Тобер Рольф

Среди горных братьев Мексики

Обложка И.Француз

I. Преступление Роберта Бельвиля

Был холодный и ненастный октябрьский вечер. Уединенная, затерянная среди однообразных и унылых прерий Небраски [1] станция Плейнфильд одноколейной железной дороги казалась в этот вечер еще более одинокой и тоскливой. В крошечной телеграфной конторе станции сидел, прислушиваясь к свисту и завыванию ветра, молодой, стройный юноша, телеграфист этой станции, Роберт Бельвиль. Подперев голову рукою, юноша глубоко задумался. Какая тоскливая жизнь выпала на его долю… Ведь здесь, на этой захолустной станции, он как бы отрезан от всего мира, и только отблески этого далекого мира, пробегающие мимо станции поезда, заманчиво мелькают перед ним.

Единственным развлечением на такой станции является «знакомство по телеграфу» с товарищами-телеграфистами. Когда телеграфные провода не заняты, телеграфисты, особенно молодые и одинокие, нередко коротают время, беседуя друг с другом на самые разнообразные темы.

Они рассказывают друг другу о своей жизни, о местных происшествиях, мечтают о предстоящих отпусках… Иногда такие разговоры ведутся с товарищами, служащими на далеко отстоящих станциях, и нередко путем разговоров завязывается тесная дружба.

Последний из вечерних поездов прошел мимо станции, но Роберт еще не попросил из конторы начальника телеграфа сигнала «спокойной ночи», который освободил бы его до утра от служебных обязанностей. Зачем ему был подобный отпуск, когда единственным местом, куда можно было, пойти, были такая же скучная контора зернового элеватора по ту сторону линии и склад универсального магазина за водяным баком у пересечения дорог.

— Ос-ос-ос-ос… — прозвучал вдруг у локтя Роберта аппарат. Он узнал нетерпеливое прикосновение к ключу Ларри Фиск, телеграфиста Ред-Прери, через две станции от него. Роберт ответил:

— Алло, Ларри!

— Вы меня, значит, узнали? — телеграфировал Ларри. — Как идут дела в Плейнфильде?

— Необычайно весело, по обыкновению. Ничего не видно кроме фонарей на стрелках. А у вас есть что-нибудь новое?

Все та же обычная тоска, но это недолго протянется…

— Что вы хотите сказать?

— Опустите провод…

По инструкциям, подземный провод употребляется только в экстренных случаях, по его иногда пускали в ход телеграфисты, чтобы тайком поговорить друг с другом; когда его соединяли с восточным полюсом аппарата, ничего из того, что мог сказать товарищ, проживающий к западу, не могло быть услышано в находившейся к востоку конторе начальника.

— Готово. В чем же дело? — спросил Роберт, установив желаемое сообщение.

— Дело в Мексике, — ответил Ларри. — Я получил письмо от телеграфиста Скотта, уехавшего в Мексику в августе прошлого года. Он устроился в местечке Джимулко. Пишет, что дают сто долларов содержания в месяц, советует мне ехать туда, на такое же содержание.

— И вы поедете?

— Я уже подал записку об увольнении.

Вот это действительно была новость. Хотя Роберт и Ларри никогда не встречались, они часто вели разговоры, делясь друг с другом своими огорчениями, радостями и надеждами, обменивались словами одобрения и сочувствия. А теперь Ларри собирается покинуть его и поехать в Мексику. Мексика! Какие образы вызывало это слово…

— Я перешлю вам письмо Скотта, — протрещал аппарат, — и сам напишу вам все подробно. А почему бы и вам не поехать со мною?

Рука Роберта дрожала, когда он выстукивал свой ответ:

— Подумаю об этом. Выключаю.

Дольше держать подземный провод он не решался.

Когда он восстановил прежнее соединение, аппарат быстро затрещал:

— Ос-ос-ос-ос… — вызывала его контора начальника.

— Что это значит, что вы уходите без «спокойной ночи»? — спрашивал его рассерженный старший телеграфист. Затем, не дожидаясь ответа, добавил: — Покажите красный свет экстренному, идущему на запад.

Роберт вывесил требуемый сигнал, и в течение следующих пятнадцати минут карандаш летел по его блокноту, записывая рапорты для заведующего дорогой, совершавшего инспекторскую поездку по линии. Окончив приемку телеграмм, он направился к двери и посмотрел вверх по линии; экстренного еще не было видно. Вернувшись на свое место, он просидел еще несколько минут, просматривая записанное им, затем откинулся на спинку стула и стал ждать.

Почему бы ему не перекинуться еще двумя-тремя словами с Ларри?

Он включил подземный провод и только что собрался вызвать своего товарища, как раздался резкий свисток. Забрав рапорты." он дошел до дверей как раз в ту самую минуту, как у платформы остановился паровоз с одним только служебным вагоном. На платформу сошел человек высокого роста, с седыми волосами и усами; за ним следовал кондуктор.

— Я заведующий дорогой, — сказал высокий человек и взял у Роберта из рук рапорты. — Я должен поговорить с вашим начальником.

Он вошел в контору, а Роберт обратился к кондуктору.

— Вы провожаете весь путь с этим вагоном? — спросил он.

— Да, до конца.

— А вы бывали когда-нибудь в Мексике?

— В Мексике? — переспросил со смехом кондуктор. — Ни разу. Но у меня там есть знакомый. Он пишет мне время от времени. Это страна вулканов и апельсиновых рощ, золотых рудников, боев быков, красного перца и кинжалов. Да, в Мексику очень приятно поехать, но еще приятнее вернуться из нее целым и невредимым…

— Готово! — прервал его голос заведующего, вышедшего на платформу.

— Хорошо, — ответил кондуктор. — Спокойной ночи, мой мальчик, и приятных вам снов… ну, хотя бы о Мексике… Ха-ха-ха… о Мексике.

Роберт смотрел, как они вскочили в вагон и как поезд быстро исчезал в сумраке ночи; кондуктор махал ему фонарем.

Юноша вернулся в маленькую контору, показавшуюся еще более скучной и унылой, чем раньше, словно она тосковала по уехавшим недолгим гостям.

На столе лежала куча депеш, оставленная ему заведующим для передачи. Большинство из них были адресованы в главную контору — это были всевозможные инструкции служащим дороги, и с ними он быстро справился; но одна, самая последняя, была для его прямого начальника, и рука Роберта судорожно замерла на ключе, когда он дошел w до ее по следи ей части.

— Что случилось? Продолжайте, — простучали ему.

Нервно и неровно, совсем не похоже на обычную гладкую передачу, рука его выбила остальные слова, причинившие ему такое сильное волнение.

"Если телеграфист на этой станции оставляет подземный провод соединенным согласно вашим инструкциям, я посоветовал бы вам изменить их. Переменить телеграфиста, быть может, было бы одинаково полезно".

Рука Роберта соскользнула с ключа, и голова со стоном опустилась на аппарат. На что можно было рассчитывать кроме немедленного увольнения?

— Очень скверная история, — сказал телеграфист, принимавший депешу в конторе начальника. — Как это вы умудрились устроить подобную вещь?

— Заведующий заметил справедливо, я оставил соединенным подземный провод, и у меня нет ни малейшего оправдания, — ответил Роберт.

— Придумайте что-нибудь, разве это так трудно?

— Но что?

— Пошлите, например, в управление дороги телеграму вроде: "Аппарат плохо работал, связь была слаба. Испробовал нижний провод, думая, что провода перепутались. Заметил неисправность в батарее, чинил ее, когда пришел экстренный, и не успел разъединить. Какое-нибудь оправдание вроде этих могло бы спасти вас.

— Могло бы, но ведь это была бы ложь.

— Ну, так разделывайтесь сами, как знаете. Спокойной ночи!

Роберт устало ответил:

— Благо арго вас. Спокойной ночи!

Но он не отошел от аппарата. Муки самообвинения за свой проступок постепенно затихали, и он мог спокойнее обдумать все происшедшее.

За свое будущее Роберт не боялся. Он чувствовал, что сумеет пробить себе дорогу, и, к счастью, он был одинок и никто не зависел от него. Но это было его первое серьезное нарушение служебной дисциплины, и, хотя особенной привязанности к Плейпфильду он не чувствовал, все же это было его первое место службы. Он прослужил на нем больше года и имел право рассчитывать на повышение.

Маленькая тесная контора внезапно показалась ему уютной и приветливой, ее оштукатуренные степы, потемневшие от пыли и дыма, представились ему чистыми и прекрасными. В конце концов с ней будет тяжело расстаться, хотя еще незадолго до этого ему казалось, что здесь все ему опостылело. Роберт еще имел возможность послать донесение, которое оправдало бы его, вызвав только легкое замечание. Он начал писать, но на первом же слове карандаш запнулся. Очень хотелось ему знать, что посоветовал бы ему Ларри, но он уж достаточно поплатился за подземный провод, а поговорить с товарищем иначе было невозможно.

Пробило одиннадцать часов, когда он принял окончательное решение. Он открыл ключ и вызвал Ларри.

— Останьтесь у аппарата и слушайте, — сказал он ему. Затем он вызвал контору начальника, и твердой рукой отчетливо передал составленную депешу:

"Обвинение заведующего совершенно правильно. Оправдания у меня нет. Это было явное нарушение дисциплины. Но так как это была моя первая провинность, я надеюсь, что вы позволите мне уйти по личному прошению. Могу ли я также попросить, чтобы мне выдали бесплатный билет до Денвера?"

Сейчас же вслед за "принято", простуканным получившим депешу телеграфистом, последовал вопрос Ларри.

— Что все это значит?

— Это значит, что я еду с вами в Мексику, — ответил Роберт.

II. Ларри Фиск Рыжий

Спальней Роберта Бельвиля служил чулан в заднем конце конторы. Проснувшись на следующее утро, он несколько секунд пролежал, тупо смотря на потолок, прежде чем мог понять причину угнетавшей его тяжести. Затем, вспомнив о событиях прошлой ночи, он встал, быстро умылся холодной водой и взглянул на часы, висевшие на стене конторы; оказалось, что стрелки остановились на половине пятого. Второе упущение: он забыл завести их.

Войдя в контору, он поспешил включить свой аппарат. Это было как раз во-время, ибо в Ред-Прери Ларри заканчивал свой утренний рапорт и сейчас должны были вызвать Плейнфильд.

К счастью, рапорт его был очень легким. Высота воды в баке могла быть прочитана из окна конторы; на запасном пути стоял всего один вагон, номер которого был ему известен.

— Ос-ос-ос… — вызвала контора начальника.

— Доброго утра, — ответил Бельвиль. — Один вагон, № 2497 — зерно, направленное на восток. Бак — девять футов. Погода ветреная, облачная.

— Странно, а в Ред-Прери ясно…

Роберт быстро взглянул в окно, и на лице его выразилось смущение. Небо было ясно, как зеркало.

— Пожалуйста, измените последнее на "прохладно и ясно", — попросил он.

— Хорошо. Сейчас с вами будет говорить начальник.

Начальник телеграфной конторы был всеобщим пугалом. Сейчас Роберту достанется — это ему было заранее известно.

— Ос-ос-ос… — пронеслось по проволоке медленными, тяжелыми толчками начальника, который страдал профессиональной болезнью телеграфистов — параличом рук — и редко дотрагивался до аппарата сам. Когда же он это делал, болезненная тяжесть его руки придавала зловещий тон ее передаче. Сегодня утром она звучала грознее, чем когда-либо.

— Мы переведем вас в другое место через несколько дней. Письмо послано с № 3, — гласила передача.

— Итак, меня хотят наказать, переведя в какое-нибудь еще более захолустное место, возможно — в какую-нибудь ночную контору, где главной частью моей работы будет помогать при погрузке угля на паровозы, — прошептал Роберт. — Что же, в одном отношении это даже хорошо: это даст мне право самому подать просьбу об увольнении.

Роберт подождал, пока не настал перерыв в телеграфных передачах, затем резко простукал конторе начальника: "Завтрак", и, взяв шляпу, пошел в универсальный склад, позади которого жил заведующий этим складом. У жены его, Марты Смит, Роберт столовался за три доллара в неделю, причем она умудрялась выгадывать половину этой суммы в свою пользу.

У него оказался плохой аппетит к полухолодному кофе и солонине с картофелем, которые составляли оставленный для него завтрак.

— Если люди не могут встать во-время к завтраку, они не должны вертеть носом, когда им подают что-нибудь не так, как им нравится, — заметила Марта, бывшая, по обыкновению, не в духе.

Роберту было не до нее, однако он принудил себя вежливо ответить:

— Завтрак недурен, но мне сегодня немного нездоровится. — Помолчав немного, он добавил: — А я скоро вас покину…

— Да что вы? Куда же вы отправляетесь?

— В Мексику.

— В Мексику? Силы небесные! Да ведь мой дедушка бывал там в молодости, — и чего только он ни рассказывал об этой стране!

— Это было очень давно, — сказал Роберт, — теперь там все переменилось.

— Будет вам рассказывать, — строго остановила его Марта. — Разве я не слышала рассказов моего дедушки? Говорю вам, вас там сожрут разбойники, бродяги и сомбреро.

— Сомбреро — поиспански значит "шляпа".

— Ну, может быть, он сказал что-нибудь другое! Да, это было рам… ром… рембозы.

— Да ведь резобы — это головные уборы, которые носят мексиканки, — едва сдерживая смех, сказал Роберт.

Но Марта Смит стояла на своем, что Мексика — это страна ужасов, убийств и разбойников.

Вернувшись на станцию, Роберт стал рыться в своих вещах, пока не нашел старого тома "Мексика" Прескота. Это была книга, принадлежавшая еще его отцу. Он читал ее уже давно и теперь пробегал засаленные страницы с совершенно новым интересом.

Конечно, страна эта теперь была совсем не похожа на ту, какую описал Прескот. Теперь там строились железные дороги, и телеграфистам платили большое содержание. Ведь Скотт получал целых сто долларов. А он, Роберт Бельвиль, сидевший на сорока долларах в месяц, был более опытным телеграфистом, чем Скотт; поехать в Мексику он к тому же мог с гораздо лучшим аттестатом, так как Скотта уволили за большие упущения по службе.

Раздался свисток шедшего к востоку товарного поезда. Роберт отложил книгу и вышел на станцию. Из одного вагона выскочил кондуктор.

— У меня есть для вас два пустых вагона, — сказал он. — Имеется отправление?

— Да, один груз.

— Хорошо. В служебном отделении у нас сидит один из ваших знакомых.

— Один из моих знакомых?

— Да, из Ред-Прери.

— Неужели приехал Ларри?

В этот момент поезд остановился. Роберт с волнением ожидал появления своего товарища, стараясь представить себе, какова его наружность. Два человека вышли из служебного вагона и шли по направлению к нему. Вот этот, должно быть, Ларри, этот высокий стройный юноша, карие глаза которого с любопытством смотрели на него. Роберт сделал шаг вперед, чтобы приветствовать его, когда кто-то потянул его сзади за рукав. Он повернулся и увидел перед собой приземистого, широкоплечего веснущатого молодого человека с огненно-красными волосами и небольшими блестящими голубыми глазами.

— Вы тот, кто мне нужен, — сказал незнакомец, бросив на него проницательный взгляд.

— А вы?

— Да ведь я Ларри Фиск.

— Вы — Ларри Фиск? — с изумлением спросил Роберт и крепко пожал ему руку, пытаясь скрыть свое разочарование. Но быстрый взгляд Ларри сразу же заметил это.

— Не совсем таков, как вы ожидали, да? — сказал он, ухмыляясь. — Да, я не особенно красив, Роберт, это неоспоримый факт. Но в конце концов это только род маски. Если бы мое лицо выказывало все достоинства моего характера, то все девушки умерли бы от любви ко мне, — добавил он шутливо.

Роберт невольно рассмеялся.

— Сознаюсь, что я почему-то представлял вас себе совсем иным. Кроме того, кондуктор сказал, что вы в (Служебном отделении, потому я и искал вас около этого вагона.

— О, я перебрался вперед, к паровозу. Я принципиально против того, чтобы находиться в хвосте шествия.

— Почему вы не сообщили мне о своем приезде?

— А почему вы не встали до завтрака? Я безуспешно пытался добраться до вас, чтобы сообщить эту новость, прежде, чем провода будут заняты. Мой заместитель приехал с товарным поездом, вот я и вскочил на поезд и стою теперь перед вами.

— И я страшно рад видеть вас, — сказал Роберт.

Им некогда было поговорить, пока не ушел товарный поезд, зато после его отхода они имели в своем распоряжении добрых три часа, — оба молодых человека прекрасно использовали их. Ларри показал письмо Скотта. Роберт прочитал выдержки из Прескота, и через самое короткое время мечты о Мексике унесли их далеко из Плейнфильда.

— Я не остался бы здесь и ради самого блестящего повышения. Теперь мне даже кажется смешным, что я так сильно огорчился. Да ведь это самое лучшее, что могло со мною случиться.

— Да, да, — сказал Ларри. — Не было бы счастья, да несчастье помогло, не так ли?" Самое нелепое в нашей жизни то, что мы не всегда понимаем наше счастье.

— Вот именно. И это происходит оттого, что не всегда найдется добрый товарищ вроде вас, который указал бы на это.

— Ну, конечно. "Две головы лучше одной", — так сказал двухголовый мальчик, подписывая условия с паноптикумом на хорошую сумму. Но теперь я был бы рад, если бы вы мне что-нибудь рассказали о своей собственной жизни. Кто вы сами, Роберт?

— Я сын деревенского учителя, который намеревался сделать из меня юриста. Он уже готовился отправить меня в Гарвардский университет, когда внезапно умер. Мне тогда было четырнадцать лет, и его смерть покончила все мои надежды на высшее образование. Затем один из моих дядей предложил взять меня на свой дровяной склад. Он предлагал мне три доллара в неделю содержания, на котором я должен был прокормиться, одеться и обуться. Мой рабочий день продолжался от семи часов утра до девяти вечера. Полагаю, что я был неблагодарным, — во всяком случае так думал мой дядя, когда я через две недели сбежал от него. К этому времени я познакомился с железнодорожным агентом, который в то же время был и телеграфистом и приемщиком багажа. Это был простой, добродушный человек, который сразу мне очень понравился. Он нуждался в помощнике, но дорога отказала ему в этой просьбе, и он согласился даром обучать меня телеграфному делу, если я помогу ему с приемом багажа и грузами. В это же время я устроился на зерновом элеваторе, получая за работу обед и ужин. Заведующий элеватором не только облегчил мне работу, но взял меня прямо в свою семью, где со мной обращались, как с сыном. Его жена была настоящей матерью для меня. Свою мать я почти не знал, — она умерла, когда я был совсем маленьким. Самой трудной из моих работ было откидывание зерна во время погрузки вагонов. Если вы’ никогда не пробовали делать это, то, вероятно, не знаете, что значит настоящая работа. Это во много раз труднее, чем пересыпать уголь, — я ведь пробовал и то и другое… Чтобы закончить мой рассказ, могу только добавить, Ларри, что я выучился телеграфному делу, получил место телеграфиста и с тех пор пробыл на нем по нынешний день. А теперь повторяю ваш вопрос: кто вы сами, Ларри?

— Многое расскажу я вам когда-нибудь о том, как и я бился из-за куска хлеба, — сказал Ларри, — но я оставлю все эти рассказы для развлечения в скучные минуты, когда мы будем находиться на пути в Мексику. Сейчас приведу вам только краткое содержание отдельных глав. Я родился в одном из нью-йорских домов с дешевыми квартирами. Мои родители умерли вскоре после моего рождения, и я продавал газеты раньше, чем научился читать их. Однако я все же умудрился научиться и писать и читать. Это заставило меня пожелать научиться еще чему-нибудь, поэтому я поступил в бесплатную вечернюю школу. Я очень любил животных и имел обыкновение бродить вокруг Маддисон-сквера всегда, когда там давал представления какой-нибудь цирк. Я сумел быть полезным в нескольких случаях и наконец получил маленькую должность при конюшие. В поезде, перевозившем цирк, я однажды разговорился с главным кондуктором. Он предложил найти мне место тормозного кондуктора на железной дороге, и я сейчас же бросил цирк. В свободные от занятий часы я научился телеграфному делу. Любознательностью я всегда отличался, и, услышав стук телеграфного аппарата, я никак не мог успокоиться, пока не научился понимать, что там происходит. Когда я почувствовал себя достаточно подготовленным, я стал упорно навещать контору телеграфа, пока старший телеграфист не устроил меня на место. Ред-Прери была уже моим вторым местом. Третьем будет место в Мексике, помните мои слова. Я уверен в этом больше, чем когда-либо, именно теперь, когда со мною едет такой славный малый, как вы.

— Не говорите пустяков, Ларри, — рассмеялся Роберт. — Давайте лучше составим комитет для решения вопроса о средствах и маршруте. Мы, вероятно, сможем выхлопотать себе бесплатный проезд до Денвера, но оттуда…

— Положитесь на меня в этом деле. Я ручаюсь, что достану проезд хоть в Китай.

— Это немножко, дальше, чем нам нужно. Но как по части денег? Я накопил двести долларов. Полагаю, что это немного по сравнению с тем, что у вас есть, но…

— Конечно, немного, но у меня и того меньше — у меня всего семьдесят долларов.

— Это ничего не значит, — мьг соединим все вместе и разделим пополам… Но вот свисток номера третьего. Сейчас мы получим письмо от нашего начальника и посмотрим, что они там собираются со мной сделать.

Положим, это безразлично. Я твердо решил ехать в Мексику.

— Пожмем друг другу руки, в таком случае. Могу сказать вам одно, Роберт: держитесь за меня, и я буду держаться за вас, — и мы не пропадем.

Юноши обменялись крепким рукопожатием в подтверждение своего договора и вышли на платформу встретить поезд.

Это был единственный из направлявшихся к западу пассажирских поездов, который останавливался у этой маленькой станции. Все население ее высыпало на платформу, чтобы встретить его и посмотреть на жителей далекого мира. Тут был и агент с элеватора, важно выступавший в своей неизменной широкополой шляпе, надетой слегка набекрень; были здесь и его два помощника, державшиеся на заднем плане; вышел из своего склада и заведующий складом, Ганс Смит, попыхивая огромной трубкой, толстый и самодовольный; издали смотрела на поезд, высунув голову из кухонного окна, и его вечно больная, раздражительная жена Марта; шумная толпа смитовских ребятишек неслась по дороге на станцию.

Поезд остановился, кондуктор передал Роберту письмо, затем поезд снова тронулся и понесся через прерии, и небольшая толпа зрителей незаметно рассеялась.

Роберт отрапортовал о проходе поезда и, исполнив эту обязанность, нервным движением вскрыл письмо начальника. По мере того как он его читал, на лице, его все сильнее выражалось недоумение, скоро перешедшее в восторг. Он подбросил фуражку к потолку и громко закричал:

— Ура, Ларри! Прочитайте-ка это письмо!

Ларри взял письмо, и на лице его отразилось удивление.

В письме было написано:

"Я обязан извиниться перед вами. О нарушении вами дисциплины было заявлено лично заведующим дорогой, который составил свой рапорт только для того, чтобы испытать вас. Я был доволен уже тем, что вы переслали этот рапорт, несмотря на сильный, вероятно, соблазн задержать его. Мой помощник подсказал вам довольно правдоподобное оправдание, которым воспользоваться, очевидно, не позволила вам ваша честность.

Я уже давно имел в виду дать вам повышение и отправлю вас на следующей неделе в управление. Работа будет трудная, но вы будете получать добавочных десять долларов в месяц, и, если вы окажетесь исправным в этой должности, я могу вам обещать в недалеком будущем нечто лучшее.

Уважающий вас Дж. С. Рилей, начальник телеграфа".

Ларри дочитал письмо до конца, положил его на стол и подошел к окну, не говоря ни слова.

Роберт, все время наблюдавший за товарищем, прошел через комнату и коснулся рукой его плеча. Ларри повернулся к нему, кратко сказав:

— Ну, что?

— Неужели вы меня осуждаете за то, что я обрадовался? — спросил тихо Роберт.

— Осуждаю вас? Нет, Роберт, тысячу раз нет. Но и вы не должны осуждать меня — для меня это большое огорчение.

— Почему?

— Почему? Вы спрашиваете — почему?! Я так рассчитывал, что вы поедете со мною. Мне показалось, что я нашел человека, которому я могу довериться, с которым я надеялся пробить себе дорогу… И это было первый раз, что я нашел кого-нибудь, кого стоило бы найти, и вдруг вы у меня спрашиваете — почему?., вы… вы…

— Неужели вы смотрите так легко на обещание?

— Смотрю ли я? Что вы хотите сказать?

— Ведь я дал вам слово, не правда ли? А я всегда верен своему слову. Если я радуюсь этому письму, то это только потому, что оно доказывает, что я поступил правильно. А ведь соблазн, правда, был велик.

Да, я очень рад. Но, дружище, я не согласился бы потерять вас за дюжину повышений. Я еду в Мексику с вами, — и делу конец!

III. К заветной цели

Когда Роберт заявил о своем намерении сдержать обещание, слова его произвели на Ларри совсем другое действие, чем он ожидал. С минуту Ларри смотрел на него, широко раскрыв глаза от удивления, затем он взял его за плечи и, хорошенько встряхнув, сказал суровым и жестким тоном:

— Послушайте, слово в данном случае ни к чему вас не обязывает. Вам предлагают верное повышение, — это случай, за который я и сам ухватился бы. Вам попросту необходимо остаться.

Странная самоотверженность и очевидная искренность Ларри тронули Роберта до глубины души. Он уж достаточно понял характер Ларри, чтобы знать, что спорить с ним было бы бесполезно, поэтому в ответ на его вспышку он только сказал:

— Если вы хотите, я еще немного обдумаю этот вопрос! Дайте мне немного времени на это, а пока пойдите на элеватор и принесите мою папку с бумагами, которую я там забыл. В ваше отсутствие я все хорошенько обдумаю.

— Отлично, — сказал Ларри добродушно, — но помните, что я решил: вы должны остаться при нашем управлении.

С этими словами он взял в руки фуражку и ушел.

Когда Ларри вернулся, Роберт спокойно заявил ему:

— Ну-с, Ларри, все решено. Из управления мне выслали письмо, содержащее удостоверения для проезда обоих нас до Денвера вместе с чеком на мое содержание по сегодняшний день. Заместитель мой приезжает сегодня вечером.

Ларри чуть не задохнулся от изумления. Он едва смог пробормотать:

— Но… но… я совершенно ничего не понимаю… — Затем он принялся осыпать Роберта целым потоком упреков, доводов, протестов, но наконец закончил тем, что похлопал товарища по плечу, назвал его самым верным другом и самым лучшим человеком в мире и поклялся, что он в свою очередь никогда в жизни не оставит друга.

Роберт уложил свои скудные пожитки, вечером приехал его заместитель, и на следующее утро оба товарища были готовы ехать поездом номер три.

Обещанное письмо с удостоверением было уже получено, и, пока паровоз набирал воду, Роберт простился со своими знакомыми. Никто не выказал особого волнения и печали, и он даже обиделся на них, и ему хотелось, чтобы поезд отошел скорей.

Но вдруг сердце его сжалось, — он чуть не забыл Эльзы. Это была старшая дочь Ганса Смита, двенадцати летняя девочка, единственная его слушательница, которой он прочитывал все свои книги и поверял свои мечты и надежды на лучшее будущее. Он стал искать ее, но ее нигде не было. Наконец, заглянув за угол здания, он нашел ее, рыдающую, там у стены депо. Он отвел ее руки, поцеловал в мокрое личико и чуть сам не расплакался. Затем он поспешно пожал ей руку и протянул серебряный доллар.

— Это тебе на память обо мне, Эльза. Я буду писать тебе, как обещал, — сказал он и поспешно оставил ее, так как поезд тронулся.

Наконец-то они едут в Мексику!

На Ред-Прери Ларри захватил свой сундучок с вещами, и остаток дня друзья медленно катились по стране, представляющей собою бесконечную равнину, однообразие которой прерывалось только маленькими железнодорожными станциями. Второй день был совершенно похож на первый, с той только разницей, что равнина превратилась в пустыню, усеянную неприхотливым шалфеем.

К вечеру начался подъем, но такой отлогий, что его едва можно было заметить.

В Денвере они встретились с одним знакомым (по вечерним телеграфным беседам) телеграфистом, которому поведали свою нужду в дальнейшем способе передвижения. Он отвел их наверх, в дежурную комнату железнодорожных служащих, и познакомил с кондуктором Мюрфи, сказав ему:

— Этим ребятам хочется проехать с вами в Конейос, а оттуда они должны добраться до мексиканской магистрали.

— Можете больше ничего не прибавлять, сыночек, — сказал Мюрфи. — Я сегодня вечером веду поезд номер шестой и полагаю, что-ваши знакомые поедут со мной.

В этот вечер путешественники сели в поезд, на котором ехал кондуктор Мюрфи, и, свернувшись на скамейках, вскоре крепко уснули.

Когда поезд подходил к Конейосу, Мюрфи снабдил их запиской к приятелю-кондуктору.

— Он довезет вас до Мексики. Это так же верно, как то, что мое имя Мюрфи, — сказал он.

Уж совсем стемнело, когда друзья доехали до маленького испано-индейского поселения, расположенного у последней станции узкоколейной железной дороги.

На следующее утро, на самой заре, почтовая карета увезла их оттуда.

Было очень холодно, в карете трудно было уснуть, и путешественники чувствовали себя чересчур сонными и усталыми, чтобы начать разговор. Но, когда солнце поднялось над горами, Ларри прервал молчание, засвистав какой-то мотив, и, к его удивлению, один из их спутников, очевидно, старый рудокоп, стал ему подсвистывать припев.

— Хорошая песня! — воскликнул он при ее конце. — Я не слышал этого мотива с тех пор как был совсем мальчиком. Вы, наверно, научились ему где-нибудь на востоке? Простите, я это говорю не из желания выпытать у вас что-нибудь.

— Ах, мы охотно скажем вам, откуда мы, — сказал Ларри. — Если вам хочется узнать что-нибудь про нас, пожалуйста, спрашивайте без стеснения.

— Я давно хотел заговорить с вами, — сказал их новый знакомый, — но я боялся обидеть вас. В наших рудниках не в обычае задавать слишком много вопросов.

Ларри удовлетворил любопытство рудокопа, но, вспомнив его слова, воздержался со своей стороны от подобных расспросов. Словоохотливый рабочий сам сообщил, что его зовут Томсоном и что он работает на золотых приисках, но совсем небогат, так как рудокопы получают только жалованье, а вся прибыль достается владельцу приисков.

— Полагаю, что вы знаете не особенно много по части золота? — спросил он у юношей.

Они сознались в своем невежестве в этой области.

— В таком случае это — дело, которому вам придется научиться. Вы не сердитесь, если я дам вам урок? Нет? Ну, так посмотрите вот сюда.

Пока он говорил, рука его шарила в обширных, карманах, и наконец он вытащил и с гордостью показал им что-то, показавшееся им на первый взгляд осколком ржавого камня, но оказавшееся, как Томсон сообщил таинственным шопотом, "настоящей золотой рудой". Юные телеграфисты разинули рты и попросили дальнейших объяснений. Томсон с радостью согласился передать им все свои знания и принялся за чтение лекции о золоте, открытии его, разработке и людях, промышляющих его разработкой.

Пока пассажиры слушали его занимательные рассказы, почтовая карета довезла их до водораздела, и перед ними показался город Санта-Фе.

С милю карета двигалась черепашьим шагом. Затем, достигнув пригорода, кучер подобрал вожжи, замахал длинным кнутом и пронзительно закричал. Под ударами бича мулы бешено поскакали вперед, и первое, что увидели наши путники в Санта-Фе, были облака желтой пыли, сквозь которые они едва улавливали туманные силуэты разбегавшихся в разные стороны детей, кур и собак. Треск и стук, звон сбруи, скрип кареты и крики детей, вой и лай собак — все звуки смешались вместе, и из них все же выделялись громкие, похожие на воинственный клич краснокожих, крики кучера.

Наконец почтовая карета остановилась перед главной гостиницей, сильно встряхнув своих пассажиров. Кучер бросил вожжи конюху и спокойно слез с козел. Путешествие в карете было окончено.

Гостиница оказалась чистой и приветливой, но кушанья были приготовлены уже по-испански, обедали здесь не раньше пяти часов. Так как было уже больше часа дня наши путешественники подкрепились кофе с хлебом и сыром.

К вечеру они выехали из Санта-Фе в служебном отделении товарного поезда, с кондуктором, которого они встретили в предыдущий вечер и который им обещал довезти их до мексиканской границы при помощи своих знакомых.

IV. Первые встречи и знакомства

Стояло чудное ясное и солнечное утро, когда юноши впервые увидели мексиканскую границу, сойдя с поезда в Эль-Пазо. Теперь это один из самых значительных городов Техаса, а в то время это был еще маленький пограничный городок.

С железнодорожной платформы паши путешественники смотрели вдаль, через знаменитую пограничную реку Рио-Гранде, как бы стараясь угадать, какие удачи или неудачи могли ожидать их за нею. Далеко к юго-западу поднимались горы, выделявшиеся меловыми зубцами на голубом небе; на юго-восток тянулись обширные сады персиковых, абрикосовых и фиговых деревьев, а по ту сторону реки, к югу, раскинулся, сверкая под яркими солнечными лучами, живописный город Пазо-дель-Норте, названный теперь Джуарецом. Старый собор его выделялся смелыми линиями, точно бдительный часовой, охраняющий своих спящих товарищей.

Этот город был как бы воротами, которые должны были пропустить их в страну их грез. По ту сторону медленно струящейся реки лежало осуществление всех их надежд. Им словно предстояло родиться вновь: нужно было изучить новый язык, приобрести новых друзей, новые привычки. Здесь начиналась совершенно другая жизнь и атмосфера, в которой предстояло жить, дышать и работать.

Оставив багаж на станции, юноши отправились в город поискать столовую, где можно было бы недорого закусить. На одной из главных улиц стояло самое высокое здание города. На его выбеленном фасаде было написано: "Столовая Мод", и здесь двум друзьям подали завтрак, состоявший из поиспански приготовленных блюд. Когда, уплатив по счету, Роберт и Ларри вышли на улицу, они повстречались с молодым человеком, который с минуту смотрел на них спокойно и дерзко, затем спросил кратко:

— Железнодорожники?

— Да, — ответил Ларри.

— Направляетесь к югу?

Ларри утвердительно кивнул головою.

— Я сам там был. Не ездите!

— Почему? — спросил Роберт.

— Собачья жизнь. Жалкое содержание. Лентяи мексиканцы. Отвратительная пища. Кактусы. Заросли шалфея. Повсюду шляются ковбои, бродяги, пеоны…

— А где вы жили? — спросил Ларри.

— В Джимулко.

— Да ведь это там, где был Скотт! — воскликнул Роберт.

— Да я и есть Скотт, — сказал незнакомец.

Они обменялись с ним рукопожатием. Затем Скотт заговорил своей отрывистой манерой:

— Показать вам город? Отлично. Идемте. Осмотреть его недолго. Вот это первое место — гостиница и столовая, осмотрите его сперва. Все сюда ходят, однако здесь тихо — безобразничать здесь не полагается. Видите этого спокойного на вид человека, вон там? Он кажется таким неуклюжим. Его имя Смит. Шестизарядный Смит. Он никогда не носит револьверов на виду. Они всегда запрятаны у него под плащом. Он стреляет прямо через сукно. Ему приходится покупать новый плащ каждую неделю. Молчаливый человек, этот Смит. Он мало разговаривает. Берет свое не словами, а делом. Он держит этот город в прекрасном порядке, уверяю вас. Это американский шериф[2]. Славный человек, этот Смит. Только есть один недостаток, можно бы сказать даже — порок: не терпит, если кто-нибудь отвечает отказом на его предложение выпить. Своего рода мания, полагаю. Он даже как-то убил человека… Извините меня. Там вон идет мой знакомый, с которым я должен поговорить. Вернусь через секунду…

И Скотт побежал через лицу, оставив друзей одних.

Ларри отошел и стал разглядывать ярко освещенную витрину магазина, а Роберт погрузился в печальные размышления. Легкое прикосновение к его плечу заставило его вздрогнуть. Смущение его еще увеличилось, когда в человеке, прервавшем его раздумье, он узнал только что указанного Скоттом "Шестизарядного Смита". Впоследствии он сознался Ларри, что очень испугался, когда Смит обратился к нему со словами:

— У вас, вероятно, не хватает денег на рюмочку, юноша?

Роберт никогда не пробовал спиртных напитков. За несколько лет до смерти отца он обещал ему никогда их не употреблять и крепко держал свое обещание. Теперь он не знал, как ему поступить, и, краснея и заикаясь, пробормотал какое-то извинение.

— Я вас не понимаю, — сказал удивленный незнакомец. — Уж не вышло ли тут какое-нибудь недоразумение?

— Н-нет, м-м-м-мистер Смит, я…

Но незнакомец прервал его словами:

— Да что с вами? Имя мое совсем не Смит. Я — Гамильтон. Служу я в правлении Мексиканской центральной железной дороги. Я, оказывается, прав. Вышло какое-то недоразумение. Скажите, за кого вы меня приняли?

— Вы… шериф Соединенных штатов?

— Да нет же! Шутник вы, что ли?

Роберт разразился неудержимым хохотом, и Гамильтон вскоре стал ему вторить. Придя немного в себя, Роберт поспешил дать исчерпывающие объяснения, и эти люди, встретившиеся так странно, скоро стали искренними друзьями. Но Роберт долго еще вспоминал о безумном страхе, испытанном им перед "Шестизарядным Смитом", этим сказочным лицом, изображенным живой фантазией Скотта.

Роберт уже спокойно разговаривал со своим новым знакомым, когда подошел Ларри. Представив друга Гамильтону, Роберт, к великой потехе Ларри, рассказал ему о том, что сейчас произошло.

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы с первого взгляда распознать в Гамильтоне человека, на которого можно было положиться, и юноши вскоре рассказали своему новому знакомому, что их привело сюда.

До следующего утра ни один поезд не шел из Пазо-дель-Норте к югу, и Гамильтон пригласил товарищей к себе.

— Я очень жалею, что не могу дать вам мест, — сказал он, — сейчас в моем участке как раз заняты все места. Но я дам дам письмо к мистеру Багнелль, начальнику телеграфной конторы в Чихуахуа, и почти не сомневаюсь, что у него для вас что-нибудь да найдется. Ваш поезд отходит только завтра, — сказал он, — а так как у нас осталось еще почти полдня, то не хотите ли осмотреть Пазо, раньше чем мы пойдем домой обедать?

Юноши именно этого и хотели, и хотя они впоследствии побывали во всех главнейших городах Мексики, с которыми Пазо-дель-Норте далеко не мог сравниться, они все же никогда не могли забыть своей прогулки по живописным улицам и оригинальным уголкам этого города с радушным Гамильтоном, служившим им, и проводником и переводчиком. Он водил их по переулкам, где по неровной булыжной мостовой скрипели забавные маленькие телеги с огромными деревянными колесами, запряженные волами или осликами. Он заходил с ними в "тиэнды", очень похожие на виденные ими в Санта-Фе маленькие лавчонки, но только хозяева их имели еще более живописный вид. Встречные были преимущественно рабочие, одетые в белые бумажные костюмы, с яркими поясами, стянутыми вокруг талии. Грубые сандалии прикреплялись ремнями к босым загорелым ногам, а на голове красовались широко полые, с высокой тульей, соломенные сомбреро.

На площади они в первый раз отведали "тиэстэ" — сладковатый напиток, приготовленный из молотой и пережаренной кукурузы, молока и шоколода, одна из самых вкусных вещей мексиканского меню.

После прогулки Гамильтон повел Роберта и Ларри к себе домой и познакомил с ласковой добродушной женщиной — своей женой и с высокой худенькой молодой девушкой с веселыми глазами и каштановыми волосами — своей дочерью. Обе женщины приняли товарищей так приветливо, что они почувствовали себя у них совсем как дома.

Вечером они распрощались с Гамильтоном и с оригинальным старым городом Пазо-дель-Норте.

Гамильтон устроил им бесплатный проезд в Чихуахуа и дал письмо к мистеру Багнелль, заведующему телеграфной конторой в Чихуахуа.

На другой день утром, сейчас же по приезде, юноши явились к мистеру Багнелль, и он обещал им места. Ожидая дальнейших распоряжений и не имея другого дела, они отправились побродить по городу.

Они посетили старинный величественный собор, с высоким фасадом, покрытым сложными лепными орнаментами и статуями. Они заходили в узкие переулки, иногда мельком любуясь через раскрытые двери на красивые внутренние дворы, окруженные широкими верандами, где жители дома, казалось, проводили большую часть своей жизни в мечтательной праздности.

Друзья впервые попытались сесть верхом на мексиканских ослов; ослы, несмотря на удары каблуками, получаемые от всадников, упорно отказывались итти вперед, пока за них не принялись привычные к делу погонщики.

Когда они возвратились на площадь, оркестр, игравший на плоской эстраде среди площади, исполнял прекрасную, изящную мексиканскую арию. Приятели удобно разместились на стульях, наслаждаясь новизною всего окружающего, попивая "фреска" и "пиньян" — сладкие напитки, изготовленные из свежих туземных плодов, которые они покупали по "тлао" за порцию у босых загорелых продавцов-мальчишек.

Затем приятели прошли через площадь в одну из многочисленных маленьких лавок. Здесь они получили первый урок оригинальной финансовой системы, бывшей в ходу в штате Чихуахуа. Тут в обращении имеется несколько образцов денег, и чужестранцу очень трудно уследить за разнообразными и вечно колеблющимися повышениями и понижениями иностранной и туземной валюты — бумажной, медной, серебряной и золотой.

Ларри купил несколько абрикосов и в уплату дал американский доллар. Торговец же выдал ему в виде сдачи доллар и восемьдесят центов мексиканской серебряной монеты. Затем Ларри купил пачку "церилласов", или восковых спичек, которые, будучи зажжены, светят, как маленькие свечечки. Он подал торговцу только что полученный им мексиканский доллар и, к своему удивлению, получил от него три бумажки, имевшие общую номинальную стоимость в доллар и пятьдесят центов.

— Не желаете ли вы еще чего-нибудь? — спросил торговец, когда юноши стали рассматривать эти "карайо" (бумажные деньги), попавшие им впервые в руки.

— Здесь есть еще две или три вещи, — сказал Роберт, — которые я бы охотно купил, но я этого не сделаю.

— Почему же? — спросил Ларри.

— Потому что, если бы я продолжил делать покупки, этот человек разорился бы совершенно…

— Это еще вопрос, кто разорится, вы или он, — сказал более практичный Ларри, смекнувший, что купцы меняют деньги не без выгоды для себя.

Вернувшись в свою гостиницу, юноши нашли записку от мистера Багнелль, в которой Роберту предлагалось отправиться в Бачимба, чтобы заместить телеграфиста на время его отпуска, Ларри же назначался в Джуаниту. В письме были вложены удостоверения на проезд для обоих телеграфистов. И их просили отправиться в этот же день с вечерним поездом. У них как раз хватило времени уложиться и добраться До вокзала, и вскоре они уже совершали путь по мексиканскому плато.

Бачимба находилась вблизи Чихуахуа. Джуанита же лежала в нескольких сотнях миль южнее. Друзья очень сокрушались при мысли о расставании.

— Не унывай, Роберт, — сказал Ларри, ласково обнимая друга и переходя на "ты", — мы сможем делиться своими ’ впечатлениями каждый вечер, как делали раньше.

— Но мы не будем пускать в ход подземного провода, — сказал с улыбкой Роберт.

Поезд остановился, они думали, что это уже Бачимба, но оказалось, что это был только полустанок. Нигде ничего не было видно, кроме маленького здания и пары фонарей на стрелках. Телеграфист, которого" должен был заменить Роберт, уведомил его, что вблизи находится гациенда Бачимбо-ранчо, и что он найдет там семью помещика дона Терразас.

— Они, вероятно, приедут проведать вас утром, — сказал он, — так как знают, что приедет новый "гринго" 1. Вот ваш набор котелков и сковородок. Вы найдете кладовую хорошо снабженной сырыми продуктами. Что? Вы не умете стряпать? Ну, в таком случае вам придется научиться. Но вы скоро к этому привыкните. Вам придется привыкнуть. Я же привык.

Устроив его возможно удобней, телеграфист сел в вагон к Ларри, и поезд тронулся. Долго простоял Роберт на платформе, следя за фонарями поезда, уносившего его друга. Скоро они исчезли вдали, и далеко в прерии завыл кайот[3]. Ни один звук, кроме этого воя, не прерывал молчания огромной равнины, и, когда юноша возвратился в маленький неокрашенный сарайчик, который должен был служить ему первым жилищем в Мексике, ему стало грустно и одиноко.

V. Гнездо мексиканского эксплоататора

— Доброго дня, синьор!

Роберт вздрогнул, выпрямился на стуле и повернулся к двери. Он покраснел до корней своих волнистых каштановых волос. Взрыв веселого хохота еще более увеличил его смущение. Обвязав вокруг талии полотенце, он пытался приготовить себе завтрак из продуктов, найденных им в кладовой. Плита маленькой печки раскалилась докрасна, кофейник перекипал через край, и весь воздух был насыщен запахом подгорелого масла.

При таких условиях неудивительно, что Роберт почувствовал сильное смущение, когда, услышав приветствие, повернулся и увидел перед собою три улыбающихся лица, два из которых принадлежали краснощеким молоденьким девушкам; третьим был их брат, красивый, смуглый юноша лет пятнадцати.

— Синьор плохо справляется со стряпней, Луи, — сказала старшая девушка. — Быть может, — добавила она, пытаясь сдержать смех и обращаясь наполовину к брату, наполовину к Роберту, — быть может, он позволит помочь ему?

Роберт начал приходить в себя и, стараясь побороть смущение, пробормотал:

— Доброго утра…

Он попросил своих гостей зайти в комнату и объяснил им, что это его первая попытка сварить что-нибудь и что он еще не завтракал.

— Бедный "гринго"! — воскликнула младшая из девушек, когда Луи перевёл ей на испанский язык слова Роберта.

— Садитесь рядом с нашим братом, — сказала старшая, — и позвольте нам это сделать вместо вас. Вот Луи, а это Анита, меня же зовут Мерседес. Мы приехали пригласить вас пообедать с нашим отцом, доном Луи Терразас, в Бачимба-ранчо.

Девушки не стали терять времени. На печь поставили кофейник с новым кофе, затем быстро приготовили тесто, которое словно по волшебству превратилось в аппетитно подрумяненные лепешки; после этого вся веселая компания разделила незатейливый завтрак молодого телеграфиста.

Роберт вскоре узнал, что Луи далеко не так хорошо знает английский язык, как Мерседес, и очень хочет научиться ему. Луи предложил научить Роберта говорить по-испански, если тот будет ему давать уроки английского языка. Анита знала всего несколько слов по-английски, а Мерседес, как она сообщила Роберту, изучала этот язык в школе в Чихуахуа. Единственная ее практика — это разговоры с его предшественником, телеграфистом.

— Наш отец тоже знает английский язык, но не любит говорить на нем, — добавила Мерседес. — Он говорит по-английски только когда это необходимо, но никогда не помогает нам научиться…

— Слушай, Луи, а нам не пора ли ехать? — перебила ее болтовню Анита.

Луи привел мустангов, которые были привязаны у дерева, за станцией, и шумная компания распростилась с юным телеграфистом.

После отъезда гостей Роберт прибрал в комнате и отослал начальнику свой рапорт, состоявший всею из положенного приветствуя: "Доброго утра".

Было воскресенье, поездов не было до позднего вечера, и Роберт мог бы спокойно поехать в ранчо, куда его приглашали его новые знакомые. Но это был первый день его службы, и он хотел сначала познакомиться со своей новой работой.

Роберт просмотрел официальные отчеты и быстро освоился со способом их ведения; затем он больше часа внимательно прислушивался к тому, что передавалось по проводам, и с некоторым смущением заметил, что все коммерческие телеграммы были написаны поиспански. Он пытался списать их, но почти в каждой фразе попадалось несколько знаков, которых он совсем не знал. Он подождал, пока провода не освободились, затем вызвал отправителя, который объяснил ему, что это буквы, которых в английском алфавите не имеется.

Покончив со всем этим, Роберт стал печально смотреть в окно через желтую долину на высокие горы на западе, и ему невольно пришло в голову, что по сравнению с этой унылой пустыней Плейнфильд был настоящим городом. Он вспомнил о своем друге Ларри и вдруг почувствовал себя очень одиноким.

Вскоре он заметил направлявшегося к станции всадника и очень обрадовался, увидев Луи, вернувшегося на первый урок английского языка.

Зоркие глаза Луи заметили, что молодой "гринго" тоскует по родине, и он решил излечить его от этой болезни. Ранчо, по его словам, находилось всего в миле расстояния, а на мустанге, привезшем Луи, часто ездили вдвоем его сестры. Это был крупный, сильный и хорошо объезженный конь, и он, несомненно, мог легко итти под двойным грузом.

Роберт посмотрел на высокое сухощавое животное с некоторым недоверием. Луи стал уверять, что лошадь эта очень спокойна, и наконец они условились, что Роберт сядет в седло, а Луи, который был легче его, поедет сзади него.

Роберт попросил по телеграфу у начальника отпуск. Он попытался сесть на мустанга. Большой мустанг казался кротким, как овечка. Но когда Луи вскочил на лошадь позади него — вдруг все изменилось…

Мустанг сначала твердо уперся в землю всеми четырьмя ногами, затем поднялся на дыбы. Луи всадил в бока лошади шпоры, и она помчалась так, что тут уж невозможно было остановить ее. Роберт уцепился за гриву, а Луи цеплялся за него, и оба невольно сдерживали дыхание, когда мустанг перепрыгивал через канавы, кактусы и кусты шалфея, направляясь прямо к зданию гациенды. Мустанг ни разу не свернул в сторону, пока не влетел в широкий двор, посреди которого он остановился, точно внезапно окаменев, и юноши пронеслись по инерции вперед, через его голову.

Когда Роберт отер грязь со своих глаз, он увидел на террасе всю семью Терразас.

Старый дон Луи не сказал ни слова, но вышел во двор и, подняв своего сына, основательно встряхнул его. Роберт поднялся и с удивлением смотрел на эту сцену.

— Вот, — сказал дои Луи, выпуская сына, — это научит тебя падать с лошадей! Привет вам, дои Роберт Бельвиль!

Дон Луи Терразас был чрезвычайно гостеприимным хозяином. Позаботившись о том, чтобы платье Роберта было вычищено от пыли, он отправился показывать гостю свою усадьбу. Он провел Роберта через рощицу благоухающих фиговых деревьев к берегу искусственного озера, холодные, чистые воды которого были проведены с гор на расстоянии многих миль по искусственно устроенным каналам. Они обошли берег озера, прошли через фруктовый сад, состоявший главным образом из абрикосовых деревьев, и вышли за северной стеной громадного длинного здания гациенды, крытого черепичной крышей, прямо к конюшням.

На западном углу к конюшням прилегали жилища служащих. Кухни стояли возле столовых для служащих, за которыми следовало обширное и светлое помещение самого Луи Терразаса.

Здание заключало в себе также несколько кладовых и одну длинную темную комнату с толстыми степами и решетками на крошечных окнах. Эта комната служила карцером для провинившихся слуг.

— Я здесь одновременно и судья и присяжные, — пояснил дон Луи. — Чем я не адвокат? Люди же, которых я сужу, мои рабочие — пеоны. К чему для рабочего присяжные?

— А кто это такие пеоны, дон Луи?

— Пеон — это неисправный должник, попавший в слуги.

— А сколько времени обязан он прослужить, чтобы опять быть свободным хозяином?

— Пока он не уплатит своего долга. А этого никогда не бывает…

— Почему так? — спросил, удивленный Роберт и подумал в то же время: "Ну, а тебя-то с семейством кто же кормит, как не те же самые пеоны".

— Его долг увеличивается с каждым годом. Наши пеоны ведь отчаянные лентяи. Они никогда не зарабатывают того, что проедают. Когда же они умирают, они оставляют свой долг в наследство своим детям.

— Вы хотите сказать, что дети пеонов уже рождаются вашими должниками?

— Конечно. А как же иначе?

— А что, если они откажутся признать долг своего отца и не согласятся служить вам?

— Неповиновение? Бунт?

Дон Луи многозначительно пожал плечами.

— Так, значит, никто из них никогда не освобождается?

— Многие, не желая остаться рабами, уходят в горы. Если такие попадутся, их наказывают. Обыкновенно их удается поймать. Тс же, которых не поймают, становятся бандитами, — иных средств к жизни у них не остается!

— А много их убегает?

— Вообще пеоны убегают только в крайнем случае, ведь жизнь беглеца тоже несладка. Единственное, что они имеют в ней, это — свободу. Из Бачимба-ранчо их убегает немного. Они неохотно меня покидают, потому что я стараюсь быть справедливым, — это выгодно для самого же меня. Но есть и жестокие помещики, и у них всегда бывает масса недоразумений с пеонами. Они не позволили бы никому расспрашивать себя, как вы меня расспрашиваете. Вы видите, насколько я откровенен, дои Роберт.

И дон Луи улыбнулся.

— Вы были более чем терпеливы по отношению ко мне, дои Луи. Я был бы вам очень благодарен, если бы вы мне побольше рассказали об условиях здешней жизни.

— Все, что хотите. Мне скрывать нечего. Это все делается согласно закону.

— А эти сбежавшие слуги, бандиты, как вы их называете…

— Мы можем их так называть между нами, но вы не должны их так называть в разговорах с посторонними. Гораздо благоразумнее именовать их так, как они сами себя называют, т. е. "горными братьями".

— В таком случае, пусть будут "горные братья". Я хочу спросить, где их можно увидеть?

— Совершите путешествие по горам. Вы сможете счесть себя счастливым, если их не встретите. Они живут в диких местах, из которых удобно совершать налеты на горные проходы. Они умно выбирают, на кого напасть. Нападают они обыкновенно на иностранцев и обычно знают, кто эти иностранцы. У них есть друзья во всех городах, и эти соучастники дают им заблаговременные сведения. Они редко нападают на ранчо, и поэтому во многих из них обращаются с горными братьями, как с желанными гостями.

— Но, наверно, ни одна гациенда не встретила бы приветливо своих сбежавших пеонов?

— Конечно, нет. Но и сбежавшие обычно уходят возможно дальше от той гациенды, где они работали.

— А горные братья посещают Бачимбу?

— Иногда, но не часто. Их очень мало в этой части страны. Большинство держится далеко к югу или западу. Но пойдемте в дом, нас уже, наверное, ждут обедать.

Обед уже был готов, и жена дона Луи пригласила Роберта в столовую. Этот обед был настоящим сюрпризом для юноши. Он убедился в том, что мексиканские гостиницы не могут служить примером. Суп из винных ягод был так вкусен, что ему хотелось попросить вторую тарелку; "тамали" из цыплят, "мецкладое" из овощей, перец с мясом, румяные мексиканские груши, наконец, "дульче" (конфеты) из груш, которыми вместе с кофе и папиросами закончили обед.

Все это было так вкусно и так красиво подано, что в конце обеда Роберт был готов заявить, что ни один пир не мог быть лучше этого испанского обеда, и только мысли о полуголодных пеонах, без отдыха работающих на эту беззаботную, полную удовольствий жизнь, омрачали его радостное настроение.

После обеда все перешли на веранду, где доп Луи стал снова курить папиросы, в то время как другие пили "фреска". Затем молодой Луи и его сестры принесли свои гитары, и всё пошли к озеру.

VI. На телеграфном столбе

Был уже поздний вечер, когда Роберт распрощался со своими новыми знакомыми в ранчо и поблагодарил их за гостеприимство. Пеон привел трех мустангов — для Роберта, дона Луи и его сына, которые захотели проводить своего гостя домой.

Когда Роберт слез у платформы, дон Луи выразил свое сожаление о том, что Роберт не останется здесь совсем, на постоянном месте; и радушно пригласил его обедать в гациенде так часто, как он только пожелает. Затем отец с сыном пожелали ему сладкого сна и ускакали назад.

Следя за их исчезающими фигурами, Роберт подумал, что он уже не такой несчастный и одинокий, каким казался себе всего несколько часов тому назад. Но вместе с тем мысли о несчастных пеонах, кабальных условиях их службы и о горных братьях не давали ему покоя. Он повернулся, чтобы войти в контору. По пути он бросил взгляд вниз по линии — и вздрогнул. Фонари на стрелках горели ярко и показывали, что стрелки поставлены правильно; но зажгли их чьи-то чужие руки, потому что Роберт не приехал во-время, чтобы зажечь их. Утром он отправил их и ославил, уезжая к Луи, в конторе. Кто вынес их оттуда, и для чего это было сделано?

Кто бы это ни сделал, он должен был войти в его контору, чтобы добыть их; но Роберт ’запер перед своим отъездом дверь на замок, и ключ лежал у него в кармане. Молодой телеграфист вынул ключ и собрался уже всунуть его в замок, но тут же раздумал и, обойдя вокруг, подошел к окну и осторожно заглянул внутрь.

Все как будто бы было в таком виде, в каком было оставлено. Но нет, не совсем. Что это? Один из проводов болтается у окопного стекла? С внезапным страхом Роберт понял, что кто-то прервал ток. Он затаил дыхание и стал прислушиваться. Всюду царила полная тишина, но тишина эта показалась ему какой-то зловещей. Ему следовало войти, исправить повреждение и сообщить об этом случае начальнику. Но в состоянии ли он сделать это?

Роберт снова собрался отпереть дверь, когда легкий звук заставил его переменить намерение. Звук этот походил на заглушенное чихание. Не спрятался ли кто-нибудь в конторе, ожидая в потемках, чтобы схватить его, как только он войдет? Если это было так, это делалось не ради того, чтобы ограбить ничего не имеющего телеграфиста. Никто не стал бы перерезывать телеграфную проволоку, ставить фонари на стрелки лишь для того, чтобы ограбить телеграфиста. Это могли сделать только с целью устроить крушение ночного поезда.

Экспресс в Бачимба не останавливается. Он остановится только в том случае, если ему подадут сигнал к остановке или если…

А что, если стрелка была разбита, а семафор направлен так, чтобы показать зеленый фонарь? Сердце Роберта тревожно забилось. Что ему делать? Поскорее нужно принять какие-нибудь меры. Оставалось всего полчаса до отправления экспресса на Чихуахуа….

Параллельно железнодорожной линии, на расстоянии ста шагов от нее, тянулся глубокий ров, в который круто спускалась насыпь. Если бы только ему удалось добраться до этого рва, он был бы скрыт от глаз того, кто мог находиться в конторе. Не долго думая, Роберт бросился к этому месту и скоро достиг насыпи. Теперь легко было ускользнуть в ранчо, что обеспечит собственную безопасность, — но будет она обеспечена, быть может, ценою многих жизней, доверенных идущему к югу экспрессу. Кроме того, было вполне возможно, что дон Луи не захочет вмешиваться в это дело. Его слова достаточно ясно свидетельствовали о том, что никто из местных жителей не желает навлечь на себя гнев горных братьев. Быть может, горные братья даже и рассчитывали на полную беспомощность новичка-телеграфиста…

Низко наклонившись, побежал Роберт вдоль рва так быстро, как только мог. Между тем мрак все сгущался, лупа заходила за тучи… Хотя путь его становился все труднее и Роберт не раз спотыкался и падал в кусты колючих кактусов, он не обращал внимания на уколы и царапины.

Он пробежал вдоль всего рва, затем осторожно пополз по откосу на линии. Тут он принялся внимательно прислушиваться. На станции все было тихо, но откуда-то доносился звук, напоминавший нетерпеливый топот лошадей.

Роберт с бьющимся сердцем направился к стрелке. Здесь все было в порядке. Очевидно, если подозрения его были основательны, была сломана вторая стрелка. От стрелки он осторожно стал красться вверх по Линии, а затем направился к ближайшему телеграфному столбу.

Взлезть на телеграфный столб — дело нелегкое, однако теперь, когда необходимость прибавила ему сил, Роберт быстро добрался до перекладины. Он сейчас же принялся перепиливать проволоку напильником карманного ножа, предварительно туго обмотав прикрепление изолятора носовым платком, чтобы звук пиления не донесся до конторы. Малейший шум мог заставить скрывавшихся в ней насторожиться.

С таким маленьким напильником работа казалась бесконечной, но наконец проволока все же поддалась. Роберт соскользнул вниз по столбу на землю, нашел конец перепиленной проволоки и тут же вздохнул свободней.

Чтобы устроить подземное сообщение, он быстро отделил кусок проволоки и засунул его глубоко в песчаный грунт; теперь Роберт начал надеяться, что ему удалось найти способ открывать и закрывать ток.

Это был рискованный опыт, от удачи или неудачи которого могло зависеть много человеческих жизней; однако, если линия и находившаяся вдоль нее батарея были в порядке, Роберт надеялся, что сможет пропустить депешу. Сперва он подал сигнал, затем, через несколько секунд повторил его и попытался вызвать начальника конторы, а еще позже он протелеграфировал о случившемся.

Чтобы изолировать провода в том месте, где их касались руки, Роберт воспользовался старыми письмами, бывшими случайно у него в кармане, но, окончив свою передачу, он нечаянно уронил их и почувствовал толчок от электрического тока. Снова изолировав провода, он протелеграфировал:

— Подавайте буквы очень медленно. Дайте знать, слышите ли вы меня. Может быть, мне и удастся прочитать ответ.

Послюнявив слегка пальцы, Роберт крепко зажал в руке подземный провод и, взяв в зубы конец главного провода, стал тревожно ожидать повторения толчка. Ждать ему пришлось недолго. При первом ударе ключа отправителя он едва не выронил проволоки, потому что толчок оказался гораздо сильнее, чем он ожидал, — но он все же стойко выдержал испытание. Различить точки от черточек было почти невозможно, но все же он не отчаивался. Трудно описать радость юноши, когда он наполовину угадал, наполовину разобрал следующее:

— В… ч… эксп… или… о… ждите отпр.:: из лов… злоумышл…

Нервно, дрожащими пальцами он передал в ответ:

— Разобрал достаточно, чтобы решить, что вы предупреждены и что-то подготовляете. Нужно ли мне ждать здесь до прихода поезда? Если так, ответьте одним словом "да". Передайте очень, очень медленно.

Роберт заметил, что точки ему читать легче, а в слове "да" черточек не было. Медленно почувствовались точки и промежутки.

Опыт удался.

Роберт дал отбой, и почти в то же время в конторе его появился свет. Бросив проволоки, юноша быстро бросился бежать и исчез среди кустов.

VII. Стычка с горными братьями

Роберту пришлось прождать очень недолго, но ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он услышал отдаленный грохот, возвещавший о приближении поезда. В его конторе все еще продолжал гореть свет, как он мог видеть с места, где укрылся.

Когда поезд был совсем уже близко, Роберт расслышал топот тяжелых ног, торопливо двигавшихся по платформе станции, затем шум поезда заглушил все остальные звуки, передний фонарь паровоза промелькнул мимо него, и поезд внезапно остановился как раз перед его конторой. Раздался залп ружейных выстрелов, проклятия и хриплые крики, дикое бегство по направлению к лошадям. Новые выстрелы, новые крики, топот конских копыт, бешено скачущих через равнину.

Роберт выскочил из своей засады и побежал вниз по линии, к платформе, где все кондуктора и машинист собрались возле мистера Багнелль, начальника телеграфной конторы в Чихуахуа.

Все горячо поздравляли Бельвиля со спасением поезда и внимательно выслушали его историю. У них не хватало слов, чтобы достаточно похвалить его находчивость и смелость.

Оказалось, что это был не ночной курьерский поезд, а посланный впереди его экстренный. Его перевели на запасный путь, нижняя стрелка на котором оказалась сломанной и семафор повернут так, чтобы он показывал зеленый свет, как сразу же и сообразил Роберт.

— Может быть, вы желаете, чтобы доставил вам охрану? — спросил мистер Багнелль.

— Нет, благодарю вас. Разве только ’если вы находите это необходимым.

— Нет, я думаю, что вряд ли кто-нибудь из них вернется сюда. Я только боюсь, что вы, может быть, будете нервничать, оставшись здесь в одиночестве.

Роберт слабо улыбнулся.

— Сказать по правде, — начал он, — теперь, когда вся эта история кончилась, я могу сознаться, что я оказался страшным трусом. Я перепугался и дрожал всем телом. Но теперь все прошло, и я совершенно успокоился.

Мистер Багиелль внимательно посмотрел на него.

— А ведь вы молодец! — заметил он. — Вот, возьмите мой револьвер, и желаю вам счастья!

С этими словами мистер Багиелль расстегнул пояс с большим револьвером системы Кольт и с полсотней патронов, положил все на стол и быстро вышел на платформу, где вскочил на ступеньки служебного вагона. За ним последовал и электротехник, который уже успел исправить перерезанную проволоку и привести в порядок провода в конторе.

Поезд медленно тронулся, и Роберт снова остался один, и только аппарат снова весело постукивал, словно составляя компанию одинокому телеграфисту. Но едва успел поезд отойти, оставив его одного, как Роберт пожалел, что отказался от предложения мистера Багнелль, оставить ему охрану.

Он порывисто встал и погасил свет, так как ему внезапно пришла в голову мысль, что он может выдать его присутствие. Но во мраке было еще страшнее. Нервно отыскивая ощупью оставленный ему револьвер, Роберт перевернул чернильницу, и эта пустяшная случайность отняла у него последнюю искру мужества. Не останавливаясь, чтобы найти оружие, он, как безумный, выскочил из конторы, перебежал через полотно дороги и понесся дальше, точно его кто-нибудь преследовал.

Пробежав отделявшие его от рва сто шагов и стремительно спускаясь вниз по насыпи, споткнулся на что-то мягкое. Он полетел головою вниз, прямо на песок, где пролежал некоторое время, пока не пришел в себя. Послышался слабый стон, и Роберт понял, что тут остался один из раненых горных братьев.

За столом последовал отчаянный призыв по-испански:

— Воды, воды!..

Роберт понимал по-испански достаточно, чтобы сообразить, что человек просит воды, и решил, что он, наверно, серьезно ранен, если остался тут.

— Через минуту я вернусь, — пробормотал он; карабкаясь по склону рва. Он вернулся в контору, зажег опять лампу, надел на себя пояс мистера Багнелль, затем налил из Стоявшего в углу бочонка воды в кувшин, зажег фонарь и, взяв в руки то и другое, решительными шагами вернулся ко рву.

Раненый тихо стонал, и Роберту пришлось приподнять ему голову и приблизить кувшин к его губам. Он стал жадно пить, затем откинулся назад, произнося слова благодарности уже по-английски.

— Вы говорите поанглийски? — спросил с удивлением Роберт.

Раненый едва заметно кивнул головой.

— Вам плохо лежать здесь… Могу я помочь вам дойти до конторы?

— Я… совсем умираю… если вы… не снесете…

Между каждым еловом наступала мучительная пауза.

При свете своего фонаря Роберт пытался определить характер ранения. Но пока он старался решить, как лучше поступить, человек лишился чувств. Испуганный этим, Роберт поднял его возможно осторожней и направился к конторе, еле двигаясь под своей тяжелой ношей. Он наконец донес раненого до конторы и уложил его на свою кровать, затем разрезал сорочку и стал обмывать и перевязывать глубокую рану на его груди, — из нее все еще продолжала сочиться кровь. Когда Роберту удалось остановить ее, он накрыл своего пациента одеялом и обмыл ему лицо холодной водой. Немного спустя раненый пришел в себя на несколько секунд, но сейчас же снова погрузился в тревожный бред.

Всю ночь просидел Роберт возле незнакомца. Как это ни казалось ему странным впоследствии, он не мог припомнить ни минуты страха с того момента, как он нашел раненного горного брата.

Когда солнце поднялось над горизонтом, раненый пришел в себя. Движением руки он подозвал Роберта поближе.

— Моя жизнь кончена… — сказал он едва слышным шопотом. — Вы были… добры ко мне… Я хочу… — сильная боль исказила его черты, и он слабо простонал: — Воды…

Роберт поддерживал его, пока он пил, и спросил с искренним участием:

— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать?

— Теперь нет… Все скоро кончится…

— Может быть, вы хотите передать какую-нибудь весть?

— Да… одну. У меня… есть… есть дочь: ей надо дать знать, что я умер. Она… хорошая девушка…

— Где она?

— В Конейосе… живет у деда… Зовут мою дочь Чита… Я был в одной гациенде работником, скорее — рабом, я не мог вынести этого… Я надеялся отслужить долг, а жену с дочерью отослал к своему дяде… Жена умерла, а дочь Чита не знает… что я теперь бродяга, что я попал в горные братья… Не говорите ей этого.

Он умолк и с минуту лежал молча, дыша коротко и порывисто через плотно стиснутые зубы. Затем он снова заговорил:

— Вы… вы честный человек. Поклянитесь мне… что вы…

В глазах его выразилась мольба.

— Клянусь! — торжественно произнес Роберт. — Клянусь, что сделаю для вас все, что смогу.

— В подкладке плаща… Скорее… Карта… С левой стороны… скорее…

Роберт ощупал плащ — в подкладке было зашито что-то. Разрезав ее своим карманным ножом, он вытащил сложенную бумагу.

— Вот, — проговорил чуть слышно умирающий, — в десяти милях… к западу… Чилпанчинго… карта… чистое золото, для вас… одна треть для Читы… моей дочери… Обещаете?..

Он стал задыхаться.

Взволнованный Роберт хрипло прошептал:

— Да, я обещаю.

Лицо горного брата озарилось выражением искренней благодарности, затем глаза его стали медленно угасать. Несколько судорожных движений, — и тяжелая жизненная борьба окончилась…

VIII. Карта Белого Волка

— Да ведь это Чико — Белый Волк! — воскликнул Луи, приехавший утром навестить своего нового приятеля.

— Так, значит, вы его знали? — спросил Роберт.

— Знал ли я его? Да кто же здесь его не знал? Он славился своею добротою и честностью, и многие из тех, кто его знал, были его друзьями.

Пробыв некоторое время у Роберта, Луи предложил ему проводить ночи в гациенде и уехал.

Похоронив Чико с помощью присланных из гациенды людей, Роберт уселся на платформе на солнце и задумался. Все, что произошло, казалось ему сном, но карта, лежавшая у него в кармане, подтверждала ужасную действительность. К тому же Роберт был связан обещанием… Весь вопрос теперь заключался в том, каким образом ему удастся выполнить это обещание. Чилпан-чинго лежал далеко к югу. На большей части этого расстояния имелись железные дороги, но все же оставалось почти триста миль, которые надо было проехать верхом, а затем предстояло пройти через самые пустынные горы Мексики; затем, несомненно, предстояли еще долгие поиски, прежде чем удастся найти сокровище.

Да и в чем могло состоять это сокровище? "Золото" — сказал Чико, но прибавил еще одно слово, которое засело в памяти Бельвиля. Что подразумевал Чико под словом "чистое"?

Путешествие будет стоить очень дорого. Роберту и в голову не приходило ехать без Ларри, но ни у одного из них не было и половины нужных на дорогу денег.

Роберт разложил перед собою карту, чтобы тщательнее изучить ее. Он решил никому ничего не говорить, пока не успеет сам хорошенько обдумать дело и решить, что следует предпринять дальше.

Карта была грубо набросана и при первом взгляде говорила очень мало. Через центр ее проходила неровная извилистая черная линия; в нижней конец ее входили более тонкие линии — это, вероятно, указывало на текущую к северу реку с ее притоками. У левого, верхнего, конца карты было набросано что-то, похожее на детский рисунок птицы, под которым стояли какие-то неразборчивые буквы. На дюйм ниже было начерчено что-то вроде дерева. Через птицу и дерево проходила черта, срезавшая нос человеческого профиля, затем она касалась странной, шедшей зигзагами линии, не имевшей ясного начала и конца, проходила через основание реки и заканчивалась у маленького кружка, состоявшего из спиц, точно колесо без обода, увенчивающего высокий черный столб. Остальная часть карты была заштрихована черточками, очевидно, изображавшими горы. Вдоль линии реки виднелись небольшие крестики, которые, по мнению Роберта, должны были обозначать деревья. Вблизи человеческого профиля было еще четыре линии, ле имевшие ясного начала и конца, и что они могли значить, Роберт никак не мог разгадать. Что могла означать буква "Н", стоявшая у одной из этих линий, также оставалось загадкой. Роберт был уверен только в одном: черный столб должен был указывать место, где лежало сокровище, и мог также изображать имеющуюся на склоне горы пещеру.

Не было приведено никаких цифр, никакого масштаба для определения расстояний. У Роберта не имелось иных указаний, кроме этой неполной карты и нескольких слов умирающего: "Десять миль… к западу от… Чилпанчинго". При таких скудных данных поиски могли продолжиться целый год, пока будет найдено необходимое место.

Лучшее, что он мог пока сделать, это подробно написать обо всем Ларри.

Взяв в конторе лист бумаги, Роберт вернулся на свое место на солнышке. Сняв сперва тщательно копию с карты, он написал полный отчет всего случившегося и закончил свое письмо словами:

"Ты ведь знаешь, старый дружище, что все мое — твое. Если из этого дела что-нибудь выйдет, мы воспользуемся всем на равных правах. Я отправился бы сейчас же, если бы у нас было достаточно средств. Расходы будут немалые. Сомневаюсь даже, что хватило бы пятиста долларов, хотя, если бы мы могли собрать что-нибудь близкое к этой сумме, я бы сказал, что следует сейчас же приняться за дело. Во всяком случае ты должен отправиться со мною. Сообщи, что ты об этом думаешь. Напиши мне длинное письмо, потому что я очень по тебе соскучился".

Он едва успел окончить письмо, как пришел поезд с юга. К великой его радости — он совсем не ожидал получить так скоро весть от своего друга, — поезд привез ему письмо от Ларри. Он писал:

"Дорогой Роберт!

Будь у меня дом где-нибудь на свете, я сказал бы, что страдаю тоскою по нем, но так как дома у меня нет, то думаю, что я скучаю только по тебе.

Ты знаешь, что я добрался до Джуаниты, так как я телеграфировал тебе о своем приезде сюда. Ты помнишь, как прекрасно расписал нам кондуктор Мюрфи вид этого места, когда подъезжаешь к нему из Чихуахуа? Огромные расчищенные плота щи, дворцы у чудного озера, фонтаны, апельсиновые рощи… Низко кланяюсь этому кондуктору!

Рабочий поезд, привезший меня из Лердо, сбросил меня в полночь среди обширной пустыни. Кругом, на целые мили расстояния, ничего нигде не видно, кроме песку, кактусов и шалфея да изредка мелькнувшего вдали койота. А моя контора! Как бы мне хотелось, чтобы ты ее видел: представь себе грубо сбитый из досок ящик, приделанный к телеграфному столбу. Я не шучу. Это все, что здесь имеется. Мне обещали привезти завтра товарный вагон и устроить настоящее хозяйство, но ведь мне это уже было обещано в ночь моего приезда. Это настоящая страна "завтра".

Главный контингент жителей, оживляющих эти обширные пустыни, составляют стоножки и тарантулы, один вид которых вызывает у меня брезгливое чувство.

Знаешь ли ты, что Джуанита — конечная телеграфная станция? Рельсы проложены еще миль на тридцать дальше, и, говорят, что я буду передвигаться с места на место через каждую одну или две недели, по мере того, как будет прибавлятся добавочная проволока, но что все же я не должен питать надежду догнать строящих дорогу рабочих.

Рельсы прокладывают в двух направлениях, и обе артели находятся на близком расстоянии друг от друга. Это мои ближайшие соседи.

Если ты сейчас наслаждаешься благами цивилизации, вспомни обо мне. Я лежу завернутый в плащ и в одолженное мне одним добряком-рабочим мексиканское одеяло, дрожу ночью под кустом кактуса и поддерживаю костер, чтобы распугать койотов, поющих серенады от сумерок до зари. Думай обо мне, но ни в каком случае не завидуй мне и не желай быть с твоим тоскующим

Ларри".

Прочитав письмо, Роберт с радостью подумал, что при таких условиях Ларри будет рад всякому случаю покинуть Джуаниту, хотя он и раньше был уверен, что Ларри, ни на минуту не задумываясь, последует за своим товарищем куда угодно. Итак, они вместе попытаются найти это загадочное сокровище; что бы ни случилось, они друг друга не покинут. А когда они найдут сокровище…

Ответ от Ларри пришел скорее, чем ожидал Роберт. Два дня спустя, т. е. в четверг утром, он получил следующую телеграмму:

"Ты — молодец! Пили дрова. Увидимся в субботу.

Ларри".

В чем же тут дело? "Пили дрова" означало, что следует держать все втайне и никому ничего не говорить. Но как мог Ларри увидеться с ним в субботу, если только он не бросил своего места в Джуаните, и вообще каким образом поможет делу его приезд, который только ослабит их общие капиталы?

Наконец, Роберт решил терпеливо ждать, пока приедет Ларри и объяснит, в чем дело.

Роберт в сильной тревоге ожидал прибытия субботнего поезда, но когда Ларри вышел из вагона, радость его при виде друга была так велика, что он на минуту позабыл все тревоги и вопросы.

Едва успел поезд отойти, как Ларри потащил его в контору и заставил повторить всю историю, расспрашивая и узнавая самые мелкие подробности. Когда больше уж нечего было рассказывать, Ларри подошел к аппарату, вызвал контору Чихуахуа и послал следующую телеграмму:

"Я очень прошу сменить меня сегодня вечером. Должен немедленно побывать в Эль-Пазо по крайне важному делу.

Телеграфист Роберт Бельвиль".

— Что за история! — воскликнул Роберт.

— Все в порядке! — сказал весело Ларри. — Я составил определенный план, доверься спокойно мне, твоему другу.

— Но расскажи мне, что ты имеешь в виду, Ларри.

— Вот что. Не станем мы оба экономить и выбиваться из сил, чтобы добыть достаточно денег на дорогу в Чилианчинго, — ведь это даже невозможно при нашем скудном жаловании. Мы отправимся назад в Пазо и расскажем нашу историю честному человеку, которого мы там знаем и которому можно довериться. Если добряк Гамильтон не сможет помочь нам и одолжить нам денег на наше путешествие, он, может быть, знает какого-нибудь надежного человека, который это сделает. Это избавит нас от долгой проволочки. Ведь нам нужно по крайней мере тысяча долларов. Больше того — мы получим добрые советы от человека, лучше нас знающего страну, и они будут, я уверен, иметь большую ценность, особенно для таких зе-леных юношей, как мы с тобой, и притом собирающихся предпринять такую безумную экспедицию.

Ввиду оказанной Робертом услуги было неудивительно, что просьба его, в той форме, в какой ее послал Ларри, сразу же была исполнена. В следующий вторник юноши уже были снова в Пазо-дель-Норте.

IX. "Четыре головы лучше одной…"

История сокровища горного брата заинтересовала Гамильтона, но на просьбу Ларри финансировать их поездку он ответил не сразу.

— Я подумаю об этом, мальчики. Побудьте здесь, в Пазо, со мною несколько дней. Не говорите никому об этом сокровище. В конце недели я дам вам определенный ответ.

Роберт на это довольно охотно согласился, но Ларри был недоволен подобным замедлением дела. Однако это казалось неизбежным, и он наконец примирился с создавшимся положением.

На четвертый день пребывания в Эль-Пазо Гамильтон предложил им прогуляться по городу, и юноши снова очутились в "Столовой Мод", где произошла их первая встреча с Гамильтоном.

Гамильтон повел юношей в глубину зала, зорко всматриваясь в каждого, мимо кого он проходил, словно отыскивая кого-то. В углу на стуле крепко спал какой-то человек, лицо которого было почти скрыто шляпой; фигура его показалась телеграфистам странно знакомой. Гамильтон подошел к нему и дотронулся до его плеча. Роберт и Ларри, к великому своему удивлению, узнали в этом исхудавшем, плохо одетом человеке своего старого знакомого по почтовой карете, рудокопа Томсона, который, как оказалось, был в числе рабочих, просивших прибавки жалованья, и вследствие этого вместе со всеми товарищами лишился места.

Гамильтон пригласил его к себе и, позвав его и друзей-телеграфистов в свой кабинет, заговорил:

— Теперь я должен вам сказать, мои юные друзья, что я далеко не богат. Тысяча долларов — для меня сумма очень крупная, такая сумма, потерять которую я не могу. Вам же понадобится не меньше этого… Но я настолько уверен в вас, что согласен пойти на этот риск. Все мы многим рискуем, — я это отлично понимаю. И я придумал вот какой выход. Вы вложите в дело все деньги, какие у вас найдутся, а я доложу чего не хватит до тысячи долларов.

На том и порешили. Был написан контракт, согласно которому в случае нахождения сокровища одна треть предназначалась Чите, а остальные две трети должны были быть разделены поровну между Гамильтоном и двумя телеграфистами.

— Кроме того я хочу вам сказать, что, может быть, нам придется делить свое состояние не на три, а на четыре части, — продолжал Гамильтон. — Я много раздумывал над вашим делом и, должен сознаться, почти без всяких результатов, пока не встретился с Томсоном. Ни один из вас не знает хорошо испанского языка. Даже для самого опытного человека было бы трудно правильно организовать такую экспедицию, какая предстоит вам. Может встретиться не один случай, когда услуги и советы старого пограничного жителя, знающего туземное население и его язык, имели бы огромную ценность. Я не часто ошибаюсь в людях и глубоко убежден, что Томсон прошел бы через огонь и воду, чтобы оказать нам помощь. Он говорил мне, что, по происхождению англичанин, он в юности жил в Мексике. Это одно уже служило бы вам прекрасной защитой. Мне хотелось бы, чтобы вы взяли его с собою. И необходимые для экспедиции закупки вы сделаете уже в городе Мексике, под его руководством.

Роберт был вполне согласен с Гамильто-ном, а рыжий Ларри пробормотал с комическим видом:

— Ну, что, Роберт, не говорил ли я тебе, что четыре головы лучше одной? Теперь я почти уверен, что с помощью этих двух новых друзей мы отыщем твое сокровище.

Следующий день уже застал телеграфистов и Томсона в вагоне экспресса.

Через семьдесят часов после отъезда из Пазо-дель-Норте наши три путешественника очутились в городе Мексике и остановились в одной из недорогих гостиниц. Первой их мыслью было позаботиться обо всем нужном для дальнейшего путешествия.

— Составьте список всего, что нам может понадобиться, — сказал Роберт Томсону, — вы ведь опытнее нас в таких делах.

— Отлично, — согласился Томсон, — но писака я плохой. Берите-ка лист бумаги и запишите, что я скажу.

Роберт вооружился карандашом, и Томсон начал:

— Три верховых лошади и одну вьючную. Три мексиканских седла с седельными мешками. Четыре лассо для привязывания лошадей. Три винтовки и три охотничьих ножа. Три одеяла, три плаща для защиты от дождя, чтобы не получить воспаления легких. Три карманных компаса, чтобы отыскивать путь и друг друга, самую лучшую карту, какую только можно купить за деньги, фунт табаку для моего личного услаждения, хинин против простуды, горчичники на случай ломота; мазь и арнику на случай ран или вывихов, корпии, бинтов, пару хирургических иголок, пуговиц и ниток, иголок и булавок. Побольше копченой грудинки и соленой свинины, мешок муки, кофе и чаю, если вы его любите. Двадцать фунтов гвоздей, котелок, а внутрь его положить сковородку, кофейник, тарелок, чашек и мелочи, вроде ножей, вилок, ложек, перца и соли. Сковороду для промывки золота, — ведь неизвестно, что мы там можем найти. Пороху и пистонов. Два-три фунта свечей и побольше спичек… Это все, что нам будет действительно необходимо, но можете добавить еще, что вам покажется нужным. Наконец — и об этом следует позаботиться прежде всего — нам нужно будет найти честного и опытного проводника-индейца. Завтра нам придется проехать в Иаутенек, где легче можно будет напять проводника и дешевле купить мустангов и все остальное.

Но следующий день был воскресенье, а по воскресным дням поезда в Иаутенек не ходили, и юные путешественники очень обрадовались этому, так как им очень хотелось осмотреть старинный город Мексико.

Юноши начали осмотр города почти с раннего утра. Они посетили Национальный музей, где видели достопримечательности: маску, снятую с лица славного вождя Джуареца, Вашингтона Мексики, и календарь вождя ацтеков, Монтезумы, — большом круглый камень, испещренный непонятными надписями.

По осмотре музея они отправились по винтовой лестнице на колокольню старинного собора и оттуда любовались столицей и окружающими ее горами и озерами.

Затем они долго бродили в общественном городском саду, украшенном многочисленными роскошными цветниками, искусственными бассейнами, водопадами и мраморными статуями.

День закончился прогулкой вдоль широких каналов, окаймленных цветущими живыми изгородями из герани и лилий. Каналы привели их к великолепному громадному парку, излюбленному месту загородных прогулок мексиканцев. Несмотря на то, что парк расположен в трех милях от города, он был переполнен веселой праздничном толпой.

X. Покупка слуги и лошадей

На следующее утро, в понедельник, хозяин гостиницы рано разбудил наших путешественников. Выпив по стакану кофе с хлебом и сыром, они уплатили по счету и поспешили на вокзал, боясь опоздать на иаутенекский поезд.

Вскоре они уже сидели в вагоне, а к завтраку остановились на целый час в Попокатепельте. Затем поезд пошел вверх, к высокому конусу горы, покрытому вечными снегами и сверкавшему под лучами солнца, точно огромный бриллиант; холодная тень его, казалось, замораживала лежащий внизу проход, по которому с трудом полз поезд.

У линии вечных снегов поезд снова остановило и ожидал, пока закутанные в теплые плащи и одеяла пассажиры и бригада обедали и отдыхали. Затем, после отчаянных усилий, он наконец добрался до вершины прохода, и перед пассажирами внезапно раскрылся южный вид. Горы и долины, серебристые реки, извивавшиеся между берегами, одетыми в роскошную зелень лесов; местами виднелись маленькие хуторки с домиками из выбеленной глины; дальше шли кущи гигантских кактусов и чащи безобразных колючих кустов; далеко к юго-западу, у самой черты синего горизонта, выделялась тонкая, похожая на ниточку, полоса более яркой синевы, это были воды Тихого океана.

В паровоз перестали подкладывать уголь, и благодаря только своей тяжести маленький поезд скатился вниз по длинным подковообразным изгибам, по направлению к долине Морелос. Платки и одеяла были сброшены, и поезд вскоре снова очутился в зоне сахарного тростника, где после холодного горного прохода теплый воздух пахнул навстречу путникам, точно из печки.

В пять часов пополудни пассажиры, покрытые пылью и потом, прибыли в Иаутенек — конечную станцию дороги, лежавшую на несколько миль ниже места их дневного отдыха.

Было уже слишком поздно приниматься за какое-либо дело, поэтому юноши и Томсон поужинали и затем отправились посидеть до наступления ночи на каменных скамейках, стоявших на площади.

Солнце спустилось за горы, и мгновенно настала тьма. Не было и намека на сумерки; казалось, что в одну секунду звезды засверкали над головой и почти у горизонта ярко загорелся Южный Крест. Через пять минут стало так темно, что юноши едва могли отыскать дорогу к маленькой гостинице, где они взяли себе комнату, и вскоре все улеглись спать.

*

Утром быстро разнеслась весть, что в гостинице остановились три "гринго", желающие купить лошадей. Не успело наше трио окончить свой ранний завтрак, как у дверей собралась целая толпа продавцов, из которых каждый уверял, что он продает свои товар дешевле всех остальных.

— Поговорите с ними вы, Томсон, — попросил Роберт. — Выберите непременно самых лучших лошадей и не позволяйте им обмануть нас.

— Ты, по-видимому, забываешь, что и я умею отличить лошадь от осла, — шутливо заявил Ларри.

Вместе с Томсоном он начал осматривать приведенных животных, и оба очень быстро решили, что ни одна из них не подходит к их требованиям.

Тогда они разыскали синьора Даниила Лара, своего радушного хозяина, при помощи которого и удалось купить четырех мустангов, молодых и здоровых, заплатив только немного дороже настоящей стоимости.

Когда сделка была заключена, юношам сообщили, что они должны посетить нотариуса и получить у него запродажную запись. Без этой, установленной законом церемонии им предстояла бы опасность быть арестованными за лишение государства его законной пошлины. Таким образом, надо было купить гербовую бумагу и написать на ней запродажную запись. Затем покупатели уплатили нотариусу за работу, внесли плату за регистрацию городскому писцу и налог за официальное клеймение лошадей, — и перед юно-шами открылась ясная картина того, каким образом собирают пошлины в Мексике.

Весь день наши путешественники помнили о необходимости добыть подходящего проводника и слугу, но только далеко после полудня им наконец удалось найти человека, который нм понравился.

Это был небольшого роста мускулистый молодой индеец, круглолицый, улыбающийся маленький человечек с большими руками, сверкающими глазами и ослепительно белыми зубами, квадратным подбородком и сильной, плотной шеей, говорившей о здоровья и выносливости. Окажется ли он честным, конечно, сказать было трудно. Он был одним из слуг продавца лошадей и, по общим отзывам, ни разу не заслужил ни колодок, ни ударов палки.

Он уже путешествовал в Акапулко и обратно, а индеец никогда не забывает раз пройденной дороги; таким образом было несомненно, что он сумеет проводить их до Чилпанчинго. Продавец предложил отпустить индейца, если путники заплатят его долг.

— А сколько он вам должен? — спросил Томсон.

— Он должен мне сто семьдесят долларов.

— Скажите торговцу, что мы дадим ему двадцать пять, — посоветовал Ларри.

Томсон так и сделал; после долгого торга сделка была заключена, и продавец лошадей расстался со своим пеоном за сорок серебряных долларов. Снова прибегли к содействию нотариуса; понадобилась и гербовая бумага и клерк-регистратор.

Таким образом Пипо-индеец был передан Роберту и Ларри законным порядком с обязательством служить им, пока он не выплатит всего своего долга. Пипо выразил по этому поводу свой великий восторг, хотя и ожидал бесконечную службу и новое рабство; но, очевидно, жизнь у торговца была для него слишком тяжелой.

Окончив свои дела, путники вернулись в гостиницу, разделили на равные части все свои вещи, наполнив ими седельные мешки, и проверили, не был ли оставшийся багаж слишком тяжел, чтобы можно было устроить на спине вьючной лошади место и для Пипо. Затем все отправились обедать.

Собираясь уже сесть за стол, они вдруг испытали какое-то странное ощущение. Ими овладело головокружение. Лампы, висевшие у них над головами, казалось, качались взад и вперед. Затем они увидели, что чашки и блюдца, стаканы и тарелки и остальные обеденные принадлежности поползли и запрыгали по скатерти. Жена хозяина прибежала из кухни с громким истерическим криком.

— Землетрясение! Землетрясение! — визжала она, бросаясь к наружной двери.

Тарелки и блюдца посыпались на пол, свободные стулья заскользили по комнате. Увидя, что невозможно устоять на ногах и добраться до дверей, юноши уцепились за столбы, на которых покоилась крыша.

По мере того как сотрясение ослабевало, их головокружение увеличивалось, и они почувствовали приступы морской болезни. Все, на что они смотрели, точно плыло перед их глазами. Через несколько мгновений они умудрились добраться до узкой улицы, на которую выходила гостиница; здесь они нашли синьора Лара с его женой, стоявших на коленях и ломавших себе руки. Через всю улицу шла широкая трещина, и тротуар из красного кирпича у дома был покрыт бурыми черепицами, сброшенными землетрясением с крыши.

XI. Древний город Куернавака

Первые лучи восходящего солнца окрашивали снежный шпиль Попо в красный, голубой и золотой оттенок, когда маленький отряд из четырех человек медленно выехал из Иаутенека по дороге в Куернаваку.

Путь в Куернаваку через многие долины, горы и холмы очень труден.

В долине еще царила мгла, и едва можно было рассмотреть узкую тропинку; когда же путники начали взбираться на гору, они быстро выбрались из тропических джунглей, окутывавших низины реки Иаутенек, и выехали из сумрачного леса на дневной свет.

В течение нескольких часов надо было беспрерывно подниматься в гору, и к середине дня и люди и лошади страшно устали и нуждались в отдыхе; наконец, имея перед глазами Иаутенек, откуда они выехали, и Куернаваку, куда направлялись, они расположились лагерем и отдыхали в течение всей жаркой части дня.

Когда отряд снова пустился в путь, тропинка повела их вниз, в глубокую равнину, затем быстрый горный поток и снова вверх по склону. Нередко бывало так, что, обогнув скалу, отряд останавливался у самого края пропасти, где тропинка как будто обрывалась. Но опытный глаз Пино легко находил ее продолжение. Нередко случалось так, что маленькие холмики вдруг превращались при приближении в высокие и крутые горы, а темные линии зелени между ними оказывались большими участками леса, среди которых неслись бурные потоки, бравшие начало в вечных снегах Попо.

По мере того как путники приближались к Куернаваке, окружавшие их виды стали быстро меняться, и вскоре по обеим сторонам дороги появились чащи, переплетшихся между собою тропических деревьев, украшенных яркими орхидеями и паразитными мхами. Здесь было неисчислимое множество роскошных цветов: белые и розовые олеандры, цветы магнолии, доходящие до фута в диаметре, кремовые лунные цветы и розы всевозможных цветов и оттенков.

Кое-где можно было заметить хорошо возделанные поля, однако нигде не было видно ни одного работающего человека; все население, как оказалось, отдыхало после окончания полевых работ в своих небольших хижинах из тростника и глины, и оттуда слышались громкие и радушные приветствия, когда путники проезжали мимо них.

Штат Морелас существенно отличается от всех других мексиканских штатов. Здесь имеется всего несколько больших гациенд, а поэтому мало и пеонов. Большая часть земли занята свободными хозяевами-туземцами, небольшие земельные участки которых в течение нескольких столетий переходили от отца к сыну.

Путники были ошеломлены разнообразием видов, менявшихся каждую минуту, и даже не заметили, что Пипо ведет их не прямым путем.

Однако, свернув немного с дороги, Пипо преследовал определенную цель: он хотел показать в первый раз посещавшим Мексику "гринго" памятники старины этого штата. Полуразрушенная часовня, почерневшие стены которой поддерживались каменными подпорками, внезапно показалась с левой стороны; впереди, обозначая поворот дороги, виднелся старый каменный памятник, украшенный высеченной из камня статуей; справа против часовни были расположены древние испанские ворота. Это был въезд в загородный домик испанских правителей, который был теперь почти совсем раз рушен, а от конюшен, окружавших его, остались одни стены.

Все эти немые полуразрушенные памятники говорили об испанском владычестве, по Роберту и Ларри, достаточно знакомым с Мексикой по книге Прескота, невольно вспомнилась другая, следующая страница ее истории. Перед ними встала мощная суровая фигура старого вояки-индейца Джуареца, единственною целью жизни которого было освобождение его родины от ига жестоких пришельцев-европейцев.

Юноши, поглощенные одними и теми же воспоминаниями, перекинулись краткими фразами и снова умолкли. Только голоса Пипо и Томсона, предлагавших продолжать путь, вернули их к действительности.

Маленький отряд снова двинулся в дорогу.

Чем дальше он продвигался, тем чаще стали встречаться ранчо и плантации; кактусы, дикие цветы и пальмы уступили место апельсинным и кофейным рощам; огромные манговые деревья окаймляли тропинку, скоро тропинка стала шире и превратилась в дорогу. Старые манговые деревья опирались на каменные стены.

Промчавшись вниз по склону, переехав через мост и взобравшись на небольшой крутой холмик, путешественники очутились на круглой площади, на окраине древнего города.

Площадь окружали развесистые индийские лавры, в густой тени которых шла широкая дорога, вымощенная каменными плитами и уставленная по бокам непрерывным рядом железных скамеек.

Живописные индейцы, пеоны, вакеро, ранчеро, продавцы, паломники, направлявшиеся на празднества в Чалько, вереницы нагруженных ослов и мулов, хозяйки и их служанки — все это двигалось по направлению к рынку, быстро мелькало мимо юношей, но движение это совершилось так бесшумно, что самым резким звуком, прерывавшим молчание, было пение птиц.

Было что-то фантастическое в этом отсутствии шума, в вымощенном камнем городе с двадцатью тысячами жителей, в ’самом сердце которого господствовала почти монастырская тишина. Жители говорили на музыкальном языке, они улыбались при встречах и беседах, но нигде не было слышно громкого смеха. Обутые в сандалии ноги и маленькие подкованные копыта бесшумно скользили по сглаженной мостовой из лавы. Не было заметно ни суеты, ни толкотни, — все двигались с врожденной грацией, свойственной только мексиканцам.

Путники, выбравшись с рыночной площади, поехали по главной улице мимо открытых ворот домов, в которые видны были чарующие внутренние дворы домов и сады, прекрасные, как в сказке. Они выехали на площадь Антигуа с ее своеобразными каменными скамьями, свернули влево и поскакали по извивавшейся улице, обсаженной с двух сторон цветущими колючими кустами. Эта улица привела их на другой рынок, представлявший новую яркую картину кипу чей, по бесшумной туземной жизни.

Там стояли десятки мулов и ослов, нагруженных дровами; в особых загородках лежали целые кучи арбузов, ананасов, бананов, апельсинов, гранатов; в другой части рынка продавались какаовые бобы, кофейные зерна, индиго, перец и разные душистые пряные травы; все это лежало прямо на земле, в больших бурдюках и мешках.

XII. Благодарность Педро

Надо было проехать около полумили, чтобы пробиться через эту бьющую ключом жизнь и погрузиться в пустыню, тянущуюся за городской стеной.

Маленький отряд бодро и неутомимо продвигался вперед и сделал только краткую остановку на полуденный обед; уже к вечеру он подъехал к широкому ущелью, по которому быстро бежала небольшая река.

Прежде чем спуститься в это ущелье, Роберт остановился полюбоваться закатом солнца. Существует ли где-нибудь на свете страна, более чарующая, думал он, более прозрачные синие небеса или живописные горы, более роскошные или величественные виды, разнообразные пейзажи, мягкие и многотонные переливы удивительных окрасок?

Каждое мгновение приносило изменения в окраске земли и неба, открывало все новые и новые великолепные картины. По мере того как исчезало солнце и меркнул свет, горы превращались в выделявшиеся на широком горизонте огромные темные силуэты, и над ними, будто касаясь звезд, высился Попо.

В ущельи было уже совершенно темно, и вскоре путников окутала черная ночь. Вдруг совершенно неожиданно раздались громкие раскаты грома, и не успели они закутаться в свои плащи, как дождь полил потоками. Это было первое знакомство юношей с тропической грозой.

Пипо убеждал остальных продолжать путь, уверяя, что они скоро доберутся до хижины индейца, где найдут себе убежище. Путники наконец достигли этой хижины, но она была занята целым отрядом вооруженных людей. Старая, с седыми растрепанными волосами индиянка сидела на корточках перед камнем, на котором растирала кукурузные зерна для лепешек. Возле нее сидел, мастеря какую-то западню для птиц, ее сын, красивый и крепкий индеец; его жена возилась с тремя голыми ребятишками.

Молодой индеец оказался хозяином, все же остальные мужчины были горными братьями, искавшими у него в хижине защиты от бури и непогоды.

— Это отряд горных братьев, — шепнул Томсон своим спутникам. — Нехорошо, что мы встретились с ним здесь, в горах, но раз мы уже сюда попали, делать нечего. Нам придется остаться здесь до утра, а потом уйти незаметно и тихо.

Гостеприимный индеец принес путешественникам несколько тростниковых матов, и они вытянулись на них, а под головы положили на всякий случаи револьверы.

Горцы, казалось, совсем не думали о сне. Их песни становились все шумнее и задорнее, хохот все громче и возбужденнее. Затем вдруг послышались громкие восклицания, потом опять затянули песню, но ее почти все время заглушали несколько громких, очевидно, спорящих голосов.

Роберт и Ларри ничего не поняли, так как спорившие говорили поиспански, но Томсон, очевидно, смекнул, в чем дело, и шепнул друзьям, что спор может привести.

Не успел он это сказать, как вдруг раздались громкие крики, окончательно заглушившие веселые песни. Горцы умолкли и вскочили на ноги.

Юноши рассмотрели в полумраке хижины две фигуры, яростно боровшиеся, а затем внезапно упавшие прямо в тлеющий огонь костра. Сверкнула сталь, какой-то человек бросился в дверь, и вслед за ним раздались крики поиспански: "Держи, держи его!" За ним бросилось несколько человек, но вскоре они вернулись, не поймав беглеца.

Между тем человек, которого ранил бежавший, продолжал лежать на пепле погасшего костра и слабо стонал. Его товарищи до того растерялись, что молча стояли вокруг и смотрели на него.

Томсон, все время следивший за тем, что происходило между горцами, оказался теперь единственным человеком в хижине, не потерявшим голову. Он бросился вперед и вытащил раненого из костра.

— Воды, болваны вы эдакие! — проревел он.

Старая индианка принесла ему воды. Томсон отлил немного в свою походную кружку и поднес ее к губам раненого. Затем Томсон осмотрел его рану, обмыл ее и велел проснувшемуся Пипо подать седельный мешок и извлечь медицинские принадлежности. Томсон зашил порез в боку незнакомца, и тщательно забинтовал его. Движения его были грубы и резки и доказывали несомненную опытность.

Глаза горного брата все время внимательно следили за движениями старого рудокопа. Когда все было окончено, он спросил по-испански.

— А как ты думаешь — я буду жить?

— Ну, конечно. Ведь не умирать же оттого, что тебя слегка пырнул ножом твой же приятель…

— Это совсем не мой приятель, — сурово ответил горец, — это изменник. Он изменил горным братьям. Он захватил, когда мы пили, деньги нашего отряда и хотел было бежать с ними, но мы во-время заметили это… Жаль, что не удалось поймать его!

— Ну, ты особенно не горячись, — спокойно заметил ему Томсон. — А вот я тебе оставлю мазь, при помощи которой твоя рана скоро заживет, и тогда ты будешь думать о расправе с негодяем.

— А куда ты отправляешься со своими — спутниками? — вдруг спросил горец Томсона, по тут же, видимо, о чем-то вспомнив, добавил: — Впрочем, если не хочешь, не говори этого. Только скажу тебе: в горах много наших отрядов, и путешественникам с такою кладью, как у вас, небезопасно пробираться по глухим горным тропам. Но ты помог мне, может быть, даже спас мне жизнь, и я должен отблагодарить тебя. Я — Педро, предводитель главного отряда горных братьев. Вот тебе моя резная ружейная пуля. Все горцы знают ее, и никто не тронет вас в пути, если ты ее покажешь.

Педро был утомлен длинным разговором и, пожав руку Томсону, устало закрыл глаза.

Уже брезжил рассвет, и, когда Пипо подал мустангов, искатели сокровища Чико отправились в дальнейший путь, осыпаемые благодарностями и благословениями горных братьев.

— Теперь нам нечего бояться встречи с горными братьями, — заметил Томсон, когда они отъехали на достаточное расстояние от хижины индейца. — Весть о случившемся быстро разнесется в горах. У этих людей существует своя особая честность и свои законы. Я уверен, что эта пуля, на которой вырезаны какие-то непонятные знаки, окажется всесильной даже там, где золото и бриллианты не имели бы никакого действия. Принимая во внимание все, что может с нами случиться, я не продал бы вот этой простой свинцовой пули ни за один из старых испанских золотых рудников.

Взобравшись далеко за облака по отвратительной дороге, — худшей дороги путешественникам не приходилось видеть, — с трудом добрались они до каких-то странных ступеней, по которым они поднялись не менее чем на сотню футов. Эти ступени проложили в твердой скале ноги тысяч вьючных животных, проносивших здесь товары во времена древней Мексики. Там, где в давно минувшие дни ежедневно проходили сотни людей, теперь в течение многих месяцев ни один человеческий звук не прерывает молчания ущелья, верного убежища для преследуемого оленя и бурого горного льва.

Путники взобрались на ступени и достигли другой вершины, и там увидели, что им предстоит пересечь еще одну долину, лежавшую на много сотен футов ниже.

— Мне кажется, — заметил Ларри, что все эти мексиканские дороги нарочно лезут на самые высокие горные уступы и спускаются в самые глубокие ущелья, не обращая ни малейшего внимания на удобства людей, которым приходится проходить по ним!

— Я только что хотел сказать то же самое, — засмеялся Роберт.

Они поехали вниз по склону горы. Над их головами нависла угрюмая скалистая стена, а внизу, под ногами, раскрывалась глубокая пропасть. Пипо бесстрашно ехал на вьючной лошади, совершенно не думая об опасности, хотя одного неверного шага лошади было достаточно, чтобы сбросить его в пропасть с высоты тысячи футов.

Остальные же, хотя и сильно устали от нервного напряжения предыдущей бессонной ночи, все же шли пешком по узкой тропинке, подгоняя перед собою своих мустангов.

Эту ночь путешественники провели под открытым звездным небом. Местом их лагеря было дикое горное ущелье со скалами, почти отвесно поднимавшимися по обе ею стороны и сплошь покрытыми ползучими растениями.

Кое-где громадные, достигавшие пятидесяти футов высоты, кактусы поднимались ввысь и казались гигантскими пальцами, указывающими в небо.

Журчащий ручей быстро несся по скалистому ложу, и на берегу его Томсон выбрал для стоянки открытое, поросшее травою местечко под высоким мадроньо.

Томсон был прекрасным поваром, и его товарищи оказали должную честь его стряпне. Подкрепившись, все улеглись у лагерного костра, тепло завернувшись в одеяла и плащи; по сон их часто прерывался, и их беспокоили странные звуки ночи. Над их головами, в ветвях мадроньо угукала сова; на утесах глухо лаял горный волк, сбрасывая лапами через край ущелья валуны; нередко через поросль доносился топот каких-то крупных животных, — вероятно, это были олени, привлеченные мерцающим огнем лагерного костра.

Затем последовал короткий период жуткой тишины, и вдруг тишину эту прервал низкий басистый рев. Рев то повышался, то понижался и, наконец, обратился в резкий визг. Рев этот напугал юношей и заставил их схватиться за оружие. Они тщетно пытались рассмотреть что-либо среди непроницаемого мрака.

Странный звук вдруг перешел в тихий жалобный стон и замер среди горных вершин.

— Томсон, — проговорил прерывающимся голосом Ларри, — вставайте же! Если это животное придет сюда, нужно быть наготове…

Томсон перевернулся на другой бок, сбросил одеяло и плащ и разразился громким хохотом.

— Это?.. Вот это?.. Ах, Ларри, да ведь это только мартышка-ревун, поющая свою ночную серенаду!..

XIII. Поиски сокровища Чико

На третий день после полудня наши путники добрались до возвышенного плато, и Пипо сообщил, что они уже находятся недалеко от Чалпанчинго.

К закату солнца маленький отряд выехал на прелестную равнину, обильно орошенную каналами. Проехав по хорошо вымощенной дороге между изгородями из высоких розовых кустов и герани, он скоро очутился на улицах города.

Путники нашли себе приют в уютном маленьком домике с балконом, выходящим на площадь, всю заросшую чудесными благоухающими розами. Забраться в чистую постель после долгого путешествия казалось необычайно приятным, н, когда они легли спать, Ларри заметил, лениво позевывая, что он охотно остался бы здесь навсегда.

*

"В десяти милях… к западу… от Чилпанчинго…" — слова эти глубоко засели в памяти Роберта. Десять миль — всего тридцать километров отделяли их теперь от сокровища!

Ни юноши, ни Томсон ни о чем не сказали Пило. Он знал только об их желании добраться до места, лежащего у истоков небольшой горной речки в десяти милях к западу от Чилпанчинго. Да он и не ломал голову по этому поводу и, не задумываясь, поехал впереди остальных, как делал это всегда.

Отправившись в путь рано утром, путники скоро напали на хорошо протоптанную тропинку, которая шла по направлению к западу, и ехали по ней до полудня. Тут они вдруг очутились среди болотистых джунглей, и их тропа превратилась в след, проложенный стадом коров; сотни таких же следов прорезывали лес во всех направлениях. Вместо того, чтобы вернуться назад, пока еще это было возможно, они смело продвигались вперед, повременам прибегая к компасу и выбирая тропинки, ведущие на запад.

Втечение трех дней путники не видели никаких признаков человеческого жилья. Часто по поросли пробегали стада диких оленей, и многочисленные длиннохвостые попугаи носились вокруг них с хриплым, неприятным криком. Стояло сухое время года, но многочисленные лужи воды свидетельствовали о недавних дождях.

Без воды для питья, без дороги, по которой можно было бы проехать с уверенностью, и при полном незнании места, где они находятся, положение их к концу третьего дня стало довольно затруднительным. Когда тьма спустилась на землю, они выбрали место посуше, спутали лошадей, развели костер и приготовились провести ночь.

Мустанги выказывали такую же тревогу, как и их хозяева. Часы проходили, люди пытались успокоить лошадей и подбрасывали топливо в костре. Ночь тянулась медленно. Наконец с первыми проблесками зари путники снова пустились в путь по бесконечно тянувшемуся болоту. Теперь они решили ехать по более утоптанной скотом тропке, не обращая внимания на ее направление, а только желая поскорее добраться до человеческого жилья.

Приблизительно в полдень поиски их были вознаграждены. Пробившись через чащу поросли и тростника, они очутились на проторенной тропе, где в мягком иле можно было различить следы человеческих ног. Хотя эта тропа шла к северу, путники все же поехали по ней.

Вскоре показался небольшой сухой холмик, на котором стояла хижина из хвороста и тростника. Она была окружена надежной изгородью из стройных колючих кактусов, в котором был оставлен небольшой проход, служивший как бы воротами. Когда они приблизились к проходу, дюжина исхудалых собак громко известила об их прибытии, и из хижины появился индеец с ружьем в руках и грозно закричал:

— Стой!

Томсон рассказал ему, в чем дело, и индеец согласился за небольшое вознаграждение проводить путников к предгорью сиерры Мадре-дель-Сур.

Совсем уже к вечеру они добрались до быстрого потока, а затем втечение почти целой недели ехали по предгорьям сиерры, следуя то за одним, то за другим ручьем до его источника в горах. Нигде не было видно ничего похожего на карту Белого Колка.

Они уже почти потеряли всякую надежду найти нужную местность, когда однажды вечером, при новом изучении много раз уже рассмотренной карты, Роберту вдруг пришла на ум счастливая мысль. Главную загадку представляли для юношей страшиле линии, не имевшие ясного начала и конца. У одной из них стояла буква "Н", и они согласились на том, что она обозначает северную точку компаса — норд. Теперь Роберт вдруг изменил свое мнение.

— Даю слово, Ларри, что мы все поня-ли совершенно не так, как следует! — воскликнул он. — Мы слишком уж поторопились в своих заключениях. Эта буква "Н" может, конечно, обозначать север, как мы все время предполагали, но она может также обозначать и имя реки.

— А ведь и верно, — согласился Ларри. — Как вы об этом думаете, Томсон?

Томсон задумчиво покачал головой.

— Что ж, — сказал он, — может быть, это так и есть. Мы обыскали эту сторону Сиерры на расстоянии многих десятков миль. Делу, во всяком случае, не повредит, если мы осмотрим местность со стороны старика Тихого океана.

Догадка Роберта оказалась совершенно верной.

Спустившись с горной гряды и высчитав, что расстояние, отделяющее их от Чилпанчинго, составляет приблизительно пятнадцать миль, путники стали медленно пробираться к востоку. На второй день их поисков на склонах гор, спускающихся к Тихому океану, они открыли быструю маленькую речку, которая делала крутой поворот вокруг высокой горы с широкой ровной террасой на своей вершине.

Когда юноши объехали изгиб этой реки и посмотрели вверх по течению, они увидели прямо впереди себя другую гору, которая с того места, где они стояли, представляла, ясно обрисовывающийся человеческий профиль. Они некоторое время смотрели точно окаменевшие, на этот профиль, затем оба воскликнули:

— Наконец-то!

Хотя Роберт великолепно помнил карту, он все же вытащил ее из-за пояса и снова стал внимательно рассматривать.

— Мы должны тщательно исследовать это место, — сказал Ларри и пустил своего мустанга рысью. Роберт следовал за ним. Томсон ехал за ними более медленным шагом. Правда, он не отговаривал юношей от задуманного ими предприятия, но в глубине души он все время чувствовал, что был только один шанс из тысячи на то, что труды их будут не напрасны.

За горой с человеческим профилем виднелась третья гора, которая тоже вполне соответствовала контурам, набросанным на карте. Когда юноши увидели и эту последнюю гору, они почувствовали, что сокровище уже почти у них в руках. Ларри погнал своего мустанга вскачь, заставляя его перескакивать через кусты кактусов и шалфея и упавшие обломки скал.

Вскоре они переехали через ручеек, поднялись на песчаный холм и принуждены были остановиться перед пропастью, поросшей ползучими растениями, преградившие им дальнейший путь. Тут они принялись за свои исследования.

Прежде всего юноши тщательно осмотрели всю нижнюю часть ущелья, надеясь найти какую-нибудь пещеру, так как еще раньше решили, что странная, похожая на колонну башня, нарисованная на карте, изображает собою пещеру. Не найдя ничего внизу, у основания скалы, Роберт и Ларри стали подниматься по склонам ущелья. Не найдя и там ни малейших признаков щели или пещеры и потратив около двух часов на бесплодные поиски, они вернулись к Томсону и Пипо.

Пило, не разделяя волнения своих хозяев, спокойно дремал, а Томсон просидел все это время на одном месте, обдумывая положение.

— По моему мнению, — сказал старый рудокоп, — если сокровище это здесь, то оно зарыто. Если линии плана все проведены правильно и аккуратно, тогда здесь, именно здесь следует произвести раскопки. Вот эта линия кончается как раз тут, у скалы. Я рассмотрел все, что, помоему, имеет отношение к рисунку, и советую теперь начать копать.

Два дня рыли они необычайно прилежно, углубляя ров, намеченный Томсоном, и разрывая землю до твердой скалы, по они ничего не нашли. Совершенно измученные, они оставили свои инструменты и стали советоваться.

— Боюсь, что нас одурачили, — сказал Ларри, — или же мы копали на месте, похожем, как две капли воды, на обозначенное на этом бестолковой карте.

— Мы, конечно, прорыли достаточно, чтобы убедиться, что здесь нет никакого сокровища, — отвечал Томсон.

Роберт в это время лежал, растянувшись на спине и смотря вверх, на вздымающийся против них утес.

— Почему ты ничего не скажешь, Роберт? — окликнул его Ларри.

Вместо ответа Роберт встал, не говоряни слова, и, все еще глядя вверх, начал карабкаться по скале, хватаясь за вьющиеся растения.

— Куда это ты направляешься? — закричал Ларри, теряя терпение.

— Сюда! — откликнулся торжествующим голосом Роберт, исчезая с их глаз. — Полезайте сюда!

Объяснялось его поведение весьма просто. Лежа на спине и смотря на скалу, Роберт заметил темное пятно среди густых растении. Он продолжал с любопытством наблюдать это пятно и увидел, как оттуда сорвалась летучая мышь. Добравшись до пятна, он, оборвав разросшиеся вокруг кустарники, открыл небольшое, похожее на пещеру углубление.

Быстро зажгли свечи и направились в темный проход.

Пещера имела меньше тридцати футов глубины, слегка поднималась на расстояние первых нескольких футов, а затем круто понижалась. Внутри ее было множество летучих мышей. Предупреждающее шипенье заставило исследователей поскорее выйти на воздух.

Вооружившись толстыми палками, они вернулись обратно в пещеру и выгнали и убили до двух десятков змей. Когда пещера была очищена от опасных квартирантов, юноши получили возможность основательно осмотреть ее. Они убедились, что пещера образовалась в твердых горных породах. Ноги их стучали по камням, покрытым вековечною пылью и обломками камня. Ощупали каждый выступ и уголок — нигде ничего, абсолютно ничего!

Томсон наконец пошел обратно к выходу, с недовольным видом, отбрасывая ногою попадавшиеся на пути обломки скал.

— Отказываюсь больше искать! — сказал Роберт, отирая пот со лба. Полагаю, что кто-нибудь опередил нас. Это страшное огорчение для нас. Самое же худшее то, что мы вложили в дело не собственные наши деньги.

— О пролитом молоке плакать не стоит, — сказал Ларри. — Не забудь, что корова все-еще у нас. Идем, Белль! Самое лучшее, что мы можем сделать, это последовать примеру Томсона.

Томсон стоял на коленях у входа, держа в руке обломок камня. Когда юноши приблизились к нему, он попытался заговорить, но у него вырывались только отдельные бессвязные слова.

— Не унывайте и не волнуйтесь, Томсон, — сказал Роберт печально. — Мы почти прогорели, но это ничего не значит. До Пазо мы как-нибудь да доберемся.

— Мальчики! — вскричал вдруг Томсон хриплым голосом. — Мальчики! Мы нашли сокровище Чико! Вот оно… Это один из старых, затерянных испанцами золотых рудников ацтеков!

XIV. Налет горных братьев

Из своих книг "Завоевание Мексики" Прескота и других юноши знали, что во времена испанского владычества Мексика была богата золотом. Знали они также, что большинство источников, из которых добывался этот драгоценный металл, были потеряны для мира втечение многих столетий.

Весьма вероятно, некоторые из этих древних рудников были сохранены ацтеками и переданы ими их потомкам. Возможно, что Белый Волк оказал кому-нибудь услугу и получил в благодарность карту и охраняемую ею тайну.

Юноши чувствовали себя в безопасности от чужого вмешательства, так как в найденном ими руднике не было ни малейших признаков того, чтобы кто-нибудь работал здесь со времен старого испанского владычества. Состояние, в котором они нашли пещеру, указывало, что по крайней мере втечение столетия здесь не побывал ни один человек; таким образом разработка этого рудника не нарушала ничьих прав.

Радостные и бодрые, друзья энергично принялись за работу.

В соседнем овраге они вырубили несколько деревьев, распилили на доски, и из них Томсон смастерил грубый ящик для промывки золота. Это был крайне примитивный способ разработки золота, по он все же мог дать удовлетворительные результаты.

Теперь юноши больше чем когда-либо оценили предусмотрительность Гамильтона, убедившего их взять с собою Томсона. Хотя он был очень полезен им и во время дороги, они только теперь узнали его настоящую цепу. Что касается Пипо, то его оживленное мальчишеское лицо было полной гарантией честности, в которой никто ни на минуту и не усомнился. Хотя по своим годам он был уже совсем взрослый, в душе он был наивен и прост, как ребенок, его забавлял каждый пустяк, а все труды и лишения переносились им шутя. Его хорошо кормили, с ним обращались по-дружески. Это было для него так непривычно, — и чего же еще он мог пожелать? Если работа была тяжела и рабочие часы продолжительны, то ведь и остальные работали не меньше его. А ведь он был задолжавший пеон и раньше работал всегда больше, чем его хозяин. В первый раз в жизни он работал не как слуга, а как равный, и в первый раз чувствовал, что счастлив.

Работы продолжались, и все шло хорошо до одного воскресного дня, когда Роберт заявил о своем намерении написать Гамильтону. Томсон возразил на это, что нет возможности послать письма с места, где они находятся. Роберт настаивал на том, что Пипо может отвезти письмо в Акапулко.

— Подобный риск может навлечь на нас неприятности, — сердито ответил на это Томсон.

Но старый золотоискатель остался один при своем мнении, так как Ларри присоединился к товарищу, и они написали Гамильтону, рассказывая обо всех происшедших событиях.

После обеда Пипо верхом на сером мустанге Ларри отправился в Акапулко с поручением сдать письмо на почту и купить некоторые необходимые припасы.

При благоприятном исходе дела Пипо должен был вернуться на следующий день, и юноши легли спать без малейшей мысли об опасности. Однако в час ночи сон их был внезапно нарушен, и они, полусонные, очутились связанными по рукам и по ногам.

Не обращая ни малейшего внимания на их протесты, горные братья подняли их, словно это были только кули соломы, и вынесли из маленькой хижины, которую золотоискатели построили себе для ночного отдыха. Затем были подброшены дрова в костер, и при ярком свете костра начался пересмотр имущества.

Юноши с сжимающимся сердцем наблюдали, как горцы забирали их седельные мешки и съестные припасы.

Томсон энергично заговорил что-то поиспански, и наконец ему удалось привлечь внимание горных братьев. В возможно кратких словах он рассказал об их знакомстве с Педро и его людьми, уверяя, что Педро обещал им свое покровительство.

— Быть может, это и правда, — сказал Лопец, очевидно, предводитель отряда, с нетерпением, — но у вас нет никакого доказательства…

— Есть, — ответил Томсон. — Оно вон там, в моем плаще, во внутреннем кармане.

Лопец взял плащ Томсона и тщательно обыскал все его карманы: он осмотрел со всех сторон короткий кусок трута, затем показалась закопченная трубка, кисет с табаком, пара гвоздей, складной нож… Вынув все эти предметы, горец вывернул карманы плаща и презрительно встряхнул одежду.

Томсон побледнел.

— Пуля! — закричал он поиспански. — Ищите пулю! Она должна быть в кармане плаща…

— Довольно! — с раздражением прервал его Лопец. — Чем заплатят они нам за эту ложь? — обратился он к своим людям.

Положение трех американцев стало крайне опасным. Вопрос шел уже не о золоте, но о самой жизни. Приключение Роберта в Бачимбе было достаточно опасно, но по сравнению с серьезностью настоящего момента это была только игра.

— Во всем виноват этот проклятый Пипо! — бормотал Томсон. — Это он привел сюда всех этих горцев. Я ничуть не удивился бы, если бы все это оказалось подстроенным с самого начала. Может быть, и тот продавец лошадей участвует в этом заговоре, а Пипо был продан нам, чтобы лучше провести нас! Полагаю, что он теперь скачет там внизу по долине, ожидая, пока они не покончат с нами.

— Перестаньте! — сказал Ларри. — Давайте лучше придумаем какой-нибудь способ спастись отсюда. Не можете ли вы лучше посоветовать что-нибудь, Томсон?

Настало довольно продолжительное молчание. Томсон и Ларри тщетно придумывали, как бы им выйти из этого отчаянного положения; мысли же Роберта, как это ни странно, улетели за тысячи миль от этого места; он вспоминал о Плейнфильде и жалел в душе, что променял спокойную жизнь захолустья на эти опасные приключения.

Горцы делили добычу. Прошло немного времени, когда возбужденные крики показали, что они нашли золото. Затем последовал оживленный шопот, горцы о чем-то совещались и спорили.

Немного спустя Лопец подошел к месту, где лежали Томсон и юноши, и сказал, свирепо глядя на них:

— Так! Это золото! Может быть, мы и не убьем вас — не убьем пока. Из вас, я думаю, вышли бы прекрасные пеоны, какими были когда-то и мы, правда? Вы, верно, охотнее согласились бы разрабатывать золото, чем умереть? Не так ли, мои "гринго"?

Мальчики знали достаточно по-испански, чтобы попять значение его слов, но они предоставили отвечать Томсону.

— Я об этом подумаю, — сказал Томсон медленно. — Мне было бы легче думать, если бы я мог покурить. Будьте добры, хоть в этом, Лопец, набейте мою трубку.

Лопец ухмыльнулся, показав свои белые зубы.

— Вам очень хочется покурить, да? — сказал он. — Что же, это нетрудно сделать!

Он взял в руки кисет и медленно принялся открывать его.

Вдруг он случайно выронил кисет из рук, и все содержимое высыпалось на землю. Ловец нагнулся, чтобы подобрать его, по неожиданно забормотал какие-то непонятные слова, поднял с пола какой-то предмет и поднес свою находку к огню; наблюдавшие за ним пленники увидели свое спасение — резную ружейную пулю, которую Педро дал Томсону.

Лопец колебался минуту, затем повернулся к Томсону и сказал:

— С вами дурно обошлись, "гринго", но я вас вознагражу за это. Освободите их! — обратился он к своим товарищам.

Когда веревки были сняты, Томсон закурил трубку и сильно затянулся душистым дымом с очевидным наслаждением, прежде чем заговорить с кем-либо. Затем он обратился к Лопецу:

— Я за это благодарю не столько вас, сколько нашего друга Педро. Могу я попросить у вас мою пулю?

Лопец тотчас же передал Томсону ружейную пулю со словами:

— Не только эта пуля, вам будет возвращено все. Несмотря на все то дурное, что про нас говорят, у нас, повстанцев, живущих в горах, есть честь. Ни один горный брат не будет неверен своим друзьям. Тот, у кого есть знак вроде вашего, может спокойно путешествовать где ему угодно. Вы друг моего доброго друга. Если настанет такой случай, когда вам понадобится помощь от горцев Гуэрреро, вам стоит только потребовать, — она будет вам оказана. Могу я сказать больше этого?

Один вопрос долго вертелся на языке Роберта; он не был в силах дольше сдержаться.

— Синьор, — спросил он, — наш спутник Пипо… не он ли сказал вам, где нас можно найти?

Горец сурово усмехнулся.

— Нет, ваш Пипо ничего не сказал, — он честный и храбрый малый.

— А вы знаете что-нибудь о нем?

— Пойдемте со мною, — сказал Лопец, — вы увидите.

Роберт последовал за Лопецом, быстро зашагавшим вперед.

— Не пойти ли и мне? — спросил Ларри.

— Нет! — закричал ему Роберт поанглийски. — Если Лопецу после всего, что произошло, мы выкажем недоверие, он может обидеться.

Лопец повел юношу вниз по реке, и вскоре они очутились у небольшой рощицы, по которой горец и стал пробираться. Следуя за Лопецом, Роберт увидел мустанга Ларри, привязанного к одному из деревьев, Пипо же нигде не было видно.

Лопец остановился с видимым недоумением, когда вдруг с нависших над его головой ветвей на него упало тяжелое тело и сбило его с ног. Клинок ножа сверкнул в сером рассвете, и Роберт отчаянно ухватился за поднятую руку, остановив ее, когда она готова была опуститься на Лопеца.

— Оставь его, мы друзья! — закричал Роберт, а Лопец, напрягши все свои силы, сбросил с себя разъяренного Пипо.

— За что ты хотел убить его? — спросил Роберт, вырывая нож из рук Пипо.

— За, те удары плетью, которые он нанес мне, — ответил Пипо.

Роберт обратился к Лопецу.

— За что вы избили нашего бедного Пипо?

Лопец пожал плечами.

— Он не захотел сказать, где вы находитесь.

— Так как же вы нашли нас?

— У мустангов есть ноги, они оставляют следы. Кроме того, у вас был разложен костер. А теперь пусть Пипо скажет, как он освободился.

— Освободился, откуда?

— От дерева, к которому я сам привязал его.

— У волков имеются зубы, — злобно ответил Пипо.

— Но нож? У тебя его не было, когда я обыскивал тебя.

— Я с самого начала увидел, что он бесполезен, и его отбросил в сторону.

— Но, когда ты освободился, — спросил Роберт, — чего ты ждал на дереве?

Пипо поднял обрывок ремня.

— Смотрите! — сказал он. — Мне пришлось перегрызть его. Только что справился я с ним и вдруг услышал, что кто-то сюда идет.

XV. Под страхом осады

Горцы ушли около полудня, с уверениями в дружбе, однако золотоискатели теперь стали гораздо осторожнее.

Пипо был снова отправлен с письмом к Гамильтону. К письму было добавлено краткое описание всего, что произошло при первой попытке отправить его на почту. На этот раз Пипо вернулся вовремя и привез с собою необходимые для них припасы. Работы продолжались, точно ничего не произошло, но дело двигалось не так быстро, как раньше, так как Томсон настоял, чтобы всегда один из них оставался на страже.

В конце тоннеля они воздвигли стену из камней таким образом, чтобы она на первый взгляд имела вид естественной стены. За этой стеной они устроили себе жилище и спрятали в нем все ценное, оставив в хижине только достаточное количество вещей, для того чтобы случайные посетители могли подумать, что они живут именно в ней.

Ночью кто-нибудь всегда оставался на страже. Ни днем, ни ночью никто из членов маленького отряда не оставался безоружным. Они стали бояться, что теперь разнесется слух о новом золотом прииске и найдутся желающие воспользоваться их состоянием.

Однажды Пипо послали в ближайшее индейское селение купить запас мешков из свиной кожи. Мешки эти наполнили водой и вместе с порядочным количеством других припасов спрятали в глубине тоннеля. После этого все вздохнули свободнее: в случае нападения они могли бы выдержать очень долгую осаду, так как всего только один человек, стоявший у входа в тоннель, мог защищать его против двадцати.

Между тем шахта с каждым днем углублялась все дальше в землю, и становилось все труднее и труднее разрабатывать руду. Томсон посоветовал проложить второй тоннель приблизительно на уровне реки, и ход сделать так, чтобы, следуя за золотой жилой, он перерезал их первоначальную шахту.

Они тщательно изучили направление жилы, и тогда новый тоннель был начат. Скала, через которую им пришлось прокладывать себе путь, легко поддавалась взрывам, и работы шли так успешно, что через две недели тоннель уже был доведен до того места, в котором он должен был бы перерезать шахту. Однако вычисления оказались не совсем правильными. Производя необходимые измерения, золотоискатели установили, что уклонились на несколько футов в сторону. Руда этого нового тоннеля содержала очень мало золота, и все пожалели, что прервали свою работу в шахте.

В это именно время произошло событие, заставившее их поторопиться с работами.

Было около двух часов утра, и Пипо, бывший ла часах у входа, уже радовался, что скоро настанет пора разбудить Ларри, которому предстояло сменить его. Он сидел на земле, скрестив ноги, опираясь спиною о стену тоннеля, и на коленях у него лежала винтовка Ларри, как вдруг его чуткий слух уловил звук сломавшейся сухой ветки.

В одно мгновение Пипо весь обратился в напряженное внимание. Бесшумно прокравшись к краю утеса, он заглянул во мрак. Кто-то медленно двигался по песчаному возвышению. Он не производил ни малейшего шума и в этом мраке казался только черной тенью, то появлявшейся, то исчезавшей по мере продвижения по неровной земле.

Глаза менее зоркие, чем глаза юноши-индейца, и не различили бы этой неясной фигуры, а если бы на страже стоял кто-нибудь другой и все-таки заметил бы эту движущуюся тень, он, вероятно, закричал бы, и она исчезла бы. Но Пипо так не поступил. Он думал только о том, как бы не дать уйти этому неизвестному посетителю. Он подождал, пока человек поднялся на небольшой холмик, затем осторожно покатил валуи вниз по скале.

При этом легком звуке тень остановилась на вершине холмика. Пипо не стал долго раздумывать. Он поднял винтовку, прицелился и спустил курок. Глухой крик возвестил, что пуля достигла своей цели, но не нанесла смертельной раны, так как тень тотчас же исчезла.

Разбуженные выстрелом, трое американцев соскочили со своих нар с оружием в руках. Пипо топотом в нескольких словах объяснил им, что случилось. Они подождали несколько минут, напрягая глаза и уши, в попытках узнать, нет ли поблизости еще кого-либо. Но в темном ущельи по было слышно ни одного звука, кроме фырканья мустангов.

Все еще продолжая внимательно наблюдать, золотоискатели обсуждали в полголоса, что нм лучше предпринять. Роберт стоял за то, чтобы бросить рудник и попытаться выбраться из этой страны с уже добытым ими золотом, прежде чем произойдет новое нападение. Он считал это с единственным благоразумным окончанием их приключений.

Но Томас не находил это ни разумным, ни выгодным.

— Еще немного работы, — говорил он, — и мы сможем раскрыть всю эту жилу. Я полагаю, что никто ла нас не нападет серьезно, пока мы будем продолжать добывать золото. Это так понятно — ведь это совсем не в выгодах нападающих. Но еще несколько дней, — и дело будет окончено. И тогда мы можем со спокойной совестью подумать, о возвращении домой.

К доводам Томсона присоединил свой голос и Пипо, и они одержали верх.

Маленький отряд удвоил свои предосторожности и работал, как самые прилежные бобры во время весеннего ремонта своих жилищ.

Опасаясь, что им предстоит осада, юноши снова отправили Пипо через горный проход за добавочным запасом провизии и за снарядами. В сумерки они увидели его возвращающимся верхом по ущелью, но он был не один, с ним ехал какой-то незнакомец, в котором, когда он подъехал ближе, они узнали своего друга и компаньона Гамильтона.

— Я совсем было уж отказался от надежды найти вас, — сообщил он после первых приветствий. — Я склонялся здесь в окрестностях уже с неделю с проводником из Чилпанчинго, но мы никак не могли отыскать вас. Я уже решил вернуться домой, когда совершенно случайно наткнулся на вашего индейца. Я был в одной лавке, когда туда вошел Пипо, и мне сказали, что он служит у вас. Трудненько мне было убедить его, что я действительно ваш друг. Он не хотел даже сознаться, что знает вас, пока мне не пришло в голову показать ему ваше письмо. Он узнал это письмо и только тогда согласился проводить меня к вам. Не могу понять, как это вы нашли это место и каким образом вы устроились, что туземцы о вас так мало знают.

— В этом-то наша главная беда, — сказал Ларри, — что очень уж они много о нас знают! Вы в этом скоро и сами убедитесь!

— Как? — сказал с удивлением Гамильтон. — Не позже как третьего дня я встретился с отрядом горцев, наткнулся я на них в горах в каких-нибудь четырех милях отсюда. Они, повидимому, ничего о вас не знают.

— Все это легко объясняется, — сказал Роберт, и подробно рассказал обо всем, что с ними случилось.

Гамильтон выслушал его рассказ с большим вниманием, вполне разделил мнение Томсона и сказал, что приехал сюда с намерением помочь им поскорее окончить работы.

— А теперь я могу в свою очередь вам сообщить новости, которые, думаю, вас очень заинтересуют, — сказал Гамильтон. — Ваше письмо было получено всего через несколько дней после того, как я вернулся из своего отпуска. Как вы думаете, где я провел его? В Конейосе. Мой интерес к нашей безвестной компаньонке Чите, дочери Белого Волка, заставил меня наконец разыскать ее. И счастье, что я это сделал, иначе нам было бы так же трудно отыскать ее, как вам отыскать рудник. Старый Грегор, дядя Чико, приветствовал нас очень радушно, — я ездил туда со своей женой и дочерью. Но он сразу нахмурился, когда я попросил показать мне его внучку. Только после того как я рассказал ему всю историю и объяснил, почему мы хотим познакомиться с нею, Грегор согласился исполнить мою просьбу. Он, по-видимому, был потрясен вестью о смерти племянника. По его словам, Чико всегда был хорошим человеком. Грегор очень любил его. Он старался всячески оправдать его образ жизни и убеждал нас, что Чита — совсем наивная и не знающая ничего дурного девочка. Я совсем и не нуждался в подобных уверениях, — одного взгляда на нее достаточно, чтобы убедиться, что это добрый, неиспорченный ребенок… Грегор, казавшийся совершенно здоровым во время нашего вечернего посещения, скоропостижно умер на следующее утро, — вероятно, от разрыва сердца. Мы ничего не говорили девочке о своих намерениях до" конца похорон, и только после, когда она успокоилась, как можно осторожнее рассказали ей об отце. Мы, конечно, не передали ей всех фактов относительно Чико, — она, может, никогда об этом и не узнает, — но мы рассказали ей о завещании отца, переданном через Роберта.

Чита, оставшись после смерти деда круглой сиротой, охотно согласилась на наше предложение уехать с памп, и теперь она живет в моей семье. Они с Люси очень подружились и все время проводят месте. Обе девочки, так же, как и моя жена, шлют вам привет, и надеюсь, что теперь уже не за горами то время, когда мы все будем с ними в Пазо.

XVI. Маленький "бездельник" Пипо

Работы золотоискателей подвигались к концу. Однажды во время послеобеденного отдыха Роберт сказал, что у него явился отличный план относительно безопасного ухода из гор.

— Вы помните, — начал он, — мы высчитывали, что новый тоннель проведен не совсем правильно. Нам не удалось соединить его с главной шахтой всего из-за каких-нибудь двух-трех метров. Если за нами продолжают следить, то им и в голову не придет наблюдать за другим тоннелем, находящимся довольно далеко, за поворотом скалы, и совсем незаметным. Кроме того, воры не допустят мысли, что мы такие дураки, что уйдем из рудника без своих лошадей. Так вот, если бы мы могли проложить себе путь в этот тоннель, стреляя время от времени из другого, чтобы они не поняли, что мы затеваем, нам, наверно, удалось бы уйти незамеченными.

— Отличная мысль, если только нам удастся соединить эти два тоннеля, — сказал Гамильтон. — Вопрос только в том, как мы сможем определить то именно место в шахте, с которого следует начать работы?

— Но во всяком случае мы попытаемся, — сказал Томсон.

Они выбрали место, показавшееся нм наиболее подходящим, и начали тщательно простукивать стену во всех направлениях. Через короткое время они услышали легкое изменение звука и вскоре убедились, что новый тоннель лежит где-то впереди.

Выход из шахты закрыли, чтобы уменьшить риск быть услышанным. Затем усердно принялись за дело. Воздух в шахте был спертый, но осажденные примирились со всем этим, работая кирками до тех пор, пока сталь не отказывалась итти дальше.

Больше всего нам следует опасаться грохота от взрыва, — заметил Роберт. — Ни в каком случае он не должен быть кем-нибудь услышан.

— Это легко сделать, — успокоил его Гамильтон. — С того времени как шнур будет подожжен и пока не пройдет шум от взрыва, мы должны поддерживать ружейную пальбу.

Ни разу еще Томсон не закладывал патрон так тщательно, как сделал это теперь. Дрожа от волнения, все ожидали результата, стреляя вверх по ущелью, как посоветовал Гамильтон. Ожидание казалось бесконечным Наконец раздался оглушительный грохот, и произошло такое сильное сотрясение, что Ларри был отброшен в сторону.

— Соединение есть? — спросил тревожно Роберт.

— Полагаю, что да, судя по сотрясению, которое я почувствовал, — ответил Ларри.

Томсон появился со светом, и все стали осматривать результаты взрыва. Несколько тонн камней были сорваны с места, и стена, лежавшая позади сферы взрыва, казалось, треснула. Ларри взял лом и начал выстукивать стену и отламывать освободившиеся куски скалы. Вдруг он воскликнул:

— Вот он, наш тоннель!

Ларри не ошибся. Им оставалось только пробить тонкую стену скалы. Работая со вновь пробудившейся надеждой, золотоискатели вскоре проделали отверстие в новый тоннель и имели теперь запасный ход.

Оставив Роберта сторожить новый вход и поставив у второго хода Пипо и Ларри, Гамильтон с Томсоном принялись делить добытое золото поровну на пять частей. Эти части они завернули в свиную кожу, разрезав пустые бурдюки от воды.

Нагруженные этими мешками, все незаметно выбрались через новый тоннель.

Над головою ярко сверкали звезды, и Южный Крест переливался во всей своей красе… Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и самый слабый звук ясно раздавался в ночном воздухе. Малейший шум, треск ветки под ногами, откатившийся камешек, падение самого легкого предмета — могли бы быть услышаны, если кто-либо подстерегал их. Прекрасно зная это, путники, несмотря на тяжелые ноши и желание как можно скорее выбраться из ущелья, шли очень осторожно. Юношам показалось, что прошли целые часы, прежде чем они достигли желанного изгиба реки.

До Акапулко было еще пятнадцать миль тяжелого пути, но эти пятнадцать миль было все же легче пройти, чем десять миль горных троп, отделявших их от Чилпанчинго. Кроме того, если они достигнут благополучно до Акапулко, им могла бы представиться возможность отправиться на пароходе в какой-нибудь калифорнийский порт. Этого соображения было вполне достаточно, чтобы определить выбор золотоискателей, и они направились в Акапулко.

До рассвета они прошли более третьей части всего пути и настолько измучились, что итти дальше оказалось совершенно невозможным. Пипо, однако, убеждал их продолжать путь.

— Всего только одну милю, — уговаривал он, — так будет гораздо лучше…

Все стали расспрашивать его, почему он так в этом уверен, по Пипо умел порою быть упрямым. Он не пожелал сказать ничего кроме фразы: "Так будет лучше".

— Послушаемся Пипо, — решил Гамильтон. — Он хорошо знает здешнюю страну, и на него можно вполне положиться. Он говорит, что нам следует пройти еще одну милю, и я вполне доверяю ему.

Измученные путники поплелись дальше, и им порою казалось, что ноши их весят целые тонны. Эта последняя миля через джунгли тянулась бесконечно. Наконец они вышли на берег быстрой реки.

— Подождите меня здесь, — сказал Пипо, сбрасывая свой груз, и пустился бежать по берегу реки с такой стремительностью, точно он нисколько не устал. Остальные наблюдали за ним, устало опустившись на ствол упавшего дерева.

Пипо пробыл в отсутствии долгое время, и его путники уже начали беспокоиться, когда Ларри громко вскрикнул. Посредине реки, вниз по течению, возвращался Пипо, и — о радость! — он плыл в лодке настолько просторной, что в ней могли поместиться они все вместе со своим грузом.

— Я вам ничего не сказал, так как не был уверен, что это мне удастся, — сообщил Пипо, выводя на берег. — Но ведь так будет гораздо лучше, не правда ли? Если кто-нибудь догоняет нас, то он все равно не найдет никаких следов.

— Но как ты добыл эту лодку, Пипо?

— При помощи небольшого золотого самородка из моего мешка, который я дач пастуху, владельцу этой лодки.

Все уложили свой багаж в лодку, а затем растянулись во всю длину на дне ее, предоставив управление лодкой неутомимому Пипо. Вскоре джунгли остались позади, и по берегам реки появились стройные кокосовые пальмы. Здесь Пипо подплыл к берегу и, набрав полузрелых кокосовых орехов, расколол их и роздал своим спутникам. Жара была почти невыносимой, так как солнце уже стояло высоко на небе, но сладковатое молоко орехов было холодное, точно его принесли прямо со льда. Невозможно было бы придумать ничего более освежающего и приятного.

Немного дальше лодка поплыла по быстрине, и вскоре затем течение понесло пут-ников мимо кофейных и тростниковых плантаций.

Они поочереди спали весь день — все, кроме неутомимого Пипо, остававшегося у рулевого весла и не позволявшего никому сменить его.

К наступлению ночи Пипо причалил лодку к берегу, разбудил спавших и сказал, указывая на хорошо вымощенную дорогу:

— Две мили до Акапулко.

Прекрасно отдохнув, путники снова надели свои мешки и с легким и радостным сердцем пустились в уже недалекий путь. В девять часов вечера они уже были в Акапулко, нашли себе помещение в гостинице и наслаждались давно забытым ужином. Затем все растянулись на удобных мягких постелях, и Томсон пробормотал уже сонным Голосом:

— Спасибо этому маленькому бездельнику Пипо! Без него мы пропали бы.

XVII. Письмо, полученное через год

Тотчас же по посадке на пароход Роберт написал следующее письмо:

"Дорогая Эльза!

Я был так поражен, вспомнив, что сегодня ровно год, как я уехал из Плейнфильда. Кроме того, я вспомнил, что обещал посылать тебе время от времени весточки о себе.

Я сильно замедлил выполнить это обещание, но это не от меня зависело. Часто вспоминал я о Плейнфильде, но жизнь моя со времени отъезда из него была так полна работой, приключениями и опасностями, что я и не заметил, как пролетело время.

Мексика именно такое место на земле, откуда ты меньше всего могла рассчитывать получить весточку.

Получив это письмо, ты придешь в недоумение, каким образом я сюда попал.

Ты, конечно, помнишь Ларри, который был со мною в Плейнфильде как раз перед тем, как я уехал в Мексику. Скажу тебе сразу всю правду: мы с Ларри, которые еле могли существовать на свое жалкое жалованье, возвращаемся домой уже далеко не такими бедными, как были, и все это благодаря подарку и покровительству так называемых горных братьев, которых многие здесь ненавидят. Я совсем иного мнения о них, но об этом я расскажу уже при свидании.

С нами едут еще три добрых друга. Некий Гамильтон — железнодорожный служащий, наш верный друг и компаньон в руднике. Очаровательный ворчун, старый рудокоп Томсон, который ни в горе, ни в опасности не покидал нас и теперь отравляется с нами служить на железной дороге. Третий наш друг — индеец Пипо. Я знаю, что Пипо страшно понравился бы тебе. Сильный, преданный, честный, добродушный и всегда веселый — вот каков наш Пипо. Это молодой пеон, индеец-ацтек, которого мы выкупили из рабства в городе Иаутенек. Мы все такого хорошего о нем мнения, что везем его с собою домой и решили дать ему образование.

Привет твоему отцу и матери и поцелуй каждому из малышей.

"Колима", пароход берегового плавания, на котором мы возвращаемся домой, останавливается во всех значительных портах. Следующей пашей стоянкой будет Гуаймас, и так как там имеется и конечная станция железной дороги, я надеюсь иметь возможность отправить оттуда это письмо.

Твой старый друг Роберт Бельвиль".

Прошло очень долгое время, прежде чем Эльза получила письмо Роберта, но виновно в этом было не западно-американское почтовое сообщение.

Это произошло около года спустя после того, как писалось письмо, во время отпуска Роберта, который он проводил в Плейпфильде. Вся семья Смита рассматривала костюм горного брата, подаренный Роберту одним из его друзей, сомбреро, резобы, картины, сделанные из перьев птиц, глиняную посуду ацтеков, мексиканские кружева и вышивки, небольшие филигранные серебряные вещицы и другие интересные безделушки.

При осмотре этих редкостей Эльза и получила письмо Роберта, так как, показывая собравшимся свой старый пояс для храпения денег, он наткнулся на это письмо в одном из карманов, где оно, тщательно сложенное, лежало вместе с картой Белого Волка.

— А Чита? — спросила Эльза, когда Роберт окончил рассказ о своих приключениях.

— Гамильтон взял ее к себе, и она учится вместе с его дочерью. Ларри продвинулся по службе быстрее меня. Тогда как я все еще помощник экспедитора, он получил телеграфную контору в Эль-Пазо, или Джуареце, как его теперь называют. Томсон решил навсегда оставить рудники и заведует артелью железнодорожных рабочих, и у него живет наш милый Пипо, которого он посылает в школу в Эль-Пазо и которого он усыновил. В общем все паши приключения кончились хорошо для всех нас.

— И все это произошло оттого, что ты пустил в ход подземный провод! — сказала, лукаво улыбаясь, Эльза.

А также, — добавил Роберт, — также, полагаю, потому, что в лице Ларри я нашел верного и падежного друга, который избавил меня от многих ошибок в жизни. А также и потому, что я познакомился с горными братьями не только со слов дона Луи Терразас, — помнишь, Эльза, я тебе говорил о нем?…

Примечания

1

Северо-американский штат.

2

Шериф — администратор и судья.

3

Кайот — степной волк.

Content

Тобер Рольф Среди горных братьев Мексики

I. Преступление Роберта Бельвиля

II. Ларри Фиск Рыжий

III. К заветной цели

IV. Первые встречи и знакомства

V. Гнездо мексиканского эксплоататора

VI. На телеграфном столбе

VII. Стычка с горными братьями

VIII. Карта Белого Волка

IX. "Четыре головы лучше одной…"

X. Покупка слуги и лошадей

XI. Древний город Куернавака

XII. Благодарность Педро

XIII. Поиски сокровища Чико

XIV. Налет горных братьев

XV. Под страхом осады

XVI. Маленький "бездельник" Пипо

XVII. Письмо, полученное через год

Примечания