

– Ты тоже можешь смело думать не обо мне, а о ком-нибудь другом, – предложила она. – У тебя же есть любимая девчонка?

– Есть, – ответил я.

– Вот и хорошо. Будешь кончать – кричи ее имя сколько влезет. Мне все равно.

У меня в те годы была подруга, с которой по разным причинам мы никак не могли сделаться ближе, но имя ее кричать я все же не стал. Уже собрался было, но счел, что это глупо, и кончил молча. А вот она и впрямь открыла рот, чтобы закричать, поэтому пришлось быстро сунуть ей в рот полотенце. Ну и крепкие же у нее были зубы… Любому стоматологу на радость. Даже не помню, что за имя она тогда попыталась назвать, – какое-то заурядное, таких полно. Но помню, что меня восхитило, как много значит для женщины даже такое невидное имя. Порой сердце человеческое трепещет от самых обыкновенных имен.

С утра по университетскому расписанию у меня значилась лекция, потом мне предстояло сдать вместо зачета важный реферат, но, разумеется, все пошло насмарку (и аукнулось мне позже, но это уже другая история). Насилу проснувшись около полудня, мы вскипятили чайник, намешали себе растворимого кофе и поджарили на завтрак тосты. В холодильнике оставалось несколько яиц, их мы тоже сварили и съели. На прозрачном небе – ни облачка, ослепительный утренний свет… И жуткая вялость.

Жуя тост с маслом, она поинтересовалась, на каком факультете я учусь. Я ответил, что на филологическом.

– Хочешь стать писателем? – спросила она.

Я честно признался, что не собираюсь. В те годы я об этом даже не помышлял (хотя у меня в группе чуть ли не каждый открыто заявлял, что непременно писателем станет). Услышав такой ответ, она, похоже, утратила ко мне всякий интерес. Не то чтоб он у нее ко мне был, но всё же.

Как-то странно было видеть при ярком свете полотенце с четкими следами зубов. Она, похоже, впивалась в него рьяно. Днем даже трудно вообразить, что маленькая худенькая женщина с землистым лицом способна на такое: при лунном свете, в моих объятиях кричать так страстно.

– А я сочиняю танка, – вдруг ни с того ни с сего произнесла она.

– Танка?

– Знаешь, что это?

– Конечно.

Я мало что смыслил тогда в жизни, но что такое танка, разумеется, знал.

– Хотя, если хорошенько подумать, человека, сочиняющего танка, вижу впервые.

Она радостно рассмеялась.

– Как видишь, и такие существуют.

– Ты в каком-нибудь литературном кружке?

– А при чем тут? – ответила она, слегка пожав плечами. – Танка можно и просто так сочинять, разве нет? Это ж не баскетбол.

– О чем пишешь?

– Хочешь послушать?

Я кивнул.

– Серьезно? Или ты это так, разговор поддержать?

– Серьезно, – ответил я, не кривя душой. Мне действительно захотелось узнать, о чем пишет стихи женщина, которая накануне, тяжело дыша в моих объятиях, выкрикивала имя другого мужчины.

Она замялась.

– Прямо сейчас я не могу, как-то неловко. К тому же утро. Но у меня вышло что-то вроде сборника. Если тебе правда интересно, могу прислать. Только запиши мне имя и адрес.

Я написал их на листке из блокнота и отдал ей. Она прочла, свернула бумажку вчетверо и сунула в карман пальто – изрядно поношенного, светло-зеленого. Рядом с круглым воротником на нем была приколота серебристая брошь – ландыш. Помню, как ослепительно сверкала она в лучах солнца, лившихся в мое южное окно. Я совсем не разбираюсь в цветах, но почему-то именно ландыши нравятся мне с детства.

– Спасибо за приют. Мне правда не хотелось одной возвращаться в Коганэи. Серьезно, – сказала она, уже выходя из квартиры. – У девчонок иногда такое бывает.

Мы оба прекрасно понимали, что вряд ли увидимся вновь. Просто в ту ночь она не хотела возвращаться одна в Коганэи, только и всего.

Через неделю по почте пришел сборник стихов. Если честно, я и не наделся его получить. Мне казалось, что женщина та, расставшись со мной, забудет, даже как меня зовут, пока доедет до Коганэи (или хотя бы постарается сделать это как можно скорее). А уж тем более вряд ли станет тратить на меня время: класть сборник в конверт, писать на нем адрес и имя, – и деньги на марку, опускать в почтовый ящик, а то и на почту идти. Поэтому, обнаружив как-то утром в ящике конверт, я очень удивился.

Назывался сборник «К каменной подушке», имя автора – просто «Тихо». И не поймешь, настоящее это имя или псевдоним. На работе мне приходилось несколько раз слышать, как обращались к той женщине, но вспомнить имя теперь я не мог. Хотя был уверен в одном: звали ее не Тихо. На простом канцелярском конверте светло-коричневого цвета имя и адрес отправителя не значились, внутри – ни письма, ни открытки: лишь тоненький сборник стихов, сшитый чем-то похожим на бечевку от воздушного змея. Но отпечатано не на мимеографе, а красивым типографским шрифтом. Бумага – плотная, качественная. Возможно, она сама укладывала по порядку страницы, вставляла их в картонную обложку и старательно сшивала каждый экземпляр бечевкой, чтобы сэкономить на типографском переплете. Я попробовал представить, как она все это кропотливо делает, но ничего у меня толком не вышло. На первой странице значился номер «28», оттисненный нумератором: наверняка это 28-й экземпляр коллекционного издания. Интересно, какой вообще был тираж? Цена нигде не указывалась – может, ее и вообще не было.

Я не стал тотчас открывать этот сборник, а положил на стол и время от времени поглядывал на обложку. Вовсе не оттого, что мне было неинтересно, просто я понимал: нужно себя настроить, чтобы прочесть чей-то сборник стихов, – тем более, если этот кто-то всего неделю назад лежал в твоих объятиях. Хотя бы из вежливости. Сборник в руки я взял и открыл первую страницу только под конец недели. Прислонившись к стене у окна, в свете зимнего вечера я прочел те стихи. Там их было 42, по одному на каждую страницу сборника. Это немного. Ни предисловия, ни послесловия не было. Даже не стояла дата публикации. Просто на белых страницах с широкими полями – строчки, напечатанные прямым черным шрифтом.

Конечно, шедевров там я не ждал. Говорю же, у меня был к этим стихам личный интерес. Какие танка пишет женщина, кричавшая мне в ухо чье-то имя? Однако, просматривая сборник, я поймал себя на том, что некоторые стихи мне нравятся по-настоящему.

О танка я почти ничего не знал (как и сейчас, в общем-то, не знаю), поэтому судить объективно, какой из стихов по канонам жанра превосходен, а какой не очень, я не могу. Но если не ставить им оценок, несколько – если быть точным, восемь – как-то запали мне в душу.

Вот два, например:

Нынче настало

Нынешнее «сейчас» – миг,

Который надо

Сделать неотвратимым

И считать его таким

Ветром с гор снесло

Цветку голову напрочь

Без объяснений —

Водицы бы июньской

Под корень гортензии

Как ни удивительно, стоило мне открыть сборник, пробежать глазами по крупному шрифту черных строк, а потом прочесть некоторые вслух – и, представьте, в памяти у меня ожил облик той женщины, какой она увиделась мне в ночь нашей встречи. Не та невзрачная фигура, какой она предстала мне наутро, а ее тело в лунном свете, с сияющей кожей, которое я ласкал. Идеально округлые груди, маленькие твердые соски, редкие черные волоски на лобке, влажное от страсти лоно. В оргазме она, изо всех сил закусив полотенце, закрыв глаза и тяжело дыша, вновь и вновь старалась выкрикнуть мне имя другого мужчины. Какое-то заурядное имя. Уже и не вспомню какое.

Полагая, что

Мы больше не встретимся,

Также считаю:

Ничто не помешает

И нашим новым встречам

Свидимся или

Всё так и закончится,

Как у нас сейчас:

Я приманена светом

И растоптана тенью

Пишет она по-прежнему танка или нет, я, конечно, не знаю. И, как уже говорил, понятия не имею, как ее зовут, а лицо вряд ли смогу описать. Помню я лишь имя на титульном листе – «Тихо», помню беззащитное мягкое тело, скользкое в белесом лунном свете из окна, и две маленькие родинки сбоку от носа, похожие на созвездие.

Возможно, она уже умерла. Приходит мне и такая мысль. Иногда ни с того ни с сего начинает казаться, что она в какой-то миг взяла и покончила с собой. В ее стихах – по крайней мере, во многих танка из того сборника – вне всякого сомнения можно увидеть и образ смерти. При этом почему-то голова непременно отсекается клинком. Возможно, для нее то был особый способ умереть.

За стеной дождя

Льющего без продыху

С самого утра

Безымянным топором

Сумеркам рубят шею

Но в глубине души я надеюсь, что она все еще жива где-то на белом свете. Нет-нет да и подумаю: вот бы она по-прежнему сочиняла стихи… С чего бы это? Почему снова и снова я возвращаюсь к этой мысли? Нас с нею ничего не связывает. Столкнись мы на улице или окажись за соседними столиками в ресторане, вряд ли узнаем друг дружку. Наши две прямые вдруг сошлись в какой-то точке – а потом их снова развело.

С тех пор прошло немало лет. Как ни странно (а может, и вовсе это не странно), человек стареет так, что и глазом моргнуть не успеешь. Тела наши бесповоротно, с каждым часом все ближе к гибели. Закроешь глаза, чуть погодя вновь откроешь, а многое уже – позади. Порывами ночного ветра всё – есть ли у него название, нет ли – сметается куда-то бесследно. Остается лишь слабое воспоминание. Хотя нет, на память тут лучше не уповать. Кто может утверждать однозначно, что́ когда-то произошло с нами на самом деле?

И все же, если повезет, случается так, что при нас остаются отдельные слова. Поздно ночью они взбираются на холм, ныряют в ямку, вырытую специально для каждого, и затаиваются там. Благоразумно пережидают ветер, пока тот буйствует. А после наконец рассветает, и, как только порывы ветра стихнут, выжившие слова украдкой выбираются наружу. У них, как правило, тихий голос, они застенчивы, и часто не сразу поймешь, что́ там они бормочут. Но даже так они готовы давать показания, как честные и неподкупные свидетели. Однако чтобы создать или же отыскать и оставить на потом эти выносливые слова, нам порой требуется безоговорочно принести в жертву не только свое тело, но и душу. Да, положить голову на холодную каменную подушку, освещенную зимним лунным светом.

Возможно, уже никто на свете, кроме меня, и не помнит ее стихи – мало того, не смог бы прочесть ни одно по памяти. А тонкий сборник, который кто-то издал сам и сшил бечевкой от воздушного змея, ныне всеми забыт, и все до единого экземпляры кроме двадцать восьмого рассеялись, исчезли, поглощенные духовным затмением где-то между Юпитером и Сатурном. А может, и она сама (если только еще жива) даже не припоминает те танка, что сочиняла в молодости. Я и сам помню ее стихи по сей день, возможно, лишь потому, что они у меня в памяти связаны со следами от зубов на полотенце, оставленными той ночью. И в том, что я до сих пор храню все это в памяти, достаю иногда из ящика стола и перечитываю тот пожелтевший от времени сборник стихов, я не вижу ни смысла, ни проку. Признаться, я и впрямь не понимаю, зачем это делаю.

Однако, как бы там ни было, они остались. А все остальные слова и мысли, став прахом, исчезли.

Тем, кто бросает,

И тем, кого бросают,

Стоит припасть лишь

К каменной подушке – и

Все становится прахом

Крем

Рассказываю младшему товарищу об одном странном случае, который произошел, когда мне было восемнадцать. Почему о нем зашла речь, даже не помню. Скорее всего, просто пришло в голову между прочим. Так или иначе, мои восемнадцать – это очень давно, практически история древнего мира. Да и никакого вывода из того случая сделать невозможно.

– К тому времени я уже окончил школу, но в институт с первого раза не поступил. Был, так сказать, вольным абитуриентом, – для начала пояснил я. – Настроение так себе, но меня это не смущало, ведь поступить в частный университет я мог запросто. Но родители настаивали на государственном, и я, хоть и понимал, что это тщетно, на экзамены сходил – и, как ожидалось, провалился. В те годы среди обязательных экзаменов в государственные вузы была математика, а я не питал ни малейшего интереса к интегралам и дифференциалам. И поэтому целый год мне пришлось убивать время, но при этом я как бы создавал себе что-то вроде алиби. На подготовительные курсы не ходил, зато не вылезал из библиотеки, где зачитывался толстенными романами. Родители наверняка считали, что я там готовлюсь к повторной попытке. Да и ладно – чем изучать основы исчисления, мне было куда интересней читать от корки до корки полное собрание сочинений Бальзака.

В начале октября того года я получил от одной девчонки пригласительный билет на фортепианный концерт. Девчонка была на год младше меня и брала уроки музыки у того же учителя, что и я. Лишь раз мы вместе сыграли в четыре руки одну пьеску Моцарта. В шестнадцать лет я забросил пианино и с девчонкой больше не виделся, а потому и совершенно не понимал, с чего это она вдруг пригласила меня на концерт. Она что, мной интересуется? Да не может такого быть! Симпатичная, конечно, но все-таки не в моем вкусе: она всегда одевалась с иголочки и ходила в элитную частную школу для девочек. Такие не западают на простых и неприметных парней вроде меня.

Когда мы с нею репетировали, она недовольно морщилась, стоило мне сделать какую-нибудь ошибку. Играла она лучше меня, а я зажимался и то и дело попадал не по тем клавишам. Бывало, мы даже локтями сталкивались. Мелодия была не из трудных, а мне досталась еще и та партия, что полегче. Каждый раз девчонка бросала на меня взгляд, говоривший: «Ну сколько можно!» – а иногда очень тихо, но все равно слышимо цокала языком. Те щелчки языком я помню до сих пор. Оттого-то, наверное, и бросил пианино.

Так или иначе, общим у нас были только занятия музыкой. Встречаясь перед уроком, мы здоровались, но не припомню, чтобы о чем-то болтали. Поэтому пригласительный билет на ее концерт (а выступала она не одна – там играло еще двое пианистов) стал для меня событием неожиданным, даже интригующим. Однако времени в тот год у меня было хоть отбавляй, поэтому первым делом я отправил открытку-ответ[3], в которой принимал ее приглашение. Среди прочего мне хотелось выяснить, чего ради (если ради чего-то) она вдруг пригласила меня на свой концерт. Хотела мне показать, насколько прибавила в мастерстве? Или же собиралась что-то сообщить мне при встрече? В общем, можно сказать, я решил любой ценой утолить собственное любопытство.

Концерт проводили в местечке на вершине одной горы в Кобэ. Выйдя на станции ** линии Ханкю, я должен был пересесть на автобус, который поднимался по крутой извилистой дороге. От остановки рядом с вершиной мне потом требовалось немного пройти до небольшого концертного зала, которым владел некий финансовый клан. Прежде я и не знал, что на вершине горы в таком неудобном месте, посреди тихого квартала роскошного жилья, есть концертный зал, – но в мире оставалось еще немало такого, о чем я даже не догадывался.

Я подумал: раз меня пригласили, с пустыми руками приходить негоже, – и в цветочном магазине перед станцией выбрал несколько цветков, из которых мне составили букетик. Когда тот был готов, как раз подошел автобус, я сел и поехал. Пасмурное холодное воскресенье. Все небо затянуто густыми мрачными тучами, вот-вот польет леденящий дождь. Но ветра нет. На мне были тонкий одноцветный свитер и серый с синим пиджак в елочку, через плечо – холщовая сумка. Пиджак был слишком новым, сумка – слишком потертой. В руке я держал букетик ярко-красных цветов в целлофане. Немудрено, что все пассажиры украдкой поглядывали на меня – в таком-то виде. Или же мне просто так казалось. Но я почувствовал, как весь заливаюсь румянцем. В ту пору я часто краснел по любому поводу. И краснота эта не сходила подолгу.

«Что я вообще здесь делаю?» – спросил я себя, сгорбившись на сиденье и стараясь остудить ладонями пылающие щеки. Концерт мне особо не интересен, девчонку эту я видеть не очень рвался – но я уже истратил карманные деньги на целый букет и теперь, в ноябрьский воскресный полдень, когда вот-вот хлынет дождь, тащусь на вершину какой-то горы. О чем я думал, когда опускал в почтовый ящик ответ?

По мере того, как автобус взбирался по склону, пассажиров в нем становилось все меньше, и когда я добрался до нужной остановки, мы остались только вдвоем с водителем. От остановки, сверяясь со схемой на открытке, я пошел дальше вверх по некрутой улочке. С каждым поворотом вид на порт внизу то открывался, то вновь пропадал. Там виднелись ряды кранов. От туч море сделалось тусклым, будто его покрыли свинцом, и торчавшие в пустоту краны казались негнущимися рогами каких-то неуклюжих существ, выползших с морского дна.

Чем дальше я шел, тем богаче и крупнее становились дома. Каждый высился над великолепной каменной стеной, у каждого – ворота и гараж на две машины. Аккуратно пострижены кусты азалии. Где-то невдалеке залаяла крупная собака. Громко гавкнула три раза – и тут же умолкла, будто бы ей строго приказали.

Я поднимался по склону, поглядывая на номера кварталов и сверяясь с простенькой схемой на открытке, – и чем дальше я шел, тем больше у меня внутри нарастало смутное неприятное предчувствие. Как-то странно: здесь слишком мало людей. После того, как сошел с автобуса, я не встретил ни одного прохожего. Проехали только две легковушки, но обе – сверху, мне навстречу. Если концерт действительно где-то здесь, людей могло бы оказаться и побольше. Но вокруг ни души, тишина и покой. Как будто густые тучи сверху впитали в себя все возможные звуки до единого.

Может, я чего-то не понял?

Достав из кармана пиджака приглашение, я еще раз проверил место и время. Вдруг я ошибся и неверно прочел адрес? Но как бы внимательно ни перечитывал, все оставалось верно. Совпадали названия и улицы, и остановки, дата и время – тоже. Чтобы успокоиться, я поглубже вздохнул, а затем пошел дальше. Сейчас можно только отыскать сам зал.

Добравшись до нужного здания, я увидел, что железные ворота перед ним закрыты. Створки скрепляла цепь, на ней висел огромный замок. Вокруг – никого. Сквозь щель между створками виднелась просторная парковка, а вот машин на ней не было ни одной. Между брусчаткой пробивалась сорная трава: судя по всему, сюда уже очень давно никто не заезжал. При этом табличка на воротах подтверждала, что я попал куда нужно, – это и есть концертный зал.

Я нажал на кнопку домофона у ворот, но мне никто не ответил. Подождав немного, нажал еще раз. Опять тщетно. Я бросил взгляд на часы. До предполагаемого начала концерта оставалось пятнадцать минут, а ворота, похоже, открывать никто и не собирался. На железных створках местами облезла краска, начинала проступать ржавчина. Что делать, я не придумал, и на всякий случай нажал на кнопку еще разок, на этот раз держал на ней палец подольше. В ответ снова то же – глубокая тишина.

Я не знал, что делать, и потому, прижавшись к тяжелой железной створке, простоял так минут десять. Меня не оставляла слабая надежда, что вот-вот кто-нибудь появится. Но никто так и не появился. Ни с той стороны ворот, ни с этой. Ветра нет, птицы не поют, собаки не лают. Над головой все по-прежнему затянуто серыми беспросветными тучами.

Тут я наконец сдался – а что еще мне было делать? – и в расстроенных чувствах зашагал обратно по той же дороге к автобусной остановке. Очевидным во всем этом для меня было только одно: никаким фортепианным концертом здесь сегодня и не пахло. Оставалось лишь вернуться домой с букетиком красных цветов. Наверняка мама спросит: «Что за букет?» – и придется как-то выкручиваться. Хоть выкидывай в мусорку на станции, но букет стоил (разумеется, для меня) немалых денег, и я не мог так с ним поступить.

Немного спустившись, я заметил у дороги маленький парк – размером примерно с один участок. В глубине его высилась скальная стена. Не парк, а одно название – ни фонтанчика там, ни детских качелей. Лишь в середине крохотная беседка с четырехгранной крышей. Стены у нее были из косой решетки, все заросли плющом, вокруг кусты, к ней ведет вымощенная камнем дорожка. Для чего разбили этот парк, непонятно, но кто-то за ним регулярно ухаживал: деревья и кусты аккуратно пострижены, сорняки выполоты, мусора нет. По пути наверх я этого парка даже не заметил.

Чтобы собраться с мыслями, я свернул в него и сел на скамейку в беседке. Еще мне хотелось посмотреть, что произойдет дальше (вдруг откуда ни возьмись появятся люди), но стоило присесть, как на меня навалилась жуткая усталость. Странное дело: она как будто копилась давно, а я ничего не замечал и только теперь до меня это наконец дошло. Из беседки порт был виден как на ладони. У пирсов стояло несколько огромных контейнеровозов, и с высоты прямоугольные железные контейнеры казались крохотными коробочками, какие ставят на рабочий стол под мелочь и скрепки.

Вскоре издалека послышался человеческий голос. Правда, не естественный, а из громкоговорителя. О чем говорилось, мне расслышать не удалось – я только понял, что он вежливо, но без эмоций произносит отдельные фразы. Так обычно делают важное сообщение, стараясь говорить по возможности объективно, без всякой интонации. Мелькнула мысль: а вдруг это личное сообщение для меня – меня одного? Кто-то специально объясняет, в чем была моя ошибка, что́ я упустил из виду. Если рассуждать здраво, такого быть не может, но тогда мне так отчего-то показалось. Я прислушался. Голос постепенно усиливался и становился отчетливее. Наверняка громкоговоритель прикрепили на крышу машины, а сама она медленно, никуда особо не торопясь, поднималась по склону. Вскоре я понял, что это машина проповедников христианства.

– Все люди смертны, – спокойно и монотонно вещал голос. – Каждый человек когда-нибудь умрет. В этом мире бессмертных людей не существует. Всех ждет Божий суд. Каждому из нас после смерти предстоит ответить за содеянные грехи.

Не вставая со скамейки, я все это слушал и с удивлением думал: какой смысл проповедовать в безлюдном жилом квартале на горе? Здесь живут сплошь богачи, в каждом доме по несколько машин. Большинство вряд ли жаждет спасения от грехов. Разве не так? Или же доход и положение в обществе никак не связаны с грехами и спасением?

– Однако те из нас, кто обратятся к Христу и покаются за содеянные грехи, получат прощение от Всевышнего. Они смогут избежать адского огня. Поэтому уверуйте в Бога. Только те, кто верят в Него, получат посмертное спасение и смогут получить вечную жизнь.

Я ждал, что на дороге у меня на виду вот-вот появится эта миссионерская машина и подробно мне поведает о посмертном суде. Мне сгодились бы любые слова, главное – чтобы их произносили энергично и четко. Но машина так и не возникла. Казалось, голос из динамика становится громче, однако вдруг он стремительно ослаб, стал неразборчив и вскоре пропал вовсе. Наверняка где-то машина свернула не в мою сторону и куда-то уехала. А я ощутил себя брошенным на окраине этого мира.

Вдруг до меня дошло: та девчонка скорее всего меня провела. Неизвестно, откуда в голове у меня возникла эта мысль. Нет, даже не мысль – я это почуял интуитивно. Почему-то (интересно узнать почему) она намеренно скормила мне ложную информацию и затащила в воскресный день на вершину горы. Видимо, из-за чего-то рассердилась на меня когда-то и с тех пор ненавидит. А может, и нет никакой причины – я ей просто не нравлюсь. Вот она и прислала мне приглашение на несуществующий концерт и самодовольно ухмыляется, представляя, как я одурачен. Или даже хохочет.

Однако неужели просто со зла человек может устроить кому-то настолько тщательно спланированный розыгрыш? Отпечатать открытку – одно только это уже хлопотно. Разве человек может так ожесточиться? Не помню, чтоб я чем-то вызвал у нее такую ненависть. Однако бывает, что человек может испортить кому-то настроение, задеть за живое, упасть в чьих-нибудь глазах, сам того не заметив. Я задумался о том, что могло вызвать предполагаемую ненависть, вероятное ошибочное суждение, но ни одной убедительной версии так и не обнаружил. А пока я безуспешно метался в лабиринте сомнений, мое сознание утратило ориентиры. Когда я очнулся – едва мог дышать.

В том возрасте со мной такое случалось раз-другой в год. Вероятно, дыхание учащалось на фоне стресса: что-то выбивало меня из колеи, и в результате мне перекрывало дыхательные пути. Пытаешься набрать воздух в легкие, а толком не получается. Начинаешь паниковать, как будто бы тонешь в стремительном потоке, тело перестает тебя слушаться. Тогда остается лишь сесть на корточки, закрыть глаза и терпеливо ждать, пока организм не вернется в свой обычный ритм. С возрастом такое пропадает (к слову, я сам не заметил, как перестал краснеть), но в юношестве со мной такое еще бывало.

Вот и на скамейке в беседке я плотно зажмурил глаза, нахохлился и стал ждать, когда отпустит. Прошло минут пять – или пятнадцать, я не заметил. Все это время я наблюдал за странными формами, парившими в темноте и пропадавшими, неспешно считал про себя и пытался восстановить дыхание. Сердце в клетке из ребер стучало неравномерно и с шорохом, словно у меня внутри металась испуганная мышь.

Когда я очнулся (а произошло это не сразу, до того я сосредоточился на счете) – почувствовал чье-то присутствие. У меня возникло ощущение, будто кто-то на меня пристально смотрит. Я осторожно открыл глаза и приподнял голову. Пульс у меня еще не успокоился.

На скамейке напротив сидел старик и наблюдал за мной. Юноше угадать возраст человека старше непросто. Мне все такие люди казались просто стариками. Лет шестьдесят, семьдесят – какая разница? В отличие от нас они уже не молоды, только и всего. Худощавый старик был среднего роста, в сизом вязаном кардигане, коричневых вельветовых брюках и темно-синих кроссовках. Очевидно, немало лет прошло с тех пор, как все эти вещи приобрели, хотя неопрятно старик вовсе не выглядел. Седые волосы у него были густы и жестки, а несколько пучков над ушами торчали вверх, напоминая крылья купающихся птиц. Очков нет. Долго ли он так просидел, я не понял, но мне показалось, что наблюдает он за мной уже некоторое время.

Казалось, он сейчас спросит, всё ли в порядке. Я, очевидно, выглядел неважно – что есть, то есть. Вот первое, что я подумал, придя в себя. Но, вопреки моим ожиданиям, он ничего не говорил и ничего не спрашивал – лишь крепко сжимал ручку плотно свернутого зонтика-трости. Зонтик был крепкий, с деревянной ручкой янтарного цвета, при необходимости таким и отбиться можно. Наверняка старик живет где-то рядом: кроме зонтика, у него с собой ничего не было.

Пока я пытался отдышаться, старик молчал и смотрел на меня. Не отводя глаз, даже, кажется, не моргая. Мне стало неприятно – такое чувство, будто я без спросу забрался в чужой двор: хотелось поскорей встать со скамьи и пойти дальше, к автобусной остановке. Но я почему-то не встал. Прошло еще сколько-то времени, и тут старик неожиданно проронил:

– Круг, у которого несколько центров.

Я поднял голову и посмотрел прямо на старика. Наши взгляды встретились. Лоб у него был очень широкий, нос острый, будто птичий клюв. Видя, что я ничего не отвечаю, старик тихо повторил:

– Круг, у которого несколько центров.

Что он хотел этим сказать, я не понял. У меня вдруг промелькнула мысль: а он, часом, не водитель той христианской машины? Остановился где-то неподалеку и вышел передохнуть. Нет, с чего бы? Голоса у них совсем разные. Из громкоговорителя вещал кто-то помоложе. Или то была магнитофонная запись?

– Круг? – вопреки себе переспросил я. Все-таки передо мной пожилой человек, не ответить ему будет неучтиво.

– У которого несколько центров. А иногда их бесчисленное множество. Притом, что круг – без окружности, – нахмурившись, произнес старик. – Такой круг… можешь себе представить?

Голова у меня соображала все еще неважно. Однако чисто из вежливости я попытался. Круг, у которого несколько центров, при этом у него нет окружности. Но представить такое не получилось.

– Нет, не понимаю, – ответил я.

Старик молча смотрел на меня, будто ждал более существенного мнения.

– Наверное, на уроках геометрии мы такой круг не проходили, – беспомощно добавил я.

Старик медленно покачал головой:

– Да, конечно. Разумеется. В школе такому не учат. Самому важному в школах как раз и не учат. Как тебе известно.

«Как мне известно»? С чего он это взял?

– Неужели такой круг существует на самом деле? – спросил я.

– Конечно, – ответил старик и несколько раз кивнул. – Такой круг непременно существует. Вот только виден далеко не всем.

– А вам?

Старик не ответил. Мой вопрос неуклюже повис в пространстве, но вскоре, тускнея, исчез.

Старик заговорил вновь:

– Послушай, нужно, чтоб ты вообразил его лишь силой собственной мысли. Используй для этого весь свой разум. Круг, у которого несколько центров и при этом нет окружности. Только если изрядно постараешься – до седьмого, так сказать, пота, – тогда постепенно и начнешь понимать, что к чему.

– Похоже, это будет непросто, – сказал я.

– Разумеется, – ответил старик, будто выплевывая что-то твердое. – А разве в этом мире хоть что-то сколько-нибудь ценное дается нам легко?

И, как бы начиная новый абзац текста, коротко кашлянул.

– Но когда, потратив время и приложив усилия, ты своего добьешься, оно – прямо как есть – станет самым кремом жизни.

– Кремом?

– Во французском языке есть фраза «crème de la crème». Приходилось слышать?

Я ответил, что нет. Во французском я ничего не смыслю.

– Крем кремов. В смысле – наилучшее. Наиглавнейшая суть жизни – это и есть «crème de la crème». Понимаешь? А все остальное суета и блажь.

Тогда я не понимал, о чем это мне толкует старик. Какой такой «крем кремов»?

– Ладно, подумай, – сказал он. – Закрой еще раз глаза и подумай хорошенько. О круге, у которого несколько центров и при этом нет окружности. Тебе голова дана не для того, чтоб думать обо всякой чепухе. А чтобы умудряться делать понятным непонятное раньше. Бездельничать как слизняк нельзя! Сейчас очень важное время. Та пора, когда зреют мозги, когда развивается внутренний мир.

Я снова закрыл глаза и попробовал представить этот круг. Бездельничать как слизняк не годится. Необходимо думать о круге, у которого несколько центров, при этом нет окружности. Но как ни крути, в том возрасте я совершенно не мог осознать его смысл. У кругов, которые я знал, были единственные центры, а окружности связывали равноудаленные от этих центров точки. Простые фигуры – такие можно начертить циркулем. А то, что говорит старик, никак не вписывается в определение круга. Разве нет?

Однако сумасшедшим старика я не считал. Как и не думал, будто он надо мной подтрунивает. Сейчас и здесь он намерен передать мне что-то очень важное. Не знаю почему, но я это понимал. А поэтому продолжал отчаянно думать – но, как бы ни тужился, мысли только гонялись друг за дружкой по кругу. Круг! У которого несколько центров – а может, и вообще бесконечное их множество… – как он может быть единственным? Или это нечто вроде сложной философской метафоры? Отчаявшись, я открыл глаза. Наверное, мне нужно больше подсказок.

Но старика рядом уже не было. Я огляделся, вокруг – ни души. Будто никого и не было. Я что, видел призрака? Да нет, какое там… Старик безусловно сидел передо мной, крепко сжимал в руке зонтик и тихо со мною разговаривал, ставя загадочные вопросы.

Зато я опять дышу как обычно, спокойно, стремительный поток куда-то подевался, а в плотных серых тучах, что все еще заволакивали небо над портом, стали местами возникать прорехи. Сквозь одну такую щель проник первый солнечный луч, и алюминиевая крыша кабинки портового крана засверкала. Будто луч этот сразу и целился прямо в эту точку. Я долго и зачарованно разглядывал эту впечатляющую, чуть ли не мистическую картину.

Рядом лежал букетик красных цветов в целлофане – словно мелкое вещественное доказательство череды странных событий, произошедших со мной в тот день. Немного поколебавшись, я в конце концов решил оставить букет в беседке на скамейке. Мне показалось, это будет уместно. Я встал и двинулся к автобусной остановке. Подул ветерок – он понемногу разгонял тучи, застоявшиеся над моей головой.

Когда я закончил рассказ, младший товарищ спросил чуть погодя:

– Так и… в чем смысл истории? Что произошло на самом деле? Почему, зачем? Я так ничего и не понял.

Он имел в виду, что означала та странная ситуация, в которой я поневоле очутился на одной из гор Кобэ в тот осенний день, когда получил приглашение на концерт, приехал, а концертный зал оказался заброшенным зданием, и как такая ситуация могла возникнуть. Вполне резонный вопрос. Да и никакой развязки у моего рассказа не последовало.

– Я и сам ничего не понял, – признался я.

Да, словно у какой-нибудь древней загадки, здесь все осталось без ответа. Странное, не поддающееся объяснению событие, которое глубоко смутило и запутало восемнадцатилетнего юношу. Да так, что я чуть совсем не сбился с пути.

Я сказал:

– Мне кажется, повод или причина в той истории – не самое главное.

Товарищ недоуменно посмотрел на меня.

– Хочешь сказать – совсем не важно знать, что это было?

Я кивнул. Товарищ произнес:

– А вот мне интересно. Хотелось бы докопаться до сути, почему так произошло. Будь я на твоем месте, конечно.

– Мне тоже, разумеется, это не давало покоя, – сказал я. – Задумался я тогда не на шутку. Меня просто задело за живое. Но спустя время, посмотрев отстраненно, я начал осознавать, что все это – такая чепуха, выеденного яйца не стоит. В этом же нет никакой связи с кремом жизни.

– С кремом жизни, – повторил за мной товарищ.

Я сказал:

– В нашей жизни такое порой случается. Оно необъяснимо, беспричинно и лишь глубоко бередит душу. В такие минуты остается лишь пережидать, закрыв глаза и ни о чем не думая, отрешившись от всего. Как будто подныриваешь под высокую волну.

Младший товарищ мой умолк, задумавшись о высокой волне. Сам он бывалый серфер, ему есть что осмыслять в отношении волн. Наконец он сказал:

– Однако ни о чем не размышлять – это же, наверное, непросто?

– Пожалуй.

Как сказал тот старик: «А разве в этом мире хоть что-то сколько-нибудь ценное дается нам легко?» Так, с непоколебимой убежденностью доказывал свою теорему Пифагор.

– И как же, – спросил напоследок мой младший товарищ, – ты нашел разгадку тому кругу, у которого много центров и при этом нет окружности?

– Как тебе сказать… – ответил я и медленно покачал головой. Как ему сказать?

Всякий раз, когда в моей жизни происходило что-то необъяснимое, беспричинное и глубоко бередящее душу (не скажу, что часто, но иногда такое бывало), я думал об этом круге, у которого много центров и при этом нет окружности. Так же, как и тогда на скамейке в беседке, когда мне было восемнадцать, закрыв глаза и прислушиваясь к биению сердца.

Временами мне начинало казаться, будто я в общих чертах понимаю, что́ это за круг, но стоило задуматься глубже – и я опять терялся. И так – по кольцу, снова и снова. Но, вероятно, круг этот не есть нечто ощутимое, он существует лишь в сознании человека. Вот что я думаю. Например, когда мы любим от всего сердца, глубоко сострадаем кому-то, идеалистически представляем, каким должен быть этот мир, открываем для себя веру (или нечто схожее) – разве не начинаем мы понимать и принимать тот круг как данность? Разумеется, это всего лишь мой смутный вывод.

Тебе голова дана не для того, чтобы думать обо всякой чепухе. А чтобы умудряться делать понятным непонятное раньше. Оно – прямо как есть – станет самым кремом жизни. А все остальное суета и блажь. Так мне говорил седой старик. Тем пасмурным воскресеньем поздней осени на одной из гор Кобэ я держал в руке букетик красных цветов. Но и теперь, стоит чему-то произойти, я всякий раз думаю о том особом круге, о суете и блажи – и о том особенном креме, который должен быть у меня внутри.

Чарли Паркер играет боссанову

Птица вернулся!

Как же прекрасно это звучит! Да, тот самый Птица вернулся на своих ма́стерских крыльях! Во всех уголках планеты – от Новосибирска до Тимбукту – люди, устремив взор к небу, ликуют при виде тени легендарной птицы. И мир опять переполнен новым солнечным светом.

1963 год. Прошло немало лет с тех пор, как в последний раз упоминалось имя Чарли Паркера по прозвищу Птица. Где он и чем занимается теперь? Любители джаза по всему миру перешептывались об этом. Нет, он не умер. Нет подтверждений его кончины. Кто-то может возразить: «Как и подтверждений того, что он жив».

Последнее, что слышали о нем: будто он перебрался в поместье своей патронессы – графини Ники – и борется там с недугом. О том, что Птица – конченый наркоман, знает любой поклонник джаза. Героин, этот белоснежный смертоносный порошок. Мало того, по слухам, у Птицы была тяжелая форма воспаления легких, патология других внутренних органов, он страдал от диабета и в завершение всего – душевным расстройством. Даже если бы он, к счастью, и выжил после всего этого – походил бы на развалину и вряд ли мог держать в руках инструмент. Вот так Птица пропал с глаз людей и стал красивой легендой джазовой сцены. Произошло это в 1955-м или около того.

И вот, спустя восемь лет, летом 1963-го Чарли Паркер опять взял свой альт-саксофон и вернулся в студию в пригороде Нью-Йорка, чтобы записать новый альбом, который будет называться «Чарли Паркер играет боссанову».

Можете поверить в такое?

Советую верить. Во всяком случае, так оно все и было.

Так начинался текст, который я написал в студенчестве. Первая в моей жизни публикация, за которую я получил пустячный, но все же гонорар.

Разумеется, пластинки «Чарли Паркер играет боссанову» не существует. Чарли Паркер скончался 12 марта 1955 года, а взлет боссановы в Штатах – усилиями Стэна Геца и других – пришелся на 1962-й. Однако я предположил: вдруг Птица дотянул бы до 60-х, проникся боссановой и начал ее исполнять… – и написал рецензию на вымышленный альбом.

Редактор университетского литературного альманаха, ничего не подозревая, посчитал, что альбом существует, и без всякой задней мысли поместил статью в колонку музыкальных рецензий. В журнал статью отправил мой приятель – его младший брат, – приписав: «Чувак прикольно пишет. Лови его статью. Что скажешь? Сгодится?» (Альманах перестал издаваться после четырех номеров, мой текст поместили в третий.)

Я написал статью так, словно ценная запись Чарли Паркера увидела свет благодаря тому, что в хранилище фирмы грамзаписи случайно обнаружили магнитную ленту. Хвалить себя неловко, но я считаю, что текст получился правдоподобным в мелочах, а написан со страстью. Под конец я и сам был готов поверить, что пластинка и впрямь существует.

Журнал напечатали, и на мою статью посыпались отклики. Само по себе это скромное университетское издание, на публикации в таких обычно никто не реагирует. Однако на свете, похоже, немало поклонников, почитающих Чарли Паркера как бога, и в редакцию прислали несколько возмущенных писем: дескать, «глупый розыгрыш» и «бессердечное святотатство». То ли у этих людей плохо с чувством юмора, то ли это у меня юмор какой-то извращенный, даже не знаю. Но были и такие читатели, кто приняли мою статью за чистую монету и отправились в магазин за пластинкой.

Главный редактор, конечно, высказал мне за то, что я его надул (хотя это не так – я лишь утаил подробности), но в душе и сам был рад, что статья вызвала реакцию, пусть даже по большей части и возмущенную. Это подтверждается тем, что он попросил показывать ему, что еще я напишу, будь то рецензия или рассказ. (Вот только сам журнал закрылся раньше.)

Вот что в моей рецензии было дальше:

…Чарли Паркер и Антониу Карлос Джобим – кто бы мог предположить, что они станут записываться вместе? Гитара – Джимми Рэйни, фортепиано – Джобим, бас – Джимми Гэррисон, ударные – Рой Хейнз. От одних только имен захватывает дух – это же мечта, а не ритм-секция! И, разумеется, альт-саксофон – Чарли Паркер по прозвищу Птица.

Перечислим композиции:

Сторона А

1) Corcovado

2) Once I Loved (O Amor em Paz)

3) Just Friends

4) Bye Bye, Blues (Chega de Saudade)

Сторона B

1) Out of Nowhere

2) How Insensitive (Insensatez)

3) Once Again (Outra Vez)

4) Dindi

Помимо «Just Friends» и «Out of Nowhere» – сплошь известные вещи Карлоса Джобима. И только эти две написаны не им, а взяты из раннего Паркера. Теперь, в ритме боссановы, эти прекрасные стандарты Птицы звучат совершенно по-новому (и, к слову, только на них Джобима заменяет разноплановый пианист-ветеран Хэнк Джоунз).

Ну что, любитель джаза, как вам новость о свежем альбоме «Чарли Паркер играет боссанову»? Наверняка первым делом вскрикнете от удивления. Затем вас разберет любопытство, начнут переполнять ожидания. Но вскоре начнут закрадываться опасения – так грозные мрачные тучи заволакивают горную гряду, только что, казалось бы, красиво очерченную ясным небом.

Погоди-ка! Ты утверждаешь, будто Птица – тот самый Чарли Паркер – играет боссанову? Он что, и впрямь хотел исполнить такую музыку? Или же, поддавшись на уговоры фирм грамзаписи, ударился в коммерцию и опустился до нынешних шлягеров? Даже если, предположим, он и впрямь захотел бы сыграть такую музыку, неужели стиль исполнения до корней волос пропитанного бибопом альт-саксофониста смог бы гармонировать с холодной латиноамериканской боссановой?

Оставим стили в покое: дело даже не в них. По силам ли Птице спустя восемь лет свободно управляться с инструментом, как в прежние времена? В состоянии ли он поддерживать свой настолько высокий уровень исполнительского мастерства и творческого мышления?

Признаться, я и сам примерно так же сомневался. Хотелось как можно скорее услышать эту музыку, но я вместе с тем опасался, что она меня разочарует. Однако теперь, с замиранием сердца прослушав пластинку несколько раз, хочу решительно заявить… Нет, даже не так – взобраться на высотное здание и прокричать во весь голос, чтобы разнеслось по всем улицам города: «Если вы любите джаз, если вам хоть немного нравится музыка вообще, вы должны – нет, просто обязаны – все отложить, чтобы услышать эту чарующую музыку, детище пылкого сердца и спокойного разума».

[…]

На этой пластинке вас прежде всего удивит неописуемо замечательное переплетение простого, без излишеств стиля игры Карлоса Джобима и безудержных, будто растекающихся витиеватых фраз Птицы. Вы можете усомниться, не слишком ли разные по качеству и направленности голоса Карлоса Джобима (здесь он не поет – я имею в виду голос инструмента) и Птицы? Да, конечно, их голоса во многом отличаются. Пожалуй, наоборот – труднее будет отыскать, чем они схожи. К тому же ни тот, ни другой даже не старается подстроить собственную музыку под музыку партнера. Однако именно эта дисгармония, диссонанс двух голосов и есть движущая сила для создания несравненно красивой музыки.

Прежде всего прислушайтесь к первой композиции на стороне А – «Corcovado». Птица в ней не вступает в самом начале, и мы можем услышать его саксофон только в завершающей фразе. Хорошо знакомую всем нам мелодию тихо исполняет на фортепиано Карлос Джобим. Ритм-секция просто молчит у него за спиной. Под эту мелодию мы представляем девочку, что сидит у окна и наслаждается видом вечернего города. Почти везде там берется по одной ноте, и только иногда тихонько добавляются простые аккорды. Как бы нежно подкладывая мягкую подушку девочке под плечи.

Заканчивается партия фортепиано – и следом тут же, будто слабая тень сумерек, скользящая в комнату сквозь щель между шторами, тихо вступает альт-саксофон Птицы. Глядь – а его звук уже повсюду. Бесшовные изящные фразы – будто прелестные воспоминания с утаенными именами, проникающие в ваши сны, – нежными отметинами оставляют на барханах вашей души причудливые узоры, и вы уповаете, чтобы они не исчезали никогда…

Оставшийся текст я опущу. Дальше продолжается описание, полное уместных завитушек. Но, полагаю, вы уже составили себе представление о музыке из того альбома. Конечно же, той записи не существует. Точнее, по идее, ее не должно существовать.

Оставим на время события тех дней и перенесемся дальше.

Я совершенно не помнил, что студентом написал такой текст. Жизнь моя неожиданно наполнилась разными событиями, на фоне которых вымышленная рецензия выглядела ребячеством, безответственной веселой шуткой. Но лет через пятнадцать тот текст вернулся ко мне в совершенно неожиданном виде. Будто запущенный бумеранг, о котором давно позабыли, прилетел назад и тем самым застал всех врасплох.

По работе я приехал в Нью-Йорк, в свободное время пошел прогуляться по городу и заглянул в небольшой магазин подержанных пластинок на Восточной 14-й улице. Там, в разделе Чарли Паркера я обнаружил пластинку «Charlie Parker Plays Bossa Nova». Похоже на бутлег, частное издание. На белом конверте – ни картинок, ни фотографий, только название, отпечатанное аляповатым шрифтом. На обратной стороне – список исполнителей и композиций. Как ни странно, и то, и другое – точь-в-точь, как я указал в своей студенческой рецензии. Вплоть до участия Хэнка Джоунза на двух композициях вместо Карлоса Джобима.

Я как взял ту пластинку в руки – так и замер, лишившись дара речи. Словно парализовало некую частичку где-то в глубине моего тела. Я снова оглянулся по сторонам. Это правда Нью-Йорк? Да, я в его деловом районе, в магазинчике подержанных пластинок. Меня не поглотил мир иллюзий. И я не вижу сон наяву.

Я достал пластинку из конверта. На белом яблоке – названия альбома и композиций. Логотипа фирмы грамзаписи нет. Я посмотрел дорожки на виниле: на обеих сторонах, как и положено, нарезано по четыре трека. Спросил продавца – молодого длинноволосого парня, – можно ли проверить звучание пластинки, но тот покачал головой:

– Вертушка сломана, так что никак. Извините.

На пластинке значился ценник – 35 долларов. Я не знал, как поступить, но в итоге вышел оттуда без покупки. Наверняка же это чей-то глупый розыгрыш. Какой-нибудь коллекционер взял и состряпал ту вымышленную пластинку, что я некогда описал. Взял какую-то другую с четырьмя треками на сторону, отмочил яблоко и посадил на клей новое, самодельное. Нужно быть дураком, чтобы выложить за такую подделку 35 баксов.

В испанском ресторане неподалеку от гостиницы я выпил пива и скромно поужинал. А когда после этого принялся бесцельно бродить по соседним кварталам, вдруг пожалел, что не купил ту пластинку. Пусть это бессмысленная подделка, пусть за нее заломили высокую цену, я должен ее заполучить. Как необычный сувенир, оставшийся на память от крутых поворотов моей судьбы. И я тут же снова направился на Восточную 14-ю. Шел быстро, но магазин уже закрылся. На прикрепленной к жалюзи табличке значились часы работы: по рабочим дням открыто с 11.30 до 7.30 вечера.

Назавтра я еще раз заглянул в тот магазинчик еще до полудня. За кассой сидел лысоватый мужчина средних лет в потрепанном свитере с вырезом и за кружкой кофе просматривал спортивный раздел газеты. Кофе, похоже, он только что приготовил в кофе-машине, и по магазину витал едва различимый нежный аромат. Магазин только что открылся, и других посетителей, кроме меня, еще не было. Из маленьких колонок под потолком звучала старая мелодия Фэроу Сэндерза. Мужчина, судя по всему, был владельцем магазина.

Я поискал пластинку в разделе Чарли Паркера, но тщетно. Вчера я точно ставил ее на место. Делать нечего – я прошерстил все ящики в секции джаза. Быть может, она затесалась куда-то еще. Но сколько б я ни искал, пластинка так и не нашлась. Неужели ее продали за те считаные минуты, пока меня не было? Я подошел к кассе и обратился к мужчине:

– Я ищу одну пластинку джаза – присмотрел ее здесь вчера.

– Какую? – спросил тот, не отрываясь от «Нью-Йорк Таймз».

– «Charlie Parker Plays Bossa Nova», – сказал я.

Мужчина отложил газету, снял очки в тонкой оправе и неспешно повернулся в мою сторону.

– Простите, как вы сказали?

Я повторил. Мужчина молча отхлебнул кофе и еле заметно покачал головой.

– Такой пластинки не существует.

– Разумеется, – сказал я.

– Если устроит «Перри Комо поет Джими Хендрикса», у нас есть.

– «Перри Комо поет…», – начал было я, но понял, что надо мной подтрунивают. Он из таких, кто острит, а сам даже не улыбнется.

– Но я действительно ее видел, – сказал я. – Подумал, что наверняка такое сделали шутки ради.

– Говорите, видели ее здесь?

– Да, вчера, ближе к вечеру, здесь, – сказал я и описал пластинку: какой конверт, какие композиции, ценник – 35 долларов.

– Вы явно что-то путаете. Такой пластинки у нас никогда не было. Джаз закупаю я сам, цену ставлю тоже. Увидел бы – и не хотел бы, да запомнил.

И он еще раз покачал головой, надел очки и вновь развернул спортивный раздел газеты, но вдруг, будто передумав, опять снял очки, прищурился и пристально посмотрел на меня. Затем сказал:

– Однако если вы когда-нибудь раздобудете эту пластинку, непременно дайте мне послушать, договорились?

И вот еще что было.

Случилось это намного позже (по правде говоря – совсем недавно). Чарли Паркер мне приснился. В том сне он исполнил для меня – меня одного — «Corcovado». Соло на альт-саксофоне, без ритм-секции.

Птица стоял посреди света – на длинной солнечной дорожке, и свет падал на него сквозь какую-то щель. Похоже, утренний – свежий, неподдельный, еще без чего бы то ни было лишнего. Лицо Птицы, обращенное ко мне, скрывала глубокая тень, но я сумел разглядеть, что был он в темном двубортном костюме и белой рубашке, в ярком галстуке. А вот альт-саксофон у него в руках был весь грязный, в пыли и ржавчине. Вместо сломанной кнопки он примотал клейкой лентой хлебало от чайной ложечки. Меня изумило это прискорбное зрелище: да пусть он хоть сам Птица – неужто возможно извлекать звуки из такого жалкого инструмента?

И вдруг я уловил невероятно крепкий аромат кофе. До чего же обворожителен это запах – свежесваренного, горячего, крепкого черного кофе. Ноздри у меня даже мелко задрожали от радости. Вся душа моя тянулась за этим запахом, но все ж я не спускал глаз с Птицы, стоявшего передо мной. Боялся, что он исчезнет, отведи я взгляд хоть на миг.

Не знаю почему, но я тогда понимал: это сон, и я в нем вижу Птицу. Иногда со мной такое бывает: видя сон, я уверен, что «это сон». Но в тот раз меня странно удивило, что во сне я могу столь явственно ощутить кофейный аромат.

Вскоре Птица приложился к мундштуку и, будто бы проверяя состояние трости, сосредоточенно попробовал взять ноту. Звук вскоре утих, и тогда Птица все так же внимательно тихо вызволил еще несколько других нот одну за другой. Звуки, повисев немного, мягко опускались наземь. А когда их совсем поглотила тишина, Птица выпустил в воздух череду куда более глубоких и звучных нот. Так началась «Corcovado».

Как можно описать эту музыку? То, что Птица играл во сне для меня одного, теперь кажется мне даже не потоком звуков, а некоей тотальной моментальной вспышкой. Я отчетливо помню, что эта музыка существовала, однако воспроизвести ее не могу. Как и отмотать время назад. Примерно так же невозможно объяснить на словах мандалу. Могу сказать лишь, что музыка эта проникала в меня до самой сердцевины, достигала глубины души. Если услышать такую, начнешь саму структуру собственного тела ощущать хоть немного, но иначе. И я верил, что такая музыка в мире существует взаправду.

– Когда я умер, мне было всего тридцать четыре, – произнес Птица, обращаясь ко мне. То есть, скорее всего – ко мне, потому что, кроме нас двоих, там никого не было.

Я толком и не знал, как откликнуться на его слова. Во сне очень сложно делать верные шаги. Поэтому я молча ждал, что он скажет дальше.

– Прикинь, как это – умереть в тридцать четыре, – продолжал Птица.

И я задумался, каково это – умирать в тридцать четыре года. Когда у меня все только начиналось.

– Верно, у меня тоже в тридцать четыре все только начиналось, – сказал Птица. – Можно сказать, я едва почувствовал вкус к жизни. Но вдруг очнулся, огляделся – а все уже кончилось. – И он слегка покачал головой. Его лицо по-прежнему оставалось целиком в тени, поэтому выражения на нем я не видел. Его грязный исцарапанный инструмент свисал с шеи на ремешке. – Смерть, понятно, всегда внезапна, – продолжал Птица. – Но вместе с тем она и жутко медлительна. Так же, как красивые фразы, что всплывают у тебя в голове. Вроде только глазом моргнешь – а все в то же время тянется и тянется. Как, скажем, от Восточного побережья до Западного – или даже как до бесконечности. И там понятие времени совсем теряется. В этом смысле, живя день за днем, я, наверное, был уже мертв. Однако даже если так, настоящая смерть – до бесконечности тяжкая штука. Живет себе существо, раз – и исчезает без остатка. Превращается в абсолютное ничто. В моем случае это существо – я сам.

Он опустил голову и некоторое время пристально смотрел на свой инструмент. Затем продолжил:

– Знаешь, о чем я думал, когда умер? – спросил Птица. – У меня в уме крутилась одна-единственная мелодия. Почему-то никак не шла из головы. Бывает же такое, когда что-нибудь прицепится. А тут – Первый концерт Бетховена для фортепьяно с оркестром, фрагмент третьей части. Вот.

И Птица тихонько напел. Я помнил эту мелодию. Соло на фортепиано.

– Из всего, что написал Бетховен, она самая свинговая, – сказал Птица. – Мне его Первый концерт всегда нравился, я его часто слушал, даже не помню, сколько раз. Был у меня на сингле Шнабеля. Странно же, нет? Умирает Чарли Паркер – и напевает себе под нос именно эту тему Бетховена. А потом темнота, будто опустился занавес.

И Птица тихонько хрипловато рассмеялся.

Я будто лишился дара речи. Да и что вообще я мог сказать о смерти Чарли Паркера?

– Как бы то ни было, нужно сказать тебе спасибо, – произнес Птица. – Ты дал мне вторую жизнь. Благодаря тебе я сыграл боссанову. Что ни говори, а для меня это было хорошее переживание. Будь я жив и случись такое на самом деле, я бы, конечно, радовался сильнее, но и после смерти это было весьма интересно. Я всегда любил новую музыку.

Значит, вы появились здесь и сейчас, чтобы сказать мне спасибо?

– Да, – ответил Птица, будто услышав голос моего сердца. – Я заглянул сюда, чтобы тебя поблагодарить. Спасибо тебе. За то, что слушаешь мою музыку…

Я кивнул. Наверное, стоило что-нибудь сказать в ответ, но я не смог подобрать подходящих слов.

– Говоришь, «Перри Комо поет Джими Хендрикса»? – пробормотал Птица, будто бы что-то припоминая, и хрипловато хихикнул.

И после этого исчез. Сначала у него пропал инструмент, затем – светивший откуда-то луч света. Последним не стало и самого Птицы.

Когда я проснулся, часы у изголовья показывали половину четвертого. Конечно, вокруг было еще темно. В комнате, конечно, и не пахло кофе – вообще ничем не пахло. Я сходил на кухню, выпил несколько стаканов холодной воды. Затем сел за обеденный стол и еще раз попытался хоть немного воспроизвести ту прекрасную музыку, которую Птица сыграл для меня – меня одного. Но, разумеется, не вспомнил ни единой фразы. Зато мне удалось воскресить в памяти то, что он мне говорил. Пока ничего не забылось, я взял ручку и как можно точнее записал всё в блокнот. Только это я и мог сделать ради этого сна. Да, Птица явился мне во сне, чтобы меня поблагодарить. За возможность сыграть боссанову, которую я когда-то ему подарил. И теперь он, прихватив тот инструмент, что попался под руку, сыграл мне «Corcovado».

Можете поверить в такое?

Советую верить. Во всяком случае, так оно все и было.

With The Beatles

С возрастом начинает казаться, будто я ничуть не состарился. Не в том смысле, что тот прежний я, юноша, вдруг незаметно стал человеком в годах. Меня удивляет другое: сам факт, что мои сверстники превратились в пожилых людей… В частности, некогда окружавшие меня бойкие красавицы – уже в том возрасте, когда пора иметь двух-трех внуков. От одной этой мысли меня переполняют весьма странные чувства, а порой становится и грустно. Хоть о собственном возрасте я не грущу совсем.

Грустно мне от того, что прежние девчонки состарились, поскольку вновь нужно признавать, что мои юношеские мечты утратили свою прежнюю силу. В том, что умирает мечта – в каком-то смысле печали больше, чем в смерти настоящего живого существа. Порой мне даже кажется, что это чересчур несправедливо.

Я и теперь хорошо помню одну девочку – вернее, женщину, которая прежде была юна. Но ее имени я не знаю. Разумеется, где она теперь и чем занимается – тоже. Знаю я о ней только то, что мы ходили в одну старшую школу повышенной ступени, были сверстниками (судя по цвету значка у нее на груди, мы учились в параллельных классах), и она, похоже, очень любила музыку «Битлз». Вот и все.

Случилось это в 1964 году, когда битломания ураганом пронеслась по всему миру. В первых числах сентября начался новый триместр, повседневная жизнь втекала в привычное русло. Девочка быстро шагала по школьному коридору – торопилась так, что юбка у нее трепетала. В том длинном мрачном коридоре старого здания школы мы с нею разминулись. Кроме нас, вокруг не было никого. Она бережно прижимала к груди пластинку – долгоиграющий диск «With the Beatles» с черно-белой фотографией четверки участников группы в полутени на конверте. Помню, какое впечатление тот конверт на меня тогда произвел. Если не ошибаюсь, то было не американское, не японское, а оригинальное английское издание. Почему-то это врезалось в память отчетливо.

Она была красивой девочкой. По крайней мере, тогда в моих глазах она выглядела прекрасной. Невысокая, черные как смоль волосы – длинные, ноги – стройные. И от нее замечательно пахло. (Хотя, возможно, аромат – просто мой домысел, аромата могло и не быть. Но мне, видимо, так показалось тогда: мы встретились, и от нее пахну́ло чем-то прекрасным.) Помню, как она очаровала меня – та красивая девочка, чьего имени я не знаю, девочка, прижимавшая к груди пластинку «With the Beatles».

У меня забилось сердце, сперло дыхание, все окружающие звуки стихли, будто я оказался на дне бассейна. Только где-то в глубине уха тихо звонил колокольчик, словно кто-то спешил мне сообщить нечто важное. Но все это длилось недолго – секунд десять-пятнадцать. Возникло стремительно, а когда я пришел в себя, все уже кончилось. И все важные сообщения, которые должны были до меня дойти, как и суть всех снов, потерялись где-то в лабиринте. Как и почти все важные события в жизни человека.

Мрачный школьный коридор, красивая девочка, развевающаяся юбка и «With the Beatles».

Ту девочку я больше никогда не видел. Мы не встретились ни разу за те несколько лет до окончания школы. Если вдуматься, это довольно странно. Я ходил в сравнительно крупную школу в горном районе Кобэ. В нашей параллели училось 650 человек (мы были так называемым поколением «бэби-бума» – в общем, народу хватало). Поэтому ученики чаще не знали друг друга ни по имени, ни в лицо. Но все равно трудно себе представить, что я больше ни разу не встретился с той красивой девочкой, хотя в школу ходил каждый день. Ведь я с тех пор каждый раз, оказавшись в том коридоре, смотрел по сторонам, надеясь ее увидеть.

Она что – исчезла как дым? Или просто привиделась мне в тот осенний день? Или в том мрачноватом школьном коридоре я мысленно приукрасил ту девочку, а после, когда видел реальную ее перед собой, не узнавал? (Сдается, из трех вариантов последний – наиболее вероятный.)

С тех пор у меня было несколько близких женщин. И при каждом новом знакомстве я, как мне кажется, инстинктивно хотел вновь пережить те же чувства, какие охватили меня в тот яркий миг при встрече в мрачном школьном коридоре осенью 1964 года. Когда учащенно и сухо забилось сердце, возникла тяжесть в груди, а где-то в глубине уха зазвенел колокольчик.

Иногда мне удавалось пережить это, но чаще – нет: к сожалению, колокольчик звенел недостаточно громко. Бывало и так, что чувство это, кажется – вот оно, рядом, но где-то за поворотом теряется из виду. Однако в любом случае возникавшее при этом ощущение стало для меня неким мерилом собственных стремлений.

И если в действительности мне такие ощущения не доставались, я старался воскресить у себя внутри память о прошлом. Поэтому воспоминание порой становилось для меня одним из самых важных мерил чувств и даже средством для дальнейшего существования. Оно было как теплый котенок, нежно посапывающий в просторном кармане пальто.

Поговорим о «Битлз».

Они стали необычайно популярными в мире за год до моей встречи с той девочкой. В апреле 1964-го захватили первые пять мест в американских хит-парадах. Разумеется, в мире поп-музыки никогда прежде ничего подобного не случалось.

1) Can’t Buy Me Love

2) Twist and Shout

3) She Loves You

4) I Want to Hold Your Hand

5) Please Please Me

Сингла «Can’t Buy Me Love» в США только по предварительным заказам продали два миллиона сто тысяч копий. Таким образом, еще до поступления в продажу пластинка стала «двойной платиновой».

В Японии популярность «Битлз», конечно, тоже была нешуточной. Из радиоприемников почти всегда можно было услышать хиты группы. Мне в то время нравились многие их песни, и я помнил наизусть все популярные хиты. Если нужно было спеть, мог и спеть. Тогда, делая дома уроки (или делая вид, будто их делаю), я почти не выключал радио.

Однако, если честно, страстным фанатом «Битлз» я так и не стал. Никогда не стремился слушать их сознательно. И без того, конечно, наслушался до чертиков, но то было всего лишь пассивное восприятие модной музыки, которая с легкостью миновала сознание: просто-напросто звуковой фон моей молодости, лившийся из маленького динамика транзисторного приемника «Панасоник». Так сказать, музыкальные обои.

Ни в старшей школе, ни уже студентом я не купил ни одной пластинки «Битлз». Тогда я был увлечен классикой и джазом и вдумчиво слушал главным образом только такую музыку. Накопив карманных денег, покупал джазовые пластинки, в джаз-барах заказывал композиции Майлза Дейвиса или Телониуса Монка, ходил на концерты классической музыки.

Так что пластинку «битлов» – чтобы внимательно с ней ознакомиться – я впервые купил спустя многие годы и по случайному стечению обстоятельств. Но это уже другая история.

Может показаться странным, но от начала и до конца в альбом «With the Beatles» я впервые вник посередине четвертого десятка. Несмотря на незабываемую встречу с той девочкой, шагавшей по школьному коридору с прижатой к груди пластинкой, долгое время у меня совсем не возникало желание эту пластинку послушать. Не знаю, почему, но у меня не вызывало особого интереса, какая музыка нарезана на том виниловом диске.

И вот в свои тридцать пять или около того – уже не юноша и даже не молодой человек, – я впервые послушал альбом «With the Beatles». Мое первое впечатление? Я б не сказал, что это прекрасная музыка, от которой захватывает дух. Из четырнадцати треков, записанных на альбоме, шесть – каверы песен других исполнителей, а восемь оригинальных композиций «Битлз» за исключением «All My Loving» Пола Маккартни трудно назвать особо удачными, как мне кажется. Каверы «Please Mister Postman» «Марвелеттс» и «Roll Over Beethoven» Чака Берри – прекрасная работа, до сих пор слушаешь их и не перестаешь восхищаться, но они в конечном итоге все равно каверы. Хитовых синглов на пластинке нет, дерзость «битлов» в том, что они выпустили альбом полностью нового материала, заслуживает похвалы, но если говорить о самой музыке, то записанный чуть ли не экспромтом предыдущий дебютный «Please Please Me», на мой взгляд, выглядит куда свежее. Однако этот второй их альбом возглавил хит-парад в Великобритании и продолжал удерживать первую позицию двадцать одну (!) неделю. (В США содержание альбома по сравнению с британским изданием частично изменили, озаглавили его «Meet The Beatles», а дизайн конверта оставили почти без изменений.) Такому феноменальному успеху, я полагаю, способствовало то, что публика страстно ждала новых «вливаний» музыки «Битлз»: так пересекший пустыню странник жаждал бы напиться свежей воды. Ну и запоминающийся конверт с черно-белой фотографией четверки в полутени.

Меня же пленил облик той девочки, что бережно держала этот конверт. Не будь конверта, глядишь, и не возникло б ни очарования, ни пылкости. Конечно, есть еще и музыка, однако на самом деле там было нечто большее, а музыка заключалась в нем. Вот что в один миг ярко отпечаталось на фотобумаге моего сердца – состояние души, которое могло быть только там, в одно мгновенье в одном месте в одну эпоху.

Наиболее важное событие, произошедшее в следующем, 1965 году, – это не приказ президента Джонсона о начале бомбардировок, враз обостривший войну во Вьетнаме, и не обнаружение на острове Ириомотэ нового вида дикой кошки. В том году у меня появилась подружка – моя одноклассница на первом году обучения в старшей школе повышенной ступени. Тогда мы едва познакомились, а на втором году по случайному стечению обстоятельств начали встречаться.

Не поймите меня неправильно: я отнюдь не красавец, не звезда спорта, в школе ничем не выделялся. Не певец и не краснобай. Поэтому ни в школе, ни после нее вовсе не был избалован вниманием бесчисленных девушек. Конечно, гордиться тут особо нечем, однако лишь это я хоть с какой-то определенностью и могу утверждать о своей неопределенной во всем прочем жизни. Но все равно почти всегда и везде находилась женщина, у которой я – вот такой, как есть – вызывал интерес, и она со мной сближалась. Потом у меня бывала такая подруга каждый год и среди одноклассниц[4]. Если честно, понятия не имею, что их во мне привлекало или интересовало. Но как бы там ни было, с ними мне бывало по-своему прекрасно. С кем-то мы оставались добрыми друзьями, с кем-то складывались более близкие отношения. Она была как раз одной из таких, точнее – первой, с кем отношения сложились еще чуточку ближе.

Была она очаровательной невысокой девчонкой. Летом того года мы с нею раз в неделю устраивали свидания. Однажды я поцеловал ее в пухлые губы и прикоснулся к груди. Был на ней тогда белый сарафан, волосы пахли цитрусовым шампунем.

К музыке «Битлз» она относилась прохладно, джазом тоже не интересовалась. С удовольствием слушала оркестры Мантовани и Перси Фейта, Роджера Уильямза, Энди Уильямза, Нэта Кинга Коула – спокойную музыку для так называемого среднего класса (в те годы понятие «средний класс» не считалось оскорбительным). Теперь этот жанр называют «легкая музыка». В доме подруги было много таких пластинок. Когда я приходил к ней в гости, она ставила то, что ей нравилось, на проигрыватель – очень роскошный стереокомбайн в гостиной, – и мы целовались на диване. В тот день родители подруги куда-то уехали, и мы остались вдвоем. Что в такие минуты играло, мне было решительно безразлично.

Лето 1965-го я вспоминаю как белый сарафан, цитрусовый шампунь, прикосновение к лифчику с очень крепкой косточкой (лифчики тех времен – даже не нательное белье, а некое подобие неприступной крепости) и «Theme from “A Summer Place”» в плавном исполнении оркестра Перси Фейта. И даже теперь стоит мне услышать эту мелодию – в памяти возникает огромный мягкий диван.

К слову, наш с нею тогдашний классный руководитель через несколько лет (если не ошибаюсь, в 1968-м – когда еще убили Роберта Кеннеди) повесился у себя дома на балке. Преподавал он обществоведение. Говорят, причиной самоубийства стал идейный тупик.

Идейный тупик?

Да, во второй половине 60-х бывало и так, что люди накладывали на себя руки, оказавшись в идейном тупике. Пусть и не часто.

Как подумаешь, становится не по себе: пока мы с подругой в летний полдень неуклюже обнимались на диване под плавную музыку Перси Фейта, тот преподаватель обществоведения шаг за шагом приближался к роковому идейному тупику, иными словами – немому узлу из прочной веревки. Перед ним даже становится как-то неудобно. Из всех учителей, каких мне довелось повидать, он был одним из самых приличных. Получалось у него или нет – другое дело, но он старался относиться к ученикам своего класса по справедливости. Поговорить с ним мне ни разу не удалось, но таким вот я его и запомнил.

Как и предыдущий год, 1965-й стал Годом «Битлз». В январе «I Feel Fine», в марте «Eight Days a Week», в мае «Ticket to Ride», в сентябре «Help» и в октябре «Yesterday» блистали на верхней строчке американского хит-парада. Такое ощущение, что если не одна, то другая их мелодия звучала почти всегда. Музыка «Битлз» окружала нас повсюду, как тщательно наклеенные обои.

А если не звучала какая-нибудь песня «Битлз», наступал черед «Satisfaction» «Роллинг Стоунз», «Mr. Tambourine Man» «Бёрдз», «My Girl» «Темптейшнз», «You’ve Lost That Lovin’ Feelin’» «Райчес Бразерз» или «Help Me Rhonda» «Бич Бойз». Один за другим запускали в хит-парады свои синглы Дайана Росс и «Сьюпримз». В транзисторном радиоприемнике «Панасоник» у меня за спиной одна прекрасная, ласкающая слух мелодия сменяла другую. Для поп-музыки то был такой замечательный год, что дух захватывало.

Некоторые считают те годы, когда поп-музыка постепенно и естественно проникает в их сердца, самой счастливой порой в своей жизни. Наверное, так и есть. А может, и нет, и популярные песенки в конечном итоге – просто популярные песенки, а наша жизнь – не более чем просто приукрашенный расходный материал.

Дом подруги располагался неподалеку от моей любимой радиостанции в Кобэ. Если не ошибаюсь, ее отец занимался то ли экспортом, то ли импортом медицинского оборудования. Подробностей не знаю. Во всяком случае, он владел компанией, и компания, судя по всему, процветала. Дом у них стоял в сосновой роще на морском побережье. Я слышал, что раньше там была дача какого-то предпринимателя, а потом ее перестроили. Летний ветер с моря шелестел в сосновой роще. Слушать Theme from “A Summer Place” здесь – одно удовольствие.

Намного позже я случайно посмотрел ночью по телевизору американский фильм «Летнее место». Типичная голливудская картина о юношеской любви – в главных ролях Трой Донахью и Сандра Ди, хорошо поставленная драма по банальному сюжету. Фильм вышел в прокат в 1959-м. Мелодия к фильму, написанная Максом Стайнером, кавер-версию которой оркестр Перси Фейта сделал мировым хитом, и есть та самая Theme from “A Summer Place”. В фильме тоже есть сцены в сосновой роще на морском побережье, и деревья там тоже под звуки духовой секции оркестра мягко покачивает полуденный ветер. Пока я смотрел фильм, качающиеся на ветру прибрежные сосны казались мне метафорой бурного сексуального влечения здоровых молодых людей по всему миру. Однако это наверняка просто мое личное мнение, мой маленький бзик.

В фильме Троя Донахью и Сандру Ди уносит порывом такого сексуального влечения, отчего у них и возникают разного рода сложности в жизни. Сперва крупные заблуждения, затем не менее крупные примирения, все препятствия растворяются, словно туман, и в конце эти двое счастливо женятся. В голливудских фильмах тех лет счастливый конец означал в итоге свадьбу – по сути, создание условий для законных половых отношений. Но мы с моей тогдашней подругой, разумеется, так и не поженились. Мы были школьниками и всего лишь неуклюже обнимались на диване под мелодию из «Летнего места».

– Знаешь что? – тихонько произнесла она, будто в чем-то признаваясь. – Я очень ревнивая.

– Да ну? – ответил я.

– Просто хотела, чтобы ты это знал.

– Я понял.

– Ревнивым порой бывает тяжко.

Я молча гладил ее волосы. Но что это значит – «ревнивый», – откуда ревность приходит и что в результате приносит, я тогда совсем не понимал. Какая уж там ревность, разобраться бы в собственных чувствах…

К слову, Трой Донахью, эта молодая обаятельная кинозвезда начала 60-х, затем погряз в наркотиках и алкоголе, роли ему давать перестали, и одно время он опустился до того, что стал бездомным. Говорят, Сандра Ди тоже долгое время страдала от алкогольной зависимости. Донахью женился в 1964 году на популярной в то время актрисе Сюзанн Плешетт, но через 8 месяцев развелся; Ди вышла в 1960 году замуж за певца Бобби Дарина, а в 1967-м и ее брак развалился. Разумеется, все это не имеет совершенно никакого отношения к сюжету «Летнего места». Как и к нам с подругой.

У подруги моей были старший брат и младшая сестра. Сестра училась во втором классе средней школы[5] и была сантиметров на пять выше подруги. Как часто бывает у высоких девочек, особой красотой она похвастать не могла. Носила очки с толстенными стеклами. Но моя подруга очень любила свою младшую сестренку.

– Она учится хорошо, – говорила мне подруга. К слову, ее собственные успехи были всего лишь сносными. Пожалуй, как и у меня.

Как-то раз мы с подругой взяли ее сестру с собой в кино. Была у нас на то какая-то причина. Показывали «Звуки музыки». Зал был полон, и мы сидели где-то впереди, прямо перед широкоформатным вогнутым экраном, рассчитанным на пленку 70 мм. Помню, после сеанса у меня сильно болели глаза. Но подруге очень понравилась музыка из этого фильма, она даже купила пластинку с саундтреком и крутила ее снова и снова. Мне же больше нравилась чарующая версия «My Favourite Things» в исполнении Джона Колтрейна, но сообщать об этом подруге смысла не было, вот я ничего и не говорил.

Младшая сестра ее, насколько я понимал, никаких добрых чувств ко мне не питала. Когда мы с нею сталкивались, она смотрела на меня отсутствующе – так обычно разглядывают залежавшуюся в глубине холодильника вяленую рыбу: не испортилась ли? И от этого ее взгляда мне всякий раз становилось стыдно. Как будто она никогда не обращала внимания на мою наружность (пусть ничего выдающегося в ней и нет), а всматривалась прямиком в мое нутро. Я это чувствовал, наверное, потому, что моей душе на самом деле было за что стыдиться.

С ее братом я встретился намного позже. Был он на четыре года старше, и ему уже перевалило за двадцать. С братом она меня не знакомила и почти ничего о нем не рассказывала, а если почему-то всплывало его имя, ловко меняла тему разговора. Задним числом теперь кажется, что в этом было что-то ненатуральное. Но тогда я не обращал внимания: семья подруги меня особо не интересовала, а к ней самой меня тянуло совсем по иной причине.

С ее братом я познакомился ближе к зиме 1965-го. В то воскресенье я зашел за подругой. Свидания на свежем воздухе мы с нею устраивали под предлогом совместных занятий в библиотеке, поэтому в сумке через плечо я держал якобы нужное для учебы. Вроде примитивного алиби начинающего преступника.

Сколько я ни звонил тем утром в дверь, мне никто не открывал. Наконец раздались неторопливые шаги и дверь отворилась. Там стоял старший брат подруги.

Ростом немного выше меня, скорее полноват, но не настолько, чтобы свисали складки, а такой как бы временной полнотой, как будто спортсмен почему-то долго не тренировался – вот и набрал немного лишнего веса. В плечах он был широк, но шея – длинная и тонкая. Волосы всклокочены, будто он только что проснулся. Жесткие, они торчали бойкими рожками, и мне показалось, что ему уже две недели как невредно было бы постричься. Одет он был в темно-синий свитер с отвисшим круглым воротом и серые трико по щиколотку. Выглядел полной противоположностью моей подруге, которая всегда бывала аккуратно причесана и опрятна.

Он стоял и смотрел на меня прищурившись, будто ему слепило глаза. Весь вообще походил он на линялого зверя, который наконец-то выполз из берлоги на свет.

– Ты, как я понимаю, – приятель Саёко? – спросил он, пока я молчал. Затем откашлялся. Голос у него был еще сонным, но, как мне показалось, в нем звучало любопытство.

– Да, – ответил я и представился. – Мы условились, что я зайду за ней в одиннадцать.

– Саёко сейчас… нет дома… – произнес он.

– Как нет? – переспросил я за ним.

– Куда-то ушла, наверное. Но дома ее нет – это точно.

– Но мы же договаривались, что я зайду за ней сегодня в одиннадцать.

– Да ладно? – отозвался брат и кинул взгляд на стену сбоку, будто хотел посмотреть на часы. Но часов там почему-то не оказалось – просто белая штукатурка. Делать ничего не оставалось, и он вновь посмотрел на меня. – Может, и так, но ее нет дома.

Я не знал, как мне быть. Похоже, брат тоже не мог сообразить, что делать дальше. Неторопливо зевнув, почесал в затылке. Что бы ни делал он, все выходило флегматично.

– Дома сейчас, похоже, вообще никого, – проговорил он. – Я только что встал. Будто все куда-то ушли, только я не знаю куда.

Я молчал.

– Папаня, наверное, на гольф поехал. Сестры ушли гулять. А вот что матери нет дома – это уже странно. Обычно такого не бывает.

Я снова промолчал: это ж не моя семья.

– Но если вы договаривались, Саёко вернется, – сказал брат. – Заходи, подождешь.

– Не хотелось бы мешать. Я прогуляюсь по округе, вернусь позже, – сказал я.

– Никому ты не помешаешь, – твердо ответил брат. – Опять же в дверь звонить станешь. А мне опять идти открывать… Поэтому лучше заходи и располагайся.

Делать нечего – я вошел, и брат проводил меня в гостиную. В ту самую комнату с диваном, на котором мы с подругой развлекались летом. Я сел на этот диван, а брат подруги устроился в кресле напротив. И опять неспешно зевнул.

– Ты же приятель Саёко? – переспросил он, будто стараясь в чем-то удостовериться.

– Да, – еще раз ответил я.

– Но не Юко, так?

Я покачал головой. Юко – это младшая сестра, дылда.

– И как с ней встречаться? Интересно? – с любопытством спросил брат.

Я не знал, что ответить, и потому промолчал. Однако он продолжал глядеть мне прямо в лицо и ждать ответа.

– Думаю, приятно, – ответил я, наконец-то подобрав подходящее слово.

– Приятно, но не интересно?

– Нет, я не о том… – начал было я, но так и не смог договорить.

– Да ладно, – сказал брат. – Приятно, интересно – большой разницы нет. Кстати, ты завтракал?

– Да.

– Я тосты собираюсь пожарить? Будешь?

– Нет, спасибо, – ответил я.

– Точно?

– Точно.

– А кофе?

– Не нужно.

Конечно, от кофе я б не отказался, но сближаться с семьей подруги – к тому же в ее отсутствие – мне не хотелось.

Ничего больше не сказав, брат встал и вышел из комнаты. Наверное, пошел на кухню готовить себе завтрак. Вскоре из глубины дома послышался глухой стук кружек и тарелок. Я сидел на диване и, положив ладони на колени, как примерный, тихонько дожидался возвращения подруги. Часы показывали четверть двенадцатого.

Точно ли мы договаривались на этот день? Сколько ни напрягал я память – понимал, что ошибки тут быть не могло: я обещал зайти за ней сюда сегодня в одиннадцать. Условились мы накануне вечером по телефону, а она не из тех, кто безответственно забывает обещания. Да тут еще и вся семья куда-то подевалась, воскресным утром в доме остался один брат, что и впрямь само по себе странно.

Озадаченный всем этим, я просто сидел и молча ждал, а время тянулось очень медленно. Из кухни иногда доносились какие-нибудь звуки: то открывали кран, то что-то мешали ложечкой, то открывали дверцу посудного шкафа, то закрывали ее. Похоже, брат подруги не мог ничего делать без грохота. При этом никаких звуков ниоткуда больше я не слышал. Не дул ветер, не лаяли собаки. Как невидимая грязь, тишина постепенно забивалась мне в уши. Мне даже пришлось несколько раз сглотнуть.

А еще хотелось послушать музыку. Хоть «Theme from “A Summer Place”», хоть «Edelweiss», хоть «Moon River», что угодно. Тут не до выбора, лишь бы хоть что-нибудь звучало. Но притрагиваться к стереосистеме в чужом доме я не решился. Осмотрелся, не найдется ли чего-нибудь почитать, но ни газет, ни журналов нигде не приметил. Тогда я залез к себе в сумку – но именно в тот день положить в нее книгу я забыл. Обычно там всегда лежал хотя бы один начатый покетбук.

Единственным пригодным для чтения предметом в ней была «Вспомогательная хрестоматия современного японского языка». Делать нечего, я вынул эту книгу и начал перелистывать. Не скажу, что я читаю книги систематически, словно какой-нибудь библиофил, но и без напечатанного текста толком жить не могу. У меня не получается просто спокойно сидеть, ничего не делая: мне бывает необходимо выполнять какие-то действия – листать страницы, прислушиваться к музыке. Если нет книги – беру в руки любое печатное издание, будь то телефонный справочник или инструкция к утюгу с паром. В сравнении с таким «Вспомогательная хрестоматия современного японского языка» – просто великолепное чтиво.

Открывая книгу наугад, я просматривал рассказы и сопроводительные заметки. Попалось несколько произведений иностранных авторов, но в остальном в хрестоматии были представлены известные сочинения современных японских писателей и великих авторов новейшего времени[6]: Рюноскэ Акутагава, Дзюнъитиро Танидзаки, Кобо Абэ. После каждого произведения – большинство, за исключением короткой прозы, печаталось в отрывках – следовало несколько проверочных вопросов, и многие не несли в себе ни малейшего смысла. Бессмысленный – это такой вопрос, на который трудно (или вообще невозможно) верно или неверно ответить. Не уверен, что с ними справились бы и сами составители.

Взять, к примеру, вопрос «Какова позиция автора в отношении войны, описанной в этом произведении?» – или «Когда автор таким образом описывает фазы луны, какую символическую нагрузку это несет?». Такое вот. На эти вопросы можно при желании ответить как угодно. Описание лунных фаз – это описание лунных фаз, и никакой символической нагрузки они в себе не несут. Если так ответишь, вряд ли кто-то сможет утверждать, что ты ошибся. Разумеется, относительно разумных ответов существует сколько угодно, вот только польза от их относительной разумности при изучении литературы оставляет почву для сомнений.

Однако, даже убивая время, я старался найти в уме ответы на подобные вопросы. И часто в голове у меня, где мозг изо дня в день напряженно развивался, стремясь к ментальной независимости, почему-то всплывали ответы, которые хоть и не были относительно разумны, но и ошибочными их ни в коем случае нельзя было считать. Возможно, все дело было в том, что академически в школе я отнюдь не блистал.

Тем временем в гостиную вернулся брат подруги. Волосы у него по-прежнему торчали во все стороны, однако глаза уже сонными не выглядели. Из-за того, что позавтракал? В руке он держал кружку кофе, большую и белую, с германским бипланом времен Первой мировой войны – у таких перед кокпитом два пулемета. Наверное, его личная кружка – я не мог представить, чтоб из такой пила моя подруга.

– Правда не хочешь кофе? – спросил он.

Я покачал головой:

– Нет, благодарю. Правда.

На грудь его свитера местами налипли хлебные крошки, на колени его трико – тоже. Наверное, он очень проголодался, и крошки летели во все стороны, пока он жевал тост. Я представил, как и это могло действовать на нервы моей подруге, всегда такой опрятной. Мне тоже нравилось выглядеть прилично, в этом наши с ней взгляды совпадали.

Брат посмотрел на стену – на сей раз часы там висели. Стрелки показывали примерно половину двенадцатого.

– Что, еще не вернулась? Ну дает. Где и чем это она занимается? – произнес брат.

На этот счет у меня тоже не было мнения.

– Что читаешь? – спросил он, показав на книгу у меня в руках.

– «Вспомогательную хрестоматию современного японского языка».

– Н-да-а, – слегка нахмурившись, протянул он. – И как, интересно?

– Не очень, но больше ничего нет.

– А ну-ка, покажи?

Я передал ему книгу через низкий столик. Не выпуская кружку из левой руки, он взял книгу правой. Не прольет ли он кофе на обложку? Казалось, это вот-вот случится, но нет. Брат с грохотом поставил кружку на стеклянную столешницу, взял книгу обеими руками и принялся листать.

– И что ты там сейчас читал?

– «Зубчатые колеса» Акутагавы. В этой книге они не полностью, только часть.

Он слегка задумался.

– Нет, «Зубчатые колеса» не приходилось. Когда-то читал его «В стране водяных». «Зубчатые колеса» – по-моему, очень мрачная книжка, верно?

– Да. Он написал ее перед самой смертью.

– Акутагава же покончил с собой?

– Да, – ответил я, – отравился. В предисловии говорится, что рассказ опубликован в 1927 году после смерти автора. Его можно считать предсмертной запиской.

– Н-да, – сказал брат моей подруги. – Можешь мне немного почитать?

Я с удивлением посмотрел на него.

– Почитать вслух?

– Да. Мне с детства нравилось, когда мне читают. Сам я читаю неважно.

– Я так вслух-то… не очень.

– Какая разница? Читай, как можешь, главное, вслух. И ничего не пропускай. Все равно нам обоим делать больше нечего.

– История там весьма унылая, – сказал я.

– Иногда полезно такое послушать. Как говорится, клин клином вышибают.

Он вернул мне книгу, взял в руку кружку с германскими крестами на биплане, отпил кофе и, поудобней устроившись в кресле, весь обратился в слух.

Так тем воскресным утром мне пришлось прочесть вслух брату моей подруги рассказ из сборника Рюноскэ Акутагавы «Зубчатые колеса». А что мне было делать? Но я все равно старался читать с выражением. Прочел только последний рассказ «Аэроплан». Еще в хрестоматии напечатали «Красный свет», но я прочел только «Аэроплан». Страниц восемь, а последняя строка такая: «Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?»[7]. Написав ее, Акутагава покончил с собой.

Я прочел эту последнюю строку, но домой никто все еще не вернулся. Телефон не звонил, вороны не каркали. Вокруг стояла полная тишина. Лучи осеннего солнца через тюль заливали гостиную ярким светом. И только время – медленно, однако неумолимо – двигалось вперед. Брат моей подруги, будто наслаждаясь отголосками рассказа, прочитанного для него одного, сидел, скрестив руки, с закрытыми глазами.

Писать дальше у меня нет сил. Жить в таком душевном состоянии – невыразимая мука! Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?

Нравится такая проза или нет, но произведение было явно не самым подходящим для чтения вслух воскресным утром. Я закрыл книгу и посмотрел на часы. Стрелки едва перевалили двенадцать.

– Скорее всего, мы друг дружку не поняли. Я, пожалуй, пойду, – сказал я и привстал с дивана. С детских лет мать внушала мне, что беспокоить людей в обеденный час нельзя[8]. И это понимание крепко засело у меня в голове, как рефлекторная привычка.

– Раз уж пришел, может, подождешь еще полчасика? – предложил брат. – Не вернется минут через тридцать – тогда и пойдешь, чего уж.

В его словах был смысл, и я снова опустился на диван и положил ладони на колени.

– А ты хорошо читаешь, – сказал брат чуть ли не восхищенно. – Тебе никто об этом не говорил?

Я покачал головой: никто никогда не называл меня умелым чтецом.

– Если не понимаешь суть, читать, как ты, не получится. Особенно мне понравилось в конце.

– Вот как… – ни к месту вставил я и ощутил, как щеки у меня порозовели. Приятного мало, если тебя хвалят ни за что. Однако все вело к тому, что еще с полчаса мне предстоит служить собеседником брату моей подруги. Ему явно просто хотелось с кем-то поболтать.

Сложив перед собой руки, как будто молился, он вдруг спросил:

– Не сочти за странный вопрос, но у тебя не бывало так, чтобы память прерывалась?

– Память?

– Да. В том смысле, что совершенно не можешь вспомнить, где был и что делал в какой-то промежуток времени.

Я покачал головой:

– По-моему, не бывало.

– И ты помнишь все, что с тобой происходило, четко, все по порядку?

– В общем-то, да. Если что-то было недавно, наверное, я почти все могу вспомнить.

– Н-да, – вымолвил он и поскреб в затылке. Затем произнес: – По идее, так и должно быть.

Я молча ждал, что он скажет еще.

– Признаться, со мной несколько раз бывало так, что память куда-то улетучивалась. Например, пропадет вдруг часа в три, очнулся – а на часах уже семь. Где был и что делал эти четыре часа, никак не вспомнить. Причем, ничего особенного при этом не происходит: головой не ударялся, не напивался в стельку. Просто живешь себе, живешь, а память ни с того ни с сего щелк – и пропала. И нипочем не угадаешь, когда это произойдет в следующий раз и сколько часов или дней продлится.

– Вот оно что… – вставил я.

– Вот представь, записал ты на магнитофон симфонию Моцарта. Поставил затем послушать, а примерно с середины второй части до середины третьей никакого звука нет, весь пропал. Примерно так. Причем, звук пропал – это не значит, что там звучит тишина, музыка просто перепрыгивает. Вроде как сегодня – это сегодня, а завтра – уже послезавтра. Понимаешь?

– В общем-то, да, – неуверенно ответил я.

– Если б речь шла только о музыке, то да – это неудобно, хотя в целом терпимо, особого вреда нет. А если такое происходит в жизни, хлопот не оберешься. Я понятно говорю?

Я кивнул.

– Как будто слетал на обратную сторону Луны и вернулся с пустыми руками.

Я кивнул еще раз, хотя смысла этого сравнения не понял.

– Это генетическое заболевание. Таких явных случаев, как мой, немного: с этим рождается один человек на несколько десятков тысяч. Но и те друг от друга отличаются. В пятнадцать лет я попал в университетскую больницу на консультацию к врачу-психиатру, мать водила. Как полагается, у болезни есть название. Правда, такое длинное, что звучит, как оскорбление. Его я забыл сразу, еще тогда. Кто-то же придумывает такие названия, а?

Он ненадолго умолк, но вскоре опять продолжил:

– Короче говоря, при этом заболевании нарушается конфигурация памяти. Кусок памяти, словно часть симфонии Моцарта, забрасывается по ошибке в другой выдвижной ящик. И там, не в том ящике, найти ее крайне сложно, практически невозможно. Примерно так мне это объяснили. Нарушение не сказать что серьезное, жизни оно не угрожает, да с ума от него не сойдешь, но в жизни с ним бывает неудобно. Мне прописали какие-то лекарства, но разве они помогут? Так, пью каждый день для очистки совести.

Брат моей подруги на этом умолк и уставился прямо на меня, как бы проверяя, понял я его или нет. Так заглядывают с улицы в окно. Затем он добавил:

– В последнее время у меня это бывает раз-два в год. Вроде и не часто, но дело ж не в количестве – беда в том, что это расстройство и вправду мешает в повседневной жизни. Хоть и редко, но терять память и не знать, когда это может произойти, человеку тяжело. Ты же меня понял, да?

– Да, – быстро ответил я, хотя с трудом поспевал за его необычной исповедью-скороговоркой.

– Например, прервется у меня память, а я вдруг возьму молоток да и размозжу голову какому-нибудь гаду. Тут же не отделаешься причитаниями вроде «ах, что же он наделал?», верно?

– Наверное.

– Конечно же, потащат в полицию, а там вряд ли поверят, скажи я, что, дескать, «ничего не помню».

Я кивнул.

– Признаться, есть несколько таких типов, кто меня бесит. Один из них – папаша. Но когда я в сознании, бить папашу по голове молотком, конечно, нельзя. Тормоза у меня еще действуют. А вот что я могу наделать в беспамятстве – сам не знаю.

Я не стал ничего ему на это говорить, только слегка наклонил голову вбок.

– Врач говорил, что такой опасности нет. В смысле, когда пропадает память, никто в меня не вселяется, вроде раздвоения личности на доктора Джекилла и мистера Хайда. Я остаюсь собой. И даже пока я в беспамятстве, я – это я сам и веду себя обычно, как всегда. Просто запись перескакивает со второй части сразу на третью. Поэтому вряд ли случится так, что я за это время схвачу молоток и ударю кого-нибудь по голове. В основном-то я веду себя благоразумно, стараюсь всегда контролировать свои действия. Так что Моцарт на Стравинского вдруг не сменится, так и останется Моцартом. Просто одна его часть попадет не в тот ящик.

Он умолк и опять сделал глоток из кружки с бипланом. Я жалел, что не попросил у него кофе.

– Но это все, в конечном счете, – то, что врач говорит. А вот можно ли ему доверять – кто его знает? В школе я боялся, что и сам не замечу, как заеду молотком по голове кому-нибудь из одноклассников. В старших классах разве себя толком понимают? Тогда живешь будто в канализационном коллекторе. Да еще и с амнезией некстати – вот как, скажи, со всем этим быть? А?

Я молча кивнул. Пожалуй, он прав.

– Одно за другим – так вот я и почти перестал ходить в школу, – продолжал старший брат моей подруги. – Чем больше я обо всем этом думал, тем страшнее становилось за себя, и я совсем забросил учебу. Мать объяснила преподавателю, какие у меня особые обстоятельства, и школа в виде исключения выдала мне аттестат, хоть я и почти не посещал занятия. Наверняка им не терпелось избавиться от такого хлопотного ученика. Но в институт я поступать не стал. Нельзя сказать, что я учился плохо, поэтому смог бы при желании куда-нибудь поступить. Просто пока не уверен, справлюсь ли в одиночку вне дома. Вот я с тех пор и бездельничаю, в лучшем случае – гуляю вокруг дома с собакой. А так на улицу ни ногой. Но в последнее время, мне кажется, этот страх почти прошел. Еще немного успокоюсь – и, пожалуй, в какой-нибудь институт поступлю…

На этом он умолк. Я тоже молчал, не зная, что на все это сказать такого, чтоб оказалось к месту. Теперь я понимал, почему подруга никогда не упоминала о старшем брате.

Он произнес:

– Спасибо, что почитал. «Зубчатые колеса» мне понравились. Мрак, конечно, а написано сильно. Ты правда кофе не хочешь? А то я быстро.

– Нет, правда не нужно. Я, наверное, уже пойду.

Он опять посмотрел на стенные часы.

– Подожди до половины первого. Если никто не вернется, тогда и пойдешь. Я буду на втором этаже, поэтому дверь закроешь сам, а насчет меня не беспокойся.

Я кивнул.

– Значит, тебе интересно с Саёко? – еще раз спросил старший брат моей подруги.

Я кивнул.

– Интересно.

– А что интересно?

– В ней много неизвестного, – ответил я. По-моему, весьма правдиво.

– Да, – задумчиво произнес он, – так и есть. Пожалуй, ты прав. Она моя родная сестра, у нас общие гены, с рождения мы живем под одной крышей, а я по сей день многого в ней не понимаю. Что у таких, как она, внутри? Хорошо, если ты за меня это поймешь. Хотя наверняка внутри у нее кое-что лучше оставить как есть и даже не пытаться вникать.

С кофейной кружкой в руке старший брат моей подруги поднялся с кресла.

– Ладно, желаю удачи, – сказал он и, помахав мне свободной рукой, вышел из комнаты.

– Спасибо! – крикнул я ему вслед.

Стрелки часов перевалили половину первого, но домой так никто и не вернулся, поэтому я обулся в прихожей и вышел из дома. Миновал сосновую рощу, на станции сел в подошедшую электричку и вернулся домой. Осенний день был удивительно тих.

В третьем часу мне позвонила подруга.

– Мы же договаривались на следующее воскресенье! – сказала она.

Я вовсе не был в этом уверен, но раз она это утверждала, наверное, так и было. Выходит, я сам напутал по невнимательности и поехал встречаться с ней на неделю раньше. Пришлось кротко извиниться.

Только я решил не рассказывать, что беседовал с ее старшим братом, пока дожидался ее – хотя беседой это вряд ли можно назвать: я только слушал его монолог. Мне показалось, что лучше и не упоминать, как я читал ему вслух «Зубчатые колеса», как он поведал мне о своем недуге. К тому же у меня было некое предчувствие, что брат подруге и не рассказывал о том, что теряет память. А раз так, то с чего бы мне?

Со старшим братом моей подруги мы свиделись еще раз лет восемнадцать спустя, где-то в середине октября. Мне уже исполнилось тридцать пять, и мы с женой жили в Токио. Окончив местный университет, я обосновался в столице, ушел с головой в работу и в Кобэ почти не ездил.

Как-то под вечер я поднимался на Сибуе по склону – шел забрать из ремонта ручные часы. Шагал себе, о чем-то рассеянно думая, – как вдруг меня окликнул со спины мужчина, с которым мы разминулись.

– Простите, – сказал он. По интонации сразу стало понятно – человек из Кансая. Я обернулся: мужчина незнакомый, с виду чуть постарше меня и немного выше ростом. На нем был серый пиджак из плотного твида, кремовый кашемировый свитер с круглым вырезом и коричневые брюки. Коротко стриженный, крепко сложенный, как спортсмен, загорелый (похоже, на поле для гольфа). Черты лица грубоваты, но в целом человек вполне симпатичный – и явно безбедный. Пожалуй, и воспитан хорошо. – Не помню вас по имени, но это не вы когда-то ухаживали за моей младшей сестрой? – спросил он.

Я пригляделся к его лицу, но так и не вспомнил.

– Вашей младшей сестры?

– Саёко, – произнес он. – Кажется, вы вместе учились в старших классах.

И тут мне в глаза бросилось пятнышко томатного соуса на его кремовом свитере. Мужчина выглядел вполне опрятно, отчего пятно это и показалось мне таким неуместным. Вдруг меня осенило: это ведь тот сонный парень в темно-синем свитере с отвисшим круглым воротником и хлебными крошками на груди. Такие привычки и склонности со временем не отмирают.

– Вспомнил! – сказал я. – Вы брат Саёко. Мы виделись как-то раз у вас дома.

– Да, ты еще прочел мне тогда «Зубчатые колеса» Акутагавы.

Я рассмеялся.

– Однако как в такой толпе вам удалось меня узнать? Мы же встречались всего однажды, да и то давно.

– Не знаю, но я помню в лицо всех, с кем когда-либо виделся. У меня с детства отличная память на лица. Да и ты с тех пор почти не изменился.

– А вот вы изменились очень сильно, – сказал я. – Совсем другой человек.

– Много воды утекло, – улыбнувшись, ответил он. – Как тебе известно, одно время мне было очень непросто.

– А как поживает Саёко? – поинтересовался я.

Он как-то беспокойно отвел в сторону взгляд и размеренно и глубоко вздохнул, словно измерял плотность окружающего воздуха.

– Разговаривать в толпе на дороге как-то не хочется. Может, куда-нибудь зайдем? Если не торопишься, – произнес он. Я ответил, что срочных дел у меня нет.

– Саёко больше нет, – тихо произнес он. Мы сидели за пластмассовым столиком первой подвернувшейся кофейни.

– Больше нет?

– Умерла. Три года назад.

Я буквально онемел. Как будто язык во рту, разбухая, становится больше и больше, и я попытался было сглотнуть накопившуюся слюну, но толком так и не смог.

В последний раз мы с нею виделись, когда ей исполнилось двадцать. Получив накануне водительские права, она усадила меня в «тоёту-краун-хардтоп» (отцовскую) и повезла на самую вершину горы Рокко. Водила она еще неуверенно, но за рулем все равно казалась мне очень счастливой. Из радиоприемника, конечно же, лилась мелодия «Битлз», это я хорошо помню. «Hello Goodbye»: «Ты говоришь прощай, я говорю привет!» Если помните, их музыка окружала нас повсюду – ею, как обоями, было оклеено все.

У меня в голове не укладывалось, что она умерла, стала прахом, что нигде в этом мире ее больше нет. Какая-то нелепость.

– Умерла? Как? – спросил я этим своим пересохшим голосом.

– Покончила с собой, – ответил он, словно бы тщательно подбирая слова. – В двадцать шесть вышла замуж за коллегу по страховой компании, родила двоих детей, а потом свела счеты с жизнью. Ей было тридцать два.

– А как же дети?

Старший брат моей бывшей подруги кивнул:

– Остались старший мальчик и младшая девочка, их воспитывает ее супруг. Я тоже время от времени заглядываю проведать. Детишки славные.

Я все еще никак не мог поверить: моя бывшая подруга решает покончить с собой, оставив двоих маленьких детей.

– Но почему?

Он покачал головой:

– Никто не знает. В то время она совсем не выглядела обеспокоенной чем-то, не казалась подавленной. Ничем не болела, с мужем вроде не ссорилась, в детях души не чаяла. Никакой предсмертной записки она не оставила. Врач прописал ей снотворное, она его накопила, а потом выпила все таблетки сразу. Выходит, самоубийство планировала давно, чуть ли не полгода. Поэтому не похоже, чтобы ей это пришло в голову как-то вдруг.

Я долго молчал. Он тоже. Каждый думал о своем.

Вышло так, что в тот день в кафе гостиницы на горе Рокко мы с подругой расстались. В Токио я поступил в университет и там полюбил одну девушку. Стоило мне собраться с духом и признаться в этом подруге, как она, ничего не сказав мне, прихватила сумочку, встала и, не оборачиваясь, быстро ушла.

В тот день мне пришлось спускаться с горы на фуникулере. Она, очевидно, вернулась за рулем своей белой «тоёты-краун-хардтоп». Помню, в тот прекрасный солнечный день из окна фуникулера открывался превосходный вид на городские кварталы Кобэ. Очень красивый город, но я в нем уже чувствовал себя чужим.

Тогда мы с Саёко и виделись в последний раз. После она окончила институт, устроилась на работу в какую-то страховую компанию, вышла замуж за коллегу, родила двоих детей, а потом проглотила горсть снотворного.

Думаю, мы с ней, конечно, расстались бы рано или поздно. Но я все равно тепло вспоминаю те годы, что мы провели вместе. Она была моей первой подругой, она мне нравилась. От нее я впервые узнал, что такое вообще женское тело. Вместе мы с нею многое испытали. У нас была прекрасная пора – такое наверняка доступно только в юности.

И все же, как ни тяжко мне в этом признаваться, в конечном счете в тот особый колокольчик она не позвонила. Сколько б я ни прислушивался, в глубине уха у меня так и не раздался тот особый перезвон. Увы. А вот девушка, которую я встретил в Токио, в тот колокольчик позвонила вне всяких сомнений. Такое невозможно постичь, следуя доводам логики: оно либо само по себе происходит где-то в глубине сознания или души, либо не происходит вовсе. Как-то повлиять на это человек не в силах.

– Я ни разу не задумывался о том, – сказал старший брат моей бывшей подруги, – что Саёко может покончить с собой. Даже если бы все люди на свете взяли и разом лишили себя жизни, уж она-то непременно выжила бы. Выходит, я заблуждался. Никак не мог подумать, что она из тех, кому свойственны душевные муки и разочарование. Признаться, я считал ее легкомысленной. С детских лет особо не обращал на нее внимания, да и она, думаю, на меня тоже. Наверное, мы с ней были совсем разные… Проще мне было с младшей сестрой. Но теперь мне горько сознавать, что я поступал с ней скверно. Быть может, просто плохо ее знал, наверное, совсем не понимал ее. Видимо, был тогда слишком уж занят собой и в итоге не смог своими силами уберечь жизнь младшей сестры. Но хоть что-то я уж мог бы понять: что именно привело ее к смерти. Вот за все это мне теперь очень больно. Вспоминаю свою заносчивость, свое себялюбие – и в груди нестерпимо ноет.

Мне на это нечего было сказать. Скорее всего, я в ней тоже так ничего и не понял. Как и у него, моя голова была занята только мной.

Старший брат моей бывшей подруги сказал:

– Помнится, в «Зубчатых колесах», которые ты мне тогда прочел, была такая история: пилот постоянно дышит воздухом высот и постепенно перестает выносить наш земной воздух… «Летная болезнь» называется. Не знаю, существует такая или нет, но ту фразу я помню по сей день.

– А память у вас уже перестала улетучиваться? – спросил я, чтобы сменить тему и больше не говорить о Саёко.

– А, это… – Старший брат моей бывшей подруги слегка прищурился. – Странное дело, однажды внезапно пропало. Расстройство было генетическим, поэтому врач говорил, что со временем оно будет только прогрессировать и шансов на излечение у меня никаких. А оно вдруг возьми и пройди, как будто никогда и не бывало. Словно из меня выгнали злого духа.

– Рад это слышать, – сказал я. Я действительно был рад.

– Это произошло вскоре после того, как мы с тобой поговорили. Память потом я уже не терял. Постепенно я совсем успокоился, удачно поступил в неплохой институт, благополучно его окончил, после чего принял отцовское дело. Там, конечно, было несколько крутых поворотов, но теперь я живу как все.

– Рад слышать, – повторил я. – Значит, не пришлось бить отца молотком по голове?

– Ты тоже, я гляжу, всякую чепуху запоминаешь, – сказал он и громко рассмеялся. – Но вот поди ж ты – я нечасто приезжаю по делам в Токио, не странно ли, что в таком огромном городе мы с тобой столкнулись? Сдается мне, нас свела сама судьба.

– И то правда, – ответил я.

– Ну а ты чем занимаешься? Все это время жил в Токио?

– Я тут с тех пор, как закончил институт и сразу женился. Вообще я сейчас писатель.

– Писатель?

– Ну, вроде.

– Ничего себе! Ну еще бы, ты же так здорово читал вслух, – сказал он. – Да, и вот еще что… не сочти, что перекладываю этот груз на твои плечи, но мне кажется, что Саёко ты нравился больше прочих.

Я ничего ему не ответил. Да и старший брат моей бывшей подруги тоже больше ничего не сказал.

На том мы и расстались. Я пошел в мастерскую за своими часами, а старший брат моей бывшей подруги медленно спустился к станции Сибуя. Его спина в твидовом пиджаке затерялась в толпе.

Больше мы с ним не встречались. Случай свел нас всего дважды – в двух городах, что почти в шестистах километрах друг от друга, почти через двадцать лет. Посидели с ним за одним столом, попили кофе, поговорили о разном. Не просто поболтали о том о сем. Чувствовался в нашей беседе некий глубинный смысл того, что именуется жизнью. Но и то – не сам этот смысл, а всего лишь случайный намек. А больше ничего важного или естественного нас с ним и не связывало.

[Проверочный вопрос: На что же именно важное в жизни двух этих людей символически намекают две их встречи и беседы?]

Ту красивую девочку с пластинкой «With the Beatles» я тоже больше не встречал. Наверное, она так и шагает по мрачному школьному коридору в 1964-м, а юбка ее все так же трепещет. Девочке по-прежнему шестнадцать лет, и она все так же бережно прижимает к груди замечательный конверт с черно-белой фотографией Джона, Пола, Джорджа и Ринго в полутени, как самое важное в своей жизни.

Сборник стихов о «Ласточках якулта»

Призна́юсь сразу: мне очень нравится бейсбол. Нравится наблюдать за игрой, причем непременно на стадионе, с трибуны. Собираясь на игру, я нахлобучиваю на голову бейсболку и беру с собой перчатку, надеясь поймать мяч, запущенный в аут или хоумран. Бейсбол по телевизору – совсем не то: вечно кажется, что упускаешь из виду самое важное. Это как если бы в сексе… хотя, нет, об этом не будем. Во всяком случае, бейсбол по телевизору не цепляет и всё тут. Почему? Что ж мне, по пунктам перечислить?

А если уж быть совсем точным, я – болельщик «Ласточек Якулта»[9]. Не фанатичный, не беззаветный, но тем не менее преданный. Хотя бы из-за стажа: я пропадал на стадионе «Дзингу» еще в те годы, когда команда называлась «Атомы Санкэй». Я даже одно время жил поблизости, хоть и теперь, по правде говоря, если удается, подбираю в Токио жилье, откуда можно дойти до стадиона пешком. И, конечно же, у меня есть самые различные майки и бейсболки любимой команды.

Скромный и уютный «Дзингу» никогда не мог похвастать полными трибунами. По правде говоря, там почти всегда пустовато. Не попасть на игру из-за аншлага практически невозможно. Я говорю «практически», имея в виду вероятность, с какой можно, к примеру, гуляя ночью, увидеть лунное затмение или, скажем, повстречать в соседнем парке дружелюбного трехцветного кота. Если честно, меня всегда прельщала такая немноголюдность. Я с детских лет сторонился толп.

Но не хочу сказать, что стал болельщиком «Ласточек Якулта» лишь из-за вечно пустующих трибун. Не стоит обижать команду, им без того приходится несладко. Бедные «Ласточки Якулта», бедный стадион… Сектор для болельщиков гостевых команд у них на играх всегда заполнялся быстрее, чем места для их же собственных поклонников. Сомневаюсь, что где-то еще на свете можно отыскать другой такой стадион.

Итак, почему я стал болельщиком именно этой команды? Что и до чего извилисто привело меня на стадион, чтобы долгие годы потом не изменять «Ласточкам Якулта»? Какие уголки Вселенной я избороздил в поисках этой эфемерной тусклой звездочки, с трудом различимой на ночном небосводе, прежде чем она стала моей путеводной звездой? Коротко тут и не расскажешь, но раз уж речь об этом зашла, попробую. Глядишь, получится сжатая автобиография.

Родился я в Киото, но вскоре моя семья перебралась в пригород Кобэ, и там я прожил до восемнадцати лет. Сперва в местечке Сюкугава, затем – в городе Асия. Когда у меня выдавался свободный день, я садился на велосипед, а иногда на электричку линии Хансин и ехал на стадион «Косиэн» смотреть бейсбольный матч. Разумеется, еще с начальных классов я состоял в Обществе друзей команды «Тигры Хансина»[10] (попробуй там не состоять – сразу затравят). Кто бы что ни говорил, стадион «Косиэн» – самое красивое бейсбольное поле во всей Японии. Помню, как, зажав в руке входной билет, я проходил в увитые плющом ворота и торопливо взлетал по мрачноватой бетонной лестнице – и передо мной распахивалась изумрудная гладь газона, от вида которой сильнее билось сердце. Будто у меня внутри грудной клетки бодрые гномики прыгали с тарзанкой.

Еще не испачканная форма разминающихся на поле игроков, ослепительно-белые мячи, блаженный звук удара лучшей точкой биты, бойкие возгласы продавцов пива, еще чистое перед игрой табло, еще предстоящие радостные возгласы, вздохи и крики… Вот что означает для меня «смотреть бейсбол» на стадионе.

Поэтому, уехав из Кансая в Токио поступать в институт, я думал недолго – и решил болеть за команду «Атомы Санкэй» на стадионе «Дзингу». Поддерживать на соседнем стадионе местную команду – так для меня смотреть бейсбол правильнее всего. Хотя если точнее, от моего дома стадион «Коракуэн»[11] ближе, однако… нет, должны же мы придерживаться хоть каких-то принципов…

Шел 1968 год. Из всех динамиков лилась песня группы «The Folk Crusaders» «Вернулся пьяница»[12]. Весь год омрачили убийства Джона Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, а в Антивоенный день студенты захватили станцию Синдзюку[13]. Все эти события воспринимаются теперь как история древнего мира…

И вот в этот год я и решил болеть за «Атомов Санкэй». То ли по велению судьбы, то ли так звезды встали, или группа крови повлияла, а то и сбылось предсказание… или проклятие. Если у вас под рукой имеется нечто вроде исторической хроники, так и допишите убористо где-нибудь в уголке: «1968 год. Харуки Мураками стал болельщиком команды “Атомы Санкэй”».

Могу поклясться всеми на свете богами, в те времена «Атомы» были безнадежными слабаками. Ни одного известного игрока, команда выглядит никудышно, на стадионе сплошь пустые трибуны, если не играют с «Гигантами». Если вспомнить избитую фразу, прямо слышно, как кукует кукушка[14]. В те времена меня часто посещала мысль: зачем этой команде талисман – мальчик-робот «Могучий Атом»?[15] Кукушка вполне бы сгодилась. Хотя даже не знаю, в какой позе она кукует…

В те годы блистали непобедимые «Гиганты» под руководством тренера Каваками[16], и стадион «Коракуэн» всегда бывал забит до отказа. Газета «Ёмиури» распродавала огромные тиражи со вложенными пригласительными билетами на стадион «Коракуэн». Игроки О и Нагасима[17] почитались чуть ли не как национальные герои. По улицам горделиво ходили подростки – сплошь в бейсболках «Гигантов», и хоть бы один попался мне на глаза в бейсболке «Атомов». Может, эти смельчаки тайком блуждают в каких-то закоулках, таятся в подворотнях? Где здесь, скажите мне, справедливость?

Но когда у меня было свободное время (а в те годы оно бывало всегда), я шел на стадион «Дзингу» и в одиночестве молча болел за «Атомов Санкэй». Проигрывали они чаще, чем побеждали (если не изменяет память – примерно в двух матчах из трех). Я был молод и, развалившись на траве за дальним полем, попивая пиво, следил за игрой, иногда смотрел в небо и тем был счастлив. Стоило команде выиграть, я наслаждался победой, а если они проигрывали, старался приучать себя к мысли, что в жизни нужно быть готовым и к поражениям. В те годы на стадионе «Дзингу» за дальним полем не было трибун – только плешивый газон. Там, подстелив газету («Санкэй Спортс», конечно), я мог сидеть, валяться на траве… После дождя земля, понятное дело, превращалась в грязь.

В 1978-м, когда команда впервые стала чемпионом, я жил на Сэндагая и мог добраться до «Дзингу» за каких-то десять минут. На бейсбол туда я ходил всякий раз, когда появлялось время. В тот памятный год «Ласточки Якулта» (уже под этим новым именем) одержали свою первую за 29 лет существования победу в лиге и, воодушевленные этим успехом, взяли верх в финальной серии за титул чемпиона Японии[18]. Чудный то выдался год. Тогда же, тоже двадцати девяти лет от роду, я написал свое первое произведение, похожее на литературу. Роман «Слушай песню ветра»[19] получил премию для начинающих писателей в журнале «Гундзо»[20], а я с тех пор стал называться писателем. Конечно, это всего лишь случайное совпадение, но я-то не мог не чувствовать некую связь.

Но все это было еще впереди. А пока мне предстояло увидеть огромное, по моим ощущениям просто астрономическое количество проигранных матчей. Иными словами, пришлось постепенно свыкнуться с таким состоянием окружающего мира, когда «наши сегодня опять проиграли». Так водолаз постепенно привыкает к смене давления. Да, жизнь такая штука: побед в ней всегда меньше, чем поражений. И настоящий жизненный опыт приходит даже не с тем, как победить соперника, а скорее с тем, как проиграть с пользой.

«Вам не понять того преимущества, какое выпадает нам», – то и дело кричал я в сторону забитого до отказа сектора болельщиков «Гигантов Ёмиури». (Разумеется, кричал я про себя, не в голос.)

Те долгие мрачные годы, похожие на сплошной бесконечный тоннель, я в одиночестве проводил на трибуне за дальним полем стадиона «Дзингу», следил за игрой и, чтобы убить время, записывал в тетрадку нечто похожее на стихи. О бейсболе. В отличие от футбола здесь постоянно возникают паузы: пока, не глядя на поле, что-нибудь записываешь, гол никто не забьет. Бейсбол – весьма неспешное состязание. Чаще всего я записывал эти стихи во время скучных заведомо проигрышных игр, когда одного подающего меняли на другого, чтобы спасти положение. (Сколько же таких игр я посмотрел?)

Вот мой первый стих из того сборника. Есть две его версии, короткая и длинная. Эта – длинная, я расширил ее позже.

Правый принимающий

В тот майский полдень ты

Защищаешь на стадионе «Дзингу» правую базу,

Правый принимающий игрок «Атомов Санкэй».

Это твоя работа.

Я на трибуне за правой базой

Пью тепловатое пиво.

Как обычно.

Отбивающий противника отправляет мяч к правой базе.

Простой высокий мяч.

Дугой, без особой силы.

Ветер стих.

Солнце не слепит.

Вот это удача!

Ты, приподняв руки,

Подаешься вперед на три метра.

Отлично! Я отпиваю пиво

И жду, когда упадет мяч.

Тот ровнехонько, точно по линейке

Падает в аккурат в трех метрах у тебя за спиной.

Сухо так: «Бом», —

Как если киянкой слегка поддать по краю Вселенной.

Вот я и думаю:

Почему вышло так, что я

Болею за эту команду?

Вселенская загадка!

Не знаю, можно ли назвать это стихами. Назовешь – разозлятся настоящие поэты. Поймают где-нибудь да и вздернут на ближайшем фонарном столбе. А оно мне надо? Тогда как же это назвать? Если у вас появятся мысли, прошу поделиться. Пока что я решил называть это стихами и выпустил «Сборник стихов о “Ласточках Якулта”». Разозлит это поэтов – на здоровье. Было это в 1982 году, незадолго до окончания работы над «Охотой на овец»[21], через три года после моего дебюта в литературе (если его можно так назвать).

Разумеется, крупные издательства оказались прозорливы – их ничуть не заинтересовало издание моих творений, поэтому я решил публиковать сборник за свой счет. Один мой товарищ держал типографию, поэтому вышло недорого. Простой переплет, пятьсот пронумерованных экземпляров, на всех до единого я сам расписался шариковой ручкой. Харуки Мураками, Харуки Мураками, Харуки Мураками… Но, как и следовало ожидать, никому до меня дела не было. Нужно обладать очень специфическим вкусом, чтобы тратить свои деньги непонятно на что. В итоге ценители всего уникального скупили не больше трехсот экземпляров. Остатки я раздарил друзьям и знакомым. Теперь те пронумерованные сборники – настоящий раритет и стоят сумасшедших денег. Кто бы мог подумать… У меня осталось всего два экземпляра. Оставь я их себе побольше, глядишь, удалось бы разбогатеть.

* * *

После похорон моего отца я напился. В компании двоюродных братьев: двоих по отцовой линии (примерно мои сверстники) и одного по материной (лет на пятнадцать младше). Вчетвером мы просидели до глубокой ночи, пили только пиво. Закусывать было нечем. Мы просто пили, и пили, и пили… Прежде я так никогда не набирался. На столе – батарея из двадцати больших бутылок[22] «Кирина». Как только мочевой пузырь у меня выдержал? К тому же, пока мы сидели и выпивали, я заглянул в джаз-бар, который заприметил недалеко от зала ритуальных услуг, и там добавил несколько двойных порций «Four Roses» со льдом.

Что заставило меня в тот вечер выпить так много, не знаю. Я особо не горевал, да и на душе не скребли кошки. К тому же сколько бы ни пил, я вовсе не пьянел. Проснувшись наутро, был как огурчик – представьте, никакого похмелья.

Мой отец был ярым поклонником команды «Тигры Хансина». Помню, в детстве, когда «Тигры» проигрывали, отец бывал не в духе, даже менялся в лице. А уж если в доме оказывалась выпивка, все становилась только хуже. Поэтому по вечерам после проигрышей «Тигров» я старался не действовать отцу на нервы. Болельщиком этой команды я так и не стал или не сумел стать, очевидно, и по этой причине.

Наши с отцом отношения вообще дружескими не назовешь. Тому, конечно, были разные причины, но почти до конца его жизни, которую в 1990-м оборвал тяжелый диабет вкупе с расползшимся по всему телу раком, двадцать с лишним лет мы с ним почти не общались. С какой стороны ни глянь, назвать такие отношения «дружескими» язык не повернется. Под конец у нас с ним наметилось что-то похожее на примирение, но было уже слишком поздно.

Конечно, сохранились и приятные воспоминания.

Когда мне было девять, осенью в Японию на товарищеские игры с национальной сборной прилетела команда «Сент-Луисские Кардиналы». В самый расцвет карьеры великого Стэна Мьюзиэла. Против него выставили лучших японских подающих Инао и Сугиуру[23]. Прямо-таки фантастическое противоборство – и мы с отцом отправились на стадион «Косиэн» им насладиться. Наши места оказались у внутреннего поля напротив первой базы. Перед началом игры «Кардиналы» сделали круг по стадиону, бросая зрителям мягкие теннисные мячи с автографами. Зрители вскакивали и с воплями их ловили. Я остался сидеть, рассеянно наблюдая за происходящим: все равно б не поймал. Но уже в следующий миг такой мяч оказался у меня – просто взял и случайно упал мне точно на колени. Хлоп! – прямо как откровение.

– Молодец, – сказал тогда мне отец – с какой-то смесью удивления и восхищения. Когда в тридцать лет состоялся мой писательский дебют, отец произнес примерно то же. Отчасти с удивлением, отчасти с восхищением.

Это, пожалуй, и было одним из самых ярких впечатлений моего детства. А то и вообще самым благословенным в жизни. Может, и бейсбольный стадион я полюбил из-за этого. Тот драгоценный белый мячик, упавший мне на колени, я, конечно же, бережно отнес домой. А вот что стало с ним дальше, не помню. Куда же я так его запрятал, что позже не смог найти?

* * *

В моем «Сборнике стихов о “Ласточках Якулта”» есть и такой. Если не ошибаюсь, написан он, когда командой руководил тренер Михара[24]. Тот период я почему-то вспоминаю наиболее отчетливо и с самой большой теплотой. Я приходил в восторг от одной только мысли, что стоит мне оказаться на стадионе – и там наверняка произойдет что-нибудь интересное.

Тень птицы

Дневная игра в начале лета.

Восьмой иннинг, первая половина.

Счет 9–1 (или что-то вроде) не в пользу «Ласточек».

Шестой (или что-то вроде) по счету – раньше я о нем и не слышал —

Подающий отрабатывал бросок. И в этот миг

По зеленому полю

Стадиона «Дзингу» с первой базы

Примерно до места центрального защитника

Стремглав пронесся

Отчетливый силуэт птицы.

Я поднял голову к небу,

Но птицы не увидел:

Солнце изрядно слепило.

Заметил только упавшую на газон

Черную, будто точеную тень.

И тень та напоминала птицу.

Это добрый знак?

Или дурной? —

Всерьез задумался я.

Но тут же покачал головой:

Да бросьте!

Откуда здесь взяться доброму знаку?

* * *

Когда маму начал подводить склероз, а ее жизнь в одиночестве стала вызывать у меня беспокойство, я вернулся в Кансай, чтобы помочь ей разобраться с тем, как жить дальше. Я обомлел, обнаружив в шкафах залежи ненужного хлама, иначе не назовешь. Там были непонятно зачем накупленные горы всякого барахла, и это выходило за рамки здравого смысла.

Например, одна большая коробка из-под сладостей была плотно забита карточками. Почти все – телефонные, но попадались и предоплаченные карточки на электрички линий Хансин и Ханкю. На всех – фотографии игроков команды «Тигры Хансина»: Канэмото, Имаока, Яно, Акахоси, Фудзикава… Телефонные карточки? Ну-ну, куда ж их теперь совать-то?

Пересчитывать я не стал, но их там, наверное, было не меньше сотни. Как это понимать? Насколько я помню, мать не питала ни малейшего интереса к бейсболу. Но очевидно и то, что все эти карточки покупала она, – вот же они, передо мной. Она что, пока суд да дело, стала горячей поклонницей команды «Тигры Хансина»? Так или иначе, сама она наотрез отрицала покупку всех этих карточек с фотографиями игроков.

– Не городи чепуху! С чего бы мне покупать какие-то карточки? – твердила она. – Не веришь – спроси у отца.

Что мне на это ответить? Отец уже три года как умер.

И вот поэтому я ходил, с трудом отыскивал телефоны-автоматы и усердно использовал все эти карточки с «Тиграми Хансина», хоть у меня есть собственный мобильник. Из-за этого даже стал разбираться в игроках, пусть даже большинство либо уже оставили большой спорт, либо перешли в другие команды.

«Тигры Хансина», это же надо.

Прежде в команде был неутомимый игрок защиты по имени Майк Райнбах[25], очень располагал к себе. Я сочинил один стих, сделав его там второстепенным персонажем. Райнбах – мой сверстник, в 1989 году он погиб в автомобильной катастрофе в Америке. А я в 1989-м жил в Риме и писал большой роман, поэтому долго не знал о преждевременной смерти Райнбаха. Ему и сорока еще не было. Разумеется, в итальянских газетах не освещают кончины игроков защиты «Тигров Хансина».

Я написал вот такой стих.

Задницы игроков защиты

Мне нравится разглядывать задницы игроков защиты.

В смысле, когда я в одиночестве смотрю с трибуны

За дальним полем, как команда вяло проигрывает,

Чем еще развлечься – только

Неспешно разглядывать задницы игроков защиты?

Если есть что-то еще, посоветуйте.

О ягодицах игроков защиты

Я могу рассказывать ночь напролет.

Задница Джона Скотта[26] —

Центрального игрока защиты у «Ласточек» —

Симпатичная до того, что нет слов.

У него до нелепости длинные ноги, и кажется,

Будто задница его летит по воздуху —

Прямо увлекательная и смелая метафора.

В сравнении с ним ноги

Левого игрока защиты Вакамацу намного короче.

Задница Скотта приходится где-то

На уровень челюсти Вакамацу.

Задница Райнбаха из «Тигров Хансина»

Пропорциональна и выглядит естественно.

Смотришь на нее —

И не можешь с этим не согласиться.

Форма задницы Шейна[27] из «Карпов Хиросимы»

Интеллектуальна, чем-то располагает к раздумью.

Даже можно сказать – к оценке себя самого.

Людям следовало бы называть его

Полным именем – Шайнблум —

Хотя бы из уважения к этой заднице.

Теперь имена игроков защиты с некрасивыми задницами…

Дошел черед и до них, но… знаете,

Лучше я промолчу.

Ведь у них тоже есть матери, братья и жены,

А то и дети.

* * *

Один раз я – болельщик «Ласточек Якулта» – наблюдал их гостевую игру с «Тиграми Хансина» на стадионе «Косиэн». Разумеется, с трибуны за дальним полем. Я приехал по делам в Кобэ и к полудню уже со всем разобрался. На платформе станции Санномия линии Хансин заметил рекламный плакат дневной игры на стадионе «Косиэн» и подумал: «А не наведаться ли мне туда? Ведь сколько я там не был? Лет тридцать с лишним».

В те годы тренером команды был Кацуя Номура[28], на поле блистали Ёсида, Икэда, Миямото, Инаба (счастливые то были времена, если вдуматься). Поэтому следующее стихотворение в оригинальное издание «Сборника стихов о “Ласточках Якулта”» не вошло – я написал его намного позже того издания.

Бумаги с ручкой у меня при себе не оказалось, поэтому, вернувшись в гостиницу, я сразу же уселся за стол и записал на гостиничных листках это стихотворение – если его можно так назвать. Хотя лучше, наверное, считать дневниковой записью в форме стиха. В ящике моего стола всегда полно таких заметок и обрывков. Как правило, толку от них никакого, но что есть, то есть.

Островок в океанском течении

В тот летний день

На трибуне за левым краем поля на стадионе «Косиэн»

Я искал места для болельщиков «Ласточек Якулта».

Насилу нашел,

Потратил уйму времени. Ведь эти места

Размером каких-то

Пять на пять метров.

Вокруг – сплошь

Болельщики «Тигров».

Вспомнился фильм «Форт Апачи»

Режиссера Джона Форда.

Маленький конный отряд, ведомый

Упрямым Хенри Фондой, окружен полчищами индейцев,

Заполонивших прерию.

Что называется, попали так, что пиши пропало,

Будто островок в океанском течении

С доблестным флагом в самой середке.

К слову, в младших классах на этом стадионе, с этой трибуны

Я видел Садахару О, тогда старшеклассника.

Той весной, когда чемпионами стала школа

Васэда Дзицугё,

Он – лидер команды, четвертый отбивающий.

Как ни странно, я все прекрасно помню,

Будто смотрю в перевернутый телескоп.

Все так далеко, но так близко.

И вот теперь здесь

Среди превосходящих сил

Яростных индейцев в полосочку

Под знаменем «Ласточек Якулта»

Я изо всех сил болею за команду.

На одиноком островке в океанском течении

Давит в груди:

«Не слишком ли далеко отнесло тебя от дома?»

* * *

Как бы там ни было, из всех бейсбольных стадионов во всем мире мне приятнее всего бывать на «Дзингу». В секторе за первой базой или на трибунах за правым полем. Там мне нравятся все звуки, все запахи, я люблю просто сидеть и смотреть в небо. Мне нравится, когда кожу мою обдувает ветерком, нравится пить холодное пиво, разглядывать окружающих. Побеждает команда или проигрывает, безразлично – я люблю все время, проведенное на стадионе.

Конечно, победа куда лучше поражения, что уж тут. Но ценность и важность того времени от результата игры не зависит. Время – оно в любом случае одинаково. Минута – это минута, час – это час. И нам, что ни говори, необходимо тратить его бережно. Здесь важно то, как мы ладим со временем и насколько прекрасны те воспоминания, какие оно дарит нам.

Заняв место на трибуне, я перво-наперво люблю выпить темного стаута. Но продавцов темного пива на стадионе мало, и замечаешь их не сразу. Наконец подзываю одного, высоко подняв руку, и продавец сворачивает ко мне. Молодой худощавый парень, с виду какой-то недокормленный. Волосы длинные – вероятно, старшеклассник на подработке. Подходит – и тут же давай оправдываться:

– Простите, только… это темное пиво.

– Не стоит извиняться, напротив, – отвечаю я, чтобы его успокоить. – Я как раз дожидался, когда же придут с темным.

– Благодарю, – отвечает он и радостно улыбается.

Продавцу темного пива в этот вечер еще не раз предстоит повторить: «Простите, только… это темное». Ведь многим подавай пиво не темное, а обычное, светлое. Я плачу за пиво и слегка подбадриваю парня:

– Удачи!

Я пишу книги, и мне часто бывает так же, как и ему. Мне тоже хочется обратиться к людям со всего света и сразу же извиниться: «Простите, только… это темное пиво».

Но хватит об этом, а то что это мы всё о литературе? Сейчас игра начнется. Пора, наверное, пожелать команде удачи. Но в то же время – втайне – подготовиться и к поражению.

Карнавал

Будет несправедливо, если скажу, что она – самая уродливая женщина из всех моих прежних и нынешних знакомых. Наверняка, должны быть лица и непригляднее. Однако, пожалуй, ничто не помешает назвать ее самой уродливой из тех, кто хоть как-то связан с моей жизнью, пустил корни в почву моей памяти. Конечно, слово «уродливая» можно заменить эвфемизмом «некрасивая» – он не так оттолкнет читателей, особенно женщин. Однако все же наберусь смелости и буду использовать это бесхитростное, грубоватое слово. Так мне будет проще отразить ее человеческую сущность.

Я буду называть ее Ф*. Настоящее имя по некоторым причинам публиковать здесь неуместно. К слову, оно никак не связано ни с Ф, ни с *.

Ф* вполне может прочесть этот рассказ. Она часто говорила, что ее интересуют только ныне живущие писательницы, но как знать – может увидеть и этот мой текст. А если прочтет его – должна догадаться, что речь здесь о ней. Однако саму ее вряд ли обидят мои слова, что она-де «самая уродливая женщина из всех моих знакомых». Наоборот, пожалуй, даже позабавят. Сама она лучше прочих сознавала, что лицом отнюдь не удалась, и я вовсе не преувеличиваю, называя ее уродливой, – ей даже нравилось пользоваться этим как преимуществом.

Такие примеры, насколько я понимаю, в обществе крайне редки. Уродливых женщин, осознающих собственное уродство, не так уж и много. А чтобы откровенно принимать этот факт и даже выискивать в своем уродстве маленькие прелести… нельзя сказать, что таких нет вовсе, но их меньшинство. И в этом смысле – да, она и вправду была необычной. И необычность эта привлекала к ней не только меня, но и многих других. Так магнит притягивает к себе всякий металл – в том числе и самый разный лом.

Разговор об уродстве – это разговор и о красоте.

Я лично знаю и несколько красивых женщин. Все признают их красоту и провожают очарованными взглядами. Однако никто из этих красавиц – ну, по крайней мере, многие, – насколько я вижу, не получают безоговорочного удовольствия от собственной красоты. Мне это кажется очень странным. Красивые от рождения женщины постоянно вызывают интерес у мужчин, другие женщины им завидуют, они избалованы. Получают горы дорогих подарков, кавалеров сами себе выбирают. Так почему ж не выглядят они счастливыми, а порой и вовсе унылы?

Если приглядеться, большинство моих знакомых красавиц недовольны своими некрасивыми местами (а в теле любого человека непременно где-нибудь что-то такое да найдется). Такие места их раздражают. Недовольство и раздражение не дают им покоя. Любой незначительный изъян, пустячное повреждение – и они не находят себе места, а порой даже страдают. Ну а как тут не страдать? Большие пальцы ног крупноваты, к тому же ногти странно изогнуты, а левый и правый соски – разного размера. Одна моя очень красивая знакомая вбила себе в голову, что у нее очень длинные мочки ушей, а потому всегда старалась скрыть их прической. По мне, так все равно, длиннее мочка уха или короче (знакомая лишь раз показала мне свои уши, но мочки выглядели нисколько не крупнее обычных). А может, за выражением «длина мочки уха» кроется некий иной смысл?

Разве в сравнении с красавицами те женщины, кто по-своему наслаждается отсутствием красоты или даже собственным уродством, наоборот, не счастливы? У любой красавицы где-нибудь скрыто уродливое место – так же и у любой уродины есть место красивое. И эти, в отличие от красавиц, похоже, наслаждаются такими местами, совершенно не стесняясь. В этом нет ни подмены, ни метафоры.

Не взыщите за банальность, но все в том мире, где мы живем, может вдруг в корне поменяться от того, как на это взглянуть. Смотря как ложатся световые лучи, тень становится светом, а свет – тенью. Позитив превращается в негатив и наоборот. Мне сложно судить, в этом ли суть мироздания или же это просто обман зрения. Так или иначе, будем считать, что Ф* умело играла световыми лучами.

С Ф* меня познакомил один мой приятель. Было мне тогда чуть за пятьдесят, а ей, полагаю, лет на десять меньше. Однако возраст не имел для нее значения. Внешность затмевала почти все прочие ее личные качества. Возраст, рост, форма и размер груди как бы меркли перед ее отсутствием красоты. В расчет не брались также ни форма ногтей на больших пальцах ног, ни длина мочки ушей.

Я случайно встретил того своего знакомого на концерте в зале «Сантори»[29], в антракте. Они с Ф* пили вино в фойе. Главным номером вечера была симфония Малера (которая по номеру – признаться, забыл). А в первом отделении исполняли «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Приятель представил меня Ф*, и все мы за вином поговорили о музыке Прокофьева. Как выяснилось, они столкнулись здесь же. Выходит, мы втроем пришли на концерт каждый сам по себе. Между теми, кто ходит на концерты в одиночку, обычно возникает нечто вроде солидарности.

При первом же взгляде на Ф* меня внутри передернуло: до чего же она уродлива! Однако женщина улыбалась и держалась с таким достоинством, что мне стало стыдно за свои мысли. И пока мы беседовали, я мало-помалу перестал замечать в ней уродство. Вообще не думал о ее внешности. Она оказалась хорошей собеседницей, говорила интересно и на любые темы, остро парировала и неплохо разбиралась в музыке. Когда прозвонили к началу второго отделения и мы расстались, я подумал: «Ей бы милое личико – или хотя бы лицо немного приятней, – какой бы она стала привлекательной!»

Позже я – весьма болезненно для себя – узнал, до чего легкомысленно заблуждался на ее счет. Потому что сила ее личности – ее чары, так сказать, способность притягивать к себе других – действенно проявлялась именно благодаря ее необычному лицу. Иными словами, особую динамику у Ф* порождала как раз эта существенная разница между ее изысканностью и уродливым обликом. Ф* осознавала эту силу и управляла ею.

Описать, в чем именно заключалось уродство ее лица, очень непросто. Невозможно передать читателю особость ее внешности, какими бы словами и в каких подробностях ни пытался я ее обрисовать. Одно могу сказать с уверенностью: функциональных отклонений в структуре ее лица я не приметил. Ни одного. Иначе говоря, дело было не в том, что здесь что-то «выглядит странно», а тут «немного подправить бы». Как таковых заметных изъянов нигде не было. Но в целом лицо производило впечатление органического уродства (словно при рождении Венеры, что само по себе уже странноватая метафора в этом контексте).

Это уродство в целом невозможно объяснить ни словами, ни логикой, но даже если удастся, большого смысла не будет. Мы можем здесь либо безусловно принять то, что видим перед собой, либо не принимать ничего вовсе. Похоже на войну, в которой не берут пленных.

Толстой в самом начале романа «Анна Каренина» писал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Примерно то же можно сказать и о красоте или уродстве Ф*. Я считаю (и это сугубо мое личное мнение), что женщин в той или иной мере красивых можно объединить одним общим понятием «красота». Все они несут у себя на спинах по красивой обезьяне с золотистой шерстью. И пусть блеск или оттенок шерсти у обезьян немного различаются, все так при этом ослепительно, что выглядит примерно одинаково.

А вот уродливые женщины взгромоздили на свои спины особых обезьян, и каждая космата наособицу. У каждой обезьяны шерсть сваливается, линяет и пачкается неоднородно. Такие твари ничем особым не блещут и вряд ли могут нас ослепить.

Однако обезьяна на спине Ф* многолика, шерсть у нее одновременно разной расцветки, хоть и вовсе не глянцевая. Впечатление от этой обезьяны сильно разнилось в зависимости от угла зрения, погоды и направления ветра в тот день, даже от времени суток. Иными словами, облик Ф* стал результатом кристаллизации самых разнообразных элементов уродства, собранных в одном месте по некоей строгой системе и под воздействием особой силы. И обезьяна спокойно расположилась у Ф* на спине. Было ей там уютно и надежно, как будто в самом центре мира сошлись воедино все причины и следствия – и обнялись там.

В какой-то мере я сумел осознать это (даже пока не зная, как облечь это в слова) при нашей повторной встрече с Ф*. Чтобы принять ее уродство, требуется время, это я понимал. А также необходимы интуиция, философия и логика. Отчасти может пригодиться жизненный опыт. И, когда проводишь с ней какое-то время, постепенно вдруг начинаешь ощущать легкую гордость. За сам тот факт, что интуицией, философией, логикой и жизненным опытом не обделен.

Вновь мы встретились с Ф* тоже в концертном зале – правда, не таком большом, как «Сантори». На концерте французской скрипачки. Если не ошибаюсь, та исполняла скрипичные сонаты Франка и Дебюсси. Француженка была выдающейся скрипачкой, и те две сонаты украшали ее репертуар, но в тот вечер, признаться, она была не в ударе. Хотя две пьесы Крайслера, исполненные ею на бис, и прозвучали прелестно.

Я вышел на улицу и дожидался такси – и тут меня сзади окликнула Ф*. В тот день она была с подругой – худенькой невысокой красавицей. Сама Ф* достаточно высокого роста, немного ниже меня.

– Здесь в двух шагах есть одно неплохое местечко. Что скажете, если мы зайдем и выпьем немного вина? – спросила она.

Я согласился. Время не позднее, а у меня внутри оставался привкус разочарования от неполного погружения в музыку. Почему б не выпить с кем-нибудь бокал-другой вина и не поговорить о по-настоящему хорошей музыке.

Втроем мы расположились в маленьком бистро за углом, заказали вино и легкую закуску, но вскоре у красавицы-подруги зазвонил телефон, и она тут же распрощалась с нами. Ей сообщили из дому, что ее кошке плохо. И мы с Ф* остались вдвоем. Но меня это ничуть не разочаровало: к тому времени мне эта женщина уже стала интересна. Одевалась Ф* со вкусом и в тот день была в синем шелковом платье, по виду – очень дорогой марки. Украшения на ней тоже смотрелись идеально, простые, но броские. Тогда же я заметил на ее пальце обручальное кольцо.

Речь мы повели о концерте и сразу же сошлись во мнении, что скрипачка была не на высоте. Ей нездоровилось, она повредила себе палец? Или осталась недовольна гостиничным номером? Этого мы не знали. Однако, вероятно, что-то с ней было не так. Если часто ходишь на концерты, такое понимаешь интуитивно.

Затем мы разговорились о наших музыкальных предпочтениях. Оказалось, мы оба любим фортепиано. Разумеется, слушаем оперы, симфонии и камерные произведения, однако больше всего нам нравятся сольные фортепианные произведения. И даже любимые у нас, как ни странно, совпали. Ни ей, ни мне никак не удавалось бесконечно восторгаться музыкой Шопена: как ни верти, а ее совсем не хочется первым делом ставить по утрам. Сонаты Моцарта – красивые и чарующие, но, если честно, уже приелись. «Хорошо темперированный клавир» Баха – прекрасное произведение, но длинновато, в один присест не послушаешь, тут нужна хорошая подготовка. Фортепианные сонаты Бетховена порой режут слух своей излишней серьезностью, а интерпретировали их столько, как нам казалось, что уже хватит. Произведения Брамса иногда прямо в радость, но все время слушать их утомительно, а то и скучно. Музыка Дебюсси и Равеля не затронет душу, если не подобрать под нее время и обстановку.

Безукоризненно прекрасной, так сказать, безусловной фортепианной музыкой оказались несколько сонат Шуберта и произведения Шумана. Но если все же из них оставить только одно, что это будет?

– Только одно?

– Да, только одно, – повторила Ф*. – Что вы бы взяли с собой на необитаемый остров?

Вопрос не из простых. Мне потребовалось время, чтобы обдумать ответ как следует.

– «Карнавал» Шумана, – наконец решительно произнес я.

Ф* прищурилась и долго, пристально смотрела на меня. Затем положила на стол руки, сплела их и принялась хрустеть пальцами. Я насчитал десять щелчков. На этот хруст оборачивались все сидевшие за соседними столиками. Раздавался такой сухой пронзительный треск, будто о колено ломают багет трехдневной давности. Не всякий – без разницы, мужчина или женщина – способен делать это так громко. Как я потом выяснил, громко хрустеть так всеми пальцами было у нее непременной привычкой, если она волновалась и что-то предвкушала. Но тогда я этого не знал и решил, что она чем-то недовольна. Возможно, не следовало мне выбирать «Карнавал», но что уж тут… Мне давно нравится это произведение Шумана, и на меня можно сердиться, бросаться с кулаками, но лгать я не стану.

– Вы уверены, что именно «Карнавал»? Именно его из фортепианной музыки всех времен и народов вы возьмете на необитаемый остров? – спросила Ф*, нахмурившись и подняв длинный палец – словно бы стараясь в чем-то удостовериться.

После таких слов я и сам засомневался. Действительно ли я готов ради красивой фортепианной музыки Шумана, что сродни разноцветному калейдоскопу, но бессвязна, выходит за пределы человеческого разума, отказаться от «Гольдберг-вариаций» и «Хорошо темперированного клавира» Баха, от поздних сонат Бетховена и его героического и в то же время чарующего Третьего концерта?

Ненадолго повисла гнетущая тишина. Ф*, будто проверяя, все ли в порядке у нее с руками, несколько раз крепко сжала кулаки. Затем произнесла:

– У вас прекрасный вкус. И я в восторге от вашего мужества. Пожалуй, поддержу вас… Я бы тоже выбрала «Карнавал» Шумана.

– Серьезно?

– Серьезно. И мне давно нравится это произведение. Сколько ни слушаю, оно, как ни странно, не приедается.

Мы еще сколько-то разговаривали о «Карнавале». Заказали бутылку пино-нуар, выпили ее. Вот так в тот вечер мы и подружились. Стали, так сказать, друзьями по «Карнавалу». Однако дружбе нашей суждено было продлиться лишь полгода…

Вдвоем с нею мы основали подобие личного клуба любителей «Карнавала». Никаких правил, по которым нас в нем должно было оставаться только двое, не существовало, но другие члены так и не появились. Попросту не нашлось больше никого, кто любил бы «Карнавал» Шумана так же, как мы.

С тех пор мы переслушали изрядное количество пластинок и компакт-дисков с записью «Карнавала». Стоило узнать, что кто-то где-то играет это произведение, – непременно шли вдвоем на концерт, чего бы нам это ни стоило. Если верить записям у меня в блокноте (а я оставлял подробные заметки о каждом исполнении), мы сходили на концерты трех пианистов, послушали в общей сложности сорок две пластинки и компакт-диска с записями «Карнавала». И, конечно, перемыли косточки каждому исполнителю. Немало пианистов разных времен и народов записывали «Карнавал», произведение популярное, но при этом мы заметили, что далеко не каждое исполнение можно счесть приемлемым.

Каким бы технически идеальным ни было исполнение, но, если техника хоть немного не совпадала с музыкой, все сводилось к путаным движеньям пальцев, и пропадала вся привлекательность. Настолько это непростое для исполнения произведение, что средние пианисты с ним попросту не справятся. Конкретных имен я называть не стану, но нередко даже признанные пианисты только портят его, исполняя без всякой изюминки. Такое впечатление, что многие держались от него на почтительном расстоянии. Например, Владимир Горовиц всю свою жизнь с удовольствием исполнял музыку Шумана, но почему-то не оставил ни одной достойной записи «Карнавала». То же самое можно сказать о Святославе Рихтере. И, думаю, вряд ли я один хочу когда-нибудь услышать «Карнавал» в исполнении Марты Аргерих.

К слову, современники Шумана не понимали всю прелесть его музыки. Ни Мендельсон, ни Шопен не ценили его фортепианные произведения. Даже его супруга Клара (известная в то время пианистка), преданно продолжавшая исполнять произведения мужа и после его кончины, в глубине души считала, что ему следовало бы сочинять классические оперы и симфонии, а не подобные причудливые опусы. Шуман не любил классические формы вроде сонат, и потому пьесы его зачастую превращались в довольно бессвязные фантазии. Он отошел от сложившихся классических форм и встал у истоков новой музыки романтизма, которая в глазах большинства современников выглядела лишь эксцентричными произведениями без определенной основы и содержания. В результате именно эта эксцентричность и стала мощной силой для продвижения романтической музыки.

В общем, где-то с полгода мы увлеченно слушали «Карнавал», когда только могли. Но не только его – иногда и Моцарта, и Брамса, но всякая наша встреча непременно заканчивалась тем, что мы внимательно слушали чье-либо исполнение «Карнавала», а затем обменивались впечатлениями. Обычно я выступал секретарем клуба и записывал резюме наших обсуждений. Ф* несколько раз бывала у меня, но куда чаще я наведывался к ней – а все потому, что она жила в центре города, а я на окраине. Когда мы прослушали все сорок два исполнения, «лучшим» для нее оказался Артуро Бенедетти Микеланджели (запись для фирмы «Angel»), у меня – Артур Рубинштейн (RCA). Мы скрупулезно оценивали каждый диск, но, конечно же, не придавали распределению мест особого значения. Для нас это было просто-напросто небольшим побочным развлечением. Гораздо важнее было вдумчиво беседовать о любимой музыке, ощущать, что мы просто без всякой цели делимся друг с дружкой своим воодушевлением.

Если часто встречаться с женщиной на десять лет младше, в обычной семье уже давно вспыхнула бы искра раздора, но моя жена насчет Ф* даже не беспокоилась. Что и говорить, ее безразличие вызывалось в первую очередь уродливым лицом той женщины. У жены не было ни малейших подозрений, что нас с Ф* может связывать нечто сексуальное. Жена, похоже, считала нас парочкой каких-то ботанов. Сама она классику особо не любила: концерты навевали на нее скуку. Ф* моя жена называла «твоя подружка». Иногда – с налетом иронии: «твоя прелестная подружка».

С мужем Ф* я не встречался (детей у нее не было). Возможно, так просто совпадало, что при моих посещениях мужа ее дома не бывало, – или же она специально выбирала время, когда его нет, чтобы позвать меня к себе. А может, муж просто подолгу где-то работал, поди пойми. Вообще-то, к слову, я не был уверен, имелся ли он у нее вообще, потому что она не рассказывала о нем совсем ничего. И, насколько я помню, в доме у нее почти не было признаков и следов мужчины. При этом сама она говорила, что замужем, а на безымянном пальце левой руки у нее ослепительно поблескивало золотое кольцо.

О своем прошлом Ф* тоже не упоминала ни словом. Ни откуда она родом, ни в какой семье воспитывалась, ни где училась, ни кем работала. Стоило мне поинтересоваться чем-нибудь личным, как она отговаривалась лишь уклончивыми намеками или же просто улыбалась в ответ. Знал я лишь то, что занимается она чем-то очень специальным (причем не в крупной компании) и живет вполне богато. У нее просторная квартира в роскошном доме в квартале Дайкан-яма, утопающем в зелени, ездит она на седане «БМВ» последней модели. В гостиной дорогая аудиоаппаратура: предусилитель и компакт-диск-плейер «Accuphase» с хай-тековыми колонками «Linn». Одета она бывала всегда красиво и опрятно. Хоть я и не разбираюсь толком в женской одежде, но даже мне было понятно, что вся одежда у нее от первоклассных кутюрье и стоит немало.

В разговорах о музыке она бывала весьма красноречива. Слушая мелодию, улавливала нюансы, которые могла описать быстро и толково. Музыкальные познания у нее были глубоки и обширны. Однако во всем остальном она оставалась загадкой: никогда не открывалась, как я ни пытался ее разговорить.

Однажды она завела разговор о Шумане.

– Шуман, как и Шуберт, в молодости заразился сифилисом, толком не вылечился, и в голове у него со временем стали усиливаться отклонения. К тому же у него изначально имелась предрасположенность к шизофрении. В жизни он страдал от навязчивых слуховых галлюцинаций, а когда тело начинало трясти – не мог остановиться. Кроме того, считал себя одержимым бесами: буквально верил, что они существуют. Когда такая жизнь в нескончаемом кошмаре стала ему невмоготу, он попытался покончить с собой, бросился в Рейн. И вот так сумасбродные мысли и окружающая действительность перемешивались у него внутри. «Карнавал» – раннее его сочинение, поэтому бесы здесь еще не напроказили. Действие пьесы происходит во время карнавала, повсюду яркие маски. Но это не просто веселый карнавал – в музыке один за другим появляются персонажи, которые вскоре должны стать чудовищами. Как будто представляясь публике перед спектаклем, все они появляются в веселых масках, а вокруг дует зловещий ветер скверной ранней весны. Всем раздают кровоточащее мясо: карнавал – благодарное прощание с плотью, впереди Пост. Вот такая это музыка.

– Поэтому исполнитель должен музыкальными средствами выразить не только маски участников, но и те лица, что под ними, так? – уточнил я.

Она кивнула.

– Именно. И я считаю, что, если не удается такое выразить, нет никакого смысла и браться за это произведение. «Карнавал» – в каком-то смысле кульминация веселья, но, если угодно, как раз в этот миг и проступают лица бесов, обитающих в глубине души. Звуки веселья выманивают их из мрака. – Она умолкла, затем продолжила: – Так или иначе, мы все живем с масками на лицах. Обходиться без маски в этом жестоком мире, увы, невозможно. Под маской дьявола может скрываться лицо ангела, под маской ангела – дьявол. А так, чтобы один без другого, не бывает. Таковы мы сами, таков «Карнавал». И Шуман сумел одновременно разглядеть эти разные слои – и личины, и настоящие лица людей. Все из-за того, что у него самого душа дала глубокую трещину. Потому что он жил, зажатый в удушливом зазоре между маской и своим истинным я.

Возможно, она хотела на самом деле сказать: «Уродливая маска и красивое лицо, красивая маска и уродливое лицо». Мне тогда так показалось. Вероятно, она говорила о чем-то своем.

– Наверняка у некоторых маска так прилипает к лицу, что не отодрать, – сказал я.

– Да – пожалуй, есть и такие, – тихо ответила она и слабо улыбнулась. – Но даже если маска прилипнет навсегда, под ней все равно останется то же настоящее лицо.

– Только никто не сможет его увидеть.

Она покачала головой:

– Должен быть тот, кому видно. Он непременно где-то есть.

– Однако разглядевший это Роберт Шуман в итоге счастья так и не обрел. Из-за сифилиса, бесов и шизофрении.

– Зато оставил по себе великолепную музыку. Он написал такие прекрасные произведения, какие были б не под силу другим, – сказала она и громко, звонко захрустела пальцами, одним за другим. – Из-за сифилиса, бесов и шизофрении. А счастье – всегда понятие относительное, разве нет?

– Возможно, – ответил я.

– Владимир Горовиц как-то записал для радио сонату Шумана фа-минор, – сказала она. – Знаете ту историю?

– Нет, впервые слышу, – ответил я. Третья соната Шумана – пожалуй, весьма непростое произведение и для исполнителей, и для слушателей.

– Когда же услышал запись по радио – жутко расстроился и схватился за голову, до того ужасным показалось ему собственное исполнение.

Ф* некоторое время вращала в руке бокал с недопитым красным вином и пристально смотрела на него. А затем промолвила:

– Горовиц тогда сказал: «Шуман был сумасшедшим, а я все испортил!» Великолепно, правда?

– Несомненно, – согласился я.

Я считал ее в некотором смысле очаровательной женщиной, хотя о близости с ней даже не думал. Поэтому жена моя была права. Но близости между нами не было не потому, что она уродлива. Само уродство ее вряд ли послужило бы помехой. Я не переспал с ней – точнее, в действительности у меня не могло возникнуть такого желания – даже не из-за красоты или уродливости маски, а, скорее, потому, что я боялся увидеть то, что за нею скрывается. Будь то морда демона или же лик ангела…

Настал октябрь, и какое-то время от Ф* ничего не было слышно. Я купил два новых (и вполне занимательных) компакт-диска с «Карнавалом» и, надеясь послушать их с Ф*, несколько раз звонил ей на мобильный, но там включался автоответчик. Даже писал ей пару раз по электронной почте, но так и не дождался ответа. Прошло несколько осенних недель, миновал октябрь. В ноябре люди стали одеваться теплее. Такой длительный перерыв в наших отношениях случился впервые. Может, Ф* уехала в длительное путешествие? Или приболела?

Первой ее по телевизору увидела моя жена. Я работал у себя в кабинете.

– Не знаю, что там, но твою подружку, кажется, показывают в новостях, – сказала жена. Если вдуматься, она ни разу не назвала Ф* по имени – только «твоя подружка». Я подошел к телевизору, но там уже шел репортаж о детеныше панды.

Дождавшись полудня, я посмотрел следующий выпуск новостей. Ф* показали в четвертом сюжете. Она выходила из здания, напоминающего управление полиции, спускалась по лестнице и собиралась сесть в черный микроавтобус. Телекамеры засняли, как неспешно она преодолевает это небольшое расстояние. Вне всяких сомнений – Ф*. Ее лицо я узнал безошибочно. Судя по всему, она была в наручниках: руки держала впереди, поверх – перекинутое темное пальто. По бокам ее поддерживали две женщины-полицейские. Но голову она все равно держала высоко, губы плотно сжаты, взгляд не опускала и смотрела прямо перед собой как ни в чем не бывало. Но в глазах невозможно было ничего прочесть, как у рыбы. Волосы немного растрепались, но в остальном выглядела она как обычно. Однако в ее лице на телеэкране недоставало чего-то такого, что раньше придавало ей некую живость. Либо же Ф* нарочно упрятала это под маску.

Дикторша назвала имя Ф* и рассказала о причине ее ареста: соучастие в крупной афере. Как удалось выяснить, главный подозреваемый – ее муж, которого арестовали на днях. Показали запись ареста мужа. Тут-то я впервые увидел его лицо – и просто обалдел, до чего симпатичный это мужчина. Лицо – будто у профессиональной фотомодели. Сообщили, что он младше Ф* на шесть лет.

Разумеется, ее замужество с симпатичным мужчиной помладше никак меня не шокировало. Таких пар, где супруги друг дружке не пара, полным-полно. У меня самого есть несколько подобных знакомых. Но, живо представив себе, как они живут под одной крышей, в той шикарной квартире на Дайкан-яма, обычной супружеской жизнью, я все же не мог не изумиться. Думаю, отнюдь не я один, увидев эту пару в новостях, поразился жуткой разнице в их внешностях, но мне перед экраном телевизора стало даже физически неприятно, и вся кожа у меня болезненно зазудела. Было в этом нечто нездоровое – словно бы на меня навалились беспомощность и бессилие. Как будто жертвой причудливой аферы стал я сам.

Тем двоим предъявили обвинение в мошенничестве по управлению активами. Наскоро создав инвестиционную компанию, они под обещание высоких процентов собирали деньги у обычных граждан, а на самом деле управлять активами даже не собирались – только перемещали средства, залатывая бреши. Дураку ясно: сколько такой веревочке ни виться, а конец настанет. Я только не мог понять, с чего бы ей, вроде бы неглупой женщине и знатоку фортепианной музыки Шумана, впутываться в такую глупую аферу, ступать на тот путь, откуда нет возврата? Какие злые силы опутали ее и вовлекли в водоворот преступления? Это все из-за того красавчика, ее мужа? Может, в центре водоворота таится ее личный демон? Я не знал, что и думать.

Общая сумма ущерба превысила миллиард иен, большинство пострадавших – пожилые люди, живущие на пенсию. По телевизору показывали брошенных на произвол судьбы стариков, у которых подчистую отняли все их накопления на благополучную старость. Мне было безгранично жаль их, но вряд ли тут можно им чем-то помочь. В конечном счете, это заурядное мошенничество, но почему-то столько людей покупается на банальную ложь. Или же их притягивает как раз эта банальность? В этом мире жулики не переведутся никогда – как, впрочем, и простаки. Такова жизнь, как бы ни пытались телекомментаторы что-то объяснять или кого-то критиковать.

– И что будешь делать? – поинтересовалась жена, когда закончились новости.

– В смысле? А что тут поделаешь? – ответил я, выключая пультом телевизор.

– Но она же твоя подруга?

– Мы всего лишь время от времени встречались – да и говорили только о музыке. А больше я ничего не знаю.

– А об инвестициях разговор не заходил?

Я покачал головой. Со всей уверенностью можно было сказать лишь одно: в такое она б меня не впутала.

– Я ее совсем не знаю, но нипочем бы не подумала, что она способна на это, – произнесла жена. – Чужая душа потемки.

Не совсем так, вдруг подумалось мне. Ф* обладала некой силой притяжения, в ней – в ее своеобразном облике – таилась некая сила. Эта женщина умела западать в сердца людей. Та же сила пробудила к ней интерес и во мне. Стоит объединиться этой ее специфичной силе притяжения и неотразимой внешности ее молодого мужа – и может возникнуть гремучая смесь. А люди, вероятно, не в силах противиться этому уравнению зла вопреки всякой логике и здравому смыслу. Хотя мне уже никогда не узнать, что и при каких обстоятельствах свело этих двух непохожих людей вместе.

В телевизионных новостях еще несколько дней упоминали об этом происшествии, гоняя одни и те же кадры. Она все теми же рыбьими глазами смотрела вперед, а ее симпатичный моложавый муж поворачивал точеное лицо прямо в камеру. Уголки его тонких губ наверняка рефлекторно вздергивались. Так часто делают актеры кино – у них это, можно сказать, профессиональное, а потому выглядело так, будто, обращаясь к миру, он улыбается. Что-то в его лице отчасти напоминало хорошо сработанную маску. В общем, как бы то ни было, через неделю об этом случае почти забыли – по крайней мере, телекомпании весь интерес утратили. Я следил за этой историей по газетам и журналам, но и там вскоре все сошло на нет и пропало совершенно, будто поток воды в песок.

Так Ф* совершенно исчезла из поля моего зрения. Где она, я не знал. В изоляторе, в тюрьме ли – а может, внеся залог, вернулась домой, – мне абсолютно неизвестно. Статьи о суде над ней нигде не попадались, однако ее наверняка судили. За преступление в таких масштабах должны были дать определенный срок: во всяком случае, из газет и журналов я знал, что она не просто пособничала, а деятельно помогала мужу нарушать закон.

С тех пор прошло немало лет. Я все так же стараюсь не пропускать ни одного концерта, где исполняют «Карнавал» Шумана. И всякий раз старательно окидываю взглядом зрительный зал или ищу ее фигуру в фойе за бокалом вина в антракте. Хотя ни разу так и не увидел, меня не покидает чувство, что она вот-вот покажется где-нибудь в толпе.

Стоит выйти новому диску с записью «Карнавала», я покупаю его. И все так же выставляю ему баллы у себя в блокноте. Появилось много новых исполнений «Карнавала», но «лучшим» для меня по-прежнему остается Рубинштейн. Его фортепиано не сдирает маски с лиц – оно подобно ветерку, легко и нежно дует сквозь узкий зазор между маской и лицом.

Счастье – всегда понятие относительное, разве нет?

А вот вам история еще более давняя.

Однажды в студенчестве у меня случилось знакомство с одной девчонкой – не то чтобы уродиной, но и не красавицей. Пожалуй, можно сказать – совсем не красавицей. Один мой товарищ позвал меня на двойное свидание, и она пришла как пара для меня. Жила в том же общежитии, что и подружка моего приятеля, а училась на курс младше меня. Перекусив вчетвером, мы парами разошлись. Если не ошибаюсь, заканчивалась осень.

Мы с ней погуляли в парке, потом зашли в кафе, пили кофе и разговаривали. Была она низенькой, глаза маленькие. Мне показалось, что девушка она славная. Стесняясь, говорила тихо, но очень четко – наверняка у нее были хорошие связки. Рассказывала, что в институте занимается в секции тенниса. Родители теннис любили и с детства брали ее на корт. По всему видать – здоровая семья, да еще и наверняка дружная. Однако я в теннисе почти ничего не понимал и беседу поддержать не мог. Мне нравился джаз, а она о джазе почти ничего не знала. Мы с трудом подыскивали темы для разговора. Но при этом она все равно хотела послушать о джазе, и я рассказывал ей о Майлзе Дейвисе и Арте Пеппере, как я проникся джазом, что в нем интересного. Она увлеченно слушала – не знаю, правда, что при этом понимала. Затем я проводил ее до станции, и мы расстались.

Прощаясь, она дала мне номер телефона своего общежития. Написала на чистом листке из блокнота, аккуратно вырвала его и протянула мне. Но я ей так и не позвонил.

А через несколько дней опять встретил товарища, пригласившего меня на двойное свидание, и тот извинился. Вот что он сказал:

– Прости, что тебе досталась такая страшненькая. По правде говоря, я должен был познакомить тебя с красивой девчонкой, но у той накануне возникли какие-то срочные дела. Ничего не оставалось, как позвать вместо нее эту дурнушку – в общаге кроме нее никого не оказалось. Подруга тоже просила ее извинить. В следующий раз исправимся.

После таких извинений товарища я подумал было позвонить той девчонке. Она и впрямь не красавица – но и не какая-то там дурнушка. А между той и этой есть разница – пусть даже небольшая, но не хотелось мне оставлять все как есть. Для меня это, как бы тут получше выразиться, – очень важный вопрос. Вряд ли, конечно, она станет моей девушкой – но ведь можно еще раз встретиться и поговорить. Не знаю, о чем, но наверняка о чем-нибудь найдется. Хотя бы для того, чтобы не оставлять ее в памяти просто дурнушкой.

Однако я никак не мог отыскать листок с номером телефона. Помню только, что положил его в карман пальто, а там бумажка будто в воду канула. Похоже, я выбросил ее вместе с ненужными чеками. Скорее всего. В итоге я так никому и не позвонил. Спроси я ее номер у товарища – он наверняка дал бы, но я предвидел, как он на это отзовется, и не решился спросить.

Я давно забыл о том случае и совершенно не собирался вспоминать. Однако, рассказывая сейчас о Ф*, описывая ее облик, неожиданно припомнил события тех дней. Причем весьма явственно и подробно.

В свои двадцать, в конце осени я только раз сходил на свидание с девушкой неважной наружности. Мы гуляли в вечернем парке, пили кофе, я подробно объяснял ей, как прекрасно порой скрежещет альт-саксофон Арта Пеппера. Объяснял, что это не какой-то случайный сбой в исполнении, а важное для него проявление состояния души (да, я так тогда и сказал – «проявление состояния души»). А потом навсегда потерял записку с номером телефона, который она мне дала перед расставанием. Что и говорить, вечность – это очень долго.

Эти две истории – лишь пара незначительных событий из моей обыденной жизни. Сейчас они выглядят пустячными случайными эпизодами. Не произойди этого, вряд ли моя нынешняя жизнь как-то изменилась бы. Но воспоминания о них порой предстают передо мною – вероятно, преодолев очень длинный коридор, – чтобы с неожиданной силой разбередить мне душу. Словно ночной ветер сдирает листья с деревьев, плющит траву в поле, отчаянно бьется в двери домов… снова и снова в самом конце осени.

Исповедь обезьяны из Синагавы

Пожилую обезьяну я встретил на источниках М*, что в префектуре Гумма. Лет пять назад случайно оказался в этом горном захолустье и переночевал в покосившейся от времени гостинице.

Помнится, я путешествовал куда глаза глядят, и, когда сошел с поезда в том курортном городке на водах, часы показывали восьмой час вечера. Осень близилась к концу, солнце давно село, и окрестности потонули в темно-синих сумерках, как это обычно бывает в горах. Дувший с вершин колючий ледяной ветер с шелестом гонял по дороге опавшие листья размером с ладонь.

Я брел по центру курортного городка, подыскивая, где бы заночевать, но тщетно: уважающие себя гостиницы после ужина постояльцев не принимают. Заглянул в пять-шесть мест, и ни в одном со мной церемониться не стали. Лишь на унылой окраине отыскался заезжий дом с источником, где можно было переночевать без ужина. Неказистое оказалось заведение – прямо-таки в стиле старинной «ночлежки с платой за дрова»[30]. Строение много повидало на своем веку, но заброшенным отнюдь не выглядело. К нему не раз что-то пристраивали, и эти заплаты нисколько не сочетались с самим зданием. Сомневаюсь, что оно б выдержало ближайшее землетрясение: оставалось только молиться, чтобы стихия не разыгралась в ближайшие дни.

Ужин не предоставлялся, однако завтрак накрывали, и плата за постой была скромной. Рядом со входом ютилась простенькая конторка, деньги вперед у меня принял лысый старик совсем без бровей, отчего большие глаза его, казалось, причудливо сверкали. На подушке возле старика крепко спала большая бурая кошка – тоже, похоже, преклонных лет. У кошки, видимо, что-то не так было с носом – она слишком громко храпела, и храп ее временами тревожно сбивался. В той гостинице все казалось обветшалым, уставшим и старомодным.

Как и все номера с татами, отведенная мне комната оказалась тесной, лампа под потолком – тусклой, пол несчастно поскрипывал при каждом шаге. Но выбирать не приходилось. Хорошо, что есть хоть какая-то крыша над головой да постель.

Номер не располагал к тому, чтобы сидеть в нем просто так, и я, оставив там свою единственную сумку, которую носил через плечо, отправился в город, где скромно поужинал в ближайшей лапшичной. Других открытых заведений я там попросту не приметил. Заказал несколько видов закуски к пиву, съел горячую собу. Обычная то была соба, не сказать, что очень вкусная, да и суп остыл, но выбирать опять-таки не приходилось. Куда лучше, чем ложиться спать натощак. После лапшичной я хотел было купить еще чего-нибудь съестного и виски, но не нашел ни одного магазина. После восьми вечера работало только несколько тиров. Делать нечего, я вернулся в гостиницу, переоделся в халат и пошел на нижний этаж принять о-фуро[31].

По сравнению с убогим зданием гостиницы и ее оборудованием горячий источник оказался на удивление прекрасным. Вода – насыщенного зеленого цвета, ее не разбавляли, запах серы – резкий, как нигде нынче, так что тело мое прогрелось до самого нутра.

Других постояльцев в источнике (а может, и во всей гостинице) не оказалось, поэтому я, не торопясь, наслаждаться купанием. Вскоре у меня зашумело в висках, я выбрался из воды, немного остыл, а потом опять залез в источник с мыслью: как хорошо, что я здесь остановился, можно расслабиться по-настоящему – это куда лучше, чем толпы туристов в крупных гостиницах.

Когда я отмокал в ванне в третий раз, загрохотала сдвигаемая дверь и вошла обезьяна. Тихо произнесла:

– Простите за беспокойство.

Признаться, до меня не сразу дошло, что это обезьяна. От насыщенной термальной воды голова была в тумане, к тому же говорящую обезьяну встретишь не часто, так что ее облик и осознание того, что передо мной животное, долго не могли слиться воедино. Некоторое время я отсутствующе следил сквозь клубы пара за действиями обезьяны.

Задвинув стеклянную дверь, она составила разбросанные по полу шайки в стопку, замерила большим термометром температуру воды. Вглядываясь в шкалу, прищурилась, будто бактериолог, который только что обнаружил новый болезнетворный штамм.

– Как вам вода? – спросила обезьяна.

– Очень хороша, спасибо, – ответил я. Показалось, что в пару́ мой собственный голос прозвучал с густым бархатным отливом – и даже с некоторым мистическим оттенком, будто и не мой вовсе. Раздался он неким эхом прошлого, вернувшимся из глубины леса. Это эхо… нет, погодите, для начала откуда здесь обезьяна? И почему она говорит по-человечьи?

– Потереть вам спинку? – тихо спросила обезьяна. Такой чарующий голос, словно баритон в группе ду-уоп, никак не сочетался с ее внешним видом. Речь у нее была чистая и, если не открывать глаза, ничем не отличалась от речи обычного человека.

– Благодарю, – ответил я. Желанием, чтобы кто-то потер мне спину, я не горел, но побоялся: а вдруг обезьяна сочтет, будто я ею пренебрегаю, если откажусь. Скорее всего, предложила она от чистого сердца, и мне вовсе не хотелось ее обижать. Поэтому я медленно выбрался из ванны и присел на деревянную скамеечку, повернувшись к обезьяне спиной.

Обезьяна была без одежды. Ясное дело, одежду они обычно не носят, так что ничего странного тут нет. Обезьяна, как мне показалось, была немолода, шерсть у нее много где поседела. Принесла маленькое полотенце, намылила его и принялась ловко тереть мне спину.

– Заметно похолодало в последние дни, – произнесла она.

– Да уж.

– Еще немного, и всю округу заметет. Снега здесь выпадает столько, что еле успеваем его разгребать.

Повисла небольшая пауза, и я вклинился:

– Значит, можешь говорить по-человечьи?

– Да, – тут же ответила обезьяна. Наверняка у нее все время об этом спрашивают. – В детстве я жил у людей, постепенно выучился говорить. Довольно долго я прожил в Токио, в районе Синагава.

– И где именно?

– В квартале Годэн-яма.

– Хорошее место.

– Да, как вам, должно быть, известно, место очень удобное. Рядом парк Годэн-яма, где я мог наслаждаться природой.

Разговор на том прервался. Обезьяна продолжала усердно тереть мне спину (признаться, это было приятно), я же тем временем собирал в кучу мозги и приводил в порядок мысли. Обезьяна, выросшая на Синагаве? Парк Годэн-яма? Неужели обезьяна может научиться так бегло говорить? Но тем не менее передо мной бесспорно обезьяна, с самым что ни есть обезьяньим обликом.

– Я живу в районе Минато, – сказал я, понимая, что произнес бессмыслицу.

– Выходит, были почти соседями, – дружелюбно отозвалась обезьяна.

– Что за человек был твой хозяин на Синагаве?

– Учитель. Специалист по физике. Преподавал в университете Гакугэй.

– Интеллигенция.

– Верно. Больше всего на свете любил музыку – обожал Брукнера и Рихарда Штрауса. Поэтому и я полюбил такую музыку – приходилось слушать с детских лет. Впитывал, так сказать, сам того не сознавая.

– И что, тебе нравится Брукнер?

– Да, особенно Седьмая симфония. А третья ее часть всякий раз поднимает настроение.

– А я часто слушаю Девятую, – произнес я – и вновь невпопад.

– Да, это и вправду прелестная музыка, – сказала обезьяна.

– И что, преподаватель тот научил тебя говорить?

– Да. Детей у него не было. Я, можно сказать, был вместо них. В любую свободную минуту он меня обучал. Был очень терпелив, во всем уважал порядок, серьезный такой. Чуть ли не каждый день любил повторять: «Только через повторение верных фактов лежит путь к истинной мудрости». Супруга его была женщиной молчаливой, но очень доброй, хорошо ко мне относилась. Супруги дружные и, пусть неприлично рассказывать об этом посторонним, в ночных забавах своих весьма страстные.

– Вот как?

Вскоре обезьяна завершила мытье и учтиво склонила голову.

– На этом позвольте закончить.

– Большое спасибо, мне было очень приятно. Значит, работаешь в этой гостинице?

– Да, тружусь. На работу в большую приличную гостиницу обезьяну не возьмут. А тут всегда рук не хватает, поэтому берут хоть обезьяну, хоть кого, был бы от этого прок. К тому же, раз я обезьяна, зарплата у меня минимальная, а работать можно лишь там, где не попадаешься на глаза постояльцам. Убираюсь, присматриваю за фуро. Да и кто не удивится, если обезьяна станет подавать им чай? А на кухне я не отвечаю санитарным нормам…

– И давно ты здесь?

– Около трех лет.

– Но до того, как тут осесть, жизнь, видимо, потрепала? – поинтересовался я.

Обезьяна отрывисто кивнула.

– Всякое бывало.

Я немного помялся, но все-таки спросил:

– А можешь хоть немного рассказать о себе?

Подумав, обезьяна согласилась:

– Ладно. Хотя моя история вряд ли оправдает ваши ожидания. Я заканчиваю работу в десять, а потом могу зайти к вам в номер. Устроит?

– Конечно. И буду признателен, если прихватишь пива.

– Слушаюсь. Значит, хорошо охлажденное пиво. «Саппоро» подойдет?

– Пусть будет «Саппоро». Сам-то пиво пьешь?

– Да, спасибо, немного пригублю.

– Тогда две большие бутылки.

– Слушаюсь. Если не ошибаюсь, вы остановились в номере «Скалистое взморье» на втором этаже?

– Так и есть, – ответил я.

– Однако вам не кажется странным номер «Скалистое взморье» в гостинице среди гор? Хе-хе… – Обезьяна забавно хмыкнула. Как смеется обезьяна, я видел впервые в жизни, но обезьяны, вероятно, и смеются, и плачут. Умеют же они разговаривать…

– Кстати, имя-то у тебя есть? – поинтересовался я.

– Как такового нет, но все зовут меня «обезьяной из Синагавы».

Сдвинув стеклянную дверь, обезьяна вышла, после чего отвесила мне учтивый поклон и неспешно затворила дверь.

В начале одиннадцатого ко мне в номер «Скалистое взморье» явилась обезьяна с двумя бутылками пива на подносе. (Как и она, я не мог взять в толк, откуда такое название: действительно, как между собой связаны скалистое взморье и убогая комнатка, больше похожая на чулан?) Помимо бутылок пива на подносе были открывашка, два бокала, пакетики сушеного кальмара и рисовых крекеров с арахисом. А обезьяна толковая, соображает, подумал я.

Теперь она была в одежде – плотной рубашке с длинными рукавами и надписью «I♥NY» на груди и серых трикотажных рейтузах. Скорее всего, кто-то подарил ей то, из чего выросли дети.

Стола в комнате не было, и мы уселись на тонкие подушки спинами к стене. Обезьяна откупорила пиво и разлила по бокалам. Мы молча чокнулись.

– Благодарю за угощение, – произнесла обезьяна и со вкусом глотнула холодное пиво. Я тоже отпил. Признаться, странное это ощущение: сидя бок о бок с обезьяной, пить с нею пиво. Но к такому, видимо, привыкаешь.

– Все-таки пиво после работы ни с чем не сравнится, – произнесла обезьяна, вытирая рот шерстистой тыльной стороной ладони. – Как обезьяне случай неспешно попить вот так пива мне выпадает нечасто.

– Прямо здесь и живешь?

– Да, стелю себе матрас на чердаке. Иногда мыши бегают, так что покоя совсем нет, но я же макак, поэтому уже спасибо за кров и трехразовое питание. Условия не райские, но все-таки…

Обезьяна допила бокал, и я подлил еще.

– Большое спасибо, – вежливо поблагодарила она.

– Тебе приходилось жить не с людьми, а с товарищами… в смысле, с другими обезьянами? – поинтересовался я. Мне многое хотелось у нее узнать.

– Да, несколько раз, – ответила она, чуть помрачнев. Морщины в уголках глаз у нее стали глубже, будто сложились гармошкой. – Однажды вышло так, что меня прогнали из Синагавы и насильно отвезли в горы Такасаки. Первое время казалось, что я заживу там спокойно, но не тут-то было. Как ни верти, а меня воспитали люди, университетский профессор с супругой. И с другими обезьянами, хоть они мне и собратья, у меня не возникло духовной связи. Общение у нас не задалось, разговаривать с ними особо не о чем. Они все издевались и подтрунивали надо мной, придирались к моему произношению. Самки при виде меня хихикали. А обезьяны очень чутко реагируют, если что-то не так. Для них мои поступки выглядели комично или вызывали неприязнь и раздражение. Мне такая жизнь стала невмоготу, и однажды я покинул стаю. Превратился в «одинокого волка».

– Несладко приходилось?

– Да уж… Помощи ждать не от кого. Нужно самому отыскивать себе пропитание. Но, с какой стороны ни взгляни, самое мучительное – дефицит общения. Не поговоришь ни с обезьянами, ни с людьми, одиночество невыносимо. Конечно, в горах Такасаки бывает много людей, но не мог же я ни с того ни с сего заговорить с первым встречным. Это бы вызвало дикую панику. Так я и стал одиночкой, не прибившись ни к обществу людей, ни к обществу обезьян. Ни то ни сё. Временами приходилось очень тяжко.

– И Брукнера не послушаешь…

– Ох, а с тем миром вообще ничего общего, – ответила обезьяна из Синагавы и вновь отхлебнула пива.

Я внимательно следил за ее лицом. Само по себе оно было красным от природы – и от пива краснее не становилось. Наверное, обезьяна умеет пить – а может, у них от спиртного просто лица не краснеют.

– Но больше всего терзали мою душу отношения с женщинами.

– Вот как? – удивился я. – Отношения с женщинами? В каком это смысле?

– Говоря попросту, самки обезьян меня нисколько не возбуждают. Случаев мне выпадало предостаточно, но, если честно, я так и не собрался с духом.

– Партнерши-самки, выходит, не пробудили желания, хоть сам ты – обезьяна?

– Именно. Пусть мне и неловко в этом признаваться, с какого-то времени я стал испытывать чувства лишь к человеческим женщинам.

Я молча допил то, что было у меня в бокале. Затем открыл пакет с рисовыми крекерами и арахисом и зачерпнул горсть.

– Вообще-то неловко это может быть.

– Да, на самом деле это очень неловко, ведь у меня обезьянье тело. Как можно ожидать, что человеческая женщина откликнется на мои потребности? Да и генетически это неверный шаг.

Я молча ждал продолжения. Обезьяна тщательно почесала за ухом, потом заговорила вновь:

– Поэтому, чтобы давать выход неутоленным чувствам, я вынужден был применять другой способ, мой собственный.

– Другой способ? Это какой же?

Морщина между обезьяньими бровями углубилась, а красное лицо, как мне показалось, чуть помрачнело.

– Вы не поверите, – ответила обезьяна. – Точнее, вряд ли поверите: но с некоторых пор я начал похищать имена женщин, которые мне нравились[32].

– Похищать имена?

– Да. Не знаю почему, но у меня с рождения имелась такая особая способность. Стоит захотеть – и я могу похитить и присвоить чье-нибудь имя.

В моей голове вновь завихрилось смятение.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Ты похищаешь чье-то имя, и этот кто-то своего имени полностью лишается?

– Нет, такого, чтобы человек лишился имени полностью, не бывает. Я похищаю лишь частицу имени, кусочек. Случается так, что имя становится легче по весу, уменьшается его толщина. Например, стоит солнцу спрятаться за тучку – и на столько же блекнет на земле человеческая тень. Бывает так, что человек сам никак не замечает этой потери, а просто ощущает некую странность.

– Но ведь есть и такие, кто замечает это сразу? Что часть их собственного имени похищена?

– Да, конечно, есть и такие – скажем, порой не могут вспомнить свое имя. Можете себе представить, насколько это неудобно и хлопотно. Бывает, свое имя перестают считать своим и в результате иногда случается нечто вроде кризиса самоопределения. И в таком виноват один я – это же я похитил имя того человека. Мне правда бывает стыдно, меня терзают муки совести. Однако понимая, что так делать нельзя, я не могу не воровать. Я не оправдываюсь – делать это мне велит допамин. Как будто голос звучит: «Ну что, давай, кради имя! По закону ты чист».

Скрестив руки на груди, я некоторое время смотрел на обезьяну. Допамин? Наконец, я промолвил:

– Выходит, ты похищаешь имена только женщин, которых любишь или хочешь?

– Именно. Не намерен я бесчинствовать и воровать имена всех подряд без разбору.

– И сколько имен ты уже похитил?

Скроив очень серьезную гримасу, обезьяна принялась считать, загибая пальцы. При этом она что-то бубнила себе под нос. Затем подняла взгляд и сказала:

– Всего семь человек. Я похитил имена семи женщин.

Навскидку трудно оценить, много это или мало. Тогда я спросил у обезьяны:

– И как ты это делаешь, можешь объяснить?

– Могу. В основном – силой воли. Сосредоточиваюсь, коплю психическую энергию. Но этого мало – мне нужно что-то материальное, с написанным именем этого человека. В идеале – удостоверение личности или водительские права, сойдут студенческий билет, медицинская страховка, паспорт. Еще именные жетоны могут сгодиться. В общем, необходимо заполучить конкретную вещь. Их я, как правило, ворую, иного не остается. Я же обезьяна, а проникать тайком в квартиры, где никого нет, мы умеем. Обшариваю все внутри, нахожу что-нибудь подходящее с именем и забираю с собой.

– Значит, ты похищаешь имена нужных тебе женщин при помощи предметов с их именами и силы воли?

– Вот именно. Долго и пристально всматриваюсь в написанное имя, собираю в одну точку все свои чувства и мысленно впитываю имя любимой. На это требуется много времени, расходуется немало и нравственных, и физических сил, но в итоге так или иначе все удается, и часть этой женщины становится частью меня. Вот так безопасно я и удовлетворяю свою влюбленность, которой иначе некуда деться.

– Без плотских утех?

Обезьяна уверенно кивнула.

– Я обезьяна, однако ничего неподобающего себе не позволяю. Мне вполне достаточно присвоить имя любимой женщины. Хоть это некое сексуальное извращение, но вместе с тем – и безгранично чистый платонический акт. И я могу просто тихо любить это имя, которое хранится в глубине моего сердца. Словно нежный ветерок, украдкой проносящийся над равниной.

– Да уж, – восторженно промолвил я. – В каком-то смысле это, пожалуй, можно назвать безупречной романтикой.

– В каком-то смысле это, пожалуй, и есть безупречный любовный роман. Однако, вместе с тем – и безупречное одиночество. Можно сказать, две стороны одной монеты. Они так плотно спаяны, что их вовек не разделить.

Наш разговор на этом иссяк. Дальше мы молча пили пиво, закусывали его сушеным кальмаром и рисовыми крекерами с арахисом.

– А теперь что ж, имена больше не крадешь? – спросил я.

Обезьяна кивнула. Затем вцепилась пальцами в жесткую шерсть у себя на руке, словно бы проверяя, и вправду ли она до сих пор обезьяна.

– Нет, больше не краду. Перебравшись сюда, я дал себе зарок навсегда порвать с дурным прошлым. И моя ничтожная обезьянья душа обрела наконец покой. Здесь я веду размеренную жизнь, однако бережно храню в сердце имена тех семи женщин, какие заполучил до сих пор.

– Это хорошо, – сказал я.

– Не сочтите за нахальство, но позвольте поделиться скромным суждением невежды о любви.

– Разумеется, – ответил я.

Обезьяна несколько раз моргнула. Ее длинные ресницы колыхнулись вверх-вниз, словно листья веерной пальмы от дуновения ветра. Затем обезьяна медленно сделала вдох – так глубоко вдыхает прыгун в длину перед разбегом.

– Я считаю, что любовь – топливо, необходимое нам для продолжения жизни. Любовь когда-нибудь да закончится – или же перестанет приносить плоды. Пусть она иссякнет, пусть утратит свою силу, но можно продолжать хранить память о тех, кого мы любили. Память, в свою очередь, станет для нас ценным источником тепла. Без него сердце человека – разумеется, и обезьяны тоже – превратится в заброшенную бесплодную пустыню, где свирепствует лютый холод. И тогда всему конец. Над этой равниной, лишенной солнечного света, не взрастут ни цветы спокойствия духа, ни деревья надежды. И я бережно храню вот в этом сердце… – обезьяна приложила ладонь к своей мохнатой груди, – …имена тех семи красавиц, которых любил прежде. Они для меня – такое топливо, мой собственный скудный источник тепла, что согревает меня холодными ночами, чтобы я смог прожить остаток своей жизни.

После этих слов обезьяна вновь хмыкнула и несколько раз качнула головой.

– Однако… эк меня занесло. «Судьба обезьяны». И смех, и грех. Хе-хе…

Когда мы допили вторую бутылку пива, часы показывали половину двенадцатого.

– Пора и честь знать, – сказала обезьяна. – Простите, я вас совсем заболтал. Настроение такое…

– Нет-нет, мы весьма занимательно побеседовали, – возразил я, хотя эпитет «занимательный» нельзя назвать уместным. Сам тот факт, что за пивом я беседую с обезьяной, – это же уму непостижимо. К тому же обезьяна эта любит Брукнера, а раньше под влиянием страсти (а то и любви) похищала имена человеческих женщин… это уже не просто «занимательно», а вообще невероятно. Но, чтоб лишний раз не будоражить обезьяну, я постарался выразиться как можно мягче.

Прощаясь, я протянул обезьяне купюру в тысячу иен – на чай.

– Это немного, но купи себе что-нибудь вкусненькое.

Обезьяна отказалась было, но я настаивал, и она сложила купюру и бережно сунула в карман рейтуз.

– Большое вам спасибо. Вы не только выслушали историю моей никчемной жизни и угостили меня пивом – так еще и любезно дали карманные деньги. Я вам глубоко признателен.

И, поставив на поднос пустые бутылки и бокалы, обезьяна удалилась.

Наутро я покинул гостиницу и сразу вернулся в Токио. Выписываясь, обезьяну я нигде не увидел. В конторе не было ни лысого, безбрового и оттого неприятного на вид старика, ни пожилой кошки с забитым носом. Полноватой неприветливой женщине средних лет я сказал, что вчера дополнительно заказывал пиво и хочу его оплатить, но та заявила, что никаких заказов они не принимали. И пиво у них только баночное, да к тому же – в автомате. Так что в бутылках ему взяться просто неоткуда.

Я опять слегка растерялся. Возникло полное ощущение того, что иллюзия и реальность как-то хаотично перемешались. Взаправду ли я пил накануне с обезьяной холодное пиво «Саппоро» и слушал ее рассказ?

Я было собрался спросить женщину про обезьяну, но передумал. Возможно, обезьяны и вовсе не существует – она лишь плод фантазии моей перегревшейся головы. Или же она мне долго и странно снилась наяву. А если так, то после моей фразы «У вас же работает в гостинице пожилая говорящая обезьяна?» может возникнуть недоразумение, хуже того – меня примут за сумасшедшего. К тому же гостиница вряд ли станет афишировать, что нанимает обезьян на работу: им не захочется, чтобы об этом узнали налоговые или санитарные власти (что вполне вероятно).

По дороге домой в поезде я мысленно возвращался к рассказу обезьяны и, насколько мог припомнить, заносил те или иные фразы в свой рабочий блокнот, чтобы, вернувшись в Токио, описать все в мельчайших подробностях.

Если обезьяна существовала на самом деле – а об этом я могу лишь гадать, – признаться, я не в состоянии доподлинно решить, насколько можно доверять тому, что́ она рассказала мне за пивом. Неужели такое возможно – присваивать похищенные женские имена? Неужели эта особая способность дарована лишь этой обезьяне из Синагавы? И кто может утверждать, что обезьяна не страдает мифоманией? Разумеется, раньше мне не доводилось слышать о патологически лгущих обезьянах. Но если обезьяна умеет складно говорить, в принципе, и привирать она тоже может.

По работе мне приходилось слышать от самых разных людей множество всевозможных историй, и я в целом могу отличить правдивые от тех, которым лучше не верить. Если слушать кого-то долго, такой вывод можно сделать интуитивно: собеседник (или собеседница) подает сигналы, делает намеки. Так вот, у меня не возникло ощущения, что обезьяна все это выдумала. Ее взгляд, выражение лица, то, как она временами задумывалась, как держала себя, ее паузы, жесты и сама манера говорить – что ни возьми, все было предельно естественным, без какого-либо намека на лицемерие. Но более всего подкупала мучительная прямота ее признания.

Завершив свое приятное путешествие, я вернулся в Токио, где с головой погрузился в привычную суету. Вроде и работы немного, но с годами отчего-то становишься постоянно чем-то занят, и течение времени постепенно ускоряется. В итоге про обезьяну из Синагавы я никому так и не рассказал да и писать о ней не стал: я считал, что вряд ли мне кто-то поверит. Снова все закончится тем, что мне скажут: «Опять сочиняешь?» Ничего не написал я, потому что понятия не имел, как мне выстроить повествование. Если писать всю правду, выйдет чересчур эксцентрично, и если не предъявить конкретные доказательства – иными словами, саму обезьяну, – никто попросту не поверит. Для художественной же прозы в этой истории невразумительны идея и мораль. Еще даже не сев за стол, я мог представить растерянное лицо редактора, когда он закончит читать еще не написанный рассказ, и его резонный вопрос: «Не хотелось бы спрашивать прямо, раз вы автор, – но в чем, собственно, логика этого сюжета?»

Логика сюжета? Хороший вопрос. Знать бы ее самому! Просто в одном городке префектуры Гумма есть говорящая обезьяна, которая в гостинице на горячем источнике трет спину посетителям, пьет холодное пиво, любит человеческих женщин, а раньше похищала их имена. В чем здесь логика сюжета, какой может быть поучительный вывод?

Пока то да сё, я стал забывать ту странную историю в курортном городке. Какой бы хорошей ни была у меня память, она бессильна перед течением времени.

С тех пор прошло пять лет, и вот теперь по прежним пометкам в блокноте я воссоздаю историю про обезьяну из Синагавы. А все из-за одного недавнего случая, который меня слегка насторожил. Если бы не он, глядишь, не было бы и этого рассказа.

Под вечер того дня у меня была назначена деловая встреча в кафе гостиницы на Акасаке. Мне предстояли переговоры с редакторессой туристического журнала. Ей, женщине весьма красивой, было около тридцати. Невысокого роста, с длинными волосами, нежной кожей и большими очаровательными глазами. При этом она была очень компетентным редактором. И еще не замужем. Нам с ней уже несколько раз приходилось работать вместе, так что я знал ее неплохо. И вот, обсудив дела, мы пили кофе и болтали о том о сем.

Зазвонил ее мобильный телефон, и она взглядом извинилась передо мной. Жестом я показал: пожалуйста, не стесняйтесь. Сперва она проверила входящий номер, затем ответила. Похоже, требовалось подтвердить какую-то бронь – то ли ресторана, то ли гостиницы, то ли авиарейса. Некоторое время она разговаривала, поглядывая в ежедневник, но вскоре смущенно взглянула на меня.

– Извините, – тихонько произнесла она, прикрыв микрофон рукой, – просьба нелепая, я знаю, но… напомните, как меня зовут?

Я обомлел на миг, но затем как ни в чем не бывало назвал ее фамилию и имя. Женщина, кивнув, передала их собеседнику. Затем отключилась и вновь попросила прощения.

– Извините меня, пожалуйста, – но я отчего-то не смогла быстро вспомнить свое имя. Мне так неловко…

– И часто с вами такое? – поинтересовался я.

Она замялась, как бы не зная, что ответить, но вскоре кивнула.

– Да, в последнее время – очень. Не могу вспомнить, и все тут. Будто провал памяти.

– А, например, день рождения, номер телефона, ПИН-коды тоже?

Она уверенно покачала головой:

– Нет, с этим все в порядке. Вообще-то память у меня хорошая. Могу назвать дни рождения всех подруг, ни разу не забыла ни одного имени. Вот только свое иногда вспомнить не могу. Ума не приложу, с чего бы. Минуты через две-три память постепенно возвращается, но этот временной пробел… С одной стороны неудобно, а с другой – как-то тревожно, что я перестаю быть собой.

Я молча кивнул.

– А вдруг это первые признаки ранней деменции?

Я вздохнул.

– В медицине я не разбираюсь… А кстати, как давно это у тебя? В смысле – состояние, когда не можешь вспомнить свое имя?

Сощурившись, она задумалась.

– Началось где-то с полгода назад. Как раз ездила любоваться сакурой – и забыла свое имя. То и был первый сигнал.

– Вопрос может показаться странным, но ты тогда ничего не теряла? Удостоверение личности, права, паспорт или страховку?

Она задумалась, покусывая тонкие губы, после чего:

– Да, примерно тогда же я потеряла права. В обеденный перерыв сидела в парке на лавке, а сумочку положила рядом. Достала помаду, накрасила губы, смотрю – а сумочки нет. И куда только могла подеваться? Я отвела от сумочки взгляд совсем на чуть-чуть, ничего не почувствовала, ничьих шагов не слышала. Огляделась – вокруг никого. Парк тихий, если бы кто подкрался, наверняка заметила бы.

Я молча ждал, что она скажет дальше.

– Но странное не только это. Ближе к вечеру позвонили из полиции и сказали, что моя сумочка нашлась. Валялась перед полицейским участком неподалеку от парка. В ней почти ничего не тронули, на месте были кошелек, кредитки, банковские карточки, мобильный телефон. Пропали только права. Причем, водительское удостоверение вынули из кошелька. Полицейский тоже недоумевал: быть такого не может, чтоб забрали права, но оставили деньги, да еще и подбросили сумочку прямо к полицейскому участку.

Я тихонько вздохнул, но, разумеется, ничего не сказал.

– Было это в конце марта. Я сразу же поехала в центр по выдаче водительских прав Самэдзу, и там мне выдали новые. Все это было очень странно и непонятно, однако, к счастью, обошлось без особого ущерба. Наша компания недалеко от Самэдзу, так что я обернулась быстро.

– Самэдзу – это же в районе Синагава?

– Да, в квартале Хигаси-Ооэ. А наша компания – на Такэнаве, так что на такси это совсем рядом, – ответила она и с сомнением взглянула на меня. – Скажите, а то, что я забываю имя, и то, что у меня права украли, – оно между собой как-то связано?

Я быстро покачал головой. Не выкладывать же ей историю про обезьяну из Синагавы, правда? Допустим, расскажу, а женщина наверняка потребует объяснить, где ей найти эту обезьяну. А то и нагрянет в ту гостиницу, чтобы прижать обезьяну да расспросить с пристрастием.

– Нет, не думаю, – ответил я. – Мне это просто вдруг пришло в голову, вот и спросил. Раз уж речь у нас зашла об именах.

По взгляду женщины я понял, что мой ответ ее не убедил. Но, понимая всю опасность ситуации, я не мог не задать ей еще один вопрос:

– Кстати, тебе в последнее время нигде не попадались на глаза обезьяны?

– Обезьяны? – переспросила она. – В смысле, вроде макак?

– Да. Настоящие, живые…

Она покачала головой:

– Да нет, давненько уж не видела. Ни в зоопарке, нигде…

Выходит, обезьяна из Синагавы опять принялась за свое? Или же преступление совершила другая, которая ей только подражала? Какая-то обезьяна собезьянничала? Или же обезьяна тут вообще ни при чем?

Вовсе не хотелось мне думать, что обезьяна из Синагавы вновь принялась красть имена. Она же сама прямо говорила мне, что ей достаточно хранить в сердце имена тех семи красавиц, а остаток своих дней она желает провести спокойно и безмятежно в курортном городке префектуры Гумма. И мне казалось, что слова эти шли из самой глубины ее сердца. Но, возможно, обезьяна страдала застарелым психическим заболеванием, и его невозможно сдержать одним только разумом. Как знать, вдруг эта болезнь – как и допамин – давили на обезьяну, подталкивали ее красть? Заставили ее вернуться на Синагаву и вспомнить прежние порочные привычки.

Бессонными ночами меня и самого порой захлестывает бредовое желание попробовать это. Допустим, заполучу я бирку с именем или удостоверение любимой женщины, сосредоточусь хорошенько – и впитаю в себя ее имя, а тем самым смогу втайне обладать частичкой ее самой. Интересно, каково мне при этом будет? Хотя нет, ничего подобного не произойдет. Не такие у меня сноровистые руки – вряд ли я сумею украдкой похитить что-нибудь чужое. Пусть даже это что-то нематериально и кража его не преследуется по закону.

Безупречный любовный роман… и безупречное одиночество… С тех пор, слушая симфонии Брукнера, я размышляю о «судьбе» обезьяны из Синагавы. Представляю себе пожилую обезьяну: укутавшись в тонкое одеяло, она спит на чердаке захудалой гостиницы курортного городка. Вспоминаю сушеный кальмар и рисовые крекеры с арахисом, которыми мы закусывали пиво, прислонившись к стене.

С той красивой женщиной из туристического журнала я больше не виделся, а потому и не знаю, что сталось с ее именем. Хорошо, если не случилось ничего страшного, ведь сама она ни в чем не виновна. И пусть я был не прав, но рассказать ей историю обезьяны из Синагавы все-таки не смог.

От первого лица

Облачаюсь в костюм я крайне редко – от силы раза два или три за весь год. Нужды появляться в таком виде у меня почти нет, вот и не ношу. Могу при случае надеть пиджак – но только без галстука. Кожаную обувь я тоже не люблю. Таков стиль той жизни, которую я в итоге для себя выбрал.

Однако случается, что без всякой на то надобности я сам надеваю костюм и повязываю галстук. Зачем? Открыв гардероб – проверить, что в нем есть (иначе это можно забыть вовсе), – смотрю на почти нетронутый костюм, сорочки еще в целлофане из химчистки, галстуки без малейших следов того, что их повязывали, – и мне становится неудобно перед всей этой одеждой.

Вот я и надеваю ее – посмотреть, как выгляжу, – пробую завязать на галстуках разные узлы, чтобы убедиться, помню ли еще, как это делать, проминаю ложбинку под узлом. Но занимаюсь этим только в те часы, когда дома больше никого нет. Иначе придется объяснять, что все это значит.

Примерил. Что дальше? Снимать костюм сразу – какой в этом интерес? И вот уже хочется немного прогуляться в нем по городу. Сказано – сделано: в костюме, повязав галстук, я гуляю по городу, и мне при этом неплохо. Кажется, что лицо у меня и походка – немного другие, чем обычно. Возникает какое-то ощущение свежести, рутина отступает. Но всего за час такой бесцельной ходьбы по улицам оригинальность этого занятия мало-помалу блекнет. От костюма и галстука устаешь, начинает чесаться шея, становится труднее дышать. Кожаные туфли слишком сухо и громко стучат по тротуару. Вернувшись домой, разуваешься, снимаешь костюм, развязываешь галстук и, натянув старую толстовку и трико, наконец, обретаешь покой. Таков мой тайный ритуал на час – он безвреден. По крайней мере, мне за него не стыдно.

В тот день я был дома один. Жена ушла в китайский ресторан. Я не переношу китайскую кухню (какие-то специи, похоже, вызывают у меня аллергию), поэтому, если у жены возникает к ней тяга, она всегда приглашает составить ей компанию свою близкую подругу.

Наскоро поужинав, я поставил пластинку Джони Митчелл, которую давно не слушал, и, расположившись в любимом кресле, взялся читать детектив. Альбом Джони я любил, а новый роман написал один из тех авторов, которые мне нравились. Однако что-то меня беспокоило все равно, не давая сосредоточиться ни на музыке, ни на книге. Я хотел было поставить какой-нибудь записанный фильм, но ничего смотреть не хотелось. Бывают иногда такие дни. Возникает свободное время, подумываешь, не заняться ли каким-нибудь любимым делом, но вот чем, придумать никак не можешь. А при этом столько всего хотелось переделать… И вот, слоняясь бесцельно по комнате, я понял, чего мне хочется: облачиться в костюм.

Разложив на кровати темно-синий костюм от Пола Смита (его я купил из необходимости, но надевал всего два раза), подобрал к нему рубашку и галстук: к светло-серой рубашке с расправленным воротником – галстук в сложных огурцах от Эрменеджильдо Дзенья, который я купил в магазине беспошлинной торговли римского аэропорта. Посмотрел в полноростовое зеркало, как выгляжу в костюме и с галстуком. Неплохо. По крайней мере, никаких заметных упущений.

Однако, стоя в тот день перед зеркалом, я почему-то ощущал какой-то… дискомфорт, что ли, – и мне отчего-то было стыдно. С чего бы это? Даже не стыд, а нечто похожее на муки совести, какие, наверное, бывают у тех, кто приукрашивает себе биографию. Ничего противозаконного в этом нет, но этически – все равно подлог. Такое ощущение, будто ты не в своей тарелке: отказаться фантазировать о себе не можешь, а при этом понимаешь, что проку от твоих действий в конечном итоге тоже нет. Могу лишь предполагать, но, возможно, нечто схожее переживают трансвеститы.

Странное дело, если вдуматься. Я уже давно взрослый, каждый год подаю декларацию о доходах, не затягиваю с уплатой налогов, судимостей не имею, разве что несколько раз нарушал правила дорожного движения, образование пусть не отменное, но есть. Знаю даже, кто старше – Барток или Стравинский (сомневаюсь, что многие это помнят). И вся одежда, что сейчас на мне, куплена на доходы от законного, по меньшей мере – незапрещенного – повседневного труда. Причин тыкать мне в спину пальцем нет. Раз так, то почему я должен испытывать подобные муки совести, это неприятное этическое ощущение?

Я попробовал себя успокоить тем, что у каждого бывают неудачные дни. Вон, Джанго Райнхардт тоже не всякий вечер брал верные аккорды, Ники Лауда, я думаю, не каждый день правильно переключал сцепление. Поэтому я решил не забивать себе этим голову, а прямо в костюме, при галстуке, надев черные ботинки кордовской кожи, отправился в город. Нет бы послушаться интуиции да мирно посмотреть дома кино… Однако это я сообразил, когда уже было поздно.

Сгустились приятные весенние сумерки. На небе светила полная луна. На деревьях вдоль дорог набухали зеленые почки. Самая подходящая погода для прогулки. Бесцельно побродив по городу, я решил заглянуть в бар и выпить коктейль. Причем не в свой обычный бар по соседству, а в тот, что подальше, куда никогда раньше не заходил. В моем обычном знакомый бармен непременно спросит что-нибудь в духе: «По какому поводу сегодня в костюме да еще и при галстуке?» Объяснять причину лень, да к тому же и причины как таковой нет.

Вечер только начинался, поэтому подвальный бар почти что пустовал. В одной кабинке сидели только двое мужчин лет сорока – похоже, зашли сюда после работы. По виду – служащие, в темных костюмах, с неприметными галстуками. Подавшись друг к другу над столом и едва не соприкасаясь лбами, они тихо о чем-то беседовали. На столе громоздилась кипа бумаг, похожих на какие-то документы. Наверняка разговаривали мужчины о делах. Ну или о ставках на предстоящих скачках. Мне-то какое дело… Я выбрал место подальше от них – у барной стойки, где светлее всего, чтобы читать книгу, – и заказал у средних лет бармена в галстуке-бабочке водочный «буравчик».

Вскоре холодный коктейль оказался на бирдекеле передо мной, а я достал из кармана детектив и стал читать его дальше. До развязки оставалась примерно треть. Как я уже говорил, то был новый роман моего сравнительно любимого писателя, однако на сей раз, к моему сожалению, книга оказалась не особо интересной. К тому же по ходу дела я перестал понимать, в каких отношениях между собой персонажи, и потому читал наполовину из чувства долга, наполовину по привычке. Никогда не любил бросать начатую книгу: а вдруг под конец возникнет какой-нибудь новый интересный поворот сюжета? Хотя вероятность этого, как правило, очень низка.

Потягивая «буравчик», я прочел страниц двадцать – но почему-то, как и дома, так и не сумел сосредоточиться. Причем, как мне показалось, не только из-за слабого сюжета. Пенять на атмосферу в баре тоже нельзя: фоновая музыка приглушена, освещение в самый раз, в общем – читай не хочу. Не хотел. Вероятно, из-за все того же смутного дискомфорта, что и прежде. Я осознавал какое-то незначительное отклонение: как будто я – содержание – не подхожу нынешней емкости, или же наша с нею совместимость на каком-то этапе нарушилась. Иногда со мной так бывает.

На полке за стойкой выстроились бутылки со всевозможным спиртным. А на стене за полкой – большое зеркало, в котором отражался и я. Какое-то время я пристально всматривался в свое отражение, и, что вполне естественно, тот я отвечал таким же пристальным взглядом тому мне, который здесь. Как вдруг меня охватило сомнение: а если я где-то в жизни ошибся с выбором пути? Чем дольше всматривался я в собственный облик – в того человека в костюме и галстуке, – сомнение это лишь крепло и тем больше казалось, что это не я, а кто-то чужой. Однако если в зеркале не я, то кто же?

Несколько раз в своей жизни я, как наверняка и многие, оказывался на перепутье, когда мог пойти как налево, так и направо. И всякий раз я сворачивал то в ту, то в другую сторону. (Иногда выбор мой диктовался некой явной причиной, но в большинстве случаев причин не находилось. Да и не всегда выбор делал я сам – несколько раз выбирали за меня, оттуда.) И вот сейчас я здесь, говорю от первого лица, вижу себя в единственном числе. Выбери я что-нибудь иначе, и меня бы здесь не было. Но кто же тогда отражается в зеркале?

Я закрыл книгу, отвернулся от зеркала – и несколько раз глубоко вздохнул.

Между тем бар начал заполняться. Через два табурета справа от меня сидела женщина и пила нечто бледно-зеленое – понятия не имею, как называется. Похоже, пришла она без спутника, а может, дожидалась кого-нибудь. Я сделал вид, будто читаю, а сам украдкой посматривал на ее отражение в зеркале. Не молода, с виду – лет пятидесяти. Как мне показалось, выглядеть моложе своих лет она не стремилась и держалась очень уверенно. Невысокая, подтянутая, стрижена так коротко, что ей очень к лицу. Одета со вкусом: мягкое платье в полоску, поверх него накинут бежевый кашемировый кардиган. Не скажешь, что красавица, но от лица ее веяло какой-то ладной завершенностью. Наверняка в молодости была весьма привлекательна, и немало мужчин добивалось ее благосклонности. Сейчас держалась она так, будто помнила об этом до сих пор.

Подозвав бармена, я попросил повторить водочный «буравчик», погрыз немного орешков и вновь вернулся к чтению. Иногда трогал узел на галстуке – удостовериться, что с ним все в порядке.

Минут через пятнадцать женщина уже сидела на табурете рядом. У стойки стало людно, и женщина передвинулась, уступив место новым посетителям. К ней так никто и не присоединился. Я сидел прямо под светильником и дочитывал книгу: оставалось несколько страниц, однако надежд на интересную концовку по-прежнему не было.

– Простите, – внезапно обратилась ко мне женщина.

Я поднял голову и посмотрел на нее.

– Вы так увлеченно читаете, но можно вопрос?

Для такой изящной женщины голос прозвучал низко и грубовато. Не скажу, что произнесла она это холодно, однако я не ощутил ни нотки дружелюбия или приветливости.

– Пожалуйста, – ответил я, заложив страницу закладкой. – Все равно книга не очень интересная.

– Вот вы занимаетесь этим – и что тут приятного? – спросила она.

Я не очень понял, о чем она вообще. Повернувшись, глянул ей прямо в лицо. Нет, не узнаю́. Память на лица у меня вообще скверная, но с этой женщиной я совершенно точно раньше не встречался. Если б мы где-то виделись, непременно бы запомнил. Такие женщины не забываются.

– Чем – этим? – переспросил я.

– Разоделись, сидите в баре, пьете «буравчик» и молча читаете книгу.

Я по-прежнему не мог взять в толк, к чему она клонит, – только ощутил в ее словах как минимум злобу и враждебность. Глядя на нее в упор, я ждал, что будет дальше. Ее лицо, как ни странно, ничего особо не выражало. Как будто она решила ни в коем случае не позволить собеседнику – то есть мне – прочесть на нем какие-то чувства. Молчала она долго, мне показалось – добрую минуту.

– Водочный «буравчик», – произнес я, чтобы прервать молчание.

– Что-что?

– Не просто «буравчик», а водочный.

Фраза вроде бы бессмысленная, но между этими понятиями разница есть.

Она резко качнула головой, словно отогнала надоедливую муху, сновавшую перед самыми глазами.

– Какая разница? Считаете, что это прекрасно? По-столичному элегантно и все такое?

Пожалуй, мне следовало заплатить по счету и поскорее оттуда убраться. Я понимал, что это лучший выход в подобных ситуациях.

Женщина по какой-то своей причине нарывается на ссору, цепляется ко мне. Зачем ей нужно меня провоцировать, я не понимал. Может, она просто не в духе? Или что-то во мне рассердило ее, подействовало на нервы, задело за живое?

Как бы там ни было, разойтись полюбовно с таким человеком почти невозможно. Самым благоразумным было сказать «простите», широко улыбнуться (хотя это, разумеется, не обязательно), встать, быстро заплатить по счету и уйти как можно скорее.

Я не придумал ни единой причины так не поступить. По натуре я не боец, беспричинных конфликтов стараюсь избегать. Моя сильная сторона – скорее стратегия безмолвного отступления.

Но в тот раз я себе изменил. Что-то сдержало меня. Наверное, это можно назвать любопытством.

– Прошу прощения, я разве имею честь быть с вами знакомым? – решительно спросил я.

Прищурившись, она посмотрела на меня так, будто видит перед собой некую невидаль. Морщины вокруг ее глаз углубились.

– Имеете ли честь быть со мной знакомым?

Она взяла свой бокал (если память не изменяет, уже третий), отхлебнула то, что в нем было – чем бы оно ни было, – а после чего сказала:

– Имеете ли честь быть со мной знакомым? И откуда только берутся такие обороты?

Я еще раз пошарил в памяти: мог ли я где-то ее видеть? Ответом было вполне ожидаемое «нет». Как ни верти, сегодня мы встретились впервые.

– Скорее всего, вы меня с кем-то перепутали, – произнес я. Голос мой при этом прозвучал сухо и ровно, будто бы и не мой совсем.

Женщина холодно ухмыльнулась.

– Хотелось бы верить, – ответила она и поставила бокал из тонкого баккара на бирдекель. – Костюмчик-то ничего, – продолжала она, – только вам не к лицу. Как будто с чужого плеча он на вас. И галстук совсем к нему не подходит. Итальянский, гляжу, а костюм-то на вас английский.

– А вы разбираетесь в одежде.

– Разбираюсь в одежде? – с легким удивлением переспросила она и, приоткрыв рот, снова уставилась на меня. – Что за вздор? Само собой.

«Само собой»?

Я быстро перебрал в уме всех своих знакомых из мира моды. Таких набралось лишь несколько человек, все сплошь мужчины. Нет, это ни к чему не приведет.

Почему же «само собой»?

Я хотел было объяснить ей, почему в этот вечер я в костюме и при галстуке, но передумал. Ну, объясню – вряд ли это утихомирит ее агрессивность. Наоборот, так я лишь подолью масла в огонь ее гнева.

Я допил свой водочный «буравчик» и тихо слез с барного табурета. Пора с этим разговором кончать.

– Думаю, вы не имеете чести быть со мной знакомым, – произнесла она.

Я молча кивнул. Похоже на то.

– Непосредственно мы виделись только раз, – продолжала она. – Нельзя сказать, что разговор у нас выдался задушевным, поэтому вы вряд ли имеете честь быть со мной знакомым. К тому же тогда вы были очень заняты другим… как обычно.

«Как обычно»?

– Однако я подруга… вашей подруги, – произнесла она тихо, но очень отчетливо. – Та ваша близкая подруга, точнее – подруга, близкая вам в прошлом, – сейчас очень скверно думает о вас. И я тоже думаю о вас скверно. Сами должны понимать, за что. Вспомните хорошенько, что произошло три года назад у воды. Вам должно быть стыдно за то кошмарное, за то ужасное, что вы совершили. Стыд и позор!

С меня хватило. Я схватил недочитанную книгу и сунул ее в карман пиджака. Настроение дочитывать давным-давно пропало.

Быстро заплатив по счету наличными, я вышел из бара. Женщина больше ничего не сказала – лишь провожала меня пристальным взглядом. Я ни разу не обернулся, но до самой двери заведения ощущал ее жгучий взгляд. Как будто меня кололи в спину длинной острой иглой: пронзив дорогую ткань костюма от Пола Смита, игла эта оставляла глубокую рану на теле.

Поднимаясь по узкой лестнице, я попытался хоть немного привести мысли в порядок.

Как мне следовало на это откликнуться, что возразить? «О чем это вы?» Потребовать детальных объяснений? То, что сказала эта женщина, было совершенно несправедливым обвинением, ничего подобного я за собой не припоминал.

Однако я не смог. Интересно почему? Пожалуй, испугался. Боялся, вскроется то, что натворил тот ненастоящий я возле у воды с той – наверняка не знакомой мне – женщиной три года назад. Боялся, что сейчас эта женщина из бара, быть может, вытащит из меня самого на свет такое, о чем я пока не знаю. И поэтому я предпочел молча встать и уйти, проглотив необоснованные, как я считаю, резкие нападки.

Верно ли я поступил? А случись такое еще раз, я сделаю то же самое?

И где может быть это место «у воды»? Странно это прозвучало. У моря? У озера? Или у реки? Или это какой-то более специфический водоем? Три года назад – где я мог оказаться поблизости от скопления воды? Память никак не отматывалась. Три года назад – это когда? Я не смог осознать даже это. Все, что сказала мне эта женщина, вроде бы очень конкретно, однако вместе с тем крайне символично. По отдельности оно предельно ясно, а вот в целом – в расфокусе. Само несоответствие это странно действовало мне на нервы.

Как бы то ни было, от происшедшего во рту оставался жутко неприятный привкус. Ни проглотить, ни сплюнуть. Мне бы попросту рассердиться, если получится, думал я. Чего ради я должен терпеть эти неприятные и нелепые обвинения? Я не заслуживал того, как она со мной обошлась. Пока та женщина не обратилась ко мне, весенний вечер обещал быть приятным и спокойным. Но, к моему удивлению, рассердиться я никак не мог. Пока что все прочие чувства и логику во мне захлестнули волны сомнения и замешательства.

Когда я поднялся по лестнице и вышел из бара, весны уже не было. С неба исчезла луна – да и улица стала совсем не той, какую я прекрасно знаю. Таких деревьев вдоль дороги я тоже никогда не видел. Их стволы плотно оплетали гладкие толстые змеи – извивались, будто ожившие украшения. О кору сухо шуршала их чешуя. Тротуар был по щиколотку засыпан белесым пеплом, по нему брели безликие мужчины и женщины – и прямо из глубин горла все выдыхали желтый пар, похожий на сернистый. Похолодало так, что воздух леденил. Я поднял воротник пиджака.

– Стыд и позор! – сказала мне женщина.

Примечания

1

Идзакая – тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня. Функционально они схожи с ирландскими пабами. – Здесь и далее прим. переводчика, кроме оговоренных особо.

2

По расстоянию Коганэи примерно вдвое дальше от Ёцуи, чем Асагая.

3

Двойная открытка принята в Японии для проведения опросов: участие в мероприятии, свадьбе и т. п. Открытка стандартного формата печатается сдвоенной и с перфорационным разрезом. На обратной открытке указан адресат и наклеена марка. Получателю двойной открытки требуется подчеркнуть нужное и отправить вторую половину обратно.

4

В японских школах принято каждый год переформировывать классы.

5

Т. е. ей было 14–15 лет.

6

Новейшее время в Японии – с 1868 года.

7

Здесь и далее перевод Н.И. Фельдман-Конрад.

8

В Японии принято обедать с 12 до 13 часов.

9

«Tokyo Yakult Swallows» (с 1950) – японская профессиональная бейсбольная команда Центральной лиги, с 1970 г. ею владеет корпорация «Yakult» (с 1935) – крупнейший в Японии производитель ферментированных молочных напитков. Компания известна методом доставки продукции до потребителя через собственную сеть распространителей по всей стране. С 1965 по 1968 г. командой владела газета «Санкэй Симбун», и она называлась «Sankei Atoms». Команда традиционно базируется на стадионе «Дзингу», построенном в 1926 г. и с тех пор неоднократно перестраивавшемся.

10

«Hanshin Tigers» (с 1935) – японская профессиональная бейсбольная команда Центральной лиги, ее владелец – частная железнодорожная компания «Hanshin Electric Railway» (с 1899). Команда базируется на стадионе «Косиэн», построенном в 1924 г.: это первый в стране крупный бейсбольный стадион, который и по сей день остается самым вместительным; также здесь проводятся финалы всеяпонских турниров школьных команд. Это негласная «Мекка японского бейсбола».

11

«Коракуэн» – стадион команды японской профессиональной бейсбольной команды Центральной лиги «Yomiuri Giants» (с 1934), многократных чемпионов Японии. Построен в 1935 г., через 50 лет полностью перестроен и теперь называется «Tokyo Dome».

12

«The Folk Crusaders» – японская фолк-группа из района Кансай, игравшая преимущественно в 1965–1968 гг. В 1967 г. их сингл «Kaette Kita Yopparai» стал золотым.

13

Бунт на Синдзюку – беспорядки, спровоцированные на токийской станции Сюндзюку правыми силами 21 октября 1968 г. в Международный антивоенный день. Всего было арестовано 144 человека.

14

«Кукует кукушка» – так говорят, когда дела (в бизнесе, торговле, работе) идут совсем плохо.

15

Mighty Atom (в англоязычной традиции Astro Boy, с 1952) – персонаж фантастического манга-сериала, впоследствии мультимедийной франшизы, созданный японским художником и мультипликатором Осаму Тэдзукой (1928–1989).

16

Тэцухару Каваками (1920–2013) – японский профессиональный бейсболист, в 1961–1974 гг. – управляющий команды «Yomiuri Giants».

17

Садахару О (р. 1940) и Сигэо Нагасима (р. 1936) – популярные игроки, впоследствии тренеры токийской команды «Yomiuri Giants», во время церемонии открытия олимпийских игр 2020 г. в Токио передавали по эстафете олимпийский огонь.

18

В Японии две профессиональные бейсбольные лиги. Команды из обеих, занявшие первые три места в регулярном турнире, оспаривают титул чемпиона страны.

19

Перевод В. Смоленского.

20

«Гундзо» (яп. «Арт-группа») – японский ежемесячный литературный журнал, выпускаемый издательским домом «Коданся» с октября 1946 г. Журнал курирует собственную литературную премию для ранее не публиковавшихся авторов.

21

Перевод Д. Коваленина.

22

Большая пивная бутылка вмещает 633 мл.

23

Кадзухиса Инао (1937–2007) и Тадаси Сугиура (1935–2001) – японские профессиональные бейсболисты.

24

Осаму Михара (1911–1984) – японский профессиональный бейсболист и тренер, командой «Yakult Atoms» (их промежуточное название в 1970–1974 гг.) руководил в 1971–1973 гг.

25

Майк Райнбах (1944–2021) – с 1976 по 1980 г. выступал за «Тигров Хансина» на позиции правого защитника. Вместе с Хэлом Бриденом был одним из четвертых (самых сильных, зачищающих базы) нападающих. Снискал славу энергичного, устремленного игрока. – Прим. автора.

26

Джон Скотт [р. 1952] – игрок защиты в команде «Ласточки Якулта» с 1979 по 1981 г. Ему удавалось за две игры в один день 4 раза отправить мяч в хоумран. Дважды удостаивался приза «Бриллиантовая крага». – Прим. автора.

27

Ричард Алан Шайнблум (1942–2021) – американский бейсболист, отыгравший сезон 1975–1976 г. за команду «Hiroshima Carp» на позиции игрока защиты. Участвовал в матче Всех звезд Главной лиги бейсбола. Его длинную фамилию в Японии сократили до «Шейн», на что он ответил: «Ну и пусть. Хоть я и не умею ездить верхом». – Прим. автора.

28

Кацуя Номура (1935–2020) – принимающий игрок, впоследствии прославленный тренер команды «Nankai Hawks» (ныне «Fukuoka SoftBank Hawks»). В 1989 г. был введен в Зал славы японского бейсбола.

29

Зал «Сантори» – концертный зал в токийском районе Акасака, считается одним из лучших в мире по своей акустике. Открыт в октябре 1986 г.

30

В Средние века – самый дешевый постой за пределами кварталов при станциях почтовой системы сообщений. Постояльцы спали в общей комнате, варили свой рис и вносили символическую (3 монеты) плату за дрова.

31

О-фуро – изначально традиционная японская ванна. Ныне термин стал нарицательным: так можно сказать и о ванне в обычной квартире, и обо всем помывочном комплексе с горячим источником в традиционной гостинице рёкан.

32

Этот рассказ – продолжение рассказа «Обезьяна из Синагавы» из сборника «Токийские легенды» (2005).

Content

Харуки Мураками
От первого лица

К каменной подушке

Крем

Чарли Паркер играет боссанову

With The Beatles

Сборник стихов о «Ласточках якулта»

Карнавал

Исповедь обезьяны из Синагавы

От первого лица

Примечания