Вера Алентова

Все не случайно

© Алентова В.В., 2022

© Киноконцерн «Мосфильм», кадры из фильмов

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 202

* * *

5 июля 2021 года умер Володя, закатилось мое солнышко.

Книга написана за год до…

Пролог

Сейчас 2019 год, июнь, мне – семьдесят семь. В сорок пять я уже получала предложение написать книгу – была в те годы на пике популярности, «Москва слезам не верит» с триумфом прошла в кинотеатрах нашей огромной страны, картина уже получила множество наград, «Оскара» в том числе. Вышел на экраны и фильм «Время желаний» Юлия Райзмана, где я сыграла главную роль, – и снова награды и внимание публики… Но предложение написать книгу застало меня врасплох. Книга?.. О себе?..

Конечно, я видела в магазинах и киосках немалое количество актерских биографий, напечатанных в журнальном формате, мягкой обложке и часто на плохой бумаге. Но мне казалось, это какое-то странное поветрие, дань мимолетной моде. О времени и о себе пишут солидные люди или биографы – о тех, кто оставил яркий след в истории. А я?.. Что я? Я еще ничего особенного не сделала, я еще только озираюсь, осознаю, начинаю… Конечно, Пушкин в тридцать семь уже покинул этот мир, а роскошная Грета Гарбо в тридцать шесть перестала появляться на публике и больше никогда не снималась. Но я-то в свои тридцать семь только начала завоевывать киноэкраны!

Предложение написать книгу поступило, когда у меня уже был большой опыт работы на сцене, много сыгранных главных ролей. Я – актриса, и в первую очередь актриса театральная. А писательство… Писательство казалось мне чем-то противоположным актерству, иным способом осмысления жизни. Единственный мой тогдашний литературный опыт – многочисленные правки в интервью, которые присылались на утверждение. За годы шествия моих героинь по киноэкранам интерес к актрисе, их сыгравшей, не утихал, интервью брали часто, и я вносила правки, чтобы сохранялась моя интонация. Но интервью – это живой, сиюминутный разговор, книга же – нечто фундаментальное. Нет, я абсолютно не готова, решила я тогда. И понимаю теперь, решила правильно.

В 2019 году умер Сергей Юрский. Среди многих прекрасных слов о нем в прессе и соцсетях мне попалось его стихотворение, написанное в 1979-м. Боже мой! Как это похоже на меня! Юрскому было тогда сорок четыре года, и в его жизни уже случилось так много важнейших событий… Но он их не заметил! Или не придал им должного значения?

Стихотворение меня ошеломило, даже ранило.

Все начнется потом, когда кончится это

бесконечное, трудное, жаркое лето.

Мы надеемся, ждем, мы мечтаем о том,

чтоб скорее пришло то, что будет потом.

Нет, пока настоящее не начиналось.

Может, в детстве, ну в юности самую малость

Может, были минуты, ну, дни, ну, недели…

Настоящее будет потом, а на деле

На неделю, на месяц и на год вперед

столько необходимо-ненужных забот,

столько мелкой работы, которая тоже

никому не нужна, нам она не дороже,

чем сиденье за скучным и чуждым столом,

чем мельканье чужих городов под крылом.

Не по мерке пространство и время кроя,

самолет нас уносит в чужие края.

А когда мы вернемся домой, неужели

не заметим, что близкие все почужели?

Я и сам почужел.

Мне ведь даже неважно,

что шагаю в костюме неважно отглаженном,

что ботинки не чищены, смято лицо,

Что на встречных, на женщин, гляжу с холодцом!

Это не земляки, а прохожие люди,

это все к настоящему только прелюдия.

Настоящее будет потом. Вот пройдет

этот суетный, мелочный, маятный год,

и мы выйдем на волю из мучавшей клети.

Вот окончится только тысячелетье…

Ну, потерпим, потрудимся, близко уже

В нашей несуществующей сонной душе

все уснувшее всхлипнет и с криком проснется!!

…Вот окончится жизнь – и тогда уж начнется…

Как похоже на мое ожидание главного в жизни и совершеннейшее небрежение к происходящему в сию минуту! Небрежение к событиям важным! Неповторимым! Значительным, изменившим жизнь! Конечно, в каждом случае найдется масса объективных причин этого небрежения, но главным образом так происходило именно потому, что казалось, все начнется потом!

Что же теперь, мое «потом» наступило?

Когда пару лет назад снова последовало предложение написать книгу, я вяло подумала, что, пожалуй, стоит. Возник вариант работы с соавтором (не секрет, что многие мемуары людей известных – надиктованный рассказ, который обработал редактор). Но я понимала, что работать с соавтором не решусь – чужая интонация не всегда точна. Да и диктовать свой текст тоже казалось идеей странной. Словом, размышляла я еще пару лет.

Но когда прочла стихотворение Юрского, я то и дело стала к нему мысленно возвращаться и однажды поняла окончательно – время пришло. Я готова вспомнить прошедшее и, главное, осмыслить и оценить его по достоинству.

Решила писать сама. Допускаю, что с запозданием. Скажем, в пятьдесят лет и память еще не играет с нами в прятки, и воспоминания, наверное, ярче, и мысль легкокрыла. А с другой стороны, когда 80-летнего Сомерсета Моэма спросили, совершал ли он серьезные ошибки в жизни, последовал ответ: да, одну, когда в шестьдесят написал книгу «Подводя итоги». И хотя он – великий писатель, а я – актриса, пытающаяся преуспеть на чужом поприще, слова этого мощного, остроумного старика рассмешили и придали сил.

С того времени, когда мне впервые предложили написать воспоминания, утекло много воды. Стала другой страна, издается много разных книг, но главное, теперь любой может напечатать свою и, что удивительно, находятся читатели даже для совершенной чепухи! И это тоже вдохновляет, снимает ответственность, развязывает руки.

Еще одно важное открытие убедило сесть за книгу: оказалось, что выражение «врет, как очевидец» на сто процентов верно!

Однажды мы с мужем вспоминали какое-то событие нашей жизни и выяснилось, что мы его помним до такой степени по-разному, что второму участнику и узнать-то его практически невозможно. Более того: когда к нам присоединилось молодое поколение в лице нашей дочери и мы стали вспоминать события, участниками которых были все трое, дело дошло до шумных споров. В наших воспоминаниях не обнаружилось практически ничего общего.

Да как же так? Почему?

Я это поняла, но не сразу, позже.

Проблема вовсе не в том, что каждый приукрашивал факты в свою пользу или преувеличивал собственную роль в этих историях: проблема – в личностном восприятии. А личности мы настолько разные, что оказалось, и вспоминаем, и оцениваем факты по-разному. Я вдруг поняла, что «очевидец» не врет, что голых фактов в воспоминаниях не бывает, – они наполнены воздухом времени, окрашены возрастом, настроением, сиюминутным течением мысли и даже запахом. Так что, смирившись с многолетним заблуждением, что семья – это нечто единое в воспоминаниях, и заранее согласившись, что и сама могу быть неточной, легко берусь за эти записки о времени, в котором родилась, жила и пока еще живу.

Детство

Мой Север

Я родилась на Русском Севере и прожила там пять с небольшим лет. Потом еще четырнадцать вместе с мамой колесила по стране, жила в разных городах нашего огромного Советского Союза: на Украине, в Узбекистане, в средней полосе России. Наконец, я остановилась в столице и задержалась в ней надолго. В Москве прошла вся моя сознательная жизнь, появились на свет моя дочь и внуки, но Север никогда не покидал меня: он притаился и неизменно присутствовал в моей жизни, пусть и странным образом. Он отзывался в сердце, когда приходилось слышать: «Архангельск», «Вычегда», «Котлас», «Северная Двина», «Вологда», «Великий Устюг», «Сухона», «Печора»… Или, например, «шанежки», «вологодское масло»…

В памяти не возникали образы, эти названия обозначающие, – это просто были знакомые слова, от которых на душе становилось тепло. Их я слышала от мамы, когда была совсем маленькой, а потом, пусть и нечасто, они могли прозвучать с телеэкрана, попадались в книгах – и всегда были родными. А если их произносил случайный человек, то и он сразу становился ближе, хотелось узнать о нем больше – я даже могла поделиться с таким человеком сокровенным переживанием.

Северная Русь жила во мне всегда, я считала ее своей малой Родиной. Не раз мне выпадала возможность почувствовать гордость за свои корни, так случилось однажды в Бельгии.

В 1981 году на международном кинофестивале в Брюсселе мне присудили приз «Лучшая женская роль» за «Москва слезам не верит», но побывать там я не смогла – была на гастролях. Однако устроители фестиваля настояли, чтобы я все-таки приехала в Брюссель позже и получила награду. И это неудивительно, европейцы в те годы относились к Советскому Союзу и нашему искусству с любопытством.

По случаю моего приезда даже открыли ратушу, куда в обычные дни посетителей не пускали, и мэр города в торжественной обстановке лично вручил изящный приз «Сан-Мишель». Публика разглядывала меня изумленно, едва ли не разинув рты. Я понимала, конечно, что о жизни в СССР бельгийцы знают мало, но все-таки удивилась такому пристальному вниманию.

Это была одна из первых моих поездок за рубеж, но со временем я привыкла к дремучести дальнего зарубежья. Особенно после того, как в Канаде милая дама, осмелев от выпитого бокала вина, призналась, что очень удивилась, когда увидела в фильме наши дома, улицы и, собственно, меня. На мой вопросительный взгляд дама доверительно ответила: «Мы были уверены, что в России все засыпано снегом, очень холодно, медведи ходят по улицам, а люди одеваются в шкуры». Я вначале подумала, что дама неудачно шутит, но она целый вечер восторгалась, что одета я по-европейски и у нас есть многоэтажные дома.

В Брюссель я прилетела одна, без какого-либо сопровождения, и не была узнана человеком, встречавшим меня в аэропорту. Дело в том, что к тому времени мои волосы из темно-русых, как в «Москве…», превратились в светлый блонд – съемки в новом проекте требовали сменить цвет.

Получив багаж, я стояла, неуверенно озираясь по сторонам, и только тогда встречающий обратил на меня внимание. Он подскочил и спросил по-французски, я ли это. Убедившись, что я – это я, он долго извинялся, что не узнал, удивлялся, что у меня светлые волосы, а после поинтересовался, где же люди из КГБ. Французский мой был весьма слаб, но восторг бельгийца, нашедшего наконец гостью из Москвы, оказался так велик, что я почти все поняла.

Визиту советской актрисы было уделено много внимания в прессе. Возможно, еще и потому, что на фестивале случилось происшествие: кто-то сорвал флаг СССР у кинозала, украшенного знаменами стран-участниц. Писали много и о моем «элегантном образе», и об отсутствии сопровождающих из КГБ.

Свой первый международный приз мне захотелось отметить – сделать себе брюссельский подарок. И вот, увидев в витрине небольшого магазинчика очаровательное платье, я решила его купить, если, конечно, вещь окажется впору и денег хватит – валюты у меня было совсем немного, а приз денежной составляющей не предполагал.

Примерив платье, я показалась переводчице, мол, как оно смотрится? Незнакомую речь услышали продавщицы, заинтересовались покупательницей, а узнав, что я русская, удивленно защебетали, сбегали в соседний отдел, привели с собой еще коллег и все вместе уставились на меня. Я им явно понравилась, платье сидело хорошо, и восторженные взгляды продавщиц окончательно разрешили мои сомнения по поводу покупки.

Когда я уже собиралась уходить из магазина с платьем под мышкой, меня спросили через переводчицу: «Признайтесь, вы ведь не русская? Все русские черноволосые, низкорослые, широкоплечие, а вы – высокая, тоненькая и беленькая». Мне было обидно услышать такое мнение о наших женщинах, и я с гордостью расхвасталась, что совершенно точно отношусь к «русской популяции», потому что в северные края, откуда я родом, и татаро-монголы не дошли за 300 лет ига, и немцы за пять лет войны. Так что я – коренная, исконно русская. И не верьте никому, сказала я, совсем не смущаясь, русские – очень красивая нация.

Почти через полвека после того, как я покинула Север, мне удалось показать мужу свою малую Родину. Это путешествие отозвалось в сердце знакомым говором, как у моей мамы, и встречей со сказочной природой. Мы приехали зимой, город моего деда был сверкающим и бело-голубым от мягкого снега и ледяных веток замерзших деревьев. Он казался бескрайним. В необъятном снежном пространстве едва угадывалась вставшая река Сухона, ледяная и строгая. А еще из-за множества храмов, таких же белых, как снег, город предстал перед нами величественным и гордым. При встрече с людьми неспешными, теплыми и радушными, так непохожими на вечно спешащих москвичей, вспомнилось мамино: «У нас двери ни у кого не запирались, наоборот, если из дома уходили, то ставили метелочку у порога: мол, нет никого дома, заходите в другой раз!» Простодушие, доверчивость и строгость – это, мне кажется, отличительные черты северян. Они были свойственны моей маме и в какой-то степени передались мне.

Что осталось в памяти

Ученые мужи пишут, что ребенок запоминает события только после трех лет, а более ранние воспоминания основаны на пересказах взрослых. Но мои самые первые воспоминания относятся к совсем раннему периоду моей жизни и пересказать мне их было некому…

Я родилась в 1942 году в городе Котласе, где работали актерами мои мама и папа. Шла война. Самое первое воспоминание – это скорее ощущение добра, заполнившего пространство вокруг. Оно ко мне ласково, мне в нем хорошо, тепло и спокойно, хотя сейчас меня куда-то несут в пеленках. Мне не страшно, ну, несут и несут. Оказалось, принесли показать раненому соседу, почти мальчику. Несла меня его мама, я помню расположение комнат, помню часть обстановки у нас и соседей, где на кровати лежит этот раненый мальчик, а его мама сажает меня ему на грудь, покрытую белой простыней, и щебечет, щебечет, как птичка, стараясь порадовать сына. Я мала настолько, что еще не умею стоять, да и сидеть еще не очень могу – меня поддерживают под спинку. Но, что удивительно, я все понимаю. Я в светлых пеленках – тоже, видимо, из старых простыней, – и просидела я так совсем чуть-чуть, потому что щебечущая мама, смеясь, вдруг меня подхватила и с возгласами «ай-ай-ай!» быстро понесла обратно к нам в комнату. Вокруг – несколько чужих людей (моей мамы не было), и все смеялись, и раненый мальчик тоже…

Следующее воспоминание: я уже хожу, еще плохо, но хожу – на общей кухне, вокруг старого обшарпанного табурета. Фанерное сиденье его от времени и влаги стало серо-белым, а углы расслоились. Стоит табурет посреди кухни и служит, как я теперь понимаю, подставкой для таза, когда надо постирать. Одной рукой я держусь за табурет, другой пытаюсь достать маленький, тоненький леденец голубого цвета на противоположном от меня краешке табурета. Не без труда мне это удается, и леденец быстро отправляется в рот – но… увы, леденцом оказывается простой обмылок. Отвратительный вкус его я помню до сих пор… Хоть я совсем мала, рядом никого нет, пожаловаться некому. И я справляюсь с разочарованием сама, выплюнув обмылок и вытерев язык рукавом.

…Я уже чуть постарше, но снова одна, а на столе – каша. Мама оставила и очень просила перед уходом, чтобы я обязательно позавтракала. Почему-то я заперта на ключ: наверное, меня оставили одну ненадолго. И я бы рада позавтракать, но из-за угла печки выглядывает мышь и сверлит меня глазками-бусинками. Я ее боюсь. Живем мы в бревенчатом доме, почерневшем от старости: родители снимают здесь комнату, это тот же дом, где был раненый мальчик. Я плачу у запертой двери, кто-то из соседей успокаивает меня советом: топни ножкой, и мышка убежит. И я топаю, а она не только не убегает, а, поняв, с кем имеет дело, быстро движется к столу, вскарабкивается на столешницу, забирается на граненый стакан, на дне которого осталась капля молока, и, как заправская гимнастка, упираясь изнутри в стенки стакана всеми четырьмя лапками, выпивает эту каплю. А я, оцепеневшая от страха, вижу сначала ее распростертый живот во всей красе, потом мгновенное возвращение из стакана на стол, потом краткое раздумье, со взглядом сначала на кашу, потом на меня, и, наконец, решительное возвращение тем же путем в родные пенаты – за печь!

Неожиданно приходит бабушка – папина мама, вот почему я одна и заперта: бабушка запоздала. Я ее очень люблю, и сразу все становится на свои места, а главное, понятно, что мышь даже кончика своего ужасного голого хвоста не высунет из-под печки, потому что, если бабушка топнет ножкой, от мыши мокрого места не останется. И мышь это наверняка знает. Бабушка предлагает мне съесть кашу, но, получив решительный отказ приближаться к месту, где наслаждался остатками молока мой страшный враг, сама с удовольствием ест кашу под мой трагический рассказ о непозволительном поведении мыши. А дальше помню, только уже вечером, мамин вопрос, ела ли я кашу, мой рассказ о благородном отказе и мамин тяжелый вздох.

Я никогда не голодала в детстве: но, уже будучи взрослой, по некоторым сдержанным маминым рассказам поняла, что жизнь наша была в те времена нелегкой. Съеденная бабушкой детская каша и досталась маме непросто, и не улучшила ее отношения к бабушке.

…Еще в этом доме помню свою няню, немолодую худенькую женщину, и ее ухажера, который курил вонючую махорку. Однажды на мою просьбу тоже попробовать покурить он ответил согласием и очень долго смеялся надо мной, надрывно кашляющей, и усы его, рыжие от табака, смеялись вместе с ним. Помнится даже, что внутри меня звучал невысказанный вопрос: как такое могло произойти? Ведь я ребенок – взрослый не должен был так поступать с ребенком!.. Помню, как мы с няней расставались, и на прощанье она подарила мне жестяной сундучок. Он еще очень долго присутствовал в нашей жизни: мама держала в этом сундучке нитки мулине.

Про папу помню только очень короткий эпизод, как он держал меня за руку и мы с ним гордо шли вдвоем в ларек пить пиво. Он дал мне глотнуть из кружки, и пиво мне очень понравилось. Помню, что было лето, стояла теплая погода и мужчин было довольно много, но почему-то, к моему удивлению, все без детей…

Помню тетю Клашу и дядю Мишу, очень близких мне людей, они тоже жили в Котласе. Их я помню хорошо еще и потому, что часто бывала у них в гостях ребенком, а последний раз была уже достаточно взрослой, в 14 лет. Тогда я узнала, что тетя Клаша – родная сестра моего деда по маминой линии, а значит, она мне бабушка. Но сама тетя Клаша с этим категорически не соглашалась, уверяя, что по каким-то там правилам, неясно каким, она мне именно тетя: и правила эти действуют до седьмого колена. Думаю, все дело было в том, что ее муж был моложе тети Клаши на 13 лет.

История их любви непростая. Когда-то тетя Клаша работала учительницей, и была она старой девой тридцати семи лет. И вдруг в их женский школьный коллектив затесался, бог знает каким образом, дядя Миша. Было ему в ту пору двадцать четыре года и, хотя в коллективе имелись особы помоложе, влюбился дядя Миша смертельно именно в Клавдию и сразу замуж позвал. Клавдия долго стеснялась и сопротивлялась, но, наконец сдавшись, стала просить благословения на брак у старшего брата – моего деда. Дед разрешения не дал и, казалось, закрыл тему словами: «Когда ни зуба во рту, ни волоса во лбу, дурить нечего». Но благородный молодой влюбленный не отступился и все-таки Клашу уговорил, и повел в загс, и прожили они вместе долго и счастливо.

Та последняя встреча с тетей Клашей и дядей Мишей оказалась теплой и познавательной. В Котласе я не была с тех пор, как мы с мамой его покинули – то есть примерно десять лет. И деревянные мосточки, которые служили тротуарами, отозвались давним, родным ощущением ходьбы по ним моими маленькими ножками.

Из маминых рассказов я знала, что Клаша очень боится грозы и пребывает в уверенности, что грозы боятся и ее поросята: их она держала в погребе и относилась к ним как к детям. Поросята были худенькие, на высоких ножках, и Клаша носила их на руках, когда они болели. Куда девались поросята, вырастая, непонятно: ведь о том, чтобы зарезать и съесть поросят, не могло быть и речи!

Как-то при мне загремел гром, и тетя Клаша побледнела, быстро накинула платок на плечи, сунула ноги в галоши и выбежала на улицу. Она спустилась в погреб к своим любимым поросяткам, чтобы они не испугались, да и самой не грех успокоиться и пересидеть грозу в безопасном месте. Молчун дядя Миша по-доброму посмеивался над женой, но Клашу это не смущало. Детей у них не было и, может быть, таким странным образом Клаша удовлетворяла потребность в материнстве, кто знает…

Издали мне показали сгорбленную старуху, идущую с палкой в руке и рюкзаком-мешком за спиной. Мне сказали, что именно она заговорила мою младенческую грыжу – пошептала что-то над детским тельцем, и я наконец спокойно заснула. Эта история мне уже была известна от мамы. Когда я родилась, то много плакала, и молодые родители решили свозить меня в Великий Устюг к маминому папе – Николаю Александровичу Алентову. Он служил врачом, поначалу земским, а потом по специальности – невропатологом. Мама меня привезла, дед посмотрел, послушал жалобный плач и вынес вердикт: это пупочная грыжа, официальная медицина ее не лечит, неси к бабке – может, заговорит! Кинули клич, бабку нашли в родном Котласе, она пошептала, и мой бесконечный плач прекратился. Зная эту историю и увидев ту самую старуху с палкой, мне захотелось подойти к ней, поблагодарить и напомнить о себе… Но Клаша сказала, что делать этого не стоит: старуха давно «не в себе», да и меня не вспомнит – не потому, что я выросла, а потому, что многим младенцам что-нибудь заговаривала, всех не упомнишь. Я с жалостью смотрела на удаляющуюся сгорбленную спину старухи и мысленно посылала слова благодарности ей вслед.

Дядя Миша был полной противоположностью тети Клаши. Та болтала без умолку, попутно стряпая, штопая и гладя постельное белье на узкой ребристой доске-рубеле: такую теперь можно увидеть разве что в музее народного быта. Клаша любила гладить именно так, скалкой на ребристой доске, хотя у нее было два утюга: один на углях, другой тяжелый, чугунный. Клаша то и дело бегала к поросятам, выспрашивала меня про нашу жизнь в большом городе и по чуть-чуть рассказывала про свою, показывая старые фотографии на плотной картонной основе. Внизу, под фото в золотых вензелях можно было прочитать адрес фотоателье и фамилию его владельца…

На одной из фотографий я увидела совсем молоденькую Клашу с длинной косой, в форменном гимназическом платье и высоких шнурованных ботиночках. Окружали ее три импозантных молодых человека. Я стала расспрашивать, и тетя объяснила, что на фото она с братьями: это Николай – твой дед, самый старший, это Палладий и Виталий. О существовании Палладия и Виталия я не знала ничего, очень удивилась и попросила рассказать о них подробнее, но Клаша как-то вдруг засуетилась, сказала: потом, потом… И я поняла, что по какой-то причине ей не хочется говорить на эту тему, и больше ее не расспрашивала.

Дядя Миша был чуть ли не в два раза выше Клаши, неторопливый, молчаливый, доброжелательный розовощекий мужчина. На работу он уходил, когда я еще спала, а вернувшись, садился обедать под щебет Клаши. Она ему подавала и рассказывала про свой день – сама уже давно не работала, но рассказать ей всегда было что. Дядя Миша ел и кивал, после трапезы доставал газеты и неторопливо, внимательно читал, по-прежнему не произнося ни слова. Понаблюдав за этим несколько дней, я решилась попросить: дядя Миша, скажите что-нибудь! Ответ меня изумил: а о чем, Верочка, говорить? Задан вопрос был серьезно, и дядя Миша, глядя мне в глаза, спокойно и внимательно ждал предложения темы. Я растерялась, но как-то сразу поняла, что Клашин щебет он за разговор не считает и руководствуется принципом: уж если говорить, то о чем-то стоящем.

Первая обида

Малышкой я любила бывать у них в гостях, где могла поделиться своими детскими новостями. Помню, как дядя Миша везет меня на санках по скрипучему снегу, на улице уже темно, и снег искрится под зажженными фонарями. Мы подъезжаем к дому, и я, хитрюга, делаю вид, что заснула. Меня достают из санок, вносят на руках в дом, раздевают и укладывают спать в теплую постель. Меня здесь любят! Мне у них всегда хорошо. Но однажды…

Однажды я гуляла во дворе и, с большим трудом взобравшись на горку, оторвала от общей наледи на крыше сарайчика понравившуюся мне большую сосульку. Принесла сосульку в дом: чтобы не на улице, а в комфортных условиях с хрустом ее съесть. Но наступило время дневного сна, и тетя Клаша предложила съесть сосульку, когда я проснусь, а пока положить ее на блюдечко и поставить погреться в русскую печь. (У Клаши была русская печь, и она умело орудовала ухватами разной величины.) Предложение Клаши подогреть сосульку мне показалось разумным, и, будучи человеком покладистым, я согласилась. Мы вместе нашли большое блюдце, вместе положили на него сосульку и засунули поглубже в остывающую печь. Я со спокойной душой пошла спать, а проснувшись, сразу вспомнила, какое лакомство меня ждет. Подпрыгивая от нетерпения, я подбежала к печке, Клаша открыла полукруглую дверцу и достала блюдце… с водой!

Я долго-долго выясняла, где же моя сосулька? Не веря в непоправимое, я пыталась сосульку отыскать в печке, и в моей детской голове никак не укладывались слова: она растаяла!

Родные добродушно посмеивались над моими поисками и в который раз с улыбкой говорили, что это она и есть, моя сосулька: она от тепла превратилась в водичку! И я вдруг поняла: взрослые знали, что так будет, знали уже тогда, когда мы вместе ставили блюдце в печь. Они меня обманули. И этот их добродушный смех – абсолютное тому подтверждение! Я горько зарыдала. Меня пытались утешить сказкой, что сосулька сама так решила и растаяла, потому что она холодная, а детям холодное нельзя – будут болеть горлышко и ушки. Утешения не подействовали – я продолжала рыдать. Я не была капризным ребенком и плакала редко. Дети войны – особые дети, они рано взрослеют и все понимают с первого раза. И потому мое поведение сначала удивило, а потом напугало моих родных. Рыдать я не прекращала и рыдала так долго, что дядя Миша собрался на улицу принести мне другую сосульку. Я предложение отвергла и продолжала горько плакать. Они так и не поняли, что рыдала я не о сосульке! В памяти не осталось, как закончилась для меня эта горестная история, но ощущение глубокой обиды и обманутой доверчивости помню до сих пор.

Другой дом

Следующее мое котласское воспоминание относится уже к другому дому, тоже одноэтажному, но не бревенчатому, а из серого кирпича. Мы с мамой там живем почему-то только вдвоем: ни папы, ни няни нет – есть соседи, и в их половину дома отдельный вход, но из нашей комнаты к ним имеется дверь, напоминающая, что когда-то наша и соседская половины были общими. Теперь дверь всегда заперта. Зато под дверью есть узкая щель, в нее соседские дети просовывали мне игрушечную посуду: алюминиевые тарелочки и сковородки. Кастрюлька, увы, не пролезала. Так мы подолгу играли и переговаривались, прижимаясь щекой к полу, чтобы увидеть друг друга.

Дом – новый, светлый. У нас с мамой большая чистая комната и даже в небольшом коридоре – кухня со шкафчиками. Не ободранными, как тот табурет и вся остальная мебель в старом доме. Теперь у нас все новое и только наше с мамой. Соседей в этом пространстве не было, и мышей тоже…

Но!!!! Там бывал ВОЛК!

Думаю, было мне тогда года четыре, и я оставалась одна, когда мама уходила на работу. И в этот момент как раз и появлялся ОН! Ну, как появлялся: я его лично не видела, но присутствие его чувствовала и маму в свои переживания посвятила. Поэтому всякий раз перед уходом на работу она брала меня на руки и мы с ней открывали все ящики в коридоре-кухне. Мама спрашивала: «Вот видишь? И здесь волка нет», – а каждый из ящиков был и в самом деле совершенно пуст. Я не могла этого не признать, так что отвечала: «Вижу!» Мама со спокойной душой уходила на репетицию… и тут случалось нечто непостижимое. Волк все-таки оказывался в кухне в одном из ящиков! Нет, я его по-прежнему не видела, но точно знала, что он там как-то оказался и что-то замышляет…

Во дворе нового дома папа соседских детей построил чудесную снежную горку, высокую и длинную. На санках или с картонкой под попой можно было кататься до тех пор, пока вдруг не увидишь, что санки почему-то валяются перевернутыми у входной двери, картонка давно куда-то делась, спина зимнего пальто на вате превратилась в толстую ледяную корку, варежки на резинке – тоже, а попе так холодно, что, пожалуй, будет нагоняй от взрослых! Жаль расставаться с горкой – ослепительно-белой, искрящейся на зимнем солнце, посередине которой голубая, тщательно раскатанная нами дорожка. Но мы, раскрасневшиеся, мокрые и счастливые, все-таки вынуждены были прощаться: возможно, до завтра, а возможно, до тех пор, пока просохнет пальто на вате.

Помню, что иногда к нам приходили нищие: на фоне деревянных развалюх наш дом выглядел состоятельным и гордым. Однажды, в очень холодный и ветреный день, в нашу дверь постучали. Мама открыла, и я увидела высокую красивую женщину с непокрытой головой, в старом длинном пальто. Она просила дать ей хоть что-нибудь, но у нас самих ничего не было; тогда она распахнула пальто – а под ним… она была совершенно голая. Я испугалась – на улице так холодно, мама ахнула и начала ей что-то из своего все-таки отдавать. Очень бедно люди жили: война вымела из домов все.

Печали

Как ни странно, заболела я на Севере южной болезнью – малярией. Сильно заболела, и время от времени малярия ко мне возвращалась, последний раз – лет в 12, когда мы уже жили на Украине. Там я попробовала в первый раз дыню, и почему-то именно она вызвала новый приступ болезни. А тогда, в Котласе, мне нужно было принимать очень горькие таблетки, назывались они «акрихин», но я, малышка, пила их безропотно. Достаточно было маме сказать: чтобы выздороветь, нужно принимать лекарство, хотя она и понимает, таблетки горькие, и очень мне сочувствует…

Любое слово мамы для меня было законом: и потому, что я любила маму какой-то боготворящей любовью, и потому, что дети военных лет будто и не дети вовсе. Все понимали с первого раза. Удивительно: на Севере военные действия не велись, но дети, даже совсем маленькие, будто чувствовали, что какая-то большая беда витает в воздухе. Никаких капризов, непослушаний, уговоров купить игрушку или сладости: это были почти взрослые люди, только маленького роста. У меня сохранилась фотография группы детского сада тех лет: я с бантом на голове. Бант завязать было невозможно – волосы очень коротко стрижены, а без банта тоже никак нельзя – подумают, что я мальчик. Поэтому воспитатели бант завязали отдельно, положили мне его на голову и велели не шевелиться. Я очень хорошо помню, что ситуацию понимала и довольно долго стояла, как солдат на посту, не шелохнувшись.

Горькое лекарство следовало принимать по часам. В часах я еще не разбиралась, и мама, уходя на работу, показывала на будильнике, где должна быть большая стрелка, а где маленькая. Будильник и лекарство стояли на стуле возле кровати, и я все время тревожно посматривала на циферблат, боясь пропустить момент, когда будет пора…

Детский сад запомнился добрыми и внимательными воспитательницами, в основном ленинградками. В Котласе вообще оказалось много эвакуированных из Ленинграда, и далеко не все спешили после войны вернуться в свой оголодавший город. Когда нам с мамой пришлось покидать Котлас, одна особенно нежная и милая воспитательница подписала мне фотографию, на которой она запечатлена в окружении нас, детсадовцев. Текст такой: «Помни, Верочка, детский сад и Марию Семеновну». И я ее помнила, помнила долго: она была молода, хороша собой и очень добра. После Котласа я оказалась в детском саду Кривого Рога, города, который два с половиной года находился под немецкой оккупацией. Там воспитатели были нервные, на детей покрикивали и особой заботой не окружали. Нас даже отпускали гулять без присмотра, «чтобы только недалеко от садика». А гулять мы предпочитали на развалинах взорванного дома, о чем воспитатели даже не догадывались. Взрослые были суровы, а мы – беспечны. Там, на развалинах, мы пели, кто в лес, кто по дрова: «Эх, путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая…» Военная тема в те годы была главной, в Котласе, например, мы пели в детском саду про героя Щорса: «Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка! Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве…» В детсаду пели хором, а дома, стоя не табурете, я демонстрировала взрослым свое умение солировать. Меня с удовольствием слушали и хвалили.

Печального в нашей жизни было немало. Помню, как сильно заболела мама: соседи вызвали «Скорую помощь», и маму забрали в больницу. Я стою на стуле, смотрю в окно, вижу, как носилки с мамой заносят в машину «Скорой». По радио поют песню: «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги…». Я совершенно одна. Потом пришла, как мне показалось, тетя Клаша, и я со своего стула на всякий случай спросила: «Вы тетя Клаша?» У пришедшей была большая выпуклая родинка на щеке, как у моей тети. Но женщина ответила: «Нет!» Продолжение этой горькой истории я не помню совсем – оно на этом месте резко обрывается, но переживание оказалось настолько сильным, что песню «Эх, дороги…» я не могла слышать лет до тридцати.

Из Котласа выбирались на пароходах – город расположен на слиянии рек Вычегда и Северная Двина. В детстве я пароходов побаивалась, потому что они трубили очень громко и неожиданно. Но одна из поездок обещала быть замечательной – плыли мы с мамой на гастроли, и мама тому очень радовалась, а мне передалось ее чудесное настроение. Запомнилось теплое лето, на палубе многолюдно, но весело. Трубы по-прежнему пугали меня то низкими и протяжными, то высокими и верещащими гудками. Но настроение было прекрасным! Увы, ненадолго.

Я заболела скарлатиной, и, значит, меня нужно снимать с парохода в первом же городе, куда мы причалим, и класть в больницу. А мама должна плыть дальше: гастроли отменить невозможно, она ведущая актриса театра, играет все главные роли. Город, куда причалил пароход, – чужой, в нем нет даже знакомых… Помню, как волновалась мама и как сказала мне, что, по счастью, здесь в командировке еще 3–4 дня будет ее подруга тетя Тоня, она меня обязательно навестит, а потом мне придется довольно долго побыть одной, пока мама не заберет меня после гастролей. Я все понимала и кивала. И вот меня сняли с парохода, а мама поплыла дальше, и действительно пришла тетя Тоня, только ее ко мне не пустили – в больнице был карантин, – отдали от нее передачу и велели подойти к окну… Я подошла и увидела из окна, как она стоит на пустыре и машет мне рукой. Но мне было все равно: я ее мало знала и к тому же болела тяжело.

Жизнь в больнице оказалась насыщенной и непростой: в палатах лежали дети разных возрастов, и это приводило к конфликтам. Старшие обижали младших, я по возрасту относилась к последним, младших то и дело переводили в другие палаты, но нигде нам не удавалось прижиться.

Я очень долго ждала маму, а потом перестала ее ждать. У меня болели уши – осложнение после скарлатины, и как-то раз в коридоре, переселяясь в очередную палату с моим нехитрым скарбом, я увидела женщину в мамином пальто. Потом оказалось, что это и была моя мама, но я даже не обрадовалась. Мне было все равно: я немного отупела в этой больнице и научилась ни на что не реагировать.

Помню, что после мы с мамой бежали бегом по тому самому больничному пустырю, где стояла тетя Тоня, и мама, оглядываясь, меня подгоняла. Я узнала позже, что при таком осложнении после скарлатины в ту пору полагалось делать трепанацию черепа за ухом. Но мама на такую операцию была не согласна – и просто выкрала меня из больницы без всякой выписки и документов. Поэтому мы и бежали по пустырю: мама боялась, что нас поймают и меня вернут обратно.

Потом мы плыли на большом пароходе, я плакала, потому что ушки болели сильно, а мама, пытаясь успокоить, носила меня на руках по большому застекленному салону и пела: «У кошки боли, у собачки боли…»

Мои корни

Иначе как на пароходе в Великий Устюг к деду не добраться. Дед в Устюге был человеком знаменитым: знали его все от мала до велика – и любили все, даже бандиты. Однажды ночью, когда дед шел на вызов к больному, его обобрала шайка. Но стоило им посветить фонариком деду в лицо, как они ахнули: «Это же доктор Алентов!» – все ему вернули и, извинившись, убежали.

Дед после инсульта был наполовину парализован, но всегда встречал меня на высокой деревянной лестнице второго этажа маленького дома, где он жил со своей второй женой Павлой Павловной, маминой мачехой. Я вприпрыжку бежала к нему наверх, и он ловил меня своей здоровой левой рукой. Ею же он писал нам с мамой письма: научился после инсульта. Буквы получались необычные: большие, но не круглые, а скорее квадратные и с наклоном влево. Он любил меня, всегда был рад меня видеть, и я прекрасно запомнила две чудесные комнаты, которые занимал дед, – очень солнечные, с обстановкой прошлого века. В столовой – длинный старинный стол, стулья с высокими спинками, этажерки с книгами, высоко на стене – часы с маятником и римским циферблатом. Каждый час они отбивали ход времени; для меня бой часов был нов и чрезвычайно притягателен. В другой комнате-спальне стояла удивительная кровать с периной, пуховыми подушками и таким же одеялом, и я проваливалась в эту пуховую нежность, в беззаботный дневной сон. Я с восхищением рассматривала ковер над кроватью: трех роскошных лошадей, которые неслись с развевающимися гривами!

Однажды на гастролях, уже в XXI веке, я столкнулась с такой же постелью в отеле маленького немецкого городка. Сегодня перины считаются вредными для позвоночника, и все гостиницы мира избегают их. А в этом городке меня ждали невероятно мягкие объятия уютной постели, и я заснула днем таким же безмятежным детским сном, как в спальне деда…

В темном коридоре стоял красивый мраморный умывальник с краном-непроливайкой, один кончик которого смотрел вверх, другой вниз. Можно было заставить воду литься по твоему желанию: или вверх, фонтанчиком, или вниз, как в обычных кранах, а то и вообще никак, если повернуть кран поперек! Это было так занимательно, что я не отходила от умывальника, и меня в конце концов пришлось от него изолировать, пока я не спустила всю воду. Умывальник наполняли сверху: открывали крышку и лили воду в прямоугольную, довольно большую мраморную емкость, точно такую же, как на иллюстрациях детской книжки про Мойдодыра.

Эти детские воспоминания напомнили о себе, когда мы с мужем приехали в Великий Устюг. Неподалеку, в Вологде, отыграли гастрольный спектакль, и принимающей стороне он так понравился, что устроители сделали нам подарок – привезли в Великий Устюг. Наконец-то я смогла показать мужу город моего детства и поклониться праху деда.

Город поразил нас обоих величественной северной красотой. Мы пообщались с человеком, который написал несколько книг об истории Великого Устюга, знал моего деда, когда еще сам был подростком. Он помнил грандиозные похороны доктора Алентова, прощаться с ним вышел весь город, гроб несли на руках до самого кладбища, а путь туда неблизкий. Еще была жива очень пожилая дама, которая помогала деду и его жене по хозяйству и помнила мою маму. Стоял и дом, в котором жил дед, куда я приезжала к нему в гости и за которым находилась водолечебница – дед ее построил для лечения нервных болезней.

Мне очень хотелось, чтобы и младшее поколение познакомилось со своими корнями, увидело эту удивительную северную красоту. Но в то время внуки были малы, а теперь слишком заняты, и недавно мы ездили на Север только с дочерью. Но я все равно радовалась, что могу ходить с нею по дорогим моему сердцу местам: а уж она, я надеюсь, однажды передаст эстафету внукам. Дочь тоже очаровал город множеством прекрасных храмов, людьми, совсем не похожими на москвичей. А еще музеями, где сохранены уникальные костюмы, удивительное оружие, древние карты, веселые прялки, расписанные ярким растительным орнаментом, и еще множество разнообразных мелочей, предметов народного быта…

К сожалению, дом, где жил дед, теперь стоит обветшалый, закрытый прорезиненным полотном, – так государство охраняет памятник архитектуры. Вот только дом деревянный и полотно его сохраняет плохо, а денег на реставрацию у города нет…

Цела и по сей день принимает пациентов поликлиника, где дед проработал всю свою жизнь: на ней власти города решили установить мемориальную доску с именем деда и годами его службы. Мы очень благодарны за память и поедем на открытие этой доски, как только достроят аэропорт – иначе добираться до Устюга долго и сложно…

Когда я поступила в школу-студию МХАТ, то сразу после экзаменов отправилась в Казань гостить к моим двоюродным сестрам, детям маминого брата Андрея. Со старшей, тоже Верой, мы были одногодками, она в это же время поступила в Казанский политехнический институт, а Ирина, на два года нас младше, заканчивала школу. Там же, в Казани, я познакомилась с еще одним «дядей» – тем самым Палладием, которого раньше видела на фотографии с молодой тетей Клашей. На самом деле Палладий Александрович тоже был мне дедом, так как приходился родным братом Николаю Александровичу Алентову. Но, как и у «тети» Клаши, у казанских родственников принято было называть Палладия дядей.

Когда я пришла к нему в гости, то увидела в коридоре такой же мраморный умывальник с краном-непроливайкой, такие же часы с боем в комнате и пуховую кровать в спальне. Деда уже не было в живых, а меня тут же охватило ощущение перемещения во времени – в эпоху далекого детства. И от всех вещей пахло так же, как и от вещей деда, и, хотя в гости я приехала к младшему поколению, больше любила бывать у дяди Палладия.

Дядя Палладий закончил сельскохозяйственную академию, знал французский язык (откуда – непонятно), внешне – худенький, изящный, с тонкими чертами лица, на него моя мама была похожа чернотой глаз и изогнутой формой ноздрей. Эти ноздри встречаются у членов нашей семьи по сию пору: у меня, у моей казанской сестры Ирины и у моей дочери. У внуков то появляются, то исчезают – видимо, еще не приняли окончательного решения, чьи родовые черты наследовать.

В свое время Палладий отсидел десять лет и, если бы не хлопоты жены, которая прошла всю войну военным врачом, возможно, и пропал бы в лагерях. Палладий был веселым человеком: казалось, десятилетняя отсидка никак не повлияла на его легкий от природы нрав. Он все время напевал себе под нос что-то по-французски и показывал мне огромные атласы с расчерченными цветными карандашами слоями почвы, которые хранил под потолком на книжных шкафах и которыми очень дорожил. С тех самых пор, как дядю сняли с важного поста в сельскохозяйственной академии и арестовали, жена берегла эти атласы. Она хранила их все годы его ареста, несмотря на военные тяготы, и сберегла до самого его возвращения из лагеря.

Между Палладием и моим дедом существовала негласная вражда. Палладий был обижен, что дед, имея орден Ленина, не хлопотал о его освобождении. А деда в тот год, когда Палладия посадили, лишили должности главного врача и перевели на должность врача обычного. И в его трудовой книжке так и не появилась запись о присуждении ордена Ленина, хотя на всех официальных фотографиях дед с орденом на груди. А без официальной записи и учитывая арест брата, дед боялся лишиться ордена, а там и до тюрьмы недалеко. Какие уж тут хлопоты. Палладий ничего этого не знал, считал положение деда стабильным и обижался, что тот бездействует. Говорить в семье на эту тему было не принято, но шепотом, из уст в уста, история передавалась. Возможно, и Клашино смущение по поводу фотографии объяснялось той же непростой ситуацией.

Больше всего негодовала по этому поводу жена Палладия, тетя Шура, которая билась за своего «Паладьку», как она его называла, в одиночку – заваливала просьбами и требованиями все мыслимые инстанции. Наконец через десять лет она добилась справедливости и вырвала свое сокровище из жерновов страшной машины, перемалывающей человеческие судьбы. Когда я оказалась у них в гостях, тетя Шура была уже грузной старой женщиной, к тому же совершенно глухой. Разговаривать с ней (вернее, кричать в ухо) мог только Паладька, других она не понимала. Его это нисколько не раздражало и ничуть не мешало радоваться жизни. Детей у них не было, жили они на скромную пенсию. Когда я уехала в Москву и стала писать письма своим вновь обретенным пожилым родственникам, всегда получала ответ от Палладия и иногда – перевод на десять рублей. С припиской: «Не упоминай в письмах о моем переводе». Это, конечно же, было всегда кстати в бедной студенческой жизни, но и трогательно до комка в горле. Выкроить деньги из пенсии, притом, что хозяйство вела жена, Паладьке было трудно: и жену обидеть не хотел, и меня поддержать считал своим долгом!

О папе

Потом в нашей жизни появился Юрий Орлов, новый муж мамы, мы покинули Котлас и уехали в Кривой Рог.

Позже я узнаю, что отношения моих родителей разладились, когда мне исполнилось три года. Папа отправился искать лучшей актерской доли в другие города. Папа был очень красив и, говорят, очень талантлив. Они с мамой учились на одном курсе в Архангельском театральном училище, часто играли вместе учебные сценические отрывки и спектакли. После свадьбы они получили распределение в Котласский драматический театр. Папу это не устраивало с самого начала: он хотел не куда-нибудь, а в Москву!

Я не знаю всех перипетий, но сохранилось письмо, где речь идет о возможности показаться руководству Московского театра на Малой Бронной. Кто-то, видимо, увидел его в спектакле и порекомендовал. Наверное, действительно папа обладал талантом – иначе вряд ли заинтересовались бы актером из глубинки. Но отношения родителей разладились не из-за театра: у папы появилась возлюбленная. Семью рушить папа не хотел, потому держал отношения в тайне, но мама эту тайну узнала и тут же перешла спать на сундук (я помню этот сундук из первой квартиры, где я училась ходить). Мама положила под подушку большой нож и предупредила папу, чтобы он к ней больше никогда не приближался.

Московская история с театром как-то сама собой сошла на нет, и папа уехал в другой город: не то в Грозный, не то в Кизляр. Маме он сказал, что разводиться не собирается, а как только найдет хорошее место, вызовет нас к себе. Папа думал, что за время его поисков обиды забудутся, но мама думала совсем иначе, она твердо решила расстаться и объявила об этом. Вот тогда мы с ней и переехали в другой дом – где зимой была снежная горка.

Мама порвала все папины фотографии, никогда больше не встречалась с бабушкой, папиной мамой, и впервые я увидела фото отца в 15 лет, когда ее привезла папина однокурсница.

Папа умер внезапно 4 января 1946 года, но в каком городе, от какой болезни, я точно не знаю. Его друзья, когда я уже стала взрослой, написали мне и даже переслали несколько его писем к ним (из которых я и узнала о приглашении показаться в театре на Малой Бронной). Друзья тоже говорили про Грозный и Кизляр, что умер он не то от бруцеллеза, не то от воспаления легких…

Маму его смерть потрясла, она тогда впервые закурила. Несмотря на то что отношения прервались и папа умер для нее на год раньше, смерть его стала шоком. Думаю, невозможно осознать в 28 лет, что молодая жизнь – а они с папой были ровесниками – может оборваться вот так вдруг. Мама была человеком верующим, и, возможно, ее мучило, что она его так и не простила. На мои вопросы о папе она отвечала кратко: сказать нечего – он умер.

Переехав вместе с мамой в другой дом, я тоже перестала видеться с бабушкой, и все связи с отцовский линией оказались разорваны. Но когда я подросла, то заинтересовалась родословной и снова стала обращаться к маме с вопросами. Про своих родных мама рассказывала тоже очень скупо, и позже я пойму почему, а про папиных и вовсе молчала. Все, что написано выше, я узнала, а вернее – понемногу вытянула из мамы, уже когда выросла. Однажды (я училась на втором курсе и еще носила папину фамилию Быкова) бабушка и папина сестра разыскали мой адрес и прислали мне толстенное письмо. Казалось бы, вот она – возможность наладить с родственниками взрослые отношения, да и о родословной узнать… Но письмо оказалось пронизано ненавистью к маме и было настолько оскорбительно, что в ту же секунду отвратило меня и от людей, его написавших, и от желания что-либо у них узнавать. Я настолько трепетно и безоговорочно любила маму, что письмо, ее порочащее, вызвало во мне только брезгливость.

Повзрослев, я научилась смотреть на жизнь шире. Помогла этому моя профессия актрисы, которая обязывает тебя быть адвокатом роли. Каким бы негодяем и подлецом человек, которого ты играешь, ни был, ты должен считать его правым. И я сумела представить, каково было моим родственникам пережить смерть сына и брата, такого молодого. Для его матери и сестры эта смерть наверняка стала сокрушительной трагедией. Зная мамин характер, уверена, что в свои отношения с мужем вряд ли она кого-нибудь посвящала. Допускаю, что убитые горем папины родные могли винить маму за его отъезд в другой город и внезапную смерть. Тем более что мама резко оборвала общение с ними и переехала на другую съемную квартиру, предоставив самому папе объяснять своим родственникам, из-за чего случилась размолвка, а по сути развод. То, что после расставания с мамой папа был жив еще почти год, конечно, для них не имело значения.

Все понимаю: и их горе и, вероятно, желание не потерять меня – «кровиночку»… Но письмо, которое я сразу порвала, и его оскорбительно-обвиняющий тон помню. И, глядя на фотографии бабушки и папиной сестры, я так и не испытываю к ним никаких теплых чувств: они для меня совершенно чужие люди. А фотографии папы, папиных отца и деда висят у меня на стене, хотя я и не застала их в живых, и нет никаких воспоминаний, с ними связанных.

Воспитание

Маме я обязана всем, что умею, а умею я много чего. Еще в детстве мама научила меня и шить, и вышивать, и вязать, и штопать, и красиво зашить порвавшуюся одежду, и починить-прибить-побелить-поклеить-обои, и сварить нехитрую еду.

А когда я повзрослела, мама преподала мне еще больше важных уроков:

Быть готовой к неприятностям и уметь их достойно переживать.

Не хвастать.

Со своими проблемами разбираться самой, не ставя людей в зависимость от своей ситуации.

Не лгать и никогда не брать чужого.

Держать данное слово.

Быть одинаково любезной с любым человеком, будь то дворник или король.

Никому не подражать: ценить самое себя. Но не «якать» (лучшее местоимение – «мы»).

Не завидовать – довольствоваться тем, что есть.

Ценить людей с собственным мнением, даже если оно отличается от общепринятого.

Иметь свое мнение обо всем и не поддаваться давлению.

Быть выше сплетен, самой в них не участвовать и дальше никому не передавать: «Пусть зло заканчивается на тебе».

Судить человека по поступкам, а не по тому, что о нем говорят.

Не верить в плохой поступок человека, если ты не была этому свидетелем.

Никогда не терять достоинства.

Быть интеллигентным человеком. А это значит – не делать чего-то запретного не потому, что кто-то об этом узнает, а потому, что ты сама себе не можешь этого позволить. Чтобы перед своей совестью не было стыдно.

Конечно, это уже сейчас я объединила мамины советы в некий кодекс. Однако на каждое из этих правил приходится очень конкретный мой детский или подростковый поступок – и разговор на эту тему. При этом нужно учесть, что мама, как и все поколение наших родителей, очень много работала: казалось бы, времени на воспитание детей не хватало. И все же воспитанием моим она занималась, воспитывала строго, а я маму обожала, так что каждое ее слово становилось законом. И всю жизнь я старалась все эти мамины, а по сути человеческие законы соблюдать.

Мама была верующим человеком, о чем я узнала, уже будучи взрослой. Мы росли в стране, где религия не приветствовалась. Я была прекрасной пионеркой: после уроков помогала отстающим, с удовольствием ходила на субботники, собирала макулатуру и металлолом и хотела с каждым днем становиться лучше и соответствовать призыву: пионер – всем ребятам пример! С радостью я вступила в комсомол. А вот партия энтузиазма не вызывала. Я была уже взрослой, и мне не нравилось то, что там происходило: конечно, знала я немного, но и то малое, что находилось на поверхности, мне не нравилось. Я так в нее никогда и не вступила – несмотря на приглашения, особенно настойчивые, когда я стала известным человеком. Я следовала все тому же закону мамы: всегда иметь свое мнение и противиться любому давлению.

А вот депутатом районного совета была два раза подряд: я хотела помогать людям, которые меня выбрали. За 6 лет работы помочь удалось только четырем семьям: в основном приходилось решать проблемы с жильем. Раз в неделю, в назначенный день и час, я приходила в маленькую комнатку, выделенную депутатам, по нескольку часов выслушивала просьбы посетителей, иногда ходила по адресам удостовериться, что мой депутатский запрос окажется правдив и справедлив. Все это, естественно, я делала на общественных началах, денег за это никаких не предусматривалось. Но желание помочь людям, сделать все от тебя зависящее, чтобы жизнь стала справедливее, у меня было огромное. И все это тоже от мамы: она всегда близко к сердцу принимала любую несправедливость…

Свою веру в Бога мама от меня долго скрывала. Но всегда просила перед сном вспомнить, как прошел мой день, и поблагодарить его мысленно за все хорошее.

Когда моей дочери было четыре года, один летний месяц она прожила у мамы в Брянске, и, когда я приехала ее забирать, мама нас обеих окрестила.

Кривой Рог

Итак, мы переехали в Кривой Рог.

Мне, наверное, было лет шесть, потому что я опять пошла в детский сад. Первое впечатление от этого чудесного города летнее и теплое: мы с мамой на базаре, прилавки заполнены ягодами и фруктами, и все-все продавцы протягивают мне на ладонях вишни, груши, яблоки, предлагают попробовать. И я пробую всю эту невероятную вкусноту, а мама ее покупает, поражаясь дешевизне и радуясь, что ее тощий северный ребенок получит сразу столько витаминов за одно лето. На Севере еда была совсем другая: я помню очень вкусную треску, вареную картошку и соленые грузди. Много позже я узнала, что у северян даже прозвище такое есть – трескоеды. В Москве я попробовала треску «московского разлива», и она не слишком впечатлила меня. А еще в детстве я очень любила рыбий жир. Всем детям моего поколения прописывали рыбий жир, и у всех он вызывал стойкое неприятие: родителям стоило большого труда уговорить дитя выпить ложечку. Я же эту ложечку выпивала с наслаждением и под смех мамы просила еще.

Зимой в Кривом Роге мне впервые принесли елку на Новый год – принес новый мамин муж, тот самый Орлов. Но я осталась к елке равнодушна, потому что ничего о таком празднике толком не знала. Ёлки были редкостью: мирная жизнь еще не вполне вступила в свои права.

В доме, где мы теперь снимали жилье, этажом выше жил со своей семьей красавец, актер украинской драмы – любимец публики с красивой фамилией Красноплахтич. В семье подрастали два мальчика, и еще с ними жила бабушка. Младший мальчик был моим одногодкой, звали его Даня. Мы с ним так подружились, что летом, когда садик не работал, все дни проводили вместе во дворе нашего дома. Двор казался огромным, и мы редко выходили за его пределы. Днем мы расставались, только чтобы пообедать, а вечером – до следующего утра. Обедать нас звали всегда почти одновременно, и вот однажды мама позвала меня обедать, а Даню бабушка – еще нет. Мы сговорились после обеда опять встретиться, но, когда я села за стол, во дворе и в подъезде послышались какие-то крики, шум, возня… Оказалось, что Даня почему-то решил покинуть двор, а когда перебегал через дорогу на другую сторону улицы – попал под машину. Его мама в абсолютном безумии спрашивала мою, почему она не позвала Даню обедать тоже. Через три дня Даня умер в больнице.

Я видела из окна, как привезли на машине его завернутый в белую простыню трупик. Видела, как убитая горем бабушка этот трупик в простыне обнимает… Это было первым большим горем в нашем дворе. Все дети сидели по домам: родители никого не выпускали, чтобы не травмировать маму Дани, та от горя словно лишилась рассудка: сидела взаперти и не могла смотреть на детей, особенно на меня – начинала громко кричать и вырываться из рук близких, которые ее поддерживали.

Через какое-то время к нам пришла Данина бабушка и, взяв меня за руку, повела попрощаться с моим другом. Я боялась идти, но виду не подала. Я очень боялась его мамы, но ее в комнате не оказалось. Я увидела Даню в гробу, в цветах, на закрытых глазках его лежали пятачки, в комнате горели свечи. Даню я совсем не боялась. Бабушка подвела меня к нему, я не знала, что нужно делать, но как-то по-детски с ним попрощалась, покивала головой. Потом бабушка привела меня обратно.

В тот день, когда я пошла обедать, а Даня попал под машину, это произошло так стремительно, буквально в несколько мгновений – и оглушило меня осознанием чего-то очень страшного, непоправимого. Я почувствовала это сразу, еще до прощания у гроба. Я еще в те минуты сразу поняла, что Даню больше никогда не увижу. Это была первая потеря в моей жизни, и, как я понимаю теперь, очень значительная. У меня еще долго не будет близких друзей, следующая подруга, к которой я смогу привязаться так же безмятежно, появится у меня только через десять лет. Я думаю, это инстинктивный страх потери долго не позволял мне дружить сердечно.

Его полное имя Богдан Красноплахтич. У его родителей вскоре появится дочка, весь двор будет радоваться рождению этого ребенка… Его мама немного встрепенется и оживет, но, завидя меня, как и прежде, будет проходить мимо очень быстро, опустив глаза, как будто меня нет. А я, увидев ее, буду вжиматься в стенку, как будто меня нет на самом деле…

Учение

Я пошла в первый класс под именем Вера Орлова: Орлов записал меня на свою фамилию. Двухэтажная школа под номером 25 называлась «красная», возможно, потому, что ее построили из красного кирпича. С первого по четвертый класс у нас преподавала удивительная учительница Анастасия Георгиевна – очень добрая пожилая дама, с черным бантом в старинной прическе. Школы тогда были с раздельным обучением, наше девичье сообщество оказалось дружным, и Анастасия Георгиевна очень нас любила. Она была одинока, и мы приходили к ней в гости, в тесную и уютную комнатку. Ее дом напоминал самый первый мой дом в Котласе: такой же темный, бревенчатый. Он стоял напротив того места, где Даня попал под машину, и каждый раз, приходя в гости к своей замечательной учительнице, я с тоской вспоминала своего друга…

Школа находилось довольно далеко, а я училась в первую смену, а значит, нужно вовремя вставать, а часов у нас не было. Старый будильник при переездах потерялся, а маленькие золотые часики, которые когда-то принадлежали моей бабушке (мама их получила от деда и бережно хранила как память), в трудные времена пришлось сдать на золотой лом, чтобы выручить хоть немного денег. По сию пору осталась у меня от них деревянная крошечная шкатулочка с застежкой и золотым вензелем на потускневшем шелке внутри – подтверждение, что часы швейцарские.

Не имея часов, мама будила меня в школу по заводскому гудку: из-за этого она плохо спала, то и дело высовывалась в форточку, прислушивалась к звукам снаружи. Уроки начинались в восемь утра, мама будила меня в семь, но однажды мама ошиблась, ей показалось, что прозвучал заводской гудок, и она разбудила меня раньше времени. В результате явилась я в школу не к восьми, а к шести утра. На дворе – зима, темно и холодно. Школьный двор непривычно пуст, да и дверь в школу закрыта, и я решила, что опоздала. Стала стучать в дверь, а там внутри, рядом со входом, в небольшой каморке жила бабушка, которая нас всегда встречала и звонила в колокол, оповещая о начале и конце уроков. Мы все ее очень любили, и она любила нас. Бабушка открыла мне двери в халате из байки, с расплетенной седой косицей. Она удивилась моему раннему приходу, но пригласила в свою каморку и напоила чаем, мы чудесно скоротали с ней эти два часа.

В то время школьная форма была обязательна: коричневое платье и два фартука: белый нарядный и черный повседневный. Фартуки мне мама купила, а форму купить не могла и сшила мне школьное платьице из своего: вот только оно было серого, а не коричневого цвета. У меня в дневнике все время появлялась запись с просьбой к родителям купить дочери форму, но положение у мамы сложилось отчаянное: переезд с Севера на Украину, как любой переезд, даже с малым количеством вещей, потребовал больших затрат. Новый мамин муж записал меня в школу, а сам уехал в Днепропетровск: он был режиссером, а в Кривом Роге свободной режиссерской ставки не нашлось. Он говорил, что в Днепропетровске его ждут, и уехал туда «устроиться», а потом перевезти нас. Но устроиться все почему-то не получалось, денег катастрофически не хватало, так что форму мне из Казани прислал по маминой просьбе ее брат Андрей. Форма изначально покупалась для сестры Веры, и она в ней проходила целую четверть, но вдруг резко подросла и поправилась, вот форму и отправили мне. В той же посылке лежали черные туфельки с перепонкой, из которых Вера тоже выросла. Я пришла в восторг, увидав такие сокровища: ведь, кроме сшитого мамой серого платьица, у меня было только одно домашнее платье из фланели да сандалии на подошве, ставшей почти платформой от многоразовых починок. Форма оказалась впору: я была худенькой, а вот туфельки малы, но я говорила маме, что они мне в самый раз, так хотелось их надеть. Я пару раз даже ухитрилась в них куда-то сходить, поджав пальцы, но в конце концов пришлось признать, что это очень больно, и от туфелек отказаться.

Помню, однажды мы с моей одноклассницей и ее братом играли в их довольно просторной квартире. Мы бегали туда-сюда и случайно разбили графин. Почему-то решено было, что именно я его разбила, а стоил графин три рубля. Помню лицо мамы, когда я сообщила ей о несчастье. Отдать такие деньги сразу она никак не могла. Потом, безусловно, она вернула полную сумму – но не сразу, потому что это как раз совпало с периодом, когда актерам не платили зарплату целых 9 месяцев. Цехам платили: пошивочному, реквизиторам, осветителям… А актерам – нет. И мама попросилась в пошивочный цех, чтобы в свободное от репетиций и спектаклей время подрабатывать там, пришивая к платьям и костюмам пуговицы, крючки и петли. Поскольку мифический муж отсутствовал и она была одна с ребенком, а зарплата не выплачивалась, ее в цех взяли, и бедная моя мама напришивала этих крючков и пуговиц столько, что еще очень долго не могла их видеть. И если она уже много позже шила платьице мне, то пуговицы я всегда пришивала сама.

Орлов записал меня еще и в музыкальную школу, правда, по классу скрипки: на фортепиано мы опоздали и мест не хватило. Оставалась надежда позже перевестись, тем более что первый год обучения шел по единой программе. Занятия в музыкальной школе были платными, мне купили невероятной красоты нотную папку синего цвета с белым рисунком посередине: скрипичный ключ и ноты. Но ходила я в эту школу недолго, только два месяца: занятия казались мне скучными, а молодая учительница слишком требовательной. Мне тяжело давались бесконечные и бессмысленные гаммы… От этого периода моей жизни осталась только красивая нотная папка, она еще долго радовала глаз – а потом куда-то задевалась…

Когда мне было 13 лет, мы с мамой оказались в Узбекистане, в городе Коканде, и жить там пришлось в помещении театра. Однажды я услышала льющиеся откуда-то прекрасные звуки рояля. Я пошла на разведку – и обнаружила, что звуки эти исходят из репетиционного зала. Повторялись они каждый день, когда театральная жизнь на несколько часов замирала: репетиция закончилась, а спектакль еще не начался. Дело было летом, у меня – каникулы, так что я могла каждый день приходить под дверь репетиционного зала и вскоре была обнаружена художницей театра. Та пришла за своей старенькой мамой: это она играла на рояле, когда весь театр замирал. Выяснилось, что мама художницы – пианистка и учительница музыки. В свое время она с родителями эмигрировала в Харбин, а когда вернулась в Советский Союз, жить им разрешили только в Коканде, а преподавать не разрешили совсем, потому что мама художницы – верующая. Это была удивительно милая пожилая дама с прекрасными манерами. Узнав, что я сижу под дверью не первый день, она спросила, умею ли я играть. Услышав, что не умею, она предложила научить меня, если я этого хочу. Я засмущалась, рассказала о своем неудачном опыте, что гаммы и теперь мне не захочется играть, но прелестная маленькая женщина не сдавалась: она сказала, что играть мы сразу будем музыку, причем совершенно любую, а гаммы – это ерунда, это попутно! «Что вы любите? – спросила она. – Любите оперу «Кармен»? Давайте начнем с увертюры к ней?» Она мне ее сыграла, и я переспросила: «Я смогу это сразу сыграть?» – «Да! – ответила она мне. – Легко!»

И началось изумительное общение с этой невероятной женщиной, педагогом от Бога. Через месяц я действительно играла увертюру! Это называется – учить с рук: она мне показывала несколько аккордов, я их повторяла и заучивала.

Я до сих пор кое-что помню. Сначала нужно 19 раз взять целую октаву: то есть все семь, даже восемь клавиш. Большой палец – на «до» и мизинец – на «до»: обеими руками. Чтобы звук был чистым, попасть нужно именно на эти клавиши: в то время мне не хватало растяжки, даже если я изо всех сил растопыривала пальцы. «Если в свободное время поиграть гаммы, – говорила мне с невинной улыбкой моя очаровательная учительница, – играть будет легко: пальцы у тебя длинные!» Вот вам и стимул – гаммы долбить. Отныне я это делала вдохновенно! Я ужасно хотела показать маме свои умения и тем самым утешить ее: пусть не переживает, что в первом классе у меня не получилось учиться музыке. Каждый день по несколько часов я занималась с радостью и в итоге сделала это – сыграла маме увертюру!

К сожалению, зимой театр перевели в Фергану, так что мне пришлось попрощаться с этой удивительной женщиной. Но ее уроки мне очень пригодились. Через много лет я играла в пьесе А. Штейна «Жил-был я!», где моя героиня должна была петь и аккомпанировать себе на рояле. Я по-прежнему не умела играть на рояле, но я знала, что все можно выучить с рук. И выучила! И аккомпанировала себе в спектакле!

Кто же он, человек учащийся, – сосуд, который нужно наполнить, или факел, который нужно зажечь? Для меня этот вопрос был решен еще тогда! Конечно же факел! Зажженный вдохновением и интересом, ученик наполнит себя сам!

Переезды

Первые дни в Кривом Роге мы жили в гостинице. Помню, как-то проснувшись утром, я обнаружила у себя в ботиночке маленькую шоколадку. Оказалось, что пришел Новый год и это был подарок мне! Это первый подарок, который я запомнила.

Мы довольно часто переезжали: за шесть лет жизни в Кривом Роге сменили пять мест, не считая гостиницы, а потом наконец получили свою комнату. Все пять этих временных мест врезались в мою детскую память.

Переезжали мы по разным причинам. В одной из комнат с нами соседствовала бабушка, которая была не в себе, все время что-то говорила на идише и невзлюбила маму. Каждый раз, завидя ее, она шипела: «Мишигине коп!» Что означало «сумасшедшая голова». Этим она очень веселила своих родных, но только не нас. В другой квартире старший сын хозяйки попал под трамвай и лишился обеих ног: хозяевам было уже не до сдачи жилья. Какое-то время мы жили даже в гримерной. У меня тогда на руке появились две болячки и все никак не хотели заживать. Когда по чьему-то вызову к нам явилась инспекция (жить в служебных помещениях запрещалось), мама попросила помочь с жильем, потому что, возможно, именно от нехватки дневного света у ребенка не проходят болячки на руке. Болячки были продемонстрированы, и комнату нам действительно вскоре дали.

Когда мы покидали Кривой Рог и съезжали из данной нам комнаты, соседи предлагали маме деньги, и, наверное, немалые, чтобы ключ она отдала им. Тогда у соседей получилась бы отдельная трехкомнатная квартира, и никто об этой сделке не узнал бы, уверяли они. И, хотя деньги наверняка пришлись бы кстати, ключ мама отдала куда следует. Законопослушность у меня тоже от мамы: я считаю это правильным. Я и на машине езжу аккуратно, и штрафы получаю очень редко.

…Вдруг снова объявился Орлов и, бросив все – а у мамы уже было хорошее положение в театре, – мы поехали с ним в Днепропетровск. Наше пребывание там оказалось недолгим, но ужасным, это понимала даже я, совсем еще ребенок. Привез нас Орлов в кассу кинотеатра и там разместил. Вообще касс у кинотеатра было две, и одну закрыли для нас: мы кое-как устроились в ней на трех метрах. За фанерной стенкой нашего жилища все время толклись люди: они стучали в закрытое окошко, возмущаясь, почему работает только одна касса. Кинотеатры пользовались популярностью: кино у нас любили. Мама нервничала: видимо, дела обстояли куда хуже, чем наобещал Орлов. Она не выпускала из рук спиц: одну за другой вязала очень красивые, яркие вещи, как выяснилось, не себе и не мне, а на заказ.

Вскоре мы с мамой вернулись в Кривой Рог, но мамино место в русской драме уже заняли, и она устроилась в украинский театр: именно там нам пришлось поселиться в одной из гримуборных – в очень маленькой комнатке с яркими электрическими лампочками на трех столиках, без дневного света. Туда и приходила инспекция – и вскоре после этого мы с мамой получили комнату.

Украинская драма находилась в помещении клуба Промкооперации: так называлось это здание. В дневное время там работали множество кружков, в один из которых я записалась и впоследствии даже «блистала» на сцене этого клуба, танцуя украинские танцы в красивом национальном костюме с венком из цветов и лент на голове. Венок во время представления все время сползал с головы – сначала на нос, потом на шею, но зрителям это казалось даже забавным: со мной выступали такие же маленькие дети, венок сползал не у меня одной, и нам всем горячо аплодировали. Костюмы нам шили прямо в танцевальном кружке. За яркие костюмы я его и выбрала: мне пообещали сшить такой же, если приду в кружок, вот я и пошла.

Вечерами клуб превращался в театр, и «блистали» там уже взрослые артисты. Играть нужно было на украинском языке, и мама без устали зубрила текст, чтобы он звучал правильно: языка она не знала и потому многие слова заучивала. Играла она главную роль в арбузовской «Тане» – большая, прекрасная драматическая роль.

Не помню, как это случилось, но через год мама вернулась в русскую драму. И Орлов пока еще не исчез из нашей жизни, но денег по-прежнему не хватало. И когда однажды в булочной, купив по просьбе мамы хлеб, я увидела оброненную кем-то трехрублевую бумажку, я очень обрадовалась. Подняв ее и для приличия постояв с ней несколько минут – вдруг кто-то вернется, – я радостно бросилась домой, предвкушая, как похвалит меня мама. Но мама сказала, что чужое брать нельзя, и отправила меня обратно в булочную – отдать деньги. Я уверяла ее, что я постояла, подождала, и никто не пришел, но мама все равно велела оправляться в булочную и отдать деньги кассиру, объяснив, что я их нашла: может быть, человек вернется позже, может, он пока не заметил, что потерял. Разумеется, я так и сделала.

В этот же период помню два случая, когда мама будила меня ночью и мы шли в продовольственный магазин, который должен был открыться утром. В первый раз мы стояли длинную очередь за сливочным маслом, второй раз – за сахаром. В очереди было много детей, потому что на каждого человека полагалось определенное количество граммов дефицитного товара. Так что, если женщина говорила, что у нее есть ребенок, это считалось недостаточным: ребенка следовало предъявить…

Подарки

И вот наконец прошла тяжелая пора, когда актерам не платили зарплату. Маме выдали задолженность – сразу за 9 месяцев! И мама поехала в саму Москву и привезла мне оттуда удивительные вещи, которые и описать невозможно – слов не хватало, так они оказались хороши! Самым красивым было пальто: зимнее, шерстяное, но легкое – не на вате, а на ватине! Пальто ярко-синего цвета, с воротничком-стоечкой из искусственного меха, в талии присборенное, а грудка и подол расшиты цветной и яркой фигурной тесьмой: красной, голубой, желтой и зеленой! Пальто было таким ярким, таким веселым и так мне шло, что его хотелось носить, не снимая даже дома!

Вскоре случилась денежная реформа, и мама стояла в длиннющей очереди в сберкассу, чтобы оставшаяся от девятимесячной зарплаты сумма, не потраченная в Москве и отложенная на черный день, не пропала.

Волшебное пальто из детства припомнилось мне через много лет, когда у меня родилась дочь. У нас в театре сложилась традиция передавать друг другу вещи наших детей, так я получила для дочери манеж и кое-какую одежду выросшего из нее мальчика. Одежду необходимо было переделать в девичью, в том числе пальто с капюшоном синего цвета. Я разукрасила это скромное пальтишко с размахом: капюшон отделала искусственным мехом, а все пальто – разноцветной тесьмой. Конечно, ему было далеко до моего безупречного пальто из детства, но все же оно стало девичьим и нарядным! Дочери моих коллег были или старше, или младше Юли, и потому много еще мальчишеских вещей попадало в мои руки и превращалось в чудесные девичьи. Вот младшим девчонкам и доставались после Юли мои изделия.

Мама привезла мне платье на выход – цвета электрик, из какой-то заморской ткани, да еще ботиночки, отделанные мехом, которые назывались почему-то «румынки». Модницы в то время сами пришивали к ботинкам куски где-то раздобытого меха. Но на них сразу было заметно, что и пришито неровно, и мех не совсем мех: а тут самые настоящие, фабричные ботинки! А еще мама привезла чудесные разноцветные ленты и необыкновенной красоты портфель! А еще туфельки! Словом, в тот вечер я не могла уснуть от переполнявших меня чувств!

В беззарплатное мамино время я никогда не голодала и не имела понятия о маминых мытарствах. Мы брали домой обеды из столовой, и иногда к нам приходил обедать Миша, сын маминой коллеги. Нас не связывала дружба, но мама кормила нас обоих, видимо, понимая, что у Миши дома совсем дела плохи. Иные мои сверстники питались весьма сносно, но у всех нас было одно самое любимое лакомство: черный хлеб, который макаешь в пахучее подсолнечное масло. Еще одна девочка из класса иногда приносила макуху – спрессованный жмых из переработанных семечек. С каким же восторгом мы ее грызли! Тетя девочки работала на маслобойне и подкармливала нас отходами: каждому доставался приличный кусок этого чуда размером с кулачок.

Кому-то из детей давали завтрак с собой, а некоторым, и мне в том числе, давали рубль – после денежной реформы это были копейки. Но можно было не проедать его, а купить кулечек простых конфет, что я и делала: на переменках с удовольствием перебивалась «барбарисками» и была сыта. Правда, когда приближались праздники, я переставала тратить драгоценные рубли, а копила на подарок маме. Оставаясь без конфет на переменке, я стала замечать, что завтраки с собой детям дают разные: кому-то хлеб с сыром, кому-то – с белым медом, а кому-то и просто хлебушек. В предпраздничные дни я была бы рада и хлебушку, но не сдавалась и деньги не тратила. Зато, когда приходила домой, съедала все имеющееся в доме съестное. У мамы это называлось – «Веруня играла в Осипа», и это выражение у нас крепко прижилось. Появилось оно потому, что впервые «продуктовое опустошение» произошло, когда в театре выпустили спектакль «Ревизор»: там, как известно, Хлестаков со слугой Осипом очень оголодали.

И вот наконец праздник! Все деньги до копеечки зажаты в кулачке, и перед тобой огромный выбор товаров, которые можно приобрести в подарок маме. Можно, конечно, все вбухать в один флакон духов, но моя мама заслуживает много подарков! И потому я покупала немыслимое количество разнообразнейших мелочей. Весь этот огромный ворох утром вываливался маме на кровать, и ее встречала моя улыбающаяся мордочка. Я сияла от радости, произносила поздравление, ждала восторгов по поводу горы подарков и, конечно, похвалы.

Немало такта требовалось маме, чтобы и поблагодарить за этот ворох, и похвалить, и заронить в детскую головку мысль, что один дорогой подарок ценнее многочисленных дешевых мелочей.

Игры и развлечения

Я жила обычной жизнью школьницы: записалась в кружок художественной гимнастики, хорошо училась, ходила в городскую библиотеку. Помню свою первую книжку «Девочка из города», главная героиня которой во время войны потеряла родителей, и ее эвакуировали в деревню. Когда я прочитала «Мцыри», то подумала, что и мне пора что-нибудь сочинить в стихах. Села за стол, поставила томик Лермонтова перед собой и часа два вымучивала свою версию лермонтовского шедевра, но все же была вынуждена отступиться. Попробовала сочинить что-нибудь попроще: пусть бы вышел не «Мцыри», но хоть какая-то рифма. Но, увы! Поняв с огорчением, что стихотворчество – не моя стихия, я убрала Лермонтова подальше.

Но читать я полюбила. Тогда издавалось много книг для подросткового возраста, и все они были ненавязчиво воспитательными. Героями выступали сами подростки, которые защищали слабых, помогали в учебе отстающим одноклассникам, и мне хотелось им подражать. «Тимур и его команда» – настольная книга моего поколения. Лет в 14 я прочитала «Два капитана» и полюбила ее на всю жизнь. Перечитав замечательную книгу Вениамина Каверина уже взрослой, я поняла, что это по-прежнему моя любимая книга.

Я подружилась с четырьмя одноклассницами – двумя Людами, Наташей и Нелей. Мы жили недалеко друг от друга и гуляли нашей стайкой по городу. У одной из Люд тетя работала в кинотеатре и пускала племянницу в кино без билета. Потом, на прогулках, Люда нам пересказывала фильмы. Другая Люда жила в большой квартире с длинным коридором – прекрасная возможность бегать и беситься, в результате таких развлечений и разбился трехрублевый графин. Наташа была философ и все подвергала критике. А Неля была просто очень добрым человеком, ко всем относилась с пониманием. Я в нашей компании выделялась тем, что умела рассказывать небылицы.

Поскольку по бедности с игрушками у меня было не густо, мама рисовала мне на картонке куклу в трусиках, потом вырезала ее, а мы с подругами ее одевали. Рисовали для куклы наряды, вырезали их по контуру и прикрепляли к плоской картонной кукле.

Подругам я вдохновенно рассказывала, что раньше у меня была настоящая, совершенно необыкновенная кукла, но она разбилась прямо на вокзале, перед приездом в Кривой Рог. Девочек завораживало описание куклы: ее размеры, одежда, умения и мои искренние переживания о горькой потере. Правда, нагородив с три короба, я вспоминала строгий мамин завет никогда не врать, и мне становилось стыдно. И все же фантазировала я много – на самые разные темы.

Под моим руководством мы ставили спектакли в нашем дворе и приглашали взрослых на премьеры. Те с радостью приходили, предварительно снабдив нас необходимым реквизитом. Заняты в моих спектаклях были все дети двора, от мала до велика, а детей в нашем дворе жило много. Нарисованные билеты быстро раскупались за нарисованные деньги, зрители рассаживались на принесенных с собою стульях, публика была благодарная: на ход спектакля реагировала живо и в финале аплодировала от души.

Жизнь была насыщенной и очень разнообразной. Нам предоставляли много свободы, летом в теплом южном городе дети бегали на улице до темноты. Дворы не загораживали шлагбаумами, машины заезжали туда редко, да и машин-то было мало. Мы ходили друг к другу в гости, даже если друзья жили далеко, и взрослые за нас не волновались. Мы даже отправлялись купаться на речку Ингулец, и с нами увязывались совсем маленькие: взрослые нам и такое разрешали. Мы лазили по деревьям и крышам сараев, играли в прятки и в «штандер» – мяч резко ударяли о землю, он взмывал в небо, а мы стояли в кружке и ждали, когда он вернется, опять ударится о землю, а потом, отскочив от нее, обязательно попадет в кого-нибудь из стоящих в кругу. А вот этого не хотелось, но уходить из круга нельзя, и потому каждый старался, стоя на месте, увернуться, избежать этой участи, потому что тот, в кого мяч попал, должен был выполнять желания стоящих в кругу.

Мальчишки играли в «ляндру»: кусочек меха с прикрепленным к нему утяжелителем из свинца нужно было подбросить рукой и, не дав ему упасть, продолжить подбрасывать «ляндру» уже внутренней стороной ботинка. Некоторым виртуозам удавалось до пятидесяти раз это сделать, а мы стояли вокруг и вслух считали. Где уж мальчишки брали свинец, не знаю, но в каждом дворе была своя «ляндра», и мальчишки, сбивая кожу на обуви, били по ней до посинения.

Мы бегали, обгоняя друг друга, падали, ушибались, вставали и бежали дальше. Мы строили жилища ничейным дворовым котам, укладывали их спать на «кровать» из кирпичиков, застилали им тряпочку-простынку, укрывали тряпочкой-одеялом и никак не могли взять в толк, почему облагодетельствованный нами котик так отчаянно царапается и вырывается из уютнейших апартаментов! Помнится, на кошачьем туалетном столике-камне даже приспособили осколок настоящего зеркала – немыслимая роскошь.

Домой мы являлись с разбитыми коленками и локтями, поцарапанные с ног до головы. Когда мама мыла меня в тазу, я непременно причитала: «Ой, мамочка, осторожно, коленка!» Или локоть, или что-нибудь еще. Словом, со двора мы возвращались как с поля боя. Помню, как однажды мама удивленно сказала, намыливая меня мочалкой: «Надо же! Ни одной царапины, ни одной болячки!» Этот необыкновенный случай, кажется, произошел уже перед нашим расставанием с Кривым Рогом и моим переходом в шестой класс.

Была у меня и еще подружка, которая один раз в год, когда приезжала ее бабушка из Белоруссии, приглашала нас с еще одной девочкой к себе в гости. Мы приходили, пили чай с очень вкусным пирогом (позднее поняла, что угощали нас куличом, а бабушка приезжала на Пасху). Нам было и вкусно, и очень интересно в гостях: бабушка нас понимала, но что она говорила сама, понять было решительно невозможно, хотя она и говорила, казалось, по-русски. Внучка ее понимала тоже прекрасно и нам переводила бабушкин язык, а мы сопоставляли звучание слов и ударений и очень веселились. И бабушка смеялась вместе с нами: она привыкла, что ее быстрый белорусский говор непонятен, а медленно говорить она не умела, очень шустрая была старушка. Однажды мы пришли к ним в гости по приглашению, а нам никто не открыл. Дорога была долгая: та девочка жила довольно далеко. Смириться с тем, что ни пирога, ни бабушки не будет, мы никак не могли: очень уж редко на нашу долю выпадали сладости. Мы высматривали хозяев на дороге, заглядывали в окна, стучали в дверь и решили ждать до победного конца: должны же люди когда-нибудь вернуться! Но вскоре начало темнеть, и мы отправились домой. На следующий день мы были вознаграждены: Света, так звали девочку, принесла нам по кусочку кулича в школу, но почему-то оказалось, что есть на переменке совсем не так вкусно, как у нее дома, с болтающей на непонятном языке бабушкой!

Отравлял мое существование в это чудесное время только петух – рыжий, с ярким разноцветным хвостом, и очень голосистый. Он невзлюбил меня сразу, с первого своего петушиного взгляда. Я о его существовании ничего не знала, пока он не начал действовать. На каждую квартиру в нашем доме приходился свой сарайчик во дворе: там держали разные предметы быта, а кто-то и живность, у одного соседа даже целая свинья жила, встречались утки и куры. Этих самых кур под предводительством петуха выпускали из сарая на прогулку, они что-то сосредоточенно искали в земле и клевали, а петух зорко следил за входом в дом со стороны двора: он ждал меня. Надо сказать, что дом у нас был замечательный: красивый, двухэтажный, с парадным и черным входами, с живописной лестницей и огромной застекленной террасой на втором этаже. Вот только колонка с водой была во дворе, да и туалет – тоже на улице, за сараями. И все жители дома, стар и млад, с утра направлялись по очереди в сторону туалета. Ко всем жильцам петух был равнодушен – кроме меня. Он замечал каждое мое появление. Наши встречи проходили одинаково: я бежала по двору зигзагами, сначала в одну сторону, потом в обратную, а петух несся за мной вслед, невысоко взлетая и злобно поклохтывая за моей спиной. Я очень боялась, что вот сейчас он меня догонит и проклюнет мне голову насквозь. Почему из всех обителей дома он невзлюбил именно меня – осталось тайной. Может, дело было в том, что я новенькая: мы с мамой переехали позже других. Однако мы жили в нашей законной комнате, не в съемной, и двор я уже по праву считала своим, и соседей – нашими. Только петух никак не хотел признавать законности моего проживания.

Соседи

Люди в доме обитали очень интересные, и у всех были дети. В одной квартире с нами жила большая семья: родители, двое детей, да еще бабушка. У них – две комнаты, у нас с мамой – одна. Жили мы дружно и поддерживали друг друга: мы с мамой отдавали им, например, очистки от картошки, а они нам раз в год приносили большой кусок очень вкусной домашней свиной колбасы. Где они держали свинью, я не знаю: в сарайчике были у них только гуси.

Старшему их мальчику, очень серьезному и взрослому, стукнуло уже лет 14, так что с ним я общалась мало. Зато маленькая Зиночка, трех лет и необыкновенной красоты, полюбила меня всем своим крохотным сердцем, а я полюбила ее. Когда на улице темнело и во дворе игры заканчивались, мы с ней придумывали занятия у нас в комнате: мама моя еще не возвратилась со спектакля, а родители Зиночки доверяли мне, ее семилетней подруге. Так что мы с Зиночкой бесились, пели, танцевали, пока обе не падали от усталости.

В соседней квартире, большой и хорошо обставленной, жил какой-то начальник – пожилой человек с молодой женой и маленькой дочкой лет пяти, болезненной и бледненькой: ее никогда не выпускали во двор. Ее детская комната была забита разнообразными игрушками. Родители пытались найти своей девочке друзей и по одному, на пробу, приглашали к себе в гости детей из нашего дома. Однажды пригласили и меня. Я очень сочувствовала этой девочке, но оказалось, что с ней очень скучно, а за стенкой меня ждала разбойница Зиночка, с которой можно кувыркаться, кидаться подушками и, заворачиваясь в простыню, изображать привидение, и не беда, что игрушек у нас нет. С этой малышкой из богатой семьи так никогда бы не получилось поиграть…

На втором этаже жила семья с тремя разновозрастными детьми, и все с боевым характером. Жили там еще бабушка с внучкой, у них возле сарая росла вкуснющая вишня. Ее от детей охраняли, рвать спелую черную вишню не разрешали: она была не общая, а их личная. Но когда там же, около сарая, варили на печке варенье из этой самой вишни, мы все стояли вокруг и терпеливо ждали, когда угостят пенками. Все пенки были нашими!

За сараем росла огромная шелковица, с черными, сладкими ягодами. Мы облепляли дерево, как саранча, и ели шелковицу от пуза, ягоды пачкали наши мордочки и руки в сине-фиолетовый цвет, и отмыть нас было очень нелегко.

Еще на втором этаже жила миловидная блондинка с белобрысым сыном. С ними никто не общался: она родила мальчика от немца во время оккупации города. Никто не демонстрировал этой женщине неприязни, все вели себя достойно, но она сама чувствовала себя неуютно. С утра проскальзывала тенью по двору, отправляясь на работу. С работы возвращалась бегом – и тут же закрывала за собой дверь на замок. Чем в это время был занят мальчик, непонятно: он все время сидел дома и во двор не выходил никогда. Когда мы поселились в нашем доме, дети тут же посвятили меня в то, что он – немец.

Строго говоря, когда-то я уже жила в этом доме: он стал нашим первым пристанищем после гостиницы. Мы снимали комнату на первом этаже. В квартире стоял постоянный крик: все выясняли отношения и предъявляли друг другу претензии – две девочки, мальчик и их усталая мама, хозяйка квартиры. Мальчик порой заходил к нам, спасаясь от этого крика. Это случалось в те часы, когда я оставалась одна. Маму мою соседские дети стеснялись, и их маме удавалось поддерживать в квартире относительную тишину. Мальчик был хулиганистый и считался грозой нашего двора, но у меня он сидел тихо, иногда мы с ним даже играли. И вот однажды мы бегали и он разбил мамину чашку. Мальчик испугался и, грозно посмотрев на меня, сказал: «Смотри, не выдай меня!» И ушел! Когда мама вернулась с работы и спросила, где ее чашка, я, чтобы не выдать мальчика, ответила: «Понятия не имею!» Мама смерила меня долгим взглядом и шлепнула по попе. Я ужасно обиделась! Это было: а) оскорбительно и б) несправедливо!

Я попросила маму дать мне честное слово, что тайна исчезновения чашки останется тайной навсегда, и рассказала правду. Мама тяжело вздохнула и сказала: «Пожалуйста, никогда мне не ври». Мальчик дня три скрывался от моих и маминых глаз, но когда понял, что разборок не будет, царственно взял меня под свое крыло, хотя меня и так никто не обижал – я была еще слишком мала, а маленьких во дворе не обижали. Надо сказать, что понятия о чести, о честном слове не были для тогдашних детей пустым звуком: все зачитывались Гайдаром и хорошо знали и его «Честное слово», и «Школу».

Когда мы получили в этом доме комнату, мебель нам дали в театре – из отыгранных уже спектаклей. Так что она имела причудливую форму: стол и стул из Шекспира, сундук из русской классики… Шкафа не нашлось, поэтому его остов нам сделали театральные плотники, а заодно они смастерили и козлы под панцирную сетку. Матрац, набитый сухими листьями кукурузы, громко шуршал. Мама купила большой отрез самого дешевого ситца в ромашку и все это разнообразие стилей соединила одной тканью: сделала из него стенки для шкафа, покрывало на сундук, чехлы на стулья. Комнатка получилась настолько обаятельная, веселая и нарядная, что просто загляденье. И с тех пор ромашки – мои любимые цветы.

Чуть позже мама купила еще и маленький приемник – назывался он «Москвич», – и когда мы его впервые включили, заиграла такая божественная музыка, что я замерла и начала плакать. Я потом всегда ее узнавала, эту музыку. Много позже выяснилось, что впечатлил меня отрывок из балета Чайковского «Лебединое озеро», и с тех детских пор, когда я вижу или слышу что-либо, по моему разумению, талантливое (не важно, комедийное или трагическое), я почему-то начинаю плакать: слезы сами непроизвольно катятся по щекам.

Взрослые очень много работали, и дворы заполняли в основном дети и старушки. Город был многонациональный, но это я понимаю только сейчас, вспоминая имена и фамилии моих одноклассниц и друзей. Очевидно, русская Люда Булкина, наша подруга Света из Белоруссии, девочка-гречанка по фамилии Кечеджи, маму моей маленькой подруги, красавицы Зиночки, звали Сарра Абрамовна, так же, как мою подружку Саррочку, с которой мы ходили есть православные куличи белорусской бабушки… Никто из детей не знал, кто какой национальности, и от взрослых никаких разговоров на эту тему не слышали. Исключение составляли мальчик-«немец» и его мама. Я тоже всем своим подругам рассказала по секрету и шепотом, что у нас в доме живет настоящий «немец». Эта национальность внушала ужас.

В Кривом Роге был целый район, где жили греки: высокие, красивые люди с большими носами; и почему-то все они, и взрослые и дети, ходили в ярко-оранжевых высоких галошах, надетых на толстые шерстяные носки. Был и цыганский район. Впрочем, цыгане с их огромным табором селились на пустыре только летом, когда приезжал цирк и на этом же пустыре возводил свои стены. Строили на совесть, потому что в репертуар входили мотогонки по вертикальным стенам! Это было интересно, шумно и окутано тайной: как по стене на большой скорости может ехать мотоцикл? Неужели не упадет? Осенью на пустыре оставались железные винтики и гайки от цирка и куски рваной материи от цыган. Сами они исчезали до следующего года, а их место занимали индюки. Пройти мимо них в школу непросто: завидев людей, они устремлялись навстречу, кулдыкали и трясли своими бородавчатыми носами. После рыжего злого петуха индюки мне тоже не казались дружелюбными.

Горькие минуты

Орлов присутствовал в нашей жизни года четыре из шести прожитых в Кривом Роге. Впрочем, я помню его точечно.

Однажды после школы я зашла в гости к однокласснице, и вдруг оказалось, что вот-вот начнется солнечное затмение. Ее брат уже приготовил закопченные стеклышки, чтобы через них рассматривать редкое астрономическое явление. Затмение вызвало такой интерес у детворы! Как так – солнца больше не будет никогда?.. Через волшебные стеклышки было замечательно видно, как солнышко скрылось и как, под наши радостные крики, вышло обратно. Потом мы долго обсуждали увиденное, еще немного поиграли, и я отправилась домой. Я тогда училась во втором классе, мне было восемь лет, и во времени я не очень ориентировалась. Оказалось, что с момента, когда меня ждали дома, прошло слишком много времени, мама переволновалась, не зная, что и думать.

Меня никто и никогда не бил, а тут Орлов, видно, тоже переволновавшись, решил меня проучить: он снял ремень и начал проучать, а я пребывала в замешательстве. Во-первых, я не понимала, за что: затмение оказалось таким восхитительным, что время для меня пролетело за одну минуту, а после школы я и раньше задерживалась, так что мне не казалось, что я пришла поздно. Во-вторых, – кто он такой, этот Орлов, чтобы поднимать на меня руку? И в-третьих, – и в-главных, – я не понимала, что это с мамой? С мамой, которая, едва завидев рядом со мной какого-нибудь мальчика, бежала, раскинув руки, как птица крылья, и кричала: «Веруня! Он тебя не обижает?!» Как могла она позволить этому чужому взрослому дяде меня «обижать»? А мама стояла, отвернувшись… Я во время экзекуции не проронила ни звука, чем Орлова огорошила, а на маму я так сильно обиделась, что припомнила ей это, когда уже была взрослой замужней женщиной.

Я считаю, что бить детей нельзя. Когда у меня самой уже была дочь, она однажды пришла ко мне с дворовой подружкой и ее проблемой. Оказалось, подружка заигралась допоздна и теперь папа будет ее бить за то, что поздно вернулась. Я глядела на это крошечное, дрожащее от страха существо, и у меня ком подкатывал к горлу. К ней домой мы пошли все втроем, и я сказала открывшему двери папе, что играли девочки у нас дома, что у нас остановились часы, так что их дитя не виновно в опоздании. Я наврала в присутствии ребенка, но другого способа защитить девочку я не видела. Понимаю, что иной раз подзатыльник или шлепок может помочь родителю в воспитании: но бить беззащитного ребенка – это неоправданное варварское насилие. К тому же оно приносит горькие плоды: ребенок вынужден учиться врать, чтобы избегать побоев.

Вообще в моей жизни Орлов не играл большой роли, а в маминой, должно быть, наоборот. Я помню, как они расставались: это был совершенно спокойный разговор двух людей, после которого Орлов ушел, и я бы не поняла, что навсегда, если бы не мамины горькие слезы после его ухода. Я впервые видела, как плачет мама. Я хотела ее утешить, но она меня так резко оттолкнула, что я упала на пол. От неожиданности я ничего не сказала, ушла, легла на свою кровать, отвернулась к стене и стала думать, что больше никогда не встану, умру прямо здесь – тогда мама поймет, какая я была хорошая девочка, но будет поздно.

Уже взрослой я как-то спросила маму, почему они тогда с Орловым расстались. И мама мне сказала, что все эти трудные годы он ни дня не работал: все искал себя, искал места, где бы пригодился его талант, и не находил, и снова искал, а жил при этом за мамин счет. У мамы на руках была я, и она больше не могла тянуть на себе еще и его. Орлов же считал такое положение дел нормальным…

В следующий класс я пошла под фамилией своего папы – Быковой.

О достоинстве

Жил в Кривом Роге актер – любимец публики по фамилии Забалуев: пожилой и «богатый», заслуженный артист. Человек он был хамоватый, ни от кого никаких замечаний не терпел, вел себя так, как удобно ему одному. Когда в театре было особенно трудно и денег артистам не платили, Забалуев придумал для себя забаву: покупал конфеты и, собрав небольшой кружок театральных детей, выкладывал конфеты на всеобщее обозрение и предлагал заработать конфету, прислуживая ему. Мол, кто лучше себя проявит, тот и получит конфету, а может, – и две. Дети старались изо всех сил, и кто-то действительно получал конфеты. После вечернего спектакля Забалуев громко и самодовольно рассказывал об этом всей актерской братии и добавлял, обращаясь к кому-то из родителей: «Дал твоему сегодня две конфеты, хотя, может, и зря. Цените мою доброту!» Может быть, он в самом деле считал это благотворительностью?

Возможно, в сытое время подобное детское «соревнование» и не казалось бы унизительным, но устраивать его для голодной детворы было по меньшей мере странно. Слух о возможности получить конфету разошелся среди детей быстро, и круг участников расширялся. Мама, услыхав про «доброту» Забалуева, попросила меня не принимать приглашение в круг, если оно поступит. Я, конечно же, и не принимала – и, самое главное, понимала, почему этого делать нельзя.

Второй класс я закончила на одни пятерки, и мама мне купила целый кулек грецких орехов. Я их сразу съела: это было пиршество. Примерно тогда же меня пригласили в гости на день рождения к однокласснице. Она жила с мамой, папой и бабушкой – и жили они довольно благополучно. Я увидела праздничный стол с конфетами, печеньем, вареньем, домашними пирожками, орехами и пирожными. Я даже себе представить не могла, что такое бывает – сразу так много всего вкусного. И, главное, все можно съесть! Меня посадили за стол, я была очень возбуждена видом изобилия, и это, наверное, не осталось незамеченным: глаза мои разбегались. Мне сказали: «Пожалуйста, угощайся!» Я взяла пирожок и даже не съела, а мгновенно проглотила его, и добрая бабушка сразу пододвинула ко мне тарелочку с пирожками. Этого было достаточно, чтобы я почувствовала, что неприлично быстро проглотила пирожок. Так что через паузу я вежливо сказала: «Большое спасибо, я сыта и больше ничего не хочу». Помню, как взрослые пытались мне предложить еще что-нибудь, но я больше не притронулась ни к одному блюду. Я думала, что тем, как жадно слопала пирожок, поставила себя и маму в неловкое положение. Вдруг люди подумают, что я голодная? А голодной я действительно никогда не была.

В этом заключалось мое детское понимание собственного достоинства и защита маминого. Ну и, конечно, проявилась неожиданная черта характера в столь юном возрасте. Вообще характер у меня сформировался покладистый, но стойкий: если я чего-то не принимала, то переубедить меня было нельзя. Помню, как мне сшили летний сарафан из льна, такого модного теперь. Сарафан с зеленой полосочкой по подолу. Я отказалась не только носить его, но даже мерить, сказала взрослым, что его сшили из мешка, в котором хранят картошку, и я его никогда не надену. Я не придумывала: действительно видела в углу на кухне в детском саду мешок с картошкой из мешковины, очень похожей по цвету и выделке на несчастный сарафан, только без зеленой полосочки. Предложение носить нечто подобное меня обидело, а было мне тогда года четыре.

О воровстве

В школьном классе на подоконнике стоял горшочек с землей, в нем выращивали лук. Лук был такой хорошенький, зелененький и каждый день становился больше. Мне он не давал покоя, и однажды после уроков, дождавшись, когда все уйдут, я подошла к горшочку, оторвала самое большое, самое красивое перышко и быстро его съела. Вкус мне не понравился, и я, воровато оглядываясь, вышла из школы. Я отправилась в кинотеатр на встречу с мамой и ее приятельницей: мы все вместе собрались в кино. Какой мы смотрели фильм, совершенно не помню, потому что где-то через 10 минут после начала у меня началась жуткая рвота. Я, едва сдерживая ее, ушла от мамы на задние ряды – но рвота не прекращалась до конца фильма, и я понимала, что это наказание за то, что я украла лучок. Фильм закончился – закончилась, к счастью, и рвота, и я вернулась к маме, ничего не сказав ей про воровство. На следующий день я увидела, что в горшочке проросло еще два перышка и никто на лук внимания не обращает, так что я спасена от публичного позора… Но, что наказание за «грех» неизбежно, я усвоила.

Прошло время, и грех забылся, а на трамвайной остановке около нашего дома летом появилась продавщица с открытым лотком конфет. Конфеты привозили в больших картонных коробках, в каждой из них содержался свой сорт. Вечером непроданные конфеты и продавщицу увозили, на ночь оставался голый лоток, но уже утром и коробки, и продавщица появлялись на прежнем месте. Продавщица зачерпывала конфеты совочком из картонной коробки, высыпала их на правую мисочку весов, а на левую ставила гирьки разной величины. Потом она ссыпала конфеты в кулек и вручала покупателю, взяв с него плату. Мы, дети, оглядели сам лоток, продавщицу, гирьки и весы и быстро потеряли ко всему этому интерес: денег-то у нас не было, и мы продолжали бегать по двору, сочинять театральные спектакли и лазить по крышам сараев. Но конфет-то хотелось, и я подумала, что если с продавщицей подружиться, то она может друга и угостить. И я пошла дружить с ней. Целую неделю я стояла рядом с продавщицей, смотрела, как ловко она орудует совочком, рассказывала ей о школе и наших детских играх, слушала ее вопросы и охотно на них отвечала, с завистью смотрела на пробегающих мимо ребят… И чем дольше стояла, тем четче понимала: вряд ли меня угостят, раз уж не угостили до сих пор. И тогда, дождавшись, когда моя новая подруга отвернется, я схватила из коробки одну конфетку в обертке и быстро убежала в сквер напротив, чтобы эту конфету съесть. От стыда моя ладошка стала мокрая, карамель прилипла к фантику, фантик отодрался с трудом, и липкая конфета совсем не показалась мне вкусной. Всю последующую свою летнюю дворовую жизнь я избегала приближаться к покинутой мной «подруге». Если случалось пробегать мимо, я слышала обращенное ко мне: «Верочка, что же ты меня совсем забросила, я скучаю!» Уши мои начинали гореть: мне казалось, что она, конечно же, знает об украденной конфете, а зовет меня, чтобы объяснить, что воровать нехорошо. Но я это и так знала. Трусливо поджав хвост, понимая, что невежливо не откликаться на ее зов и даже не здороваться, я делала вид, что не слышу ее, и пробегала мимо.

Следующим искушением стал открытый мамин кошелек. В нем лежало множество бумажек – и я подумала, что, если я аккуратно вытащу рубль, мама не заметит. Я и вытащила. Купила мороженое и направилась в заветный сквер напротив, где я раньше тайно съела украденную конфету. Сквер был хорош тем, что помимо скамеек там у большой клумбы располагались выстриженные в виде ваз кустарники: четыре высоких вазы, по одной с каждой стороны. За любую вазу можно было спрятаться и спокойно съесть все, что хочешь, – и я спокойно съела мороженое. Мама действительно ничего не заметила, и открытый кошелек так и лежал на своем месте: мама была свободна в этот день и занималась хозяйством, не выходя из дому. На следующий день я ухитрилась вытащить еще один рубль, снова купила мороженое и съела его за вазой. Но меня мучила совесть: я не могла спокойно есть, так что засунула в рот сразу все мороженое и с трудом его проглотила, не получив никакого удовлетворения. На этот раз дома меня встретил мамин вопрос: «Веруня, ты не брала деньги из кошелька?» Пришлось признаться, что брала; и на вопрос, зачем – честно ответить, что на мороженое. Мама стала плакать. Она меня не ругала, она мне ничего не говорила – это я бубнила, что больше так не буду… Но мама плакать не переставала, и я понимала каким-то шестым чувством, что плачет она не потому, что я взяла деньги, а потому, что даже изредка она не может дать мне денег на сладости, что уже давно живем мы очень бедно и что у нее каждый рубль на счету. Больше я никогда ничего чужого не брала.

Другая школа

Когда я закончила четвертый класс, в школьной образовательной системе произошли серьезные изменения – обучение мальчиков и девочек стало совместным. Мою родную девичью 25-ю школу объединили с мальчишеской, под номером 1. Часть девочек нашего класса осталась на месте, другие перешли в здание 1-й школы. Я оказалась в мальчишеской школе с небольшой горсткой девочек из прежнего класса, с которыми близка не была, и горевала, особенно первое время. Я любила свою школу, любила нашу пионервожатую Жанну Богудлову, которая к тому же была отчаянной театралкой и поклонницей моей мамы. Мы дружили, и даже после переезда в другой город не потеряли связь с Жанной. По сию пору, когда наших мам уже нет с нами, мы изредка переписываемся с дочкой Жанны, Светланой, которая теперь живет в Израиле и недавно выдала замуж свою дочь. Я знала и всем сердцем любила нескольких старшеклассниц, отличавшихся или красотой, или удачным выступлением на общешкольном концерте, или просто удивительной фамилией. Одна краснощекая девятиклассница носила звучную фамилию Москва, я ее запомнила и полюбила. Я была привязана к школе всей душой и разрыв с ней переживала болезненно. Мы оказались в разных школах с подругами, и постепенно наша детская дружба сошла на нет. В новой школе мне было непривычно, неинтересно, можно даже сказать, что ходила я туда как-то автоматически. Мальчики ничем особенно от девочек не отличались – разве что были ошарашены количеством косичек в классе, но за косички не дергали и девочек не обижали.

В новой школе меня выбрали звеньевой, и как-то раз, когда нужно было собрать деньги на какое-то мероприятие, я сознательно поручила это сделать одному неблагополучному мальчику. Накануне его уличили в краже мелочи из карманов в раздевалке. Его дружно осудили всем классом, и он, хулиганистый и ершистый, ходил понурый, глаза в пол. Мое решение назначить его ответственным всех удивило, а его обескуражило. Вслух мне никто не возражал, но мимикой и жестами – глазами, бровями и губами – всячески давали понять, что мальчик не заслуживает такого доверия. Я помнила его проступок, но внутренний голос шептал, что с педагогической точки зрения я поступаю правильно. Мальчик смотрел на меня расширенными глазами, не веря, что не ослышался. Разумеется, он собрал все деньги до копейки, расправил плечи и ходил гордый от оказанного ему доверия. Мне даже показалось, что хулиганить стал меньше.

Я мало что запомнила из единственного года, проведенного в 1-й школе. Помню удивительного учителя математики, на уроках которого класс всегда шумел, занимался своими делами, но его это нисколько не беспокоило: он самозабвенно писал на доске цифры и корни квадратов, писал неистово, так что мел крошился в его руке, иногда он не слышал прозвеневшего звонка. Он любил цифры великой любовью и презирал людей, которым цифры неинтересны, то есть всех нас. По сути, он и не был учителем, на нас смотрел невидящим взглядом, ему и в голову не могло прийти, что мы просто ничего не понимаем в истории его любовного общения с цифрами.

Я чувствовала себя одинокой: новых друзей не завела, со старыми связь прервалась. Училась я в первую смену, но торопиться после школы было некуда, так что я оставалась в пионерской комнате – делала там уроки, читала, играла сама с собой и только потом шла домой. И однажды, так же поздно вернувшись, я застала дома огорченную маму и молодую пару актеров, ее друзей, приглашенных отметить мой день рождения. Они испекли пирог и ждали меня уже очень давно – я же про свой день рождения совершенно забыла.

После пятого класса я впервые в жизни сдавала экзамены. Это было очень страшно, а на первый экзамен я вообще пошла больная, с температурой, потому что «как же можно пропустить»!

Помню, что в помещении новой школы на период каникул открывали «летнюю школу» – с полным проживанием и питанием. Я один месяц в ней жила, и однажды нам на полдник дали по кусочку торта «Наполеон». Это был любимый мамин торт! Я отпросилась домой на один день и бежала, стараясь доставить в сохранности кусочек «Наполеона», молила Бога, чтобы не помять и застать маму дома. Мама оказалась дома, я вручила торт, и она была счастлива. Я сидела, смотрела, как она его ест, и тоже сияла от счастья. Привычка радовать маму вкусненьким осталась у меня на всю жизнь. Когда у меня у самой уже была дочь и мама к тому времени переехала в Москву, вкусненькое я покупала и маме, и дочке. Дочка, съев свою долю, через какое-то время покушалась на бабушкину и обижалась, что я ей этого не разрешаю. Она спрашивала: «Ну почему нельзя? Я же маленькая!» Я объясняла, что у нее вся жизнь впереди и вкусностей, Бог даст, тоже будет немало, а бабушкина жизнь уже в основном позади, и горечи в ней было очень много, а сладостей не было вовсе.

Помню, как, заканчивая первую четверть шестого класса, я пришла в школу в последний раз попрощаться: мы с мамой покидали Кривой Рог и уезжали в солнечный Узбекистан, в город Коканд. По дороге домой я видела, как, прячась за ларьками, провожал меня смешной, ушастый, рыжий мальчик по имени Вова Тихоход. Он был влюблен в меня. Мое же сердце оставалось совершенно свободно, и я уезжала легко: за все шесть с небольшим лет жизни в Кривом Роге никто из девочек и мальчиков не смог занять в моем сердце места самого первого друга, Богдана Красноплахтича.

Отрочество

Коканд: другая культура

Итак, приехали мы с мамой в Коканд и снова поселились прямо в театре. На сей раз нам выделили прекрасную светлую комнатку с отдельным входом и даже с небольшим двориком, где стояли старые декорации, выставленные на улицу за ненадобностью. Город Коканд очень теплый – теплый до глубокой осени. А еще это очень интересный город. Он поделен на две части. В современной – театр, старинная школа, бывшая гимназия, парк и красивые административные здания. Старый город представлял собой пространство со множеством одинаковых, очень узких улочек с высокими заборами по обеим сторонам. Заборы из глины бежево-красного цвета – тоже совершенно одинаковые. Отличали их только номера домов и названия, которые иногда писали от руки большими буквами прямо на деревянных дверцах, а иногда прибивали ржавеющие жестяные указатели. Попасть с улочки за дощатую дверцу-калитку и увидеть, что же там скрывается, было совсем непросто. Если ты постучишь, тебе не откроют, надо быть или знакомым, или приглашенным.

За Старым городом располагался большой базар (шук) – шумный, крикливый, разноцветный. По нему сновали ишаки, впряженные в арбу. Арба – это наша телега, только укороченная и на высоких колесах. А ишак – это осел в чистом виде, ничем, кроме названия, от осла не отличается, и характер у него тоже ослиный. Сама была свидетелем, как двое мужчин пытались сдвинуть с места ишака, запряженного в арбу, но тот уперся и никак не хотел двигаться. Ишак перегородил дорогу потоку других ишаков и людей, и каждый, кто обходил или объезжал затор, давал советы, как заставить упрямца повиноваться, но ишак стоял насмерть.

На арбе или просто на тряпке, постеленной прямо на землю, раскладывался разнообразный товар, вперемешку, без всякой системы: ковры, виноград, сушеный сыр, курага, изюм, мука, сахар, обувь, айва, бараны, куры, яйца, зеленая редька, ткани, рис… Тут же в тандыре пекли самые вкусные в мире самсы и лепешки. Тандыр – это огромный, высокий, пузатый глиняный горшок с широким горлом, через которое на горячие стенки горшка и прилепляют тесто. Разогревается горшок на костре. Позже я узнаю, что и плов на большое число гостей готовят тоже в нем.

Новая школа оказалась красивым старинным двухэтажным зданием, чистым и ухоженным. Приняли меня радушно, я без труда влилась в коллектив и даже довольно быстро подружилась с девочкой из класса. Она была очень маленького роста, и звали ее как куколку: Ляляша. Так она назвалась, когда пришла в первый класс, так Ляляшей и осталась и для детей, и для учителей. Как звали ее на самом деле, никто не знал и не интересовался. Учителя ее любили, училась она на пятерки. У нее была какая-то часть узбекской крови, и жила она в Старом городе. Одевалась, как все мы, а вот узбечки в основном ходили в национальных костюмах: платьица, длинные узкие штанишки до щиколотки и тюбетейка на косичках. Косичек наплеталось много, волосы у девочек-узбечек длинные, густые и черные. Впрочем, узбекские дети в нашу русскую школу не ходили, а русские не жили в Старом городе. У Ляляши получались лишь две тощих косицы, и она отличалась страстной любовью к национальной кухне. Ляляша и познакомила меня с такой вкуснотой, как самса с рынка, и научила варить шурпу – плов без мяса. Иногда после школы она приглашала меня домой, там мы делали уроки, прежде чем бежать на рынок есть самсу. Так, пользуясь знакомством с Ляляшей, я впервые попала за заветную дверь в глухом глиняном заборе. За дверью-калиткой оказалось обширное дворовое пространство перед маленьким домиком-мазанкой, под ногами – земля, посередине просторного двора – дерево. И больше ничего. Мы сразу проходили в Ляляшину комнату, и потому мне ни разу не удалось увидеть ее родных, только услышать: дом казался оживленным. Комната Ляляши была обставлена вполне по-европейски: кровать, шкаф для одежды, стол, два стула и полка с книгами. Я даже немного разочаровалась: мне казалось, за забором должен возникнуть какой-то необыкновенный мир, раз он так надежно спрятан от посторонних глаз…

Однажды Ляляша пришла в школу в белоснежных кожаных туфельках, носки которых были украшены резным узором. Я не могла отвести глаз от этой удивительной красоты, и Ляляша царственно заявила, что раз я ее подруга, она может отвести меня к их соседу, и тот сошьет мне такие же. Спросив у мамы, могу ли сшить себе туфли, и получив согласие, я оправилась с подругой в Старый город. Сосед жил неподалеку от Ляляши, был о нашем приходе заранее предупрежден, и, когда мы пришли, дверка-калитка перед нами открылась. Я увидела уже совсем другой мир, не похожий на Ляляшин, в совершенно узбекском стиле: здесь вся жизнь проходила во дворе, пространство перед домом тоже было обширным, но заполненным: посреди – небольшой фонтан, ярко украшенный цветными стеклами и камнями; рядом – высокое дерево, а в его тени – широкий деревянный топчан на четырех крепких ножках, огороженный с трех сторон резными панелями, не то ложе, не то стол, а скорее и то и другое, поместиться на нем могли несколько человек. Топчан был покрыт ярким ковром, и позже я узнала, что на нем действительно и спят, и едят: ночью спят, днем едят – ставят блюдо с едой посередине, все едоки забираются с ногами без обуви на топчан, садятся вокруг, скрестив ноги, и едят. Женщины тоже так садятся: они под платьем всегда носят длинные брючки, и им такая поза привычна и удобна.

Я еще застала, как по улицам и рынку Коканда ходили женщины в парандже. Паранджа у них тяжелая, надевается на голову, как купол, сама она длиной до середины икры, под ней юбка в пол, а спереди паранджа состоит из плотной сетки из ниток, похожих на тонкую леску. Женщина через нее видит хорошо, но разглядеть ее невозможно. Весь этот наряд еще и черного цвета. Цвет меня удивлял: мужчины-узбеки тоже часто ходили в черных халатах, да еще и на вате. В Узбекистане жаркий климат, и мне казалось, что при жаре предпочтительнее белый цвет, но когда я спрашивала, почему они в черном, мне отвечали: потому что жарко.

Сосед Ляляши стелил на крыше домика светлые простыни и сушил на них белые, круглые, величиной со средний пельмень шарики. Это был особого сорта сухой сыр. Вкус его мне тогда совсем не понравился: много позже, уже в Москве, я распробовала этот необычный сыр и оценила его по достоинству.

По двору сновали ребятишки разных возрастов, и за ними приглядывали две женщины, старая и молодая, обе одетые ярко и обе без паранджи.

Увиденное сильно меня впечатлило, захотелось узнать, как же у них все устроено внутри дома. Но в полной мере любопытство удовлетворить не удалось, нас сразу провели в комнату, где пахло кожей и хранились какие-то сапожные принадлежности. Мужчина средних лет, хозяин дома, был польщен, что русская девочка захотела носить его изделие, и вел себя доброжелательно. Он снял мерки и пообещал, что через неделю все будет готово. И действительно: через неделю я получила красивые, удобные, легкие белые туфельки.

Мои собаки

В Коканде у меня появилась первая в жизни собака – щенок черной масти. Я подобрала его на улице, и мама разрешила его оставить. Назвала я щенка Бобка, был он смешной и милый, в основном мы играли с ним в «собственном» дворе, но однажды Бобка пропал. Я боялась, что он застрял где-нибудь в театральных декорациях, облазила весь театр, но малыш на мои призывы не отзывался. Тогда я стала думать, что он ушел от меня, обидевшись: накануне я отшлепала его за провинность – Бобка стащил с плиты кастрюлю с шурпой, перевернул и, разметав рис по всей комнате, неплохо пообедал. Ворота в нашем дворе не доходили до земли, и мама считала, что Бобка или сам вылез на улицу, или кто-то его приманил и, может быть, забрал себе. Я так горевала о пропаже и так корила себя, что отшлепала Бобку, что мама принесла мне другого щенка, тоже увидев его где-то на дороге. Это была девочка – пушистая, бежевого окраса с черными подпалинами. Назвали мы ее Найдой и, конечно, тоже очень любили, но и с ней мне пришлось расстаться, когда театр в Коканде расформировали и нам пришлось переезжать в Фергану. В отчаянии я искала для собаки нового хозяина: взять с собой мы ее не могли, сами не знали, где придется жить. Но и бросить собаку на произвол судьбы не могли тоже, а в Узбекистане не принято было держать собак – ни дома, ни во дворах. Нашу Найду никто не хотел брать, но в конце концов повезло: здание театра передали Дому культуры, и пришел туда работать сторожем какой-то старичок. Я его подстерегла у входа и, особо ни на что не надеясь, спросила, не возьмет ли он у меня щенка. А старичок вдруг сказал: «Возьму! Сторожить-то в основном ночью надо. Мне собака пригодится». С одной стороны, я успокоилась: собака окажется в хороших руках. Но с другой стороны – как расстаться с любовью? Расставание было слезным. Я целовала и обливала слезами ее черный нос, а она облизывала мое мокрое лицо.

В Фергане я очень скучала по Найде. Когда через год появилась возможность, я поехала на два дня в Коканд, чтобы ее увидеть, и, оказавшись у Дома культуры, не узнала свою любимицу: Найда вымахала в громадную собаку – помесь овчарки с дворняжкой. Но печаль в том, что и Найда меня не узнала, и это было ужасно обидно – тем более что я много читала об удивительной верности собак. Я была уверена, что собаки помнят своего первого хозяина, и представляла нашу встречу совсем по-другому. Я представляла, что, едва завидев меня, услышав мой голос, Найда бросится, виляя хвостом, оближет мое лицо и расскажет на своем собачьем языке, как она скучала, как долго меня ждала. Но Найда проявила ко мне оскорбительное равнодушие. Она позволила себя погладить, а потом зевнула и легла у ног хозяина – даже не шевельнув хвостиком.

Нешуточные страсти

В Коканде я постепенно взрослела, наблюдая за жизнью и ее неожиданными поворотами. Случались на моих глазах истории, которые не просто удивляли, а, можно сказать, потрясали.

В нашем театре работала немолодая пара актеров, была у них взрослая дочь, очень спокойные, милые, уравновешенные люди. И вдруг жена и мать, вроде бы вполне благоразумная женщина, влюбляется в молодого водителя театрального автобуса. Да как! До потери разума! Скандал в благородном семействе! Муж в отчаянии умоляет ее опомниться, дочь плачет, театр… замер. Водитель жениться не собирается: она ему в матери годится, но роман продолжает. Муж и дочь по очереди ходят на поклон к водителю и умоляют оставить в покое жену и маму, тот лишь посмеивается. Между тем главная участница скандала официально разводится с мужем, снимает себе отдельное жилье на свою небольшую зарплату и по-прежнему глаз не сводит с возлюбленного. Он же через какое-то время начинает тяготиться шумным романом, муж согласен принять изменницу обратно… Но она живет как во сне, не видит реального положения вещей, не нарадуется на своего избранника, а избранник наглеет, обращается с ней все хуже и хуже. Когда дело дошло до рукоприкладства, театр вздрогнул в бессильном желании разрешить эту ситуацию и предпринял все, что мог: водителя уволили, но и это не помогло, полный драматизма роман продолжался. А через какое-то время влюбленная актриса, ничего и никому не сказав, исчезла из города. Просто тихо уехала. Покинутый и совершенно измотанный муж слег в больницу, дочь осталась с отцом…

Следующая любовная история – скорее трагикомичная, но тоже запоминающаяся. В театре гримерным цехом заведовала очень худая, совершенно седая, беззубая женщина с вечной сигаретой во рту, Зоя Константиновна. Бедная, как церковная мышь, круглые сутки носила она выцветший халат и стоптанные тапки. Было ей лет шестьдесят с небольшим, и семья ее состояла из взрослой дочери около сорока, трех разновозрастных внуков и ненавистного зятя. В театре работала только Зоя, зять устроился где-то в сфере обслуживания, а дочь Лиза не работала вовсе – занималась детьми. В доме постоянно стояли крик и плач, и Зоя своим прокуренным голосом умоляла дать ей покоя. Часто она приходила к нам, чтобы посидеть в тишине. Зоя очень подружилась с мамой, вечно жаловалась ей на жизнь и время от времени задавала риторический вопрос: «Ирочка, за что?» Лиза внешне была очень похожа на свою мать, но характер у нее был скандальный, ничего делать она не хотела и конфликтовала и с матерью, и с мужем, и с детьми, даже малыми.

Зоя рассказала нам, что судьба ее давно свернула не в ту сторону. Она окончила гимназию здесь, в Коканде, прекрасно говорила по-французски, и у нее случилась необыкновенная романтическая любовь, которая живет в ее душе до сих пор, и только она и держит Зою на этой земле.

Они с Михаилом, так звали Зоиного избранника, были одногодками восемнадцати лет, пылали страстью, вынашивали серьезные планы, но вмешался в их судьбу злой рок: Мишины родители совершенно неожиданно решили эмигрировать из Коканда прямо во Францию, у них там обнаружились родственники. Миша плакал и ехать отказывался, Зоя плакала и говорила Мише, что без него умрет… Но, несмотря на яростное сопротивление сына, Мишины родители и сами уехали, и увезли с собой Зоино счастье. Какое-то время они с Мишей переписывались, но постепенно переписка прекратилась, окончательно разбив ей сердце. Зоя вышла замуж, родила дочь Лизу, мужа не любила, продолжала любить Мишу. С мужем она разошлась, дочка похожа на нее только внешне, а характер, как у отца – «Ирочка, за что?»

Однажды Зоя принесла нам старинную фотографию, где они с Мишей вдвоем. С фотографии смотрели на нас прелестный молодой человек и очень хорошенькая белозубая девушка, правда, признать в ней Зою было сложно. Глаза их лучились счастьем и любовью. Мы с мамой кивали, удивлялись, восхищались и сочувствовали. Я была обязательным участником разговора и главным сочувствующим: в моей жизни вопросы любви начинали выходить на передний план. Я верила Зое беспрекословно и, разглядывая ее морщинистую шею и беззубый рот, думала, что все-таки великая любовь существует, и как трагически несправедливо, что они с Мишей не поженились. Мама считала, что кое-где Зоя подвирает, особенно в той части, когда говорит, что Мишель – теперь он Мишель – до сих пор любит только ее. Я же верила Зое безоговорочно. Изредка, по праздникам, они шлют друг другу открытки, и Зоя знает, что он женат: ну и что? Она тоже была замужем. Он между тем сделал неплохую карьеру, стал ученым, у него дом под Парижем, но всю жизнь он любил и любит только ее – Зою. Я спорила с мамой и говорила, что Зое уже за шестьдесят: ей незачем врать! И была уверена, что только великая любовь дает ей силы выжить в этом бедламе.

И вдруг однажды к нам прибегает трясущаяся Зоя с открыткой в руках. Там написано черным по белому, что Мишель через месяц будет в Москве на какой-то научной конференции, а после планирует приехать в Коканд, где был так счастлив, и хочет повидаться в Зоей! Ага! Значит, все правда! Зоя тряслась сама и в панике потрясала над собою открыткой: где его принимать? В чем? Как?!

Историю необыкновенной Зоиной любви знал весь театр, и у всех она спрашивала совета. Набрав советов – и денег в долг, – Зоя развела бурную деятельность. Месяц – это совсем короткий срок, справедливо считала Зоя. За это время она хотела сделать верхнюю и нижнюю вставные челюсти, сшить несколько костюмов и блузок, купить туфли на каблуках, пару-тройку красивых ночных рубашек, нижнее белье и новые простынки с пододеяльниками. Зоя договорилась с кем-то из коллег, что на время приезда Мишеля они съедут к родственникам и предоставят квартиру Зое, будто эта квартира ее. И в самом деле: не в ее же крикливом жилище принимать такого гостя!.. Обо всем договорившись и все рассчитав, Зоя отослала другу телеграмму, что ждет его, что живет она теперь одна и будет рада его принять, но переехала буквально только что и не знает, как работает почта на новом месте, так что на всякий случай телеграмму о дате прибытия следует слать на адрес дочери.

Дальше произошло следующее: конференция в Москве закончилась на три дня раньше, и Мишель решил не терять время зря. Он приехал в Коканд без телеграммы, поселился в гостинице и пришел к Зоиной дочери, чтобы узнать нужный адрес. Позвонил в дверь, за которой слышался подозрительный крик. Ему открыла Лиза, продолжавшая орать на детей, сидевших у двери на горшках. На неуверенный вопрос гостя: «Зоя – ты?..» – Лиза гаркнула: «Мама!» И скрылась… А мама вышла в прихожую в своем линялом халате, стоптанных тапках и без зубов: она успела сделать и верхние, и нижние, но только привыкала к ним и на ночь, естественно, снимала… «Ирочка, за что?!»

Зоя прибежала к нам, рассказала о случившемся казусе и сообщила о своих последующих действиях. Она уже была при зубах, которые ее не особенно красили и сильно затрудняли речь, в новом костюме и блузке, в туфлях на каблуках и с купленной бутылкой вина в руках. Выяснилось, что она не собирается сдаваться: она пригласила возлюбленного на свидание в «свою новую квартиру». Кокетливо, как ей казалось, улыбаясь страшным оскалом новых зубов, Зоя говорила: «Кто знает? Все может быть! Я предложу ему переехать из отеля ко мне!»

Через день Зоя, в знакомом халате и тапках, без зубов, снова пришла к нам и поведала, что возлюбленный переезжать к ней из отеля категорически отказался (к тому же он совсем не пьет), что они мило повспоминали свое прошлое, посмотрели Зоины фотографии и сегодня утром он уехал, хотя мог бы побыть еще целый день. Зоя горестно восклицала: «Ирочка, за что?» Но все-таки человеком она была от природы веселым, а главное – остроумным. Шок от лихорадочной подготовки к свиданию, а потом и от самого свидания миновал, и Зоя оправилась от потрясения. Громко смеясь, она в лицах показывала нам и орущих детей на горшках, и Мишелево неуверенное «Зоя – ты?..», и свою собственную выходную арию в халате и без зубов. Конечно, за громким смехом еще скрывалась горечь и остались Зое на память об этой встрече немалые долги, а в нашу с мамой жизнь навсегда вошло выражение «Ирочка, за что?», которое мы использовали в любых казусных ситуациях.

Первая любовь

Летом, как всегда, я отправилась в лагерь – и первый раз в жизни влюбилась. В лагере был горнист Витя: моего возраста, очень красивый смуглый мальчик с прекрасной фигурой и большим музыкальным талантом. Он покорил мое сердце, а я покорила его. В чем выражалась наша любовь? В обменах взглядами во время зарядки и утренней линейки, а вечерами иногда – в танцах друг с другом. Танцевали мы не каждый раз, а именно иногда, чтобы никто нашей любви не заметил. Еще мы демонстрировали свои чувства во время игры в почту. Происходило это тоже на танцах. Клочки бумаги метили порядковым номером, было их столько, сколько танцующих, бумажки складывались в панамку, а потом мы все тянули бумажку и прикрепляли ее к одежде на видном месте: на груди или на рукаве. После объявлялся танец, и, хотя уже темнело и разглядеть цифру оказывалось непросто, у всех заинтересованных лиц всегда все получалось. Записки писали карандашом, как и цифры. Содержание было разное: шутка, розыгрыш, а иногда и признание в любви! Главное правило игры – все записки должны быть без подписей. Иногда хитрили и все-таки ставили в конце записки свой номер почты, но признания в любви не метили никогда. Очень уж было страшно обеим сторонам обнаружить себя. Но за те два часа, что длились танцы, мы ухитрялись узнать почерк, все проанализировать и, руководствуясь одним нам ведомым доказательством, танцевать с избранником с чувством истинного счастья. Танцевали тогда очень целомудренно, на почтительном расстоянии: рука в руке, рука девочки на плече у мальчика, рука мальчика на талии у девочки. Никаких сальностей, никаких бранных слов и тем более никаких «обнимашек»: все очень строго, в полном молчании – только внутри все дрожит, сердце замирает, и порой вы едва-едва смеете поднять друг на друга глаза…

Новые, неведомые чувства полностью захватили меня, и смена пролетела как один миг. Но я оставалась и на вторую смену, и Витя-горнист – тоже, чему я втайне очень радовалась. Еще на вторую смену должна была приехать недавно появившаяся у меня подруга Светлана, племянница одной из маминых коллег, милая, интеллигентная девочка с длинной русой косой и большими серыми глазами. Жила она в Красноярске, и родители отправили ее на лето к тете в теплый, солнечный Узбекистан. Тетя же, узнав, что я в лагере, подумала, что нам вдвоем будет веселее, чем Светлане одной со взрослыми.

Прежде чем я уехала в лагерь, за месяц знакомства я успела полюбить Светлану. Она была старше меня на год, а год разницы в подростковом возрасте – немало, и мне было с ней интересно общаться. Теперь я ждала ее с нетерпением и сразу же, как только она приехала, поделилась своим секретом и издали показала свою тайную любовь. Она мой выбор оценила, а я, как старожил, посвятила ее в тонкости нашей лагерной жизни.

Неожиданно у меня разболелось ухо, и лагерный врач велел каждое утро приходить в медпункт капать капли, а днем носить, не снимая, повязку на оба уха вокруг головы. Повязка завязывалась так, что бантик ее торчал на макушке и напоминал ушки какого-то зверька. Конечно, это меня не красило, но на первые в новую смену танцы я все-таки пошла, хоть и смущалась. Я познакомила подругу с правилами и тайнами почты, и игра началась. Новая смена играла в почту вдохновенно, но записок со знакомым почерком я на этот раз не получила, да и на танец меня никто ни разу не пригласил. Вообще никто. На следующее утро ни на зарядке, ни на линейке моя любовь в мою сторону не смотрела. Как назло, ухо не проходило, но на следующие танцы я решила повязку снять, в глубине души надеясь, что все несчастья от нее. Светлана, как старший товарищ, горячо отговаривала меня, потому что вечерами ветрено. «Но он же не написал мне ни одного письма и не посмотрел в мою сторону ни разу! – горестно возражала я. – И это все из-за дурацкой повязки, потому что, конечно, я в ней «некрасивая»! Словом, повязку я сняла и пришла на танцы «красивая». Я получила много писем, но со знакомым почерком – ни одного. Я много танцевала, и мой любимый – тоже, но не со мной.

Ночью я рыдала на плече у подруги, а утром получила нагоняй от врача – уху стало хуже. Я надела ненавистную повязку и не пошла в тот вечер на танцы. Светлана моя пошла одна, а когда возвратилась, сказала, что, похоже, мой избранник решил переключить свою любовь на нее. Перебрав почту, которую она получила на танцах, мы нашли знакомый почерк, и ее догадка подтвердилась. Он писал ей то же, что писал в первую смену мне, и теми же самыми словами!

Этого нельзя было пережить. Я заплакала навзрыд и рыдала всю ночь. Светлане он совсем не нравился, и как себя вел, ей не нравилось тоже. Она, совестливая и правильная девочка, очень мне сочувствовала, чуть не плакала вместе со мной, говорила: «Забери его себе, мне он не нужен!» Легко сказать – «забери». А как? Тем более что утром, и на зарядке, и на линейке, я в его сторону больше не смотрела и вообще делала вид, что ничего не произошло. Гордость моя была задета сильно.

Я перестала ходить на танцы, еще крепче привязалась к Светлане, видя, как она искренне переживает за меня и возмущена вероломством моего любимого. Но хотела я только одного: чтобы у меня перестали болеть уши и скорее закончилась смена. Я ходила на зарядку, на линейку, на завтраки, обеды и ужины, но я все делала автоматически, словно впала в анабиоз, и еще долго заживляла душевную рану.

Смена закончилась, мы со Светланой вернулись домой, условившись никому не говорить ни слова о моем любовном фиаско. Так у меня появилась первая тайна от мамы – и сохранилась она на всю жизнь: при всей моей любви к маме, мои личные переживания я всегда держала от нее в секрете.

Одиночество

Театр в Коканде решили расформировать. Часть актеров переводили в Фергану, но только малую часть. Ферганский драматический театр считался на порядок выше, там сложился успешно действующий коллектив, и в Коканд приехала комиссия посмотреть спектакли и отобрать достойных актеров. Отбирали придирчиво. Маму и еще трех-четырех артистов выбрали, а судьба остальных театральных работников осталась в их собственных руках.

Мама была хорошей актрисой. Ее на сцене я помню отлично – даже в те годы, когда я была еще совсем маленькой. Мама держала меня подальше от театра, справедливо считая, что детям за кулисами болтаться незачем: но в качестве зрителя в зал мне приходить разрешалось. Я помню, как она была хороша и задорна в спектакле «С любовью не шутят», как худа и измождена, играя узницу немецкого лагеря в какой-то пьесе про войну. Помню, как зал вместе со мной ахнул, когда немец выбил кружку из рук изможденной мамы. Помню ее сгорбленную спину, исчезающую в темноте.

А еще мама отлично рисовала. Все куколки, нарисованные мне в детстве, были очень хороши собой, а платьица к ним – восхитительны. Мама прекрасно гримировалась и могла нарисовать на своем лице и роковую красавицу, и глубокую старуху, а в жизни никогда не пользовалась косметикой – красила только губы.

Маму отобрали в Ферганский театр. Ехать нужно было в середине сезона, обустраиваться там, смотреть спектакли, участвовать в них по мере необходимости и начинать работать в новых. Меня пришлось на время оставить в Коканде, чтобы я закончила четверть. Просто так оставить ребенка мама не могла, так что договорилась с коллегой-актрисой, которую в Фергану не взяли, что две недели до окончания четверти я поживу у нее. Актрису я совсем на знала, она была немолода, накануне похоронила мужа, и весь театр его провожал в последний путь, и зал прощания, и гроб с покойным убрали елочными лапами: дело было в декабре. С тех пор не люблю запаха свежей елки и дома держу искусственную. Актриса с радостью согласилась приглядеть за мной: у нее никого не осталось, и живой человек в доме в это тяжелое время представлялся спасением. Да и мама мне сказала, что это по-человечески правильно: я должна поддержать женщину в ее горе. Я, конечно, согласилась, но было мне не по себе.

Муж той актрисы оказался вторым в моей жизни умершим человеком, которого я знала до смерти. Толстый, веселый, с необычным отчеством – Павел Мартьянович. И если друга Даню в гробу я совсем не боялась, то второго покойного боялась очень. Он лежал такой строгий и белый, наверное, его так загримировали, и я испытывала острое, парализующее чувство страха. Признаться маме было стыдно, я все-таки училась в седьмом классе – уже большая.

Переехав на две недели в квартиру его вдовы, я все время видела его вещи и вспоминала его белое лицо в гробу. Я боялась, что он и сам может вдруг откуда-то появиться, как тот волк из моего детства.

Особенно страшно становилось вечерами, когда я оставалась в квартире одна. Куда вечером ходила пожилая актриса, я не знаю. Я зажигала весь свет, какой был в жилище, но это не спасало.

Актриса переживала смерть мужа очень тяжело: они прожили вместе долгую жизнь. Она все время молчала, но ее губы шевелились и что-то беззвучно шептали. Она смотрела сквозь меня и все время перебирала его вещи. Иногда она о чем-то спрашивала, но сразу же уходила в свой невеселый мир, не дождавшись ответа. Я тоже молчала: я не хотела ее беспокоить и как ее поддержать – тоже не знала.

Я неприхотлива в еде и, привыкшая к столовским обедам, ела всегда без капризов. Не ела я только гречневую кашу: мне она казалась горькой. Но именно гречневую кашу, сварив, а потом поджарив на сковородке, предлагала мне эта несчастная женщина все две недели. То, что я практически ничего не ем, она не замечала – заметила моя мама, когда я предстала пред ее светлые очи: отощала я прилично. Но в этой ситуации сказать, что я гречневую кашу не люблю, было совершенно невозможно.

И еще это был первый в моей жизни Новый год без мамы. Я очень по ней скучала. У актрисы стоял телефон, и мама позвонила, чтобы нас поздравить. На вопрос, как я там, я бодро ответила, что у нас все хорошо, а хотелось плакать и кричать, что мне страшно и голодно.

Фергана

Но наконец мои мытарства закончились, и я поехала к маме!

Фергана! Большой и прекрасный город в центре Ферганской долины, утопающий в садах и парках. Когда я увидела Фергану, мне стало понятно, что покинутый нами Коканд – это почти деревня. Театр стоял на площади в самом центре города, перед ним располагался прекрасный памятник генералу Скобелеву, который прославился в этих краях исключительной храбростью, сравнимой с храбростью самого Суворова, и получил должность военного губернатора Ферганской области.

В помещении театра работали две труппы: русская и узбекская, три дня одна, три другая, один день – выходной. Директором русской труппы был отец прекрасного актера Саши Абдулова, а его мама служила заведующей гримерным цехом. Сам Саша тогда был малышом лет пяти, и мы его в свои дворовые игры не брали, но у него были два брата, и средний, Роберт, как раз годился нам в товарищи.

Когда Саша Абдулов вырос, закончил институт и стоял на пороге блестящей карьеры – дело было в середине 70-х, – он пришел в наш театр Пушкина к своему сокурснику и увидел меня. Саша спросил, помню ли я его, и я честно ответила, что нет. И, кажется, этим его обидела: он-то меня помнил хорошо, я уже была большая, а мне трудно было признать в красивом, высоком молодом человеке того сопливого малыша. И только когда Саша напомнил мне о своем среднем брате, я припомнила и его…

Разместили всех актеров в большом актерском доме, тоже поделенном на две части: одна половина для узбекской труппы, другая – для русской. Поразительным оказалось то, что в русских актерских семьях было по одному ребенку, максимум – два, а у актеров-узбеков по пять-шесть ребятишек. Одна соседка спросила меня: «Вас мама сколько принесла?» – и я не могла ответить, потому что совершенно не понимала вопроса. Долго пришлось выяснять, кого это – вас и куда принесла. Когда я поняла, что речь шла о том, скольких детей мама родила, я так смеялась, что никак не могла остановиться. У нас такой вопрос мог относиться только к хозяину потомства кошки или собаки. Я понимала, что не все соседи хорошо говорят по-русски, но при виде этой соседки меня неизменно разбирал смех. Выяснилось, что их мама «принесла» девять человек, в то время как моя мама только меня одну. Думаю, что ей тоже было смешно и непонятно: как так – «одну»?

Зимы в Фергане теплые, но иногда и снежок выпадает. Зимой почти все русские дети болели: у кого насморк, у кого уши, у кого горло. Узбекские не болели почти никогда. Они были самостоятельны с очень раннего возраста, теплую одежду не носили. Во дворе всеобщей любимицей была трехлетняя девочка неописуемой красоты, звали ее Малахат. Она не признавала обуви, ходила босиком круглый год и все время находила на земле что-нибудь съестное. При этом у Малахат никакого намека на простуду или мучения с желудком не наблюдалось.

У русской женщины-помрежа и ее двух детей жила собака – огромная немецкая овчарка по кличке Джерри. Весь русский детский двор обожал ее – и повисал на ней с объятиями и поцелуями, как только она выходила на прогулку. Собака была добрейшая и всех нас терпела. Узбекские дети смотрели на ласки с собакой с недоумением и никогда к ней не приближались.

Когда на узбекской стороне случился большой семейный праздник по поводу обрезания одному из мальчишек, русские дети застыли в ужасе. Во дворе готовился сабантуй: рылись ямы для костров под тандыры. Мальчишка в страхе сбежал, спрятался, и родственники назначили большое денежное вознаграждение тому, кто найдет и приведет мальчишку. Мы догадывались, где он может скрываться, но молчали, в надежде, что минует его чаша сия. Нет, не миновала: мальчонку нашел кто-то из взрослых, каким-то образом уговорил вернуться домой, и праздник состоялся.

Узбекская сторона предпочитала, так же как и в Коканде, жизнь во дворе: на их стороне стояли такие же широкие топчаны. Они никогда не пустовали: там обедали, принимали гостей, пили чай и ночью спали. Даже когда во дворе сыграли узбекскую свадьбу, молодых положили спать под открытым небом, правда, под пологом из прозрачной кисеи. Русские дети, проходя мимо, заглядывали внутрь – и удивлялись, как безмятежно и крепко молодожены спят. Во-первых, по нашему мнению, они должны были все время целоваться, а не спать, а во-вторых, – мы вообще не понимали, как можно спать во дворе большого и густонаселенного дома, когда все время кто-то ходит вокруг.

На русской стороне двора стояли небольшие сарайчики на каждую семью. У нас с мамой там хранились керогаз, а еще небольшой бидон с керосином, воронка, корыто, бак для белья, два табурета и стиральная доска. Я уже подросла и вовсю помогала маме по хозяйству. На мне был керосин, и, если он кончался, надо было идти за ним в керосиновую лавку. На мне же лежала стирка – очень трудоемкая работа. Надо было нарезать хозяйственное мыло на мелкие куски, положить его в бак, бак поставить на зажженный керогаз, налить воды, положить в бак полотенца, белье, в основном постельное, и потом час кипятить, помешивая содержимое палкой. Потом часть белья достать из бака палкой и положить в корыто. Туда же налить из бака мыльного кипятка, разбавить холодной водой из колонки и на стиральной доске все перестирать. Наконец, нужно все не раз прополоскать, руками отжать и повесить сушиться на веревку. Уходила на это половина дня. Через некоторое время появился стиральный порошок «Лотос», и мыло можно было перестать строгать, но времени это экономило немного.

В Фергане очень плохая вода, и у русских не получалось как следует промыть волосы. Косы у меня были до пояса, и с ними много мороки, но даже и мамины короткие не промывались. Шампуней тогда еще не продавали, узбечки мыли голову кислым молоком, и волосы у них выглядели прекрасно, но нам этот способ не подходил: как волосы ни полощи, а кисловатый запах остается. Однажды мама сказала: а давай «Лотосом» попробуем голову помыть? Риск был большой: вдруг все волосы вылезут? Но мы так устали ходить с непромытой головой, что рискнули. Эффект оказался потрясающим: голова задышала, волосы стали легкими! Но радоваться мы боялись, даже спать легли с опаской: вдруг проснемся лысые, а волосы на подушке отдельно лежат? Утром радостно дергали себя: ура! на месте! И поделились своим случайным «ноу-хау» с остальным русским миром нашего двора, и все нам были очень благодарны.

Школа, в которую я пришла в середине года, мне очень понравилась. Большая, уютная, светлая, ребята – начитанные, педагоги – доброжелательные. Там я проучилась полтора года: половину седьмого и восьмой классы. В этой школе у меня завелась подруга Женя. С ней мы любили ходить в чудесный парк рядом с театром, весело летать вверх-вниз на лодках-качелях – аттракционы были бесплатными.

Там же, в Фергане, я впервые вышла на сцену – всего лишь школьную, но все же на сцену. Я играла жену в Чеховском «Юбилее» на школьном вечере. В это же время я впервые заработала собственные деньги: летом, на каникулах, учеников начиная с седьмого класса посылали собирать хлопок. Это очень тяжелый труд, норма выработки была высокой, и почти никто ее выполнить не мог: ни мальчики, ни девочки. Солнце палит нещадно, хлопковые коробочки колючие, а вата – тяжелая. Питались мы в основном серыми лепешками и чаем. Серые лепешки не так вкусны, как белые, но мы не горевали. Заработав на сборе хлопка небольшие деньги, я, с разрешения мамы, купила себе веселого ситца, и мама сшила мне летнее платье, а оставшиеся деньги я гордо отдала маме.

Я взрослею

В сентябре вдруг выяснилось, что все вытянулись и повзрослели.

В меня влюбился мальчик-кореец по фамилии Ким. Он все время подкладывал мне в портфель открытки с любовными стихами: иногда открытки были покупные, а иногда самодельные. Я не знала, как на это реагировать, и решила не реагировать никак. Ким страдал, и я это видела, но все равно не знала, что с этим делать.

Зимой, переболев свинкой, я пришла в класс с перевязанным шерстяным платочком горлом. Учительница спросила, чем я болела, и я сообщила, что свинкой. На мои слова учительница заметила: такая милая и обаятельная девушка – и вдруг свинкой. Я приосанилась: впервые меня назвали не девочкой, а девушкой, и главное – милой и обаятельной. Услышать комплименты в нашей семье не представлялось возможным.

Когда я была еще маленькая, мы с мамой ездили куда-то на гастроли, и во дворе домика, где нас поселили, хозяева держали большую собаку, очень добрую и послушную. Я решила с ней поиграть в коня и попыталась ее оседлать. Собака не возражала и стала возить меня на спине. Но я не удержалась: собака выскользнула из-под меня и пошла дальше, а я упала и сильно ударилась копчиком о камень. Я так сильно ушиблась, что врачи напугали маму, будто у меня может вырасти горб. Чтобы этого не случилось, я целый месяц спала на досках: меня укладывали спать на деревянном полу на простынке, и это было мучительно. Весь театр, зная эту историю, сочувствовал маме. Однажды, когда мучения наконец закончились, один актер поинтересовался моим здоровьем. Я радостно ответила, что все уже хорошо, и актер тихонько шепнул маме: «Как Верочке идет улыбка!»

Первый комплимент в свой адрес я расслышала и запомнила. Жизнь пошла своим чередом, но как только рядом появлялся кто-то из знакомых, я начинала сиять как медный таз, растягивая рот в улыбке. Мама даже поначалу решила, что это у меня нервный тик, а когда сообразила, в чем дело, быстро пресекла нелепые мимические упражнения. Мама была остроумным человеком, всегда точно подмечала забавное и делала замечания в своем неповторимом стиле. Особенно ей удавались шутливые клички, которыми она умела припечатать. Но и у меня с юмором все в порядке с ранних лет: так что мне не хотелось выглядеть смешной!

В Фергане мама вышла замуж. Ее новым мужем стал Юрий Георгиевич Новиков, хороший актер, вдовец. Его первая жена, тоже актриса, умерла после долгой болезни, а через год после ее смерти мама с Юрой (я его называла так) поженились. Юрий Георгиевич происходил из актерской династии, его отец Георгий Новиков, прославленный провинциальный актер, дарований сына признавать не хотел, и это совершенно сломило молодого Юрия, он к себе тоже стал относиться пренебрежительно, и совершенно напрасно – актером он был блестящим. Когда, спустя много лет, мой муж упомянул имя «Юрий Новиков» в разговоре с Марленом Хуциевым, тот даже подпрыгнул от восторга и стал вспоминать впечатления юности: «Боже мой! Мы бегали в тбилисский ТЮЗ, где работал в то время Товстоногов, чтобы увидеть, как гениально Новиков играет Карла Моора в шиллеровских «Разбойниках»! Бегали по многу раз!»

Я тоже понимала, что мой отчим – прекрасный актер. Я видела его в комедийной роли в «Обыкновенном чуде», в трагической роли Любима Торцова в пьесе Островского «Бедность не порок»… Однако я считала, что моей королевишне-маме он совсем не пара. Тем более что человеком он был пьющим.

Но мама влюбилась – я понимала это, и я смирилась. Мама влюбилась настолько, что как-то раз 20 февраля попросила меня завтра, 21-го, убрать квартиру, все вымыть, привести в надлежащий вид: ведь у Юры 22 февраля день рождения. Я ответила, закусив губу, что, конечно, все обязательно сделаю. Но не сдержалась и добавила: «Хотя вообще-то у меня у самой завтра день рождения». Мама ахнула! Увидев ее испуг, я даже пожалела, что напомнила о своем дне рождения. Я все понимала и, конечно, не стала меньше ее любить, даже после такого промаха, но я ревновала, ужасно ревновала. Мне исполнялось 15 лет, но я по-прежнему оставалась ребенком. Дети развиваются по-разному, я – ребенок позднего развития. Раньше мама была только моя, а теперь… Я проплакала всю ночь, однако утром взяла себя в руки. Да, я была ребенком, но ребенком мудрым.

Позже я полюбила Юру всем сердцем: за то, как он любит маму, как пытается побороть свое пристрастие к алкоголю и как трудно ему это дается. Но они с мамой вместе выиграли этот нелегкий бой и счастливо прожили все четырнадцать лет, которые им были отпущены до смерти Юры. Мама пережила его на семнадцать лет.

Юра был добрым человеком, помогал детям его покойной жены от первого брака, очень любил меня, строптивую, и души не чаял в маме. Когда она заболела и долго лежала после больницы дома, мучаясь болями в сердце, он баловал ее тортиками, да так, что встала она на два размера больше, чем ложилась. Мама всегда была худенькой и представить не могла, что может так поправиться, а тортики любила.

Умер Юра в Москве, не успев насладиться своим дедовством. Моей дочери Юле было тогда два года. Когда Юра приезжал в Москву, будучи еще здоровым, гордо гулял с коляской и приговаривал, что эта «Кнопка-Пуговка» заняла все его сердце.

Юра сгорел очень быстро. Пока он болел, мама ходила чернее тучи.

Московская больница, где он лежал, была далеко, а мама всегда плохо ориентировалась в пространстве, чем нас с Юрой очень смешила: она всегда сворачивала не в ту сторону даже на давно знакомой улице. Но в больницу к Юре мама каждый день добиралась несколькими видами транспорта, ни разу не заблудившись. Когда врачам стало понятно, что помочь они ничем не смогут, что Юра умирает, они решили выписать его домой. Отчим с мамой тогда жили в Брянске, в доме без лифта на третьем этаже. Понимая, что одна мама в Брянске со смертельно больным Юрой не справится, я пошла к лечащему врачу и, объяснив ситуацию, попросила оставить Юру умирать в больнице. Тем более что сам Юра, несмотря на ухудшающееся самочувствие, пока еще в свое выздоровление верил – и мы его веру всячески поддерживали. Я была никто: молодая, никому не известная актриса, и денег у меня не было, но мою просьбу выполнили. Юру оставили в больнице. А когда он умер, нам позволили его, не москвича, похоронить в Москве – и опять без всяких взяток. Вспоминаю все это с огромной благодарностью к человеческой доброте и чистоте той эпохи…

Лёвушка

Но пока мне пятнадцать и я, как всегда, еду на лето в лагерь, правда, в последний раз: в шестнадцать лет в пионерский лагерь уже не возьмут.

Я любила так проводить каникулы и всегда находила в лагере друзей. Так случилось и на сей раз. Перезнакомившись, мы с девочками отправились в поле нарвать цветов, чтобы украсить нашу палату. Цветов в поле росло много, и самых разных, а я очень люблю именно полевые цветы. В поле мы наткнулись на стайку вожатых, которые тоже рвали цветы. Мы еще толком не познакомились ни друг с другом, ни с вожатыми. Все бы ничего, если бы один из вожатых, молодой человек, не стоял в оцепенении, глядя на нас с открытым ртом. Мы как-то смутились, быстро попрощались и вернулись в лагерь. Через какое-то время лагерная жизнь вошла в свою колею, вечерами бывали танцы и, конечно же, почта. Я начала получать письма от разных ребят, но больше всего от одного и того же номера, который не скрываясь просил с ним встретиться, рассказать, чем я интересуюсь в жизни, и вообще о себе. Ни я, ни девочки разыскать этот номер не могли: не было его среди ребят, но однажды все-таки искомый номер обнаружился. Он принадлежал тому самому вожатому, который стоял, оцепенев, пока мы рвали цветы. Вожатые тоже приходили на танцы и играли в почту, но только между собой: мы – «малышня» – никогда и не смотрели на их номера и никогда не писали им записок.

Я испугалась. Внешне это был взрослый молодой человек – высокий, интересный и к тому же вожатый. Потом выяснится, что ему восемнадцать лет, старше он меня на три года, но в пятнадцать лет «три года» – очень много! Мне он казался дядькой, и я совершенно не желала ничего ему рассказывать о себе. Он продолжал атаковать меня записками, чем основательно портил летний отдых. Я, конечно, как воспитанная девочка, отвечала сдержанно, просто чтобы не быть невежливой, но все это было мне в тягость. Вернувшись из лагеря, я рассказала маме о весьма надоедливом вожатом и забыла о нем. Лето еще не кончилось, и мы всей дворовой оравой бегали со двора на улицу и обратно с гиканьем и пиратскими пистолетами: детство из нас еще не ушло. Окна летом у всех открыты, и, если надо ребенка позвать домой, взрослые громко кричали из окон. Вдруг, пробегая улицей, я вижу, что перед моим окном стоит, разговаривая с моей мамой, этот лагерный вожатый. Да, я ему писала, отвечая на расспросы, кто мои родители, сообщала, что мама у меня актриса, работает в театре… Но чтобы вот так нагло разыскать мой адрес, да еще и с мамой разговаривать?! Это уже слишком! Я перестала носиться с ребятами и, спрятавшись, наблюдала и ждала, когда он уйдет, чтобы вернуться домой. Он ушел, я вернулась, и мама мне сказала, что приходил милый молодой человек, который хотел меня повидать. Мама заявила, что он очень вежливый и воспитанный, что я напрасно о нем так нелестно отзывалась. Мне было все равно, какой он. Год назад я рыдала от неразделенной любви, но Витя-горнист был моим ровесником, а этот взрослый юноша, почти мужчина, представлял собой нечто чуждое и непонятное. Вожатый, однако, проявил настойчивость и приходил под окно еще дважды – беседовал с мамой в надежде повидать меня. Но я упорно не хотела с ним видеться: я не понимала, зачем нам встречаться и о чем говорить. В пиратские игры его же не возьмешь! А взрослые беседы меня совершенно не привлекали. И оба эти раза я подолгу ждала, пока он уйдет из-под окна, чтобы вернуться домой. В последний раз он сказал маме, что больше не придет, потому что его забирают в армию, и он жалеет, что меня не увидел. Он попросил у мамы разрешения писать мне письма. Я пожала плечами и милостиво сказала: пусть пишет.

В итоге наша переписка длилась три года. Я переезжала в другие города: из Ферганы в Барнаул, из Барнаула в Орск… Это ничего не меняло: письма от Льва – так его звали – приходили регулярно. Он оказался очень начитанным молодым человеком, познакомил меня с поэзией Сергея Есенина, прислал его сборник, а до этого часто цитировал в письмах есенинские стихи. Он влюбился в меня сразу, как только увидел тогда на поле с цветами. Я никогда не верила в любовь с первого взгляда, но это был тот самый случай. Он не торопил событий, вел себя умно и по-дружески – и дружбу мою завоевал, а вот сердце – нет. Мы не виделись с ним после лагеря ни разу. Обменивались фотографиями, делились мыслями о происходящем вокруг, впечатлениями о книгах. Писем его от мамы и Юры я не скрывала, рассказывала, о чем мы переписываемся. Юра сказал мне однажды, что Лёвушка, а его так называли в нашем доме, настолько хороший, настолько редкий молодой человек, что я могла бы подумать о нем серьезнее. Юра добавил, что он бы даже рекомендовал мне его в качестве будущего мужа. Я была возмущена и отвечала, что замуж надо выходить по ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ. Но к письмам Лёвушки я привыкла и нашу дружбу ценила. Однажды, измучившись и поняв, что дальше дружбы наши отношения никогда не зайдут, Лёвушка резко перестал писать, и я по его надежной дружбе очень скучала. Три года переписки – большой срок, но сердце мое было совершенно спокойно. Интересно, что день и год рождения Лёвушки абсолютно совпадали с днем и годом рождения моего будущего мужа: 17 сентября 1939 года.

Прощай, школа

Следующая остановка моего отрочества – Барнаул. Я попрощалась со своей ферганской подругой Женей, мы с ней долго переписывались, но со временем переписка прервалась, а у меня появилась близкая подруга, с которой мы общаемся по праздникам до сих пор. Это она заняла в моем сердце место Дани, моего первого друга.

Барнаул – большой, красивый город, больше и мощнее Ферганы по всем показателям. У города два театра: Алтайский драматический и Театр юного зрителя. В последнем служили мои мама и отчим.

В Барнауле я пошла в девятый класс… Вообще обстоятельства складывались так, что мне то и дело приходилось менять школы, но училась я всегда хорошо: учиться я любила и, если требовалось, осваивала материал самостоятельно, догоняя по программе вырвавшихся вперед одноклассников.

В новой школе я подружилась с удивительно интересной девочкой – Лидой. Она была заводилой, блестяще училась, ездила на шахматные турниры в Новосибирск, брала там призы, зимой прекрасно каталась на коньках и меня тоже научила. В теплых краях, на Украине и тем более в Средней Азии, этот вид спорта – экзотика, но коньки у меня были, и назывались они «дутыши» – коньки-канадки, приклепанные к черным ботинкам. Их еще в Кривом Роге подарила мне мама на Новый год. Я мечтала о коньках, и, хотя кататься было негде, мама мне их подарила! Я чувствовала себя совершенно счастливой, тут же надела обновку и пошла во двор к колонке, где на застывшей метровой луже двое мальчишек уже катались на примитивных коньках-снегурках, примотанных веревками к обуви. Произведя на мальчиков сильное впечатление своими дутышами, я попробовала испытать коньки на так называемом льду, но троим было тесно, и мальчики, из уважения к моим конькам, отошли в сторону, предоставив метровое ледяное пространство в мое распоряжение. Но оказалось, что на льду в коньках еще неудобнее, чем на деревянном полу или железной лестнице, по которой я спустилась, повисая на перилах. На льду коньки разъезжались в разные стороны, висеть было не на чем и не на ком, и я, конечно, упала, а вот встать оказалось проблемой. Мальчики помочь не могли: они и сами едва держались на своих «снегурках». К счастью, проходивший мимо сосед увидел мои мучения и крепкой мужской рукой поставил фигуристку на ноги, а потом и вывел со льда. На этом попытки кататься на коньках временно прекратились.

Благо коньки мне купили на вырост, и я их все-таки освоила в Барнауле. На этих же самых коньках я буду позже кататься с мужем на московском катке. Совершенно случайно мы потеряем их, съезжая со съемной квартиры, и я очень буду об этом сожалеть: с тех пор на лед так и не встану, потому что коньки из проката меня совсем не вдохновляли.

Моя подруга каталась прекрасно и меня научила кататься вполне сносно, и я была счастлива. Лида обладала разнообразными талантами, и никто не сомневался, что ее ждет блестящее будущее. Но блестящего будущего у Лиды не случилось. Отец ее служил в армии, мама – домохозяйка, еще у Лиды были два брата десяти и трех лет. Много позже она расскажет печальную историю своей семьи. Когда младшему брату было пять лет, он застрелил отца. Семья отдыхала в лесу на пикнике, и отец, отстегнув кобуру с пистолетом, свободно растянулся на траве… Следственные действия, судебные разбирательства длились долгие месяцы, подозрения падали на мать. Потом все-таки доказали, что застрелил малыш. С тех пор на семью сыпалось несчастье за несчастьем. Вскоре умерла мама, потом, едва достигнув совершеннолетия, покончил с собой виновник нечаянного убийства, брат постарше спился… Сама Лида неудачно вышла замуж и после родов начала сильно болеть. Работа ей была неинтересна, и даже новая любовь не принесла счастья. Ее избранник, высокий и красивый здоровяк, моложе ее на десять лет, скоропостижно умер от сердечного приступа. Сейчас Лида одинока, часто болеет; единственная радость – внук ездит на шахматные турниры в Новосибирск и получает призы. Круг замкнулся…

Заканчивая девятый класс, я узнала, что школу переводят на одиннадцатилетнее обучение, и срочно перевелась в другую, где оставалась десятилетка. Лида предпочла учиться в старой, куда ходила с первого класса. Я же, привыкшая к переездам, сменила место учебы легко и десятый класс окончила в школе, где новых друзей уже не появилось. С Лидой же я продолжала дружить крепко.

В девятом классе на уроке физкультуры я получила травму: выполняя упражнение на брусьях, неудачно приземлилась. Пришлось обратиться к врачу: оказалось, у меня трещина в щиколотке. Врач заковала мою ногу в гипс, и, пока длилось лечение, я очень подружилась с этой милой женщиной. Узнав, что я собираюсь поступать в медицинский институт, она разрешила мне приходить в ее хирургический кабинет детской поликлиники и наблюдать за приемом. Это было так увлекательно, все вызывало жгучий интерес! Желание стать врачом, как мой дед, только укреплялось, тем более и мама очень этого хотела. Но однажды в кабинет пришел мальчик, которому нужно было прочистить рану на пальце: она нагноилась до кости. Мальчику сделали анестезию, ему не было больно, а я, стоявшая у двери в маленькую операционную, услышав звук скальпеля, зачищающего кость, завалилась в обморок. Пришлось посещения хирургического кабинета прекратить, хотя моего порыва стать врачом этот случай не умерил, разве что немного смутил.

Окончив десятый класс, я подала документы в Барнаульский медицинский институт. Училась я в школе хорошо, а потому и экзамены сдавала легко. После химии оставался иностранный язык, и я за него не беспокоилась: в пределах школьной программы английский я знала неплохо. Считая институт почти своим, я решила познакомиться с ним поближе: прошлась по этажам, почитала таблички с названиями кафедр, спустилась во двор, там наткнулась на маленькое здание и сразу поняла, что это морг. Передо мной тут же всплыло строгое, белое лицо покойного Павла Мартьяновича, и я быстро зашагала прочь. Я уговаривала себя, что так наверняка бывает со всеми, что я, конечно, привыкну… Но червь сомнений, который после злосчастного обморока лишь слегка шевельнулся, сейчас вовсю поднял голову.

Театральная бацилла

Однажды (мне было восемь лет, мы жили в Кривом Роге) к маме обратились из театра с неожиданной просьбой: срочно понадобилась девочка для участия во взрослом спектакле. Та, что играла прежде, заболела, и тогда возникла моя кандидатура.

Мама согласилась, меня позвали на репетицию, я пришла, все сразу поняла, все сделала правильно, и взрослые актеры стали мною восторгаться, а я, не привыкшая к похвалам, восприняла комплименты как чудачество: ведь никаких сложностей мне преодолевать не пришлось. Репетиций было две или три, восторги по поводу моей работы нарастали… И тут заболевшая девочка, прознав, что на ее роль берут другую, повела себя как настоящая прима: она мгновенно выздоровела.

Так что я, а дело было летом, спокойно отправилась, как обычно, в пионерский лагерь, а мама – на гастроли. Эта история никак не повлияла на мои жизненные амбиции: попросили помочь – пожалуйста, не понадобилась помощь – тоже хорошо. Очень скоро я обо всем забыла.

…За пару дней до вступительного экзамена по английскому мне случайно попалось на глаза объявление: «Алтайский драматический театр приглашает на прослушивание юношей и девушек 17–20 лет для последующего приема на работу во вспомогательный состав театра». Я прочитала объявление и вдруг, совершенно неожиданно, вспомнила в мельчайших подробностях, как восьмилетней девочкой оказалась на театральной сцене, как репетировала, как слышала похвалы, но главное – я вспомнила свое счастливое ощущение умиротворения в таком, оказывается, близком мне мире – мире театра. И строгое, белое лицо покойного Павла Мартьяновича вдруг всплыло в моей памяти и сказало мне беззвучно: «Ну вот же!»

Я побежала узнавать, что нужно для прослушивания. Посвятила в свою тайну Юру – и он меня поддержал! На следующий же день меня прослушали и сказали, что я подхожу: все быстро и незатейливо. А экзамен по английскому я сознательно сдала на тройку, чтобы недобрать баллов для поступления.

Меня распирала гордость, я подошла Алтайскому драматическому: мама с Юрой работали в ТЮЗе – театре рангом пониже. Юру гордость распирала не меньше, так что мы вместе спешили поделиться с мамой огромным счастьем, свалившемся на нашу семью.

Выглядело это так:

– Мама, у меня две новости: одна хорошая, другая не очень! С чего начнем?!

Поскольку при этом мы с Юрой светились счастливыми улыбками, мама была несколько обескуражена.

– Ну, давай выкладывай плохую.

– Я недобрала баллов и не поступила в медицинский. Но зато!.. Меня приняли во вспомогательный состав Алтайского драматического театра: я прошла там прослушивание!

Мама внимательно и строго посмотрела на нас и сказала:

– Не знаю, какая новость хуже.

Поскольку в семье никогда и речи не заходило о моем желании стать актрисой, для мамы новость оказалась полной неожиданностью. Мама не хотела, чтобы я становилась актрисой, держала меня подальше от закулисья, я даже не на всех премьерах бывала. Помыкавшись по городам и весям, она не хотела для дочери такой жизни, поэтому всячески поддерживала мои планы стать врачом. Мама понимала, что актерская удача – вещь капризная и может ускользнуть от любого, даже свято любящего театр, и тогда жизнь актера становится печальна. «Откуда, ну откуда вообще возникла мысль об актерстве?» – возмущенно спрашивала мама. С негодованием она накинулась теперь на Юру: «Ну ладно Вера, она еще мала и глупа, но ты-то, старый дурак, отлично знаешь, что такое вспомогательный состав: это массовка, и только через год ей, возможно, доверят сказать кушать подано!» Юра чесал лысину, но, поскольку сам театрального образования не имел, внутренне с мамой не соглашался: сам вырос с кушать подано до настоящего, глубокого артиста. Мама опять ко мне: «Ты, оказывается, хочешь стать актрисой? Так для этого тоже учиться надо! Пожалуйста: поезжай в Москву и поступай в театральный институт! Если ты талантлива, возьмут с распростертыми объятиями, а если бездарна – нечего делать в театре!»

Много позже, уже состоявшись в профессии, на вопрос журналистов, когда я решила стать актрисой, отвечала, что скорее всего бацилла театра поселилась во мне еще во время тех детских репетиций, когда мама так легкомысленно согласилась помочь коллегам. Долгие годы коварная бацилла никак себя не проявляла, чтобы поразить в одно мгновение, как только я прочла объявление на столбе. И как же я благодарна, что случилось это вовремя! Ведь я могла поступить в медицинский и потеряла бы столько времени! Если бы я не стала актрисой, то была бы самым несчастным человеком не свете, занимаясь не своим делом. Прожив огромную жизнь в театре, я по-прежнему считаю, что лучшей профессии для меня не существует во всем белом свете.

И еще одна удивительная деталь. Впервые я ступила на профессиональную сцену, оказавшись на прослушивании во вспомогательный состав Алтайского драматического театра. Я тогда не знала, что всю жизнь проработаю на сцене театра имени Пушкина, на бывшей сцене Камерного театра Александра Таирова. А таировский театр в годы войны оказался в эвакуации в Барнауле и играл свои спектакли именно здесь, на сцене Алтайского драматического.

Этот знак судьбы прочитать в те годы я, конечно, не могла, но такие совпадения, «судьбы скрещенья» вызывают во мне почтение.

Моя первая работа

Традиция такова, что экзамены в театральные вузы заканчиваются раньше, чем во всех остальных начинаются. Сделано это, чтобы потерпевшие фиаско могли попробовать себя на ином поприще. Таким образом, ехать поступать в этом году было уже поздно, и мама вынесла вердикт: поедешь в следующем – в Москву, а пока что никаких вспомогательных составов, пойдешь работать: такая практика очень пригодится будущей актрисе. На том и порешили.

Я стала трудоустраиваться, но, поскольку мне не исполнилось восемнадцать, на работу меня брать не хотели. По закону я должна была трудиться не больше четырех часов, а это мало кого устраивало. Я поработала дней десять на почте, столько же в аптеке, но везде со мной расставались. Не потому, что я с чем-то не справлялась: я была очень старательной девочкой и все делала исправно, просто мой четырехчасовой график работодателям был не нужен. Зачем же меня брали? – недоумевала я. Возможно, они надеялись, что я не стану следовать закону и сама изъявлю желание работать целый день. Но я, честно отработав четыре часа, уходила с неинтересной работы с чувством выполненного долга.

Наконец я устроилась на Барнаульский меланжевый комбинат – огромное предприятие, где во многих цехах работали мои одногодки, тоже – по четыре часа. Несовершеннолетнюю молодежь учили, растили, в надежде, что со временем ребята освоятся, полюбят завод и останутся на нем, и правда, многие действительно оставались.

Я попала в очень шумный цех, где на станках вязали полые шнуры разной толщины. Шнуры вязались из нескольких нитей, работницы ходили между рядами и внимательно следили, чтобы нити не спутались, чтобы шли в заданной последовательности. Достигнув полутораметровой длины, шнур обрезался, а на подходе уже следующие. Конвейерная, монотонная, тяжелая работа. Обрезанные шнуры приносили мне на рабочий стол. Толстые шнуры я один за другим накалывала сверху и снизу на острые металлические спицы, а тонкие сверху и снизу нанизывала на большую иглу с толстой ниткой, растягивала гармошкой на метровую ширину и концы нитей привязывала к металлическим тросам. Иглы были тонкие, что-то вроде сапожных, а тросы – толстые, в диаметре 0,75 мм, и тяжелые. Шнуры мне приносили и клали рядом со столом, а за иглами и тросами я ходила сама. Иглы лежали в цеху, а тросы – на улице, и принести их нужно было не один и не два, а как можно больше, чтобы не шастать туда-сюда и успеть сдать положенную норму. Работать было трудно. Тросы тяжелые, зимой еще и промерзшие, да и спицы, когда их много, нелегкий груз. Специальность моя называлась «сшивалка-накольщица».

Мне было интересно, куда и зачем идут наколотые и сшитые шнуры, и я проследила за их дальнейшей судьбой. Мои шнуры помещались в контейнеры, заливались сверху какой-то жидкостью и ставились в печи. После термообработки мои шнуры оказывались покрыты снаружи и внутри пленочкой цвета какао, становились упругими и легко гнулись. Уже в другом цеху, на другом заводе, в них вставляли металлические провода, толстые и тонкие. Мои шнуры использовались в приемниках, радиоаппаратуре, в огромных вычислительных машинах. Они служили «одеждой», оплеткой для голых проводов, а поскольку проводов повсюду требовалось много, я чувствовала себя не обычным разнорабочим, а очень даже нужной и полезной сотрудницей.

Опоздания на работу исключались: пройти проходную нужно было до гудка, смена начиналась в семь или восемь утра – точно не помню, но зимой – затемно. Влезть в переполненный автобус получалось не всегда: иногда я ехала на подножке, зацепившись одной рукой за поручень. Зимой особенно тяжело: зимы в Барнауле холодные.

От четырехчасового шума я очень уставала и приходила домой полумертвая, но человек привыкает ко всему: мой молодой организм вскоре привык и к шуму, и к холоду, и у меня оставались силы ходить на каток и в кино с моей подругой, обсуждать с ней прочитанные книги и отвечать на регулярно приходящие письма Лёвушки. Я записалась в народный театр при клубе меланжевого комбината и сыграла там в какой-то небольшой пьесе. И, впервые после Вити-горниста, я снова увлеклась молодым человеком: это был мой партнер, высокий и красивый. Правда, я скорее влюбилась в его талант: он очень хорошо играл свою роль. Я подросла сама, и мой партнер по сцене уже не казался мне недостижимо взрослым, как когда-то Лёвушка.

Поразительно, но это был второй человек в моей жизни, у которого день и год рождения в точности совпадали с днем и годом рождения моего будущего мужа: 17 сентября 1939 года. У Господа Бога эта дата была явно заготовлена специально для меня.

Посмотрев фильм «Большой вальс» несколько раз – так он меня поразил и так понравился, – я окончательно поняла, что я не ошибаюсь: я хочу быть актрисой, и это мой путь.

Несмотря на все тяготы работы, маме я ни разу на них не пожаловалась, и она тоже ни разу меня не пожалела, хотя и видела, что поначалу мне было очень и очень тяжело. Приближалось лето, и я готовилась к поездке в Москву – штурмовать театральный институт.

В тот год в Барнаул из Москвы приехал писатель и драматург Марк Андреевич Соболь. Приехал он с пьесой: договариваться с театром о ее постановке и знакомиться с труппой. Он оказался старым знакомым моей мамы, знал ее по работе еще в Котласе. Туда он приезжал с той же целью – и тогда был даже немножко влюблен в маму. Встретились они радостно, как старые друзья, и Марк Андреевич часто бывал у нас с мамой и Юрой в гостях. Они много шутили, веселились, вспоминали молодость. Мама рассказала другу юности о моем внезапно проснувшемся желании стать актрисой и призналась, что решила отправить меня в Москву: пусть, мол, пробует силы в самом лучшем вузе. Марк Андреевич ее решение одобрил, сказал, что сам он далек от этой темы, но сразу дал домашний телефон, чтобы в Москве я позвонила его жене. Он пообещал, что меня примут лучшим образом, пока я осваиваюсь, и добавил, что вскоре и сам вернется в Москву из Барнаула и меня поддержит, направит и в беде не бросит. Мама от этих слов расцвела и успокоилась. Сама я была настроена решительно и ни о чем не тревожилась: у меня был номер телефона приемной комиссии ГИТИСа, и я считала, что этого вполне достаточно. Но номер Марка Андреевича благодарно приняла: мало ли что.

Подошло время ехать в Москву. Самыми ценными вещами в моем багаже были платье, сшитое мамой на выпускной, – голубое, в белый крупный горох и юбкой клеш, и белые босоножки, купленные в последний момент совершенно случайно. Наряд этот мне шел, в нем я собиралась покорять Москву. На вокзале меня провожали мама, Юра, подруга Лида и Марк Андреевич. Я уезжала полная надежд, близкие махали вслед, а подруга Лида с трудом сдерживала слезы. Когда поезд скрылся вдали, Лида начала рыдать так, что взрослые испугались за ее здоровье. Марк Андреевич по приезде в Москву сказал мне, что он никогда в жизни не видел, чтобы так плакали, даже на похоронах. В следующий раз мы увидимся с Лидой через много-много лет…

Совпадения

Вообще, это был не первый мой приезд в столицу. Впервые в Москве (а вернее, в Подмосковье) я оказалась лет в двенадцать. Тогда я приехала в Загорск (ныне Сергиев Посад) по приглашению дяди Димочки – маминого брата с такой же непростой судьбой, как и у всех детей, рано оставшихся без мамы. Он был старшим из троих сирот и взял на себя заботу обо всех, даже об отце. Семилетним он ждал, пока папа придет домой с работы, не ложился спать, чтобы помочь ему раздеться, если тот бывал нетрезв. А это случалось частенько – молодой вдовец поначалу совсем растерялся. Димочка укладывал папу как маленького спать и, только убедившись, что все в доме в порядке, шел спать сам. Ну а когда вырос, устроившись на работу после военного училища, поддерживал сестру, мою маму, всем, чем мог. Необычайно скромный и стеснительный, жил бы он бобылем всю жизнь, если бы не случай. По профессии Димочка был военный инженер, и однажды в служебной командировке в каком-то городке Димочка по настоянию товарища пошел с ним на танцы. Он даже разок станцевал с девушкой по имени Мария и на прощание произнес фразу: «Приезжайте в гости, будем рады вас видеть!» Через месяц Мария стояла у него на пороге с вещами и, сияя улыбкой, заявила, что приехала навсегда. Так дядя Дима оказался женатым.

Обычно все летние месяцы я проводила в пионерском лагере, поскольку мама уезжала на гастроли: а тут меня пригласили в гости к дяде, и мама меня отправила в Загорск. К этому времени у дяди Димы и Мариюшки – так он называл жену – был уже годовалый сын. Так что помощница в моем лице пришлась кстати. Я приехала и с удовольствием помогала Мариюшке по хозяйству и с малышом.

Однажды мы отправились из Загорска в Москву. Я не помню деталей, тем более что ехали мы не на экскурсию, а по делам: поэтому ни Красной площади, ни Мавзолея я не увидела. Но помню, как восхитил меня большой город и его стремительная динамика. Я никогда в больших городах прежде не бывала, разве что в Днепропетровске, но там я помнила только площадь перед кинотеатром, в котором мы жили. А Москва меня покорила, я сразу ее присвоила: этот город мой, подумала я, и я хотела бы в нем жить. И буду, пока еще не вполне осознанно мелькнуло в голове.

Я намаялась ходить со взрослыми по их делам: не помню каким, но точно не магазинным. Мы сели на лавочке в каком-то сквере поесть мороженого, и вдруг услышали визг тормозов и увидели женщину, которая с безумным видом неслась куда-то на каблуках. Взрослые мне объяснили, что ее сбила машина и она в шоке бежит-хромает, не понимая еще, что с ней случилось. Собралась немногочисленная толпа, кто-то вызвал «Скорую», женщину увезли, а мы, немного пришибленные происшествием, отправились обратно в Загорск. Много лет спустя, гуляя с внуком в сквере у нашего дома, я присела на лавочку и поняла, что именно здесь, на этом самом месте, я увидела произошедшую много лет назад автокатастрофу. Я узнала улочку, по которой бежала обезумевшая женщина. На том же самом месте, где я сижу сейчас, сидела я – подросток. Боже мой! Бывают же такие совпадения! Я узнала этот скверик почти через полвека: и по расположению дороги, и по смешному туалету с заросшими мхом ступеньками вниз, который я посетила ребенком. Я мысленно вернулась в то время, с благодарностью вспомнила дядю Диму, который купил мне в подарок красивую косыночку, а много позже приехал в Москву, чтобы меня поддержать: он неправильно понял информацию о смерти якобы моего мужа (на самом деле это мамин муж Юра умер).

Дядя Дима так и не смог жить семейно: без скандала он уехал от своей Мариюшки и сына в Белгородскую область. Там он жил бобылем, работал и посылал им ежемесячно деньги. Редкие письма и поздравления с праздником получала от него и я, а когда письма и поздравления приходить перестали, я поняла, что дяди Димы больше нет на свете. Меня до сих пор мучает мысль, что могила близкого мне человека бесхозна. Мариюшка не знала, где он похоронен, и за давностью врозь прожитых лет и не собиралась узнавать.

И впервые, вот на той лавочке, поразила меня печальная мысль: как же быстро промелькнуло полвека! Столько удивительного в моей жизни произошло, так много событий случилось, а сквер все тот же и даже лавочки на том же месте. Что такое Время и Вечность, я ощутила, когда приехала впервые в Египет. Ночью, при лунном свете, я стояла совсем одна у подножия Сфинкса и понимала, что так же, как я сейчас, на этом же месте стояли и смотрели на него Наполеон и еще прежде – Клеопатра… Это ощущение было пугающим: ощущение себя песчинкой в Вечности.

Впечатления

В следующий раз в Москву я явилась уже 18-летней: приехала поступать в театральный институт. Поезд мой из Барнаула прибыл во второй половине дня. Я счастливо вдохнула в себя воздух большого города, так полюбившегося мне еще в детстве, с удовольствием прислушалась к его особенному многоголосию и, почувствовав себя уже почти москвичкой, начала звонить в приемную комиссию ГИТИСа, но там почему-то никто не снимал трубку. Тогда я набрала номер родных Марка Соболя, и этот звонок тоже остался без ответа. К такому повороту событий готова я не была.

Поразмыслив, я сдала вещи в камеру хранения, но что делать дальше, не знала совсем. По наивности своей и провинциальности я думала, что приемная комиссия работает круглосуточно: люди ведь приезжают в разное время и кто-то обязательно должен их принимать! Кто? Конечно, приемная комиссия!

Еще немного подумав, я решила узнать адрес какого-нибудь театра, в надежде добраться туда и в антракте дозвониться хотя бы по одному из двух известных мне московских номеров. По адресу, который мне дали приветливые москвичи, я приехала к Московскому Художественному театру, легко купила билет в кассе и пошла смотреть спектакль. Меня удивило, что по манере исполнения, по существованию актеров на сцене спектакль ничем не отличался от спектаклей барнаульского ТЮЗа, где служили мои мама и отчим. Ждала-то я, конечно, чего-то феерического: ведь это сама Москва! Спектакль не помню совсем: я была очень обеспокоена тем, что делать после него, поскольку ни единого знакомого в Москве у меня не было. В антракте позвонила снова, но телефоны молчали.

Рядом со мной в партере сидела милая старушка, которая оказалась театралкой: про всех актеров, играющих на сцене, она знала все и с удовольствием посвящала меня в их тайны. Я вежливо слушала, но меня это не занимало совсем. Когда спектакль закончился, я торопливо распрощалась со своей говорливой соседкой, поблагодарила за интересную беседу и побежала звонить по заветным номерам, поскольку становилось поздно и темно, а я все еще на улице в самом прямом смысле. Несколько телефонных будок стояли прямо у входа в театр, там, где сейчас кассы. Заскочив в одну из них, я снова набрала на диске уже выученные наизусть номера. Длинные гудки лишили меня какой-либо надежды найти пристанище. Выйдя из будки, я увидела свою партерную соседку, которая стояла и внимательно меня оглядывала. Заметив, что я расстроена, она начала расспрашивать, что случилось, и я про все свои странные недозвоны рассказала. Выяснилось, что сегодня воскресенье и телефон моих «знакомых» молчит, потому что все москвичи помешаны на дачах и обладатели известного мне телефонного номера наверняка дышат свежим воздухом. А приемная комиссия вообще может не работать в выходной. На мой вопрос, можно ли в Москве переночевать на вокзале, милая моя собеседница предложила переночевать у нее. Я была очень рада, поскольку вариант с вокзалом возник в моей голове от безысходности.

На метро мы приехали на станцию «Кропоткинская», и в одном из ближайших переулков вошли в небольшой дом, а в доме – в крохотную комнату, где и жила моя фея. Меня напоили чаем с вареньем, поставили раскладушку, постелили белоснежное крахмальное белье и заодно рассказали, что раньше дом принадлежал Нащокину, другу Пушкина, и что сам Пушкин бывал у него в гостях. Я спросила: как же дамы в платьях-кринолинах по моде того времени передвигались в таком крошечном пространстве? Старушка улыбнулась и указала мне на потолок, который был украшен когда-то круглой, а теперь ополовиненной лепниной под люстру. Она объяснила, что и дом перестраивался, и что комната эта была как минимум в два раза больше, судя по лепнине. Кроме того, комнат у Нащокина было много, так что они не были тесно заставлены.

Спала я чудесно, и утром, горячо поблагодарив свою спасительницу, поехала в ГИТИС. Там я получила место в общежитии на знаменитой старой Трифоновке – одноэтажном бараке с множеством комнат по обе стороны узкого коридора. Комнаты были заставлены кроватями с клочковатыми матрацами. В конце длинного коридора имелась комната с умывальниками и ржавыми унитазами. Словом, место не из приятных, но многие годы сюда летом селили абитуриентов театральных вузов, а с началом сентября в барак въезжали уже студенты – и прекрасно себя чувствовали.

Мне Москва представлялась сказкой, я и подумать не могла, что встречу здесь такие развалюхи, но в Москве 60-х было еще очень много старых домов. И тем не менее я испытывала благодарность за то, что могу где-то жить во время поступления, забрала чемодан из камеры хранения вокзала и пришла в положенную мне комнату, куда уже заселились семь девочек-абитуриенток. Первое, что я от них услышала: «У тебя деньги есть?» Как потом выяснилось, приехала я поздно: консультации и прослушивания давно начались, и девочки за это время успели свои деньги потратить. Мои новые соседки справедливо считали, что у вновь прибывшего деньги должны быть и он обязан поделиться с оголодавшими «собратьями». Получив положительный ответ, часть денег у меня экспроприировали «в долг». От «собратьев» же я узнала, что вузов театральных в Москве целых четыре, да еще один кинематографический – ВГИК. Советовали идти во все: вначале на консультации, потом, если пропустят, показывать приготовленный материал на первом туре, потом на втором и третьем. И если третий ты пройдешь, то общеобразовательные экзамены – чепуха, считай, ты принят. А самое главное – документы надо нести только перед последним, третьим, туром, а до этого достаточно фамилии: так что можно показываться везде, во всех четырех институтах! Целых четыре вуза! Даже пять! Какой простор для дерзаний!

Новая информация оказалась мне очень полезна. Как доехать, где записаться, какой мастер в каком вузе набирает курс – я, глухая провинция, ничего этого не знала. Обогащенная знаниями, я записалась на консультацию на ближайший день в Щепкинское училище при Малом театре. Купив букетик цветов, я отправилась еще раз поблагодарить свою вчерашнюю спасительницу и поделиться с ней новостями. Телефона у нее не было, я поехала на авось и добралась до «Кропоткинской». Поскольку вчера после спектакля было уже темно, ориентировалась я по памяти. Мне казалось, я шла в правильном направлении, но найти приютивший меня дом, к своему горькому сожалению, не смогла. Это теперь я знаю, что переулок называется Гагаринский, дом номер четыре, и что Пушкин не только бывал здесь, но и писал жене об очередной причуде Нащокина построить миниатюрную копию этой квартиры. Стоила забава Нащокину дорого, потому что все в «маленьком домике» соответствовало прототипу и заказывалось у тех же мастеров, что и оригинальная мебель и посуда, только в крошечных размерах. Пушкин описывал рояль в 18 сантиметров высотой, на котором можно было играть. Весь домик помещался на ломберном столике, внутри – множество комнат, а в комнатах – великое множество вещей, даже книги и свечи. Всего этого я еще не знала, а мемориальной доски тогда на доме не было.

Много позже, когда только начиналось коммерческое телевидение, на шестом канале – новом, молодом и креативном – появилась программа Валерия Комиссарова, которая позволяла признаться в любви и поблагодарить человека, с которым не смог или не успел по каким-то причинам объясниться раньше. Я уточнила у телевизионщиков: можно поблагодарить любого человека? Мне ответили: абсолютно! Я отправилась на телевидение и вдохновенно рассказала о доме Нащокина, о моей первой ночи в Москве, о моей очаровательной спасительнице, о своих блужданиях в поисках ее дома, о том, что прошло так много лет и я не уверена, жива ли она, и что я давно уже мама и уже сама актриса, но помню ее доброту и по сию пору очень ей благодарна.

Закончив свою речь, я стала благодарить уже работников студии и лично Валерия Комиссарова за то, что придумали такой формат: можно теперь узнать о прекрасных поступках многих замечательных людей! Но тут я увидела, что вся группа с Валерием во главе смотрят на меня разочарованно. Мне объяснили: «Формат программы рассчитан на признания в любви и благодарности человеку противоположного пола, в вашем случае – мужчине! А если мужчина благодарит или признается в любви, то женщине – причем в любви не только платонической. В этом пикантность программы и надежда создателей на большой к ней интерес!»

Справедливости ради надо сказать, что, когда меня приглашали на программу и в общих чертах описывали формат, что-то невнятное о мужчинах прозвучало. О мужчинах сказали именно невнятно: это были самые первые попытки нашего телевидения «пожелтеть», и продюсеры с ведущими еще пока стеснялись называть вещи своими именами. Но я подумала, что вряд ли мне такое может быть предложено. Фильм «Москва слезам не верит» так популярен, что биографии актеров известны доподлинно. Мне казалось, все осведомлены, что я замужем и кто мой муж. На всякий случай я уточнила: можно говорить о любом человеке? Когда я услышала в ответ: «Абсолютно!» – сомнения по поводу возможной желтизны формата исчезли совершенно, а на смену им пришел восторг по поводу возможностей телевидения. Невнятные формулировки я списала на то, что в передаче говорят об очень широких понятиях: ведь благодарность и любовь бывают разными. Наверное, имелось в виду, что если кто-то хочет поблагодарить мужчину за любовь, которая не закончилась браком, то и это в формате программы возможно…

Надо ли говорить, что мое понимание ситуации было наивным, а программа со мной не попала к зрителям. Отмечу, впрочем, что программа и сама по себе просуществовала недолго: зритель был еще целомудрен и к интимным откровениям звезд не готов.

Таким образом, слова благодарности к моей московской фее остались при мне: но я по-прежнему обращаю их к небесам!

Знакомство со взрослой Москвой

Щепкинское училище: курс набирает Виктор Коршунов и консультацию, на которую я записана, проводит сам. Обычно первые консультации в творческие вузы проводят младшие педагоги или даже студенты старших курсов. Так происходит потому, что люди часто плохо понимают, что они собой представляют. Когда мой муж готовился к съемкам фильма «Розыгрыш», в газете поместили объявление, что требуются молодые люди возраста 16–17 лет, но на пробы выстроилась очередь из самых разных персон, от малолетних детей с мамами до вполне солидных пятидесятилетних мужчин с животиками. Возраст поступающих в творческий вуз тоже ограничен – и все-таки на моей памяти одна дама 28 лет пыталась поступать с нами. На консультациях отсеивают по возрасту, из-за явных физических недостатков, из-за неисправимых дефектов речи или неадекватного поведения. Когда на консультации присутствует сам мастер – большое счастье: он смотрит орлиным взором в самое сердце абитуриенту, видит его насквозь и его возможности тоже. Я не боялась прослушивания: а известие, что на консультации будет сам мастер, меня только ободрило. Я пришла в прекрасном расположении духа, вдохновляясь тем, что великие актрисы Малого театра когда-то находились в этих стенах и брались за ручки этих старинных дверей. Я много читала и о Марии Николаевне Ермоловой, и о Гликерии Николаевне Федотовой.

Нашу пятерку абитуриентов вызвали в аудиторию, светлую и солнечную. За столом сидели педагоги во главе с самим Виктором Коршуновым, полноватым и обаятельным человеком. Я прочитала все, что приготовила: и прозу, и стихи, и басню, и меня ни разу не остановили, как было с двумя ребятами в нашей пятерке, читавшими передо мной. Меня внимательно и доброжелательно выслушали, потом попросили спеть, и я спела, потом попросили поднять юбочку повыше, чтобы посмотреть, не кривые ли у меня ноги, и ноги у меня оказались в порядке. Потом Коршунов подозвал меня поближе и сказал: «Вам, дорогая, не стоит даже приближаться к сцене. Вы никогда не будете актрисой».

Я почему-то сразу оглохла. Буквально. Я вышла из аудитории, толпившиеся ребята, ждущие своей очереди, задавали мне какие-то вопросы, я видела их шевелящиеся губы и не слышала ничего. Я оторопело смотрела на них, пытаясь осознать: что же только что случилось? Как-то я добралась до общежития, и мои соседки спросили: «Ну как?» Я поняла, что их слышу, и почувствовала, что из моих глаз помимо воли полились очень крупные слезы. Я достала чемодан и начала собирать вещи.

Уж чего-чего, а соплей и слез старожилы общежития на Трифоновской повидали: каждый день в разные комнаты приходили после консультаций и туров убитые горем несостоявшиеся Джульетты и Офелии. Поэтому сострадание тех, кто пока «остался в живых», было искренним, но несколько агрессивным:

– Еще чего, уедет она! Да это только начало! Осталось еще три вуза!

– Некоторые под разными фамилиями по несколько раз в один и тот же институт ходят – и поступают! А некоторые по несколько лет в Москву ездят!

На мое робкое: «Но сам Коршунов!..» – мне в ответ неслось:

– Да кто он такой? Он старый и ничего не понимает! Да у них у всех вкусы разные: разные вузы, разные вкусы, разные требования!

– Правильно! Здесь не подошла, а в другом месте окажешься в самый раз!

Как ни странно, мне это помогло: я выдохнула и решила продолжить попытки.

Поселившись в общежитии, да еще с таким количеством людей в комнате, которые еще и постоянно сменялись, я, всегда жившая под маминым крылом, познакомилась с неизвестными доселе сторонами жизни. Кто-то уже все вузы обошел, не прошел и уезжает, но собирается приехать в следующем году – и уж тогда! Кто-то поссорился с соседками и просится к нам в комнату на место уезжающей, а не пускают, потому что эта кто-то «скандальная дура». Кто-то везде провалился, но не уезжает, а место в общежитии уже не положено, и приходится прятаться от коменданта. Кто-то празднует день рождения, кто-то с горя напился, кто-то хочет выброситься из окна, кто-то лезет в драку, у кого-то что-то украли, кто-то рыдает, потеряв невинность, а «он, оказывается, и не собирался жениться», кто-то приехал не поступать, а просто так – и просится пожить, потому что «у вас весело»…

Весь этот набор еще не оформившихся окончательно человеческих страстей, помноженный на нервозность экзаменов, иногда дремучую невоспитанность, юношеский максимализм и неумение справляться с эмоциями – все это обрушилось на меня. Но с ног не сбило и не закружило в своем вихре.

Я оказалась разумной, и меня совсем не привлекал шанс «напозволять себе всего, чего не разрешали родители». У меня существовала одна-единственная цель – поступить. Все остальное мне было совершенно не интересно.

В общежитии жила еще одна девочка, которая тоже сосредоточилась исключительно на главной цели, она поступала уже второй год подряд. Провалившись в прошлом году, она решилась остаться в Москве до следующего набора, а ведь Москва режимный город и в нем без прописки, хотя бы временной, существовать непросто: милиция проверяла чердаки и подвалы, проводила облавы, искала и выдворяла нелегалов. Нужно было обладать очень сильным характером, чтобы остаться и выжить в таких условиях: ведь надо что-то есть, зимой во что-то одеваться, а для этого где-то подрабатывать, что без прописки весьма проблематично. У этой девочки характер был бойцовский! Жила она практически без вещей, поэтому для прослушиваний просила у соседок у кого что было: я одалживала ей юбку. Хотя дружбы среди девчонок не заводилось – все друг другу конкурентки, – но отказать в одежде, если у человека ничего нет, считалось большим грехом и непростительной подлостью. Эта девочка поступила и впоследствии стала очень хорошей артисткой, ведущей актрисой популярного московского театра… Я не собиралась называть ее имени – но сейчас отвлеклась от заметок и в интернете прочла, что она умерла сегодня. Этой девочкой была Зинаида Славина, прекрасная актриса любимовского театра на Таганке, незабываемая звезда спектакля, с которого этот театр начинался, – «Добрый человек из Сезуана». Царствие ей небесное!

Марк Соболь

Вернулся из Барнаула Марк Соболь, нашел меня, пригласил в гости и познакомил со своей женой-красавицей и рыжим мальчуганом-сыном, репортажи которого я теперь иногда смотрю по ТВ. Марк Андреевич казался мне тогда старым человеком – было ему 44 года, а мне всего 18. В том, что он со мной общается, я видела большую любезность с его стороны: он обещал маме меня не бросать…

Марк Андреевич пригласил меня на спектакль по своей пьесе в театр на Малой Бронной. Спектакль мне совсем не понравился, и я не знала, как мне сказать ему об этом, не обидев.

Марк Андреевич встречал меня почти каждый день и расспрашивал, как дела. Однажды, идя вместе по улице, мы встретили Михаила Светлова. Марк Андреевич с ним довольно долго беседовал, попросив меня подождать, и я скромно ждала в сторонке. Потом он сказал мне горделиво, что это был сам Михаил Светлов и что, если я хочу, мы можем пойти к Светлову в гости. Я ответила, что знаю его «Гренаду», но в гости к незнакомому человеку, известному поэту, мне идти неудобно. Марк Андреевич не настаивал. В этот день он показал мне ГУМ, где оказалась длиннющая очередь за дамскими туфельками. Туфельки были иностранного производства, и я, увидев их, потеряла дар речи: такой красоты я даже представить не могла. Мне они так понравились, что я решила их купить, хотя, учитывая сумму, которую я дала в «долг собратьям», с деньгами у меня было не густо. Марк Андреевич ждал меня долго: очередь продвигалась очень медленно. Я чувствовала себя неловко. Может быть, размышляла я, он думает, что я попрошу у него денег взаймы? Но в денежных вопросах я была очень щепетильна. Мама научила меня никогда не брать взаймы, а уж если наступает крайний случай и приходится взять, то отдать нужно точно в срок. Но у меня хватало денег на туфли и мне не нравилось, что Марк Андреевич так долго ждет, и я несколько раз просила его уйти, уверяла, что деньги у меня есть, что все со мной будет в порядке, что я не заблужусь, но он упорно меня ждал. Туфли я купила, Марк Андреевич порадовался обновке вместе со мной и потом пригласил в какую-то московскую компанию, заверив, что там как раз любят и ждут новых и незнакомых творческих людей. Мы пришли туда, где собиралась эта компания: и действительно, все время кто-то приходил, а кто-то уходил… Пили много водки, играли на гитаре и много курили. И только там я поняла, что это Марк Андреевич за мной так ухаживает. Меня это неприятно удивило: он, когда-то влюбленный в мою маму, теперь ухаживает за мной?! Это же предательство моей мамы: он должен был оставаться влюбленным в нее всю оставшуюся жизнь! (Естественно, влюбленным платонически, раз он женат!) Это во-первых. Во-вторых, у него же есть жена! И наконец: он ведь очень стар! Тем временем Марк Андреевич предложил мне выпить, «чтобы расслабиться», и пододвинул ко мне маленький граненый стаканчик сорокаградусного напитка «Горный дубняк». Я была хорошо воспитанной девочкой и ходила с ним везде, куда он меня приглашал, хотя мне не всегда хотелось и не всегда было интересно, но он был, как я считала, влюбленным другом моей мамы и предложил мне телефон своих родных на всякий случай, если я не устроюсь по приезде. Так что я считала себя обязанной быть доброжелательной, вежливой и послушной. Но когда он пододвинул ко мне этот стаканчик, мне сразу вспомнился нянин ухажер с махоркой из моего детства. Увы, говорить взрослым твердое «нет, я этого делать не буду» я еще не научилась, но поняла, что мое детское доверие к этому человеку и ощущение, что я за ним как за каменной стеной, ошибочно и я должна каким-то образом сама с честью выйти из этой ситуации. При внешней улыбчивости и доброжелательности, внутри я была так напряжена, что, будучи совершенно непьющим человеком, под его «до дна, до дна, до дна» опрокинула стаканчик, как будто это лимонад. Затем я поблагодарила присутствующих за прием (никто на это не отреагировал), Марка Андреевича попросила проводить меня до метро, и мы ушли. Я была трезва как стекло и молчала, а Марк Андреевич выглядел слегка ошарашенным.

Как правило, Марк Андреевич назначал время и место встречи, и я послушно приходила: и в этот раз он тоже решил сговориться со мной о встрече через пару дней. Я вежливо ответила: «Да, конечно», и доброжелательно с ним попрощалась, но в день назначенной встречи позвонила с утра к ним домой и, сославшись на что-то, от встречи отказалась. Марк Андреевич еще пару раз находил меня каким-то образом и приглашал снова, но я с тех пор была всегда очень и очень для него занята. Больше мы никогда не виделись, и маме я этой истории не рассказала.

Совет Радомысленского

Тем временем я прошла консультацию и два тура в Щукинском училище и ГИТИСе. На третий меня не пропустили. В запасе оставалась только школа-студия при МХАТе. Я пришла записаться на консультацию, но тут выяснилось, что набор уже закончен. Курс набирал Павел Владимирович Массальский, очень красивый актер, известный своей отрицательной ролью американца-шантажиста в александровском «Цирке». Вежливая секретарша сказала: «Осталось одно место, но сейчас будут слушать девочку, которую и собираются взять. Можно, конечно, попробовать попросить, чтобы послушали и вас…» «Попросите, пожалуйста», – сказала я упавшим голосом. Почему девочку слушали одну и почему согласились послушать меня, осталось загадкой. В комиссии было три человека: сам Павел Владимирович и два неизвестных мне педагога.

Взяли ту девочку, но сообщить мне об этом вышел невысокий, полноватый человек с очень добрыми глазами и ласковым голосом. Им оказался ректор школы-студии Вениамин Захарович Радомысленский – «Папа Веня», как называли его студенты. Папа Веня сказал, что я им очень понравилась, но у меня мало силенок. Он попросил, чтобы я немного поправилась и приезжала на следующий год сразу на второй тур: не на консультацию, не на первый, а сразу на второй.

Я поблагодарила и, убитая, ушла. Мне было так горько, что я пришла сюда в последнюю очередь: именно здесь мне так понравилось! Больше, чем в других институтах! Все понравилось: и чистота, и тишина, и вежливость секретарши, и доброта ректора, и запах, запах старых театральных костюмов, знакомый мне с детства и такой родной! Я хотела учиться только здесь!

Насчет «силенок» Вениамин Захарович был прав. Деньги, которые у меня взяли в долг, никто отдавать не собирался, да я на это уже не рассчитывала, тем более что иногда девчонки меня чем-то все-таки угощали. Туфли, купленные в ГУМе, тоже подорвали бюджет. Денег оставалось в обрез, питалась я перекусами, и к концу этой творческой гонки устала и порядочно оголодала. Во ВГИК я не пошла и на приглашения вездесущих ассистентов с «Мосфильма», высматривающих среди абитуриентов хорошенькие мордочки и сулящих им сразу и карьеру, и деньги, не клюнула. Я честно написала в телеграмме маме, что не поступила, и принялась ждать, когда мама и отчим за мной заедут по дороге в новый город, где им предстояло теперь работать – Орск.

В общежитии места стало много: абитуриенты разъезжались, а студенты еще не приехали. В конце концов остались только маргинальные личности и я, ожидающая маму. Всех оставшихся собрали в одну комнату, остальные закрыли. Личности меня невзлюбили, потому что я не курила, не пила, с ними держалась вежливо, но на отдалении. Когда приехала мама и вошла к нам в комнату, мои «маргиналки» стали демонстративно курить и громко орать непристойные частушки. Мне было ужасно неудобно перед мамой и отчимом, а мама вдруг строго сказала: «Пойди и вымой шею!» Я послушно пошла и вымыла, хотя не понимала, с какой стати и чем заслужила такой тон. Когда я вернулась, мама сказала: «Пойди вымой с мылом!» На мое: «Я мыла с мылом…» – последовало: «Значит, вымой еще раз!» Я повиновалась. Шея моя была действительно серо-голубой – но не от грязи, а от того, что я сильно похудела. Потом мама это поняла, но в тот момент, когда вошла в сизую от дыма комнату с орущими дурными голосами девчонками и грязными, без белья, матрацами, сердце ее упало. На какое-то мгновенье ей показалось, что столица поглотила мою чистую душу. Она не знала, как вернуть ее обратно, и выбрала командный метод. Надо сказать, что и девчонки притихли, вспомнив, видимо, что где-то остались мамы, все еще имеющие право их приструнить.

Потерпев в Москве сокрушительное фиаско, но не потеряв надежды поступить в следующем году, я поехала с мамой и Юрой в Орск.

Первая роль

Орск существовал будто в двух временах сразу: стародавнем, когда был еще крепостью, построенной для защиты от кочевников, и современном, с традиционной советской архитектурой. Среди широких улиц, новых многоэтажек, магазинов, кинотеатров еще попадались старые деревянные домишки, отвоевавшие себе право на жизнь.

Нам предоставили огромную трехкомнатную квартиру в новом кирпичном доме, с телефоном, большой кухней, просторным коридором, отдельными туалетом и ванной комнатой. Мы даже растерялись от такого великолепия: у нас и мебели не хватало, чтобы заполнить свободные пространства. Маме пришлось приложить немало усилий, чтобы квартиру освоить, обжить, сделать теплой и обаятельной, но все равно у нас было пустовато. А еще немного смущал непонятно откуда идущий странный неприятный запах. Мама ходила по квартире и принюхивалась, то в одном углу остановится, то в другом, но уловить источник запаха не получалось. Она в который раз мыла до блеска унитаз, не забывая повторять наставление: в интеллигентном доме унитаз должен быть такой чистоты, что из него чай можно пить. Чай пить было можно, извести запах – нет. Юра чувствовал себя великолепно и никакого запаха не замечал, а мы с мамой страдали. Из пяти чувств, дарованных Богом людям, обоняние у нас с мамой занимало первое место. И при всей щекотливости ситуации мы наконец нашли причину, расспросив соседей.

Оказалось, в нашей квартире раньше никто не жил, а находился там кожевенный склад. Кожи хранились разной выделки, да и вовсе не выделанных хватало: вот именно они-то «отнюдь не озонировали воздух», а, как портянка старика Ромуальдыча из «Золотого теленка», отравляли весь подъезд. Когда после многочисленных жалоб жильцов склад съехал, люди вздохнули с облегчением, потому что из подъезда запах начал исчезать. Это давало слабую надежду, что рано или поздно он уйдет и из квартиры. И запах действительно исчезал, правда, весьма неохотно.

В труппе театра было много молодежи, к «старикам» – поколению мамы и Юры (маме 43, Юре 44) – относились с большим уважением. На этот раз мама позволила мне войти во вспомогательный состав театра, раз уж все равно решила становиться актрисой. Позже выяснилось, что вспомогательный состав состоял из меня одной. Труппа была маленькая, масштабных спектаклей с массовкой не предполагалось в принципе: у театра не хватало для этого производственных мощностей. Да и пьес из жизни «графинь и графинов», как шутила мама, где произносится фраза «кушать подано», тоже в предстоящем сезоне не предвиделось. Чем я могу быть полезна театру в качестве вспомогательного состава – оставалось загадкой.

Пообщавшись в Москве с бывалыми поступающими, я узнала, что к абитуриентам, которые поработали артистами в периферийных театрах, отношение у приемной комиссии предвзятое: в провинции, мол, и вкус оставляет желать лучшего, и вообще мало ли чему тамошние режиссеры научат. Лучше брать в студенты человека чистого – и на чистом поле насаждать «высокое искусство». Так ли обстояли дела на самом деле, я не знала, но на всякий случай в трудовую книжку, где первой записью стояло гордое «сшивалка-накольщица – Барнаульский меланжевый комбинат», я слезно упросила написать не «актриса вспомогательного состава», а «библиотекарь Орского драматического театра».

Тем временем театр приступил к репетициям пьесы Виктора Розова «Неравный бой», и вдруг выяснилось, что главную героиню, девочку, только что окончившую школу, играть некому. Молодые актрисы труппы были 23–27 лет, для роли недавней школьницы – «староваты». Вот тут-то внимание режиссера и обратилось в мою сторону. Присмотревшись ко мне, восемнадцатилетней, режиссер решил рискнуть и предложил попробоваться на главную роль. Я нисколько не испугалась и даже не очень удивилась: юность самонадеянна. Мы сделали репетиционную пробу, режиссера она устроила, и я начала вместе с другими актерами репетировать. В спектакле играли и мои родные.

Действие пьесы происходит в подмосковной деревушке: и как же точно были подобраны грим и костюмы у мамы и Юры! Художников по костюмам в таких небольших театрах не предусматривалось, так что созданием внешнего облика героя актеры занимались сами. У мамы и Юры это получалось блестяще. Я думаю, с той поры и у меня самой появилась привычка начинать работу над ролью с внешнего облика героини: как она одета, как говорит – речевая характеристика тоже очень важна для меня. Не зря существует поговорка: «По одежке встречают, по уму провожают». Речь и одежда при первой встрече дает представление о человеке, его культуре и вкусе. Первое впечатление может оказаться обманчивым, и когда мы узнаем о человеке больше, мы меняем представление о нем – и уже «провожаем по уму». Так же и зритель, увидев героя на сцене, должен составить впечатление по такому же принципу. До сих пор работа с художниками по костюмам, гриму и парикам у меня занимает весьма значительное время: я ищу точные детали и на примерке в пошивочном цеху могу стоять долго, хотя это очень утомительно и физически тяжело. Так происходит не только в тех случаях, когда ищу шикарный костюм, который бы сидел идеально, подчеркивая достоинства блистательной героини. Поиск совершенного образа беззубой и опустившейся бомжихи, которую мне довелось играть, тоже требовал времени, примерок и проб. Казалось бы, что тут сложного: надень что попало, и дело сделано. Однако что попало не подойдет: у этой героини тоже когда-то была устроенная жизнь, и зритель приметы прошлой жизни должен заметить.

А что касается речи, то мои героини говорили и на прекрасном русском языке, и с акцентами, сильными или едва уловимыми: с украинским, американским, польским, еврейским, немецким и даже цыганским.

«Неравный бой» мы выпустили, я сыграла премьеру и играла спектакль весь сезон. Юра сиял: он очень мной гордился, а мама, как всегда, была сдержанна, между тем именно в ее похвалах я нуждалась больше всего на свете. Но похвалы и комплименты в нашей с мамой семье были совсем не приняты. Считалось, если сделал все хорошо – молодец, не о чем говорить, человек и должен все делать хорошо. А вот если что-то не получилось, тогда имеет смысл поговорить на эту тему, постараться все исправить и сделать хорошо. Я тоже очень сдержанна в оценках. Возможно, таким образом в нас с мамой проявлялась малая Родина – Север.

Поскольку «Неравный бой» стал моей первой работой, реакции зрителей я не замечала – была поглощена происходящим на сцене. Но благородство аудитории я оценила в полной мере. На одном из спектаклей случилось ЧП. Мизансцена предполагала, что мой партнер, молодой человек, пятится, отступая к рампе. Эмоционально восклицая, он двигался спиной вперед к самому краю и, не рассчитав, упал в зрительный зал. Мы замерли в оцепенении, а зрители тихо и ловко юношу подняли, осторожно поставили на место и продолжили заинтересованно слушать его, через небольшую паузу завершившего свой страстный монолог. И он, и зрители, как хорошо воспитанные люди, сделали вид, что ничего не случилось.

Я сыграла и еще парочку ролей: уже не главных, но интересных и запоминающихся. Так что театру я пользу принесла, но мне самой это как будто совсем не помогло. При следующем поступлении в институт мой опыт никак на мне не отразился: страх и нервные затраты были такими же, что и в первую попытку, вся самонадеянность улетучилась. Про себя-то я была уверена, что готова, что имею право учиться в самом лучшем месте – школе-студии МХАТ, но огромное уважение к небожителям, сидящим в приемной комиссии, эту юношескую самонадеянность низводило до полного исчезновения.

Не совсем дружба

Молодежь в Орском театре оказалась дружной, доброжелательной, интересующейся искусством. Как-то сами собой организовались наши посиделки с чаем и разговорами. Местом встречи стала комнатушка в старинном деревянном особнячке, жилплощадь в коммуналке принадлежала одному холостому актеру. Встречались мы почти каждый день, спиртного на наших встречах не водилось: по вечерам спектакли, денег у всех в обрез, да и желания выпивать не возникало. Мы больше увлекались спорами о литературе, обменивались впечатлениями о прочитанном, в этой компании я познакомилась, кроме прочего, с поэзией венгерского классика Шандора Петефи и полюбила его лирику. Мы обсуждали новые фильмы, говорили о театре, ну, и, естественно, мы увлекались друг другом.

Я была самой юной, но в сложившийся круг меня приняли как равную. Особенно я подружилась с молодым человеком, который на наших посиделках в основном молчал, – я по сей день отношусь с интересом к мало говорящим людям. Актером юноша был посредственным, внешне тоже не слишком привлекательным, и мне казалось, он себя ужасно стесняется. Мне хотелось его расшевелить, вовлечь в нашу веселую и разношерстную компанию, хотелось, чтобы он был активнее в спорах, хотелось узнать, откуда он родом, кто его родители, что он любит читать, что ему интересно в людях, о чем он мечтает. Я неожиданно влюбилась в него, причем совершенно этого не осознавая.

Мы встречались в общей компании, встречались и наедине. Мне с ним было просто и весело. Никаких попыток зайти дальше дружбы он не предпринимал, и для меня наши отношения развивались естественным путем. Мы чаще стали встречаться наедине – нам было интересно вдвоем. При мне он перестал так стесняться, и наши привычные посиделки постепенно перекочевали в нашу квартиру, сузившись до двух участников – его и меня. В этот период я практически перестала отвечать на письма Лёвушки.

Мама никогда не разговаривала со мной на сердечные темы, но тут вдруг спросила: «А что у тебя за отношения с Виктором?»

Вторая моя любовь, как и первая, звалась Виктором.

– Хорошие у меня с Виктором отношения… – ответила я, оторопев от неожиданного вопроса.

– Насколько хорошие? – не унималась мама. – Может, ты за него замуж собираешься?

Когда я, еще в Узбекистане, вернулась из лагеря, раненная изменой первого Виктора, маме я ничего о своей трагической любви не рассказала, но страдать не перестала. Мама мои страдания увидела, сразу поняла, чем они вызваны, и решила, что можно их облегчить с помощью юмора, поднявшись над ситуацией и по-доброму посмеявшись вместе – ведь все уже в прошлом! Это было ошибкой.

Мама обладала прекрасным чувством юмора – изящным, тонким, мы с ней часто смеялись над самими собой. Но это был не тот случай. Юмора я не оценила, а, как улитка, спряталась в раковине и в последующие годы никогда ни о чем меня тревожащем маме не рассказывала. Более того: я научилась искусно прятать чувства, причем не только от нее, но и от всего окружающего мира. С любыми проблемами я научилась справляться сама.

Я растерялась, услышав мамин вопрос о замужестве, посчитала его непростительным вмешательством в мою личную жизнь и гордо, с вызовом ответила:

«Да, мне очень с Виктором хорошо, комфортно и весело, и он умный, и очень хороший человек, и он из бедной семьи, и у него нет денег, и он живет, едва сводя концы с концами, и я выйду за него замуж!»

Если учесть, что никакого предложения от Виктора не поступало, он вообще никак не проявлял любовь в обычном понимании: не обнимал меня, не целовал, не говорил даже чего-нибудь вроде «ты мне нравишься» или «я тебя люблю», то мой монолог выглядел несколько странным даже для самой себя! Но женская интуиция не могла меня обмануть: я всем существом чуяла зарождение «большой любви». Ни о каком замужестве я пока, конечно, не думала, да и положение моего избранника было не из завидных: в театре не востребован, ни денег, ни жилья, ни перспектив. А тут – любовь с дочерью ведущих актеров? Он не мог ни одного лишнего движения сделать, ни одного лишнего слова сказать. Да и что, собственно, он мог мне предложить?

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, Виктор ждал знаков любви, слов признания от меня. Но, возможно, эта его бездейственная влюбленность просто свидетельствовала о трусости. Или, быть может, я сама себе придумала эту любовь?

В народе говорят: «любящее сердце – вещун», и мне мое сердце «вещало», что он тоже влюблен! Правда, «выдавали» его любовь только трагически глядящие на меня глаза при расставании и безграничная радость при встрече.

По моим книжным понятиям, именно мужчина должен был делать предложение руки и сердца. И произносить признания в любви тоже должен сначала мужчина, а не наоборот. Но я тогда об этом даже не думала. Я вообще не предполагала, что наше с Виктором общение может казаться кому-то выходящим за рамки дружбы.

Я была абсолютным книжным романтиком и пребывала в уверенности, что можно, обнявшись с милым в шалаше, умереть от старости в один день, пронеся любовь через все испытания…

И снова мама!

– А как же поступление? Отменяется? Профессии учиться уже не надо? Будете теперь вместе по глухой провинции ездить? – не унималась она.

От маминых слов я превратилась в соляной столб! Боже мой! В эйфории влюбленности я забыла обо всем на свете: о школе-студии, о Москве, о том, что я вообще-то собираюсь поступать… Все последнее время я думала только о Викторе. Каждый день я ждала нашей встречи, а заканчивая день – ждала следующей. Я действительно не думала о замужестве, не рассчитывала услышать от него слова любви и даже не задавалась вопросом, почему он их не произносит. Говорили его глаза, его улыбка: мне этого было достаточно! Я счастливо проживала каждый день!

Мой спонтанно высказанный монолог о замужестве был вызван неожиданностью маминого вопроса. На самом деле я так не думала – я вообще ни о чем не думала. Любовь отключила эту функцию мозга.

Мама поймала меня за хвост вовремя. Это было трудно, потому что я виртуозно научилась скрывать внутренний мир от окружающих, достигла в этом деле совершенства. Понять, что у меня на душе, при внешней улыбчивой доброжелательности, не могла даже мама, отлично меня знавшая.

Буквально вслед за разговором с мамой случилось еще одно важное событие. Молодая актриса Инна, пришедшая к нам в гости на чай, заглянула ко мне в комнату и непринужденно спросила:

– А что у тебя с Виктором?

– Ничего, – ответила я, снова удивляясь, что кто-то что-то заметил.

Кроме того, меня озадачило, что она так запросто задает весьма интимный вопрос и, видимо, надеется получить откровенный ответ.

Ситуация усугублялась тем, что в предыдущем сезоне Инна работала в Барнаульском ТЮЗе вместе с моими родными. Увидев нас в Орске, она кинулась с новостями, сообщила, что разошлась с мужем, тоже актером, и вот теперь она здесь. На правах прежнего знакомства Инна «дружила» с моими родными, считая и меня своим другом. Видимо, поэтому и задавала «запросто» любые вопросы. Но я не считала ее другом: я была молодым, но уже очень закрытым человеком и особенно в отношении своей личной жизни.

– Так он тебе не нужен? – столь же запросто поинтересовалась она, будто речь шла о предмете интерьера, словно вопросы такого рода вполне естественны.

– Нет, – ответила я, стараясь держаться независимо и взросло.

– Так я могу забрать его себе?

– Конечно, – ответила я легко.

Мой мозг с трудом попытался постичь смысл слов «забрать себе». Не справившись с этой задачей, он все-таки послал мне сигнал: если я сейчас скажу, что Виктор мне нужен и дорог, то Инна с легкостью «заберет себе» кого-нибудь другого. Но я не понимала, почему я вообще должна говорить с посторонним человеком на такие темы, да еще в формате торга. У нас с мозгом даже мелькнула мысль: может быть, это родные таким неуклюжим способом решили нас с Виктором разлучить?

Но буквально через пару дней я поняла, что это не так. Юра, святой и наивный человек, любящий меня безмерно, пришел домой с репетиции и гневно сказал нам с мамой:

– Девочки, вы только подумайте! Я случайно увидел, как наш Виктор целуется с Инной на лестничной площадке. Оказывается, он второй день подряд провожает ее до дому после спектакля. Какое хамство: он же с нашей Веруней дружит!

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Только сердце ухнуло куда-то вниз, как в самолете, когда он попадает в воздушную яму. И сразу заработал мозг. Теперь уж он понял смысл слов «заберу себе». Этого осмысления никто не заметил, только я одна слышала скрежет мыслей, наползающих друг на друга. Наконец мозг четко сказал мне, что я больше никогда не должна видеться с Виктором, иначе умру. И я с ним согласилась…

Я умею расставаться с людьми. Умею расставаться резко и без объяснений, когда человек понимает, почему я так поступаю. Умею и так, что человек не сразу поймет, что я с ним рассталась. Но во всех случаях расставание болезненно для меня самой, потому что это я принимаю решение. Я расстаюсь, теряя человека, прежде мне дорогого и близкого, потому что иначе существовать невозможно. И невозможность эта имеет веские причины. Но этому я научилась не сразу, со временем. А тогда… Виктор стал моим первым и очень тяжелым уроком в постижении искусства расставания. Я расставалась с ним медленно, по крупицам вынимая его из своего сердца: не потому, что боялась ранить его, а потому, что, оказалось, по-другому не могу я. Оказалось, я не могу без него дышать. Это как внезапная смерть. Я точно знала, что он для меня умер, но мчащийся поезд сразу остановить не представлялось возможным…

Виктор позвонил, и я «легко» отменила нашу встречу. Внешне это выглядело легко: я не хотела, чтобы он что-то заподозрил. С момента Юриного рассказа прошло четыре дня, и все это время я находилась в ступоре. Три из них я ничего не ела, совсем ничего: у меня на нервной почве сжались челюсти и не открывался рот – да я и не хотела никакой еды. Речь мне тоже давалась с трудом, но я и не говорила почти. Только услышав по телефону его голос, я смогла проглотить полчашки кофе. И так продолжалось две недели. Я похудела на семь килограммов, потому что есть не могла, кофе получалось выпить только после его звонка, а звонил он один раз в день. Я ему сказала, что болею, что увидеться мы пока не можем, но, чтобы он звонил, что я рада его слышать. И это было правдой: теперь только его голос связывал меня с миром, только после его звонка я ненадолго оживала, а до этого сидела омертвевшая. На одном месте. Перед телефоном. В ожидании. Все эти ежедневные телефонные разговоры я длила не для того, чтобы сохранить отношения: они умерли, я точно это знала. Я просто пыталась выжить под упавшей на меня бетонной плитой.

Мне казалось, что мои ответы на его звонки выглядят естественно, тем более что эти две недели я не была нужна в театре: у нас в помещении проходил конкурс каких-то самодеятельных коллективов. «Неравный бой» мы в этом сезоне уже отыграли, и остался у меня по занятости какой-то незначительный эпизод в спектакле, в котором Виктор занят не был, он вообще мало играл в Орске: «не прошел» как это называется у актеров.

Мама и Юра видели, что со мной беда, но вели себя идеально: ничего не спрашивали и даже не предлагали «хоть чуть-чуть поесть».

За эти две недели, потеряв семь килограммов живого веса, я немного пришла в себя: чуть окрепла душой, у меня разжались челюсти и очнулся мозг. И даже понемногу заработал снова. Я была поражена открытием, что любовные чары способны отнять рассудок до степени почти полного его исчезновения!

Я стала активно готовиться к поступлению, искать себе материал и репетировать его вслух, когда моих не было дома. Я даже отправила письмо Вениамину Захаровичу Радомысленскому, написав на конверте: Москва, Школа-студия при МХАТ, – почтового адреса я не знала. В письме было сказано, что я та самая девочка, которая пришла в последний день на экзамен, что на следующий год меня пригласили сразу на второй тур, что я тщательно готовлюсь и скоро приеду.

Опустив письмо в почтовый ящик, я почувствовала, что теперь между мной и Москвой протянута нить, и я этой нитью к Москве привязана, и порваться она может только в том случае, если в Москве я провалюсь.

И мне стало легче. Я решила, что в Москве, конечно же, меня ждут и что, конечно же, мое будущее там! Я начала потихоньку выздоравливать. Звонки Виктора становились все реже, а в театре он ни разу не попался мне на глаза. Почему – не знаю, возможно, потому, что был мало занят в спектаклях, возможно, из-за влюбленности в Инну, возможно, думал, что это я коварно его бросила, а возможно – чувствовал свою вину.

Прошло время, я заканчивала уже первый курс и как-то зашла в очередной раз на Центральный телеграф за корреспонденцией (родные присылали туда письма «до востребования»), и мне выдали, кроме прочего, письмо от Виктора. Он писал, что нам совершенно необходимо встретиться, что он приехал на две недели в Москву и просит позвонить ему по телефону, который и прилагает.

Прошел год с того момента, как я почти умерла от любви, а сейчас я читала письмо от совершенно чужого мне человека. Я очень повзрослела за этот год: жила в общежитии самостоятельно, без взрослых. Занималась интереснейшим делом – мы проводили в стенах института почти все время. Год был таким насыщенным, что история с Виктором, казалось, произошла очень и очень давно, почти в детстве, и так же давно закончилась. Я выжила каким-то чудом, выздоровела после болезни – тогда же, еще в детстве.

Я не позвонила ему. Мне совершенно не о чем было с ним говорить. Прочитала его письмо и ничего в моей душе не шевельнулось.

Школа-студия

Вторая попытка

Перед тем как поехать в Москву во второй раз, я отправилась с мамой на гастроли в Магнитогорск. Здание театра, где проходили гастроли, стояло у подножия высоких холмов, и незадолго до отъезда в столицу, пока мама играла спектакль, я ушла побродить по этим холмам. Я взобралась на вершину и оказалась один на один с природой и величественной тишиной. И вдруг я стала истово просить и небеса, и холмы, и траву, их покрывающую, о помощи в поступлении. Я стояла на коленях, потом легла, обняла землю и целовала травинки. Это была молитва – стихийная, языческая.

Не так давно я снова попала в Магнитогорск уже с нашим театром Пушкина. Мы работали в другом помещении, но я разыскала то, где гастролировала мама. Я его сразу узнала, узнала и возвышенности неподалеку. Все немного изменилось за шестьдесят лет моего отсутствия: появились новые дома, а сами холмы показались ниже – они будто осели и немного расплылись, как постаревший человек. Я так была рада встрече с этими холмами: к ним я, собственно, и ехала! Узнав, что предстоят гастроли в Магнитогорске, я поняла, что все в жизни не случайно, что я снова должна увидеть эти холмы и поблагодарить их. Я опять поднялась на вершину, поздоровалась и поблагодарила и небо, и землю, и траву за все, что с их помощью произошло в моей жизни. Я не встала на колени и не легла на землю только потому, что внизу ждала машина с водителем и моей молодой провожатой. Меня было хорошо видно на вершине, и я подумала, что, учитывая мой возраст, они могут испугаться, если я вдруг окажусь на земле. А так хотелось вновь обнять ее!

Итак, я в Москве, опять в общежитии на Трифоновке – лучше оно за прошедший год не стало: те же матрацы, те же ржавые удобства в конце коридора, те же заполошные абитуриенты. И хотя я была уже опытной, знающей все приемы и правила, бегать по разным вузам не захотела: я нацелилась только на школу-студию МХАТ.

На этот раз в столицу я приехала пораньше, первым делом отправилась узнать, на месте ли ректор, он оказался на месте, и меня к нему вежливо провели. Вениамин Захарович встретил ласково и на вопрос, помнит ли о прошлогодней нашей встрече, к моему облегчению, сказал, что и меня помнит, и свое обещание тоже.

Конкурс был, как всегда, огромный, ребята поступали сильные, и выбрать лучших в традиционном порядке комиссия не смогла. Нам пришлось проходить два вторых тура, два третьих, да еще коллоквиум. Набирал курс Василий Петрович Марков – лучший исполнитель роли Дзержинского в истории советского кино. Вторым педагогом был Владимир Николаевич Богомолов, а художественным руководителем курса считался Василий Осипович Топорков.

Экзамены проходили нервно: нас запускали в большую аудиторию по пять человек, но слушали по-разному: кто-то мог прочесть всю программу, кого-то прерывали раньше, кого-то спрашивали, нет ли еще какого-нибудь дополнительного материала, а кому-то советовали репертуар сменить и прийти еще раз. Словом, экзаменовали нас серьезно. То, что могут попросить прочесть что-нибудь еще, в дополнение к приготовленному, для меня стало новостью. И еще педагоги сообщили: желательно, чтобы в пятерках поступающих не было одинакового репертуара.

Я приготовила рассказ Паустовского «Корзина с еловыми шишками», басню Крылова «Волк и ягненок» и монолог Лауренсии из пьесы Лопе де Вега «Овечий источник». Монолог хорош тем, что позволяет проявить темперамент, а еще он написан сложным стихом и даже просто правильное его прочтение свидетельствует о хорошем владении языком и логикой. Но это я знаю сейчас, когда сама стала педагогом и слушаю поступающих. А тогда я очень испугалась: вдруг этого окажется недостаточно? Весь материал я готовила одна, никого о помощи не просила, а маме даже не показала приготовленное: ее я стеснялась больше всего. На подготовку я потратила много сил, и сейчас быстро учить еще что-нибудь «в дополнение» мне казалось бессмысленным. Я решила: будь что будет.

Перед тем как нашу пятерку вызвали, выяснилось, что у меня и еще одной девочки в репертуаре монолог Лауренсии. Я честно призналась, что больше у меня ничего нет, а девочка сказала, что поступает в третий раз и у нее репертуар обширный: так что она знает, чем заменить Лауренсию. Я очень ее благодарила.

Почему она все-таки начала свое выступление именно с этого монолога, мне неведомо. Но когда вышла читать я и растерянно сказала, что у меня тоже, увы, монолог Лауренсии, мне разрешили его прочесть.

Читая свой монолог, Жанна – так звали девочку – явно чувствовала, что поступает нечестно. Может быть, поэтому она читала плохо, делала много логических ошибок. Неожиданно я оказалась в выгодном положении: услышав монолог в исполнении конкурентки, я поняла, что было неверно сделано и у меня. И, выйдя читать, я на ходу свои ошибки исправила!

Это был третий тур. Пока мы ждали списков, кто прошел, – а ждали мучительно долго, – Жанна куда-то исчезла. Возможно, она чувствовала себя неловко в роли ненадежного человека: наша оставшаяся от пятерки четверка сочла выходку Жанны предательством, мы в ее сторону не смотрели, а сами держались кучкой. Наконец список зачитали – я прошла, а Жанна нет. Но те, кто прошел, оказывается, прошли не окончательно: был объявлен повторный третий тур.

Когда измученная и голодная, я вышла из дверей студии и направилась в пельменную неподалеку, ко мне подскочил взъерошенный молодой человек и спросил, не знаю ли я, где Жанна, она ведь вроде читала со мной в одной пятерке. Я холодно ответила, что не имею ни малейшего понятия, о ком идет речь, и пошла дальше. Юноша этот, по понятной причине мне совсем не понравившийся, увязался за мной, а потом даже присоседился в пельменной и, пока мы ели, задавал еще какие-то дурацкие вопросы. Я из вежливости что-то отвечала, глядя сквозь него. Такой была первая встреча с моим будущим мужем.

Наконец миновал очень нервный повторный третий тур – до такой степени нервный, что я ничего вспомнить о нем не могу, кроме томительного и страшного до дрожи ожидания результатов. Вышла секретарша и объявила, кто принят. Звучали незнакомые фамилии – и наконец моя! Кажется, моя?.. Такое было напряжение, что в следующую секунду мне показалось, будто я ослышалась. Секретарша прикнопила зачитанный список к доске, висевшей у дверей в аудиторию, и мы столпились, чтобы прочесть фамилии, удостовериться, что все-таки не ослышались. Потом, ошалелые, мы выскочили на улицу, а день был ясный и солнечный, и вдруг полил дождь, сильный, но очень теплый. При ярком солнце – «нормальный летний дождь»! Мы с девочками сбросили туфельки, схватились за руки и с визгом побежали по теплым лужам босиком в сторону Неглинки. Нас распирало счастье, мы визжали и кричали что есть сил, пока не выкричали и не вывизгнули все накопившиеся в нас чувства и переживания. С каким трудом мы добыли свое счастье! Великий Гёте писал, что за всю свою долгую жизнь он насчитал всего семь минут абсолютного счастья. А мне, только начинающей жизнь, тогда показалось, что все семь, а может, и десять минут счастья уместились в этом радостном визге!

Потом еще будет коллоквиум, на котором педагоги с нами ближе познакомятся, выяснят, что мы читаем, знаем ли художников, насколько музыкально образованны, почему хотим стать актерами и еще много вопросов, которых ты сам себе никогда не задавал. Потом еще будут экзамены по общеобразовательным предметам, и только после них я отправлю маме телеграмму: «Ура, я поступила»… Все будет потом – а вот сейчас, сейчас пройден главный экзамен, определяющий твою жизнь на ближайшие четыре года и подтверждающий, что ты человек творческий, способный и достоин учиться у небожителей!

Знакомство с курсом

Средний мамин брат, красавец Андрей, пригласил меня, маму и Юру к себе в Казань. После экзаменов я отправилась в гости к казанским родственникам, а мама с Юрой приехали туда из Орска, с которым они тоже попрощались, впереди предстояла новая работа в Брянске.

После отдыха в Казани я вернулась в Москву, получила место в общежитии на Трифоновке, но это был уже не тот обшарпанный барак, в который селили абитуриентов, а новое пятиэтажное здание. Мне дали место на четвертом этаже, в светлой комнате на четверых. У нас был общий шифоньер, общий круглый стол с четырьмя стульями и у каждой кровати – тумбочка. В нашей комнате поселились девочки с разных курсов: одна курсом старше, две, и я в том числе, с первого, четвертая кровать год пустовала. А когда я уже была на втором, к нам подселилась первокурсница.

В здании было два крыла, женское и мужское. В женском жили иногородние студентки всех театральных вузов Москвы. Мы быстро освоились, познакомились с правилами общежития, кроме того, смогли узнать от старшекурсниц, что представляют собой наши педагоги.

Наконец – первое сентября. Нарядные, возбужденные собрались мы в студии – знакомство происходило в маленьком зале на втором этаже: педагоги на сцене, студенты в партере. Когда все разместились, я огляделась по сторонам и поняла, что нас очень мало: четыре курса актерских и четыре постановочных. На каждом курсе в среднем по двадцать человек, а значит, всего – сто шестьдесят. Вот и весь вуз.

Прозвучали приветственные речи, в финале – ежегодное и знаменитое «По коням!» Папы Вени, и все разошлись по своим аудиториям: первокурсники – знакомиться друг с другом и с порядками института, остальные – продолжать грызть гранит науки.

Нас на курсе оказалось девятнадцать, и среди этих девятнадцати, к моему удивлению, не оказалось никого, с кем я так долго и мучительно поступала. Четверых ребят приняли в Ленинграде (в те годы практиковались выездные приемные комиссии), но остальные-то пятнадцать как-то должны были со мной пересечься? Но все смотрели друг на друга ошарашенно, из чего я сделала вывод: никто никого раньше не видел. Я узнала только молодого человека, который настырно расспрашивал меня о неприятной мне девочке Жанне, а потом поглощал рядом со мной пельмени в забегаловке рядом со школой-студией.

Педагогов, сидящих перед нами, было трое. Они объяснили порядок занятий: нас разделят на две группы, одна будет заниматься актерским мастерством с Василием Петровичем Марковым, другая с Владимиром Николаевичем Богомоловым. Третьим педагогом оказался выпускник школы-студии этого года и свежеиспеченный артист МХАТа, взятый в преподаватели «на подхват»: если кто-то из основных педагогов прийти на занятия не сможет, он возьмет студентов и зажжет их своими молодыми и яркими идеями.

Нам рассказали, что занятия по мастерству будут с 9 утра до 12 дня, потом – час перерыв, потом с 13 до 18 занятия по образовательным и специальным предметам. Специальные предметы – сценическая речь, танец, вокал, сценическое движение и фехтование. Потом с 18 до 19 снова перерыв, а с 19 до 22 – опять мастерство актера. Опаздывать нельзя, если вечером нет уроков мастерства – идти в театры на спектакли и набираться уму-разуму. Если в помещение, где вы находитесь, входит педагог, даже если он у вас не преподает, или любой человек старше вас, положено встать и поздороваться стоя. Студентов четвертого курса тоже положено приветствовать вставанием. Это происходило в 1961 году, и мы следовали этому правилу. В 1965-м, когда мы заканчивали институт, первокурсники при виде нас и не думали подниматься: нам это казалось несправедливым и обидным.

Добраться к 9 утра с Трифоновки на проезд Художественного театра не опаздывая оказалось не так просто – путь неблизкий. Но мы старались. Времени на разговоры в институте у нас не оставалось совсем – занятия весь день, и, чтобы обменяться впечатлениями, оставалась только ночь. Мы часто засиживались допоздна, а утром, с трудом разлепив глаза, мчались к троллейбусу, потом на метро, после – бегом до школы-студии. Неслись табуном к девяти: на курсе было много иногородних, живущих в общежитии. Иногда мы все-таки опаздывали на пять, а то и десять минут. Педагоги со строгими лицами делали нам внушение, и мы, клянясь, что больше никогда, шли на свое место, стыдливо потупившись. Не пускал опоздавших только один педагог – тот самый, третий, который был «на подхвате». Он почитал себя над нами начальником и подолгу читал нотации за опоздание.

Вообще задумка старших педагогов с третьим преподавателем не удалась совершенно. Этот молодой человек оказался предельно занудлив. На занятиях по мастерству, когда ему выпадало счастье кого-либо заменить, он в основном хвастался, какой он большой молодец. Невысокого роста, пухленький, с маленькими глазками и мелкими чертами лица, он рассказывал про себя небылицы, и все недоумевали, за какие таланты его взяли в главный театр страны.

Со студентами-постановщиками жизнь сводила нас мало: мы встречались уже на дипломных спектаклях, когда они «обслуживали» постановки – изготавливали и расписывали декорации, выставляли свет по основным игровым точкам, занимались сценическим костюмом и реквизитом. Их этому учили серьезно и вдумчиво, и из стен этого факультета выходили истинные рыцари сцены. Самым главным человеком на их факультете считался Вадим Васильевич Шверубович. Узнав, что он сын самого Василия Ивановича Качалова, мы подлавливали его в длинных коридорах школы-студии. Он шел из деканата, высокий, стройный, с прямой спиной, а мы старались подгадать момент и лишний раз поздороваться, уловить в его лице хоть что-нибудь напоминающее знаменитого отца. Но, увы, на отца он совсем не походил, к студентам актерского факультета относился с безразличием, смотрел поверх наших голов, интересовали его только постановщики.

Из 19 человек на курсе 11 были иногородними, и мы впитывали Москву с ее масштабами, московским выговором, модой. В свободные минуты я часто останавливалась у витрин ЦУМа – самый близкий к студии огромный магазин – и подолгу изучала одежду не манекенах в витринах. Купить я ничего не могла, но присматривалась к столичной моде, рассчитывая, что мама сошьет мне что-то похожее.

Стипендия у нас была 22 рубля, да еще мама присылала 30. На эти деньги удавалось прожить и даже, на всем экономя, через полгода я смогла купить очень красивые и очень дорогие туфли. За 50 рублей. Настоящая роскошь, ведь прежде самые дорогие туфли моего гардероба стоили 30 – те, что я покупала когда-то в компании Марка Соболя.

На первом этаже студии была у нас столовая, где в обеденный перерыв мы спокойно успевали поесть, и еще оставалось время погулять вокруг, поглазеть на витрины. В эти годы хлеб в столовых давали бесплатно, и вкуснющего хлеба мы ели много и с удовольствием. За фигурами не следили: они были прекрасны, ведь мы много двигались и на проблемы с обменом веществ не жаловались. А мальчишки еще умудрялись набрать хлеба с собой в общагу – и вечером пировали.

Наш староста, Дима, жил на одну стипендию: растила его мама, и возможности отправлять сыну деньги у нее не было. Обстоятельства заставили Диму приспосабливаться, и он прознал, где можно дешево пообедать. Оказывается, в ГУМе, на самом верху, существовала столовая для работников магазина, там комплексный обед стоил на 10 копеек дешевле. И мы, вслед за Димой, кинулись всей гурьбой туда, поели и бегом вернулись обратно. В отведенный час (с пробежками и обедом) уложились мы с трудом, но 10 копеек сэкономили – немалые для студента деньги. Правда, калории, полученные в гумовской столовой, тотчас растратились на бегу, и в студию мы вернулись снова голодными. Пришлось от этой практики отказаться…

Жили мы, действительно считая копейки. Едешь на троллейбусе зайцем – 4 копейки сэкономил, а ездить-то каждое утро! Но за проезд в метро 5 копеек платить приходилось. Зато после занятий с радостью шли до общежития пешком. Ходили тоже гурьбой и не всегда только своим курсом, другие курсы тоже не чурались пеших прогулок. Москва была чистая и спокойная – мы чувствовали себя в безопасности, ни с каким криминалом не сталкивались.

Рядом со студией располагалась Театральная библиотека – старинное здание, в котором прежде была первая театральная школа для девочек. Там преподавал великий актер Малого театра Михаил Семенович Щепкин, основоположник русского театрального искусства. Школа опиралась на балетное обучение, туда отдавали совсем маленьких детей, а Щепкин занимался актерским мастерством с уже подросшими девочками. Сохранилась легенда о его методе преподавания. Выпуская девочек на перемену, Михаил Семенович точного времени возвращения в класс не назначал, но по его хлопку в ладоши все должны были молниеносно собраться. И вот хитрый Михаил Семенович ждал, когда детвора разыграется, и на самом интересном месте, в разгар игры, когда эмоции переполняют, хлопал в ладоши! Это же невозможно трудно даже для взрослого человека – прервать интереснейшее занятие по чужому велению. А детворе – тем более! Но великий Щепкин считал умение обуздать себя важнейшим качеством актера и человека. «Учитесь властвовать собою», – писал и великий Пушкин.

Мы ходили в эту библиотеку готовиться к экзаменам, любили запах старинных книг и уютную тишину маленького читального зала. Любили мы и замечательных служительниц этого царства, которые всегда нам помогали, советовали, где найти интересующий материал. А вот взять на дом книги было сложно: за интересными изданиями стояла очередь.

Еще одна библиотека находилась в самой школе-студии, не такая богатая, но мы и ею пользовались: книги на дом в ней давали. Библиотека располагалась на первом этаже, и чтобы в нее попасть, следовало пройти по длинному, узкому, тускло освещенному коридору без окон до самого конца – и слева нащупать ручку двери. Открыв ее, мы попадали в небольшое ярко освещенное пространство, уставленное книжными стеллажами. Мне было всегда не по себе, когда я шла по этому коридору в кромешной тьме: и, вероятно, не мне одной, потому что вскоре библиотекарей обязали делиться своим солнечным светом и дверь держать открытой. И слава богу: все теперь видели свет в конце туннеля и шли уверенно, а не на ощупь.

Со мной в этом коридоре случилась занимательная история. Где-то через месяц после поступления я пошла в библиотеку сдать прочитанные книги, и вдруг в середине коридора, где было особенно темно, прямо из стены вышел ко мне Константин Сергеевич Станиславский с книгами в руке. Я, вполне здоровый психически человек, точно знала, что умер он в 1938 году, но, клянусь, он ко мне вышел. Он не был похож на призрак, на мертвеца, это был живой Станиславский – с седой головой и черными бровями: его портрет висел в студии, я его хорошо знала и ошибиться не могла!

Я вжалась в стену. Он остановился, посмотрел на меня доброжелательно, вежливо сказал «здравствуйте» – и пошел к выходу. Я еще несколько секунд постояла, не шелохнувшись, и потом отважилась пойти дальше. Никому об этой встрече я не рассказала.

Что бы это могло значить? Как к этому относиться?.. Ход мыслей был у меня примерно такой: я сама человек не болтливый, но ребята у нас разные, встречаются очень даже болтливые, так что, если бы Станиславский еще к кому-то выходил из стены, новость бы обязательно облетела вуз, и он гудел бы как улей. Но вуз жил обычной жизнью, а значит, показался Станиславский только мне одной. А это в свою очередь означало, что я правильно выбрала свой путь, а он меня благословил! Открытие это так вдохновило меня, что я всем своим существом вдруг ощутила, что теперь на мне лежит особая миссия!

На следующий день между парами, стоя на широкой лестничной площадке вместе с другими ребятами, я услышала краем уха разговор старшекурсников: «Как все-таки Игорь Константинович похож на Константина Сергеевича! Одно лицо!» Я не могла не поинтересоваться: «А кто такой Игорь Константинович?» И мне ответили: «Сын Станиславского. Ну просто копия отца! Мы видели его вчера, он пользуется нашей библиотекой».

С юмором и самоиронией у меня все в порядке, а потому смеялась я над собой от души. Особенно, вспоминая ощущения «особой миссии».

Наши педагоги

У нас были прекрасные педагоги по всем предметам!

Танец вела Ольга Всеволодовна Голушкевич, в прошлой жизни – баронесса, бывшая балерина, высокая, худая, с огромными глазами, прямой спиной, красивыми ногами и божественными движениями. Узкие, длинные пальцы обеих рук сверкали множеством дорогих колец, и это не выглядело пошло. Когда она приподнимала юбку, чтобы нагляднее показать правильное выворотное движение, мы замечали умопомрачительной красоты воздушное кружево, которым заканчивалась комбинация – обязательный атрибут женской одежды той поры, его носили под платьем все женщины в качестве нижнего белья. И, разумеется, каждый раз мы видели кружево разного цвета и фасона, но всегда роскошное, – в магазинах я такие комбинации не встречала. Ольга Всеволодовна была состоятельной женщиной, женой генерала, но слыла рукодельницей: однажды она сама собрала себе из шкурок каракуля прелестную шубку и похвасталась перед нами своим искусством. Ольга Всеволодовна относилась к нам снисходительно, но строго. На первом курсе у всех нас были трудности с балетным станком. Наши ножки никак не хотели подниматься на нужную высоту и выворачиваться в правильном направлении, а спинки наши отказывались гнуться. Но мы не отлынивали, старались все выполнять по максимуму. Ольга Всеволодовна приходила на все наши экзамены по мастерству актера, и это было для нас очень важно, давало ощущение заинтересованности в каждом из нас.

Однажды я вошла в аудиторию и застала Ольгу Всеволодовну в слезах, окруженную стайкой взволнованных девочек. Это было весьма неожиданно, так как сентиментальностью наша балерина не отличалась: наоборот, была женщиной строгой и даже, мне казалось, суховатой. Ольга Всеволодовна сидела, обхватив голову своими роскошными ладонями, и плакала. На каждом пальце, как всегда, было надето по несколько колец – и с крупными камнями, и тонких, с россыпью бриллиантов, и с роскошным плетением.

– Что случилось? – робко спросила я.

– У меня украли все мои кольца, все-все, – сквозь слезы ответила Ольга Всеволодовна.

Несколько опешив, я снова взглянула на ее руки: на каждом пальце было по кольцу, и не по одному.

– Ну… они, слава богу, нашлись? – кивнув на кольца, тихо высказала я предположение.

Зарыдав с новой силой, Ольга Всеволодовна с удивлением подняла на меня глаза и воскликнула:

– Да это же други-ииие! – и стала плакать еще горше.

Я была слабым знатоком драгоценностей и стоимости их даже предположить не могла. Но сразу поняла, что весьма веские причины так горько плакать были.

Борис Николаевич Симолин преподавал историю изобразительного искусства: рассказывал о великих художниках, перипетиях их жизни, творениях. Рассказывал так взволнованно и в то же время беспафосно и просто, что казалось, будто он со всеми этими гениями был лично знаком и даже дружен. Полноватый человек с красиво посаженной седой головой и правильными, немного расплывшимися чертами лица. Он свободно, легко и вдохновенно общался с молодым поколением, не качал укоризненно головой, когда понимал, что мы не только не знаем выдающегося произведения известного художника, но и имя его слышим впервые. Борис Николаевич спокойно располагался в кресле и начинал свой увлекательный рассказ. Тогда еще педагогам разрешали курить в аудиториях, и за время лекции на его столе выстраивались в ряд фильтры выкуренных сигарет, как оловянные солдатики – один за другим. Уходя, он оставлял после себя едва уловимый аромат мужского парфюма, смешанный с легким запахом табака. А еще у нас оставалось ощущение причастности к великим художникам и желание поскорей посетить Пушкинский музей и Третьяковскую галерею, чтобы не было так стыдно за безграмотность в этом вопросе. На всю дальнейшую жизнь у нас с мужем осталась привычка смотреть по возможности всех художников, выставки которых привозили в Россию: даже если требовалось отстоять огромную очередь. Так впервые мы увидели «Мону Лизу», привезенную в Москву в 1974 году, а уже много позже еще раз встретились с ней в Лувре. Если случалось бывать в Питере, в обязательную программу всегда входило посещение Русского музея, в Париже – музея Дорси, а в Мадриде – Прадо, где я впервые увидела Кранаха и Босха и поразилась не махам Гойи, обнаженной и одетой, а выставленным отдельно, в подвальном помещении, его так называемым «черным картинам», каким-то болезненно-галлюциногенным и страшным. В Астрахани нас ждал поразительный Кустодиев, а недавно в Третьяковке – невиданный раньше Куинджи. И в каждом городе, куда заносит нас судьба, мы обязательно идем в художественную галерею, если она в городе есть.

Когда нашей дочери было три года, я подумала, что пора познакомить ее с живописью, решила сводить в Третьяковку, показать «Явление Христа народу». Муж поддержал идею, и мы втроем отправились в музей, правда, я хотела показать Юле только одну эту картину, а муж считал, что детский мозг настолько пластичен, что может вместить в себя больше одной картины: и трехлетней Юле была представлена вся коллекция Третьяковки. К счастью, этот первый поход в музей полностью выпал из памяти ошалевшего ребенка – и не отвратил ее от изобразительного искусства, которое мы, благодарные ученики Симолина, приняли всем сердцем. Спасибо, Борис Николаевич.

Абрам Александрович Белкин преподавал русскую литературу. Славился он нестандартными трактовками литературных произведений и своеобразным взглядом на литературных героев. Он и нас учил преодолевать стереотипы, иметь свое собственное неординарное мнение. Он поощрял низвержение с пьедесталов знаменитых критиков, объясняя, что критики тоже люди, а не истина в последней инстанции, что Писарев и Белинский тоже могли ошибаться, как простые смертные. Такой подход воспринимался нами как нечто новое, неожиданное и интересное!

Безупречная репутация Абрама Александровича в литературных и окололитературных кругах позволяла ему быть вхожим во все издательства и редакции, он знал заранее о знаковых публикациях и посвящал нас, советуя, на что обратить внимание. И мы, вооруженные этим знанием, с утра занимали очередь у газетно-журнальных киосков, чтобы первыми схватить новинку.

Абрам Александрович любил дискутировать на лекциях, но интересовали его суждения только мужской части курса, да и то далеко не всей, ну а женскому составу он и вовсе отказывал в способности оригинально мыслить.

Был он пухленьким, лысоватым, невысокого роста пожилым человеком, бойким и чуть красующимся своей оригинальностью. Но мы этот маленький недостаток ему легко прощали, мы испытывали гордость, что на нашем пути встретился такой необычный педагог, такая интересная личность.

Благодаря Абраму Александровичу и ректору Радомысленскому, нам довелось одним из первых увидеть воочию опального Солженицына. На втором курсе мы поставили его рассказ «Случай на станции Кочетовка» и после долгих переговоров и обещаний, что в аудитории не будет ни прессы, ни людей со стороны, нашим педагогам удалось уговорить Солженицына встретиться со студентами.

Встреча эта произвела на меня гнетущее впечатление. Самую большую аудиторию – номер пять – студенты заполнили под завязку, в воздухе повисло напряженное ожидание, и вот появился Солженицын – высокий мрачный человек. Беседа завязалась не сразу и прекратилась на третьем же вопросе из зала. Совершенно неожиданно Солженицын резко сказал: «Вы меня обманули! Здесь присутствует пресса! Я ухожу!» И он действительно встал и ушел.

Поведение его показалось мне удивительным: трудно было не заметить, как сильно он напуган с самых первых мгновений нашей встречи. Но я так и не поняла, почему Солженицын решил, будто среди нас есть журналисты. Не запомнила я и вопроса, который стал поводом для столь бурных эмоций.

Мы оказались последним курсом, на котором преподавался предмет «манеры». Очень нужный предмет для исполнения ролей классического репертуара, а когда расширилось наше международное общение, для жизни тоже. Да и на родной почве приятно общаться с хорошо воспитанным человеком.

Манеры преподавала нам Елизавета Волконская – самая настоящая княгиня. На первом занятии мы ждали, что к нам войдет старуха в седых буклях и длинном платье с буфами. А влетела легкая, тонкая, коротко стриженная седая женщина, голубоглазая, с аристократической горбинкой на носу и яркой помадой на губах. Длинными пальцами она держала сигарету. Образ ее завершали короткая юбка по моде тех лет и туфли на шпильке, подчеркивающие красивые ноги.

Княгиня была очень смешливая, остроумная и строгая. Она научила нас многому. Как носить длинные юбки с треном – то есть с хвостом, красиво волочащимся по полу, на метр, а то и на два длиннее самого платья. И как в этих юбках поворачиваться изящно: и чтобы самой не упасть, запутавшись в длинном хвосте, и чтобы сценическая пыль, собранная хвостом, не летела в лица зрителей первых рядов. Ну и чтобы остальным участникам действия на этот хвост не наступить, тоже надо было учиться. Как изящно сидеть, как держать сумочку и зонтик. Как снять перчатки и шляпку и отдать их «прислуге» вместе с сумочкой и зонтиком, ничего при этом не уронив. И как выглядеть свободной и элегантной. И как пользоваться столовыми приборами. И как мальчикам пользоваться цилиндром и тростью, как целовать руку даме. Как и в каком порядке представлять своих друзей и близких. Как правильно есть мясо или рыбу. Как поступать, когда видишь незнакомое блюдо и не знаешь, каким прибором пользоваться. Как вести светский разговор, как принимать и провожать гостей, и что недопустимо при общении со знакомыми, но не очень близкими людьми.

После успеха «Москва слезам не верит» мне пришлось много ездить, представляя фильм в других странах. Меня приглашали на приемы разного уровня – и как же я была благодарна нашей очаровательной, абсолютно современной, но превосходно воспитанной княгине за ее божественные уроки.

Студентам старшего курса сценическую речь преподавала знаменитая Елизавета Сарычева – классик, автор множества книг по этому предмету, которые переиздаются до сих пор. Но она была дамой преклонных лет и взять себе еще один курс не могла. Так что нам достался другой педагог – Елена Николаевна Губанская. Не все на курсе приняли ее должным образом: студенты хотят, чтобы их учили самые лучшие, известные, прославленные. Елена же Николаевна была человеком новым, к тому же с нелегким характером, но педагогом оказалась превосходным. Ей удавалось исправлять самые сложные говоры (одесский, например), студенты выходили из-под ее крыла чисто и грамотно говорящими!

На третьем курсе, когда нужно было осваивать стихотворную форму существования на подмостках, у нас возникла возможность пойти в ученики к знаменитому чтецу и педагогу Дмитрию Журавлеву. Мы знали этого артиста, ходили на его поэтические вечера, заслушивались его голосом, восхищались манерой исполнения и точным разбором поэтического произведения: из его уст легко воспринимался любой, даже самый сложный текст. Но часть курса настаивала: уходить к Журавлеву некрасиво по отношению к Елене Николаевне, которая два года упорно с нами занималась. И я была с этой частью курса согласна, хотя и поучиться у Дмитрия Журавлева тоже хотелось.

Галина Ивановна Трофименко была нашим педагогом по французскому. Высший свет России говорил на нем, и потому преподавание этого языка в театральных вузах в наше время считалось обязательным. Но я, переходя из школы в школу, учила английский, мой муж – немецкий, и никто, кроме Ирины Мирошниченко, французского на нашем курсе не знал. И вот начались наши совместные с Галиной Ивановной радостные страдания! Она была прелестной женщиной и замечательным педагогом: она устраивала вечера, на которых мы слушали пластинки Эдит Пиаф, Мирей Матье, всеми любимых Ива Монтана и Шарля Азнавура. Она сумела влюбить нас во французский язык, и мы захотели его выучить.

Язык пригодился. Однажды мы с Ириной Муравьевой прилетели в Италию на очередное представление нашего фильма, и в аэропорту, кроме полисменов и собак, ищущих наркотики в багаже, нас никто не встречал. И только слабое, но все-таки достаточное знание французского помогло мне выяснить в справочном окне, что прилетели мы не в тот аэропорт, где нас ждут, что придется посидеть полтора часа, пока встречающие приедут за нами из другого аэропорта. Спасибо Галине Ивановне.

Вообще поездки за рубеж дали понять, как важно владеть иностранным языком. Многочисленные интервьюеры всегда просили личного общения, а я, как правило, отказывалась из-за незнания языка. Переводчик (чаще всего наш, посольский) передавал мои слова неточно и довольно примитивно, но претензии предъявлять было некому: посольские ребята работали по другому профилю, нужного словарного запаса не имели, наши темы были для них незнакомы. Я же, будучи патриоткой, беспокоилась об имидже страны, огорчалась, что иностранцы могут подумать, что я совсем необразованная, раз языка не знаю, что окружили меня комитетчиками и не дают вздохнуть свободно (хотя дышала я абсолютно свободно и часто ездила за рубеж совершенно одна, безо всякого сопровождения). Мне было неловко, что я не владею языками, положение спасало то, что Россия воспринималась как экзотика и российская актриса – тоже. Запад был искренне удивлен, что, оказывается, у наших людей нет клыков, что они живут в квартирах, а не в берлогах с медведями в обнимку. Поэтому незнание языка мне легко прощали.

Позже я вернулась к изучению английского: он проще. На примитивном уровне я могу объясниться в отеле, но свободное владение так пока и осталось моей мечтой…

С Галиной Ивановной, нашей очаровательной француженкой, мы продолжали поддерживать отношения и после окончания института. Я знала ее сына и внучку, часто бывала у нее дома в Оружейном переулке, рядом с которым теперь живу сама. Галина Ивановна преподала мне еще не одну мудрость, например научила распределять малое количество денег на большой срок: разложить деньги в 30 конвертов – на месяц – и каждый день тратить только то, что в конверте. Это хороший способ, но в конце месяца нам все же иногда приходилось туго, и я просила у нее в долг. Галина Ивановна показывала мне свои обновки и спрашивала, по возрасту ли ей такое: у нее был взрослый сын, а в подобных вещах нужен совет девочки. Умерла Галина Ивановна вдруг, скоропостижно, и это стало для меня большим горем. Проходя мимо ее дома, я всегда вспоминаю ее с теплотой и нежностью. Это она выбрала меня в друзья, и я была верным другом. Это она однажды сказала мне, что стареет наша оболочка, а душа остается юной навсегда. И теперь, когда я старше ее, понимаю, что она имела в виду и как была права…

Сценическое движение преподавал нам Борис Смирнов, и мы, не очень подготовленные физически, на его уроках ухитрялись делать сальто. Он был фанатом движения, и легкие пути его не вдохновляли. Высокий, худой, с аскетичным, жестким лицом, он был уверен, что любому человеку подвластно самое сложное движение. Но однажды на занятии что-то пошло не так и один молодой человек, не с нашего курса, неудачно упал. После этого случая сложные движения Смирнову делать с ребятами запретили, а простые казались ему скучными, и он покинул школу-студию.

Фехтование! Как же это красиво, эффектно, изящно. Наш педагог Аркадий Немеровский был настоящим корифеем, ставил сценические бои в спектаклях Рубена Симонова, Охлопкова, Мейерхольда, преподавал фехтование во всех театральных вузах Москвы. Высокий, с небольшим животиком, подтянутый мужчина лет пятидесяти, модно и элегантно одетый, темноволосый с чуть седеющими висками, доброжелательный и жизнерадостный. Он уверял нас, что фехтование это просто, если все делать правильно. Бои, которые он ставил, выглядели захватывающими, сложными, стремительными и, как нам казалось, невыполнимыми. Но Немеровский, улыбаясь, неторопливо и четко отрабатывал со студентами каждое движение: сначала очень медленно, а потом постепенно увеличивая темп. И оказалось, даже самые сложные трюки не так страшны и действительно выполнимы, если все делать правильно. И какое мощное впечатление они производят! Я, со своим темпераментным фехтованием вкупе с коротким текстом, сумела завоевать симпатию Бориса Равенских, когда показывалась к нему в театр Пушкина. Спасибо, Аркадий Борисович.

Андрей Донатович Синявский преподавал у нас на четвертом курсе советскую литературу. Было ему лет сорок, запомнилось его сильное косоглазие, из-за которого сосредоточиться на взгляде преподавателя было непросто. Только мы окончили четвертый курс, как его арестовали. Синявский под псевдонимом Абрам Терц публиковал за границей произведения, которые на родине сочли антисоветскими. Суд над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем стал заметным событием в интеллигентской среде, виновными оба литератора себя не признали, но наказания избежать им не удалось. Как педагог Андрей Донатович не показался мне интересным и больше запомнился этим едва ли не самым громким случаем в истории арестов диссидентов.

Надо сказать, что и мы с мужем одно время увлеклись диссидентским движением, много читали самиздатовской литературы и даже ходили на какие-то собрания, правда, довольно скоро в диссидентстве разочаровались.

Меня очень любил Василий Осипович Топорков, художественный руководитель нашего курса. Работал с нами только однажды – над водевилем «Воздушные замки». Этот, один из дипломных наших спектаклей, играли мы радостно и легко. Репетировал Василий Осипович вдохновенно, часто показывал, как надо играть старинный водевиль – а толк он в этом знал, – в свое время служил у Федора Корша, антрепренера, основавшего частный театр, очень популярный в Москве. Театр Корша просуществовал 35 лет, с 1882 по 1917 год, и был славен своим комедийно-фарсовым репертуаром. Топорков много играл у Корша и ценил этот уникальный опыт.

Однажды он принес нам пластинку, чтобы мы послушали, в каком ритме нужно играть водевиль. А на проигрывателях были предусмотрены разные скорости вращения – 33, 45 и 78 оборотов. И вот Василий Осипович включил скорость 33 оборота, а поставил старинную пластинку, рассчитанную на 78. Сидим мы в аудитории, слушаем нелепо-тягучую музыку и недоумеваем, почему водевиль должен играться в таком заунывном темпе. А Василий Осипович нервно приговаривает: «Вот так, вот так, но что-то не так!» Потом он сообразил, что именно не так, поставил на нужные обороты и, очень довольный собой, спросил, поняли ли мы, как нужно существовать в водевиле. И добавил, чтобы мы ни в коем случае не перепутали первое звучание со вторым. Мы, конечно, все поняли, но между собой, с беззастенчивостью юности, долго посмеивались над конфузом старого человека.

Приходил он к нам всегда в крахмальной рубашке, эффектном галстуке, идеально сидящем костюме – жена следила, чтобы Василий Осипович выглядел безупречно. Жену звали Лариса Мамонтовна, она была дочерью Мамонта Дальского, известного драматического актера. Услышав впервые ее отчество, я не поверила своим ушам. Я представить не могла, что у человека может быть такое имя.

Однажды первого сентября Василий Осипович Топорков и Борис Яковлевич Петкер (знаменитый мхатовец, тоже прошедший школу Корша) сбросили с себя пиджаки и сыграли перед студентами сцену Чичикова и Плюшкина из «Мертвых душ», поставленных еще Станиславским в 1932 году. Этот урок мастерства они решили преподать не на сцене, а прямо среди нас, в зале, на расстоянии вытянутой руки. Боже мой, что это было! Совершенно живая и современная речь двух хитроумно торгующихся людей! Это было невероятно! Я поняла, что таких вершин абсолютной простоты и достоверности в сложном гоголевском тексте могут достичь только гении.

И один из этих гениев занимался с нами, начинающими, совсем еще не гениями, проявляя дружелюбие и такт, а меня даже отличал какой-то особой любовью, что, разумеется, льстило мне и вдохновляло.

Так называемый «обслуживающий персонал» школы-студии был необычайно добр и внимателен. В костюмерном цехе нам выдавали прелестные платья и шляпки, а на старших курсах даже водили в подвал под лестницей, где находился в то время склад костюмов МХАТа и где мы вместе с костюмерами искали что-то подходящее.

Совершенно очаровательная, крохотная, по-домашнему уютная, старенькая служительница нашего тесного гардероба, где мы снимали верхнюю одежду, Софья Ароновна, всегда сидела за столиком перед дверью. Она все про всех знала и всех помнила по имени: и новых учеников, и тех, что давно окончили вуз.

После нас училась в школе-студии наша дочь Юля, а после нее – наш внук Андрей. В стенах старой школы сделали ремонт, объединили все наши огромные аудитории в единое пространство, разделяемое, если нужно, тканевыми перегородками. Вместо склада костюмов под лестницей теперь кафе, а на месте нашей столовой у теперешних студентов сцена. Аудитории школы-студии переехали в здание пельменной, где мы в первый раз трапезничали с будущим мужем. Кабинеты там маленькие, с низкими потолками, коридорчики узенькие, и нам, старым студентам, жаль огромных светлых окон и высоченных потолков – жаль утраченного размаха!

Самые красивые

Когда мы учились на третьем курсе, в Москву на гастроли приехал итальянский театр под управлением Луиджи Скуарцина. Персонажей, не говорящих текст, итальянцы с собой на гастроли не возили, а обращались за помощью в театральные школы. И вот к нам в институт заявились просители в поисках двух красивых девочек на бессловесные роли манекенщиц. Просмотрев варианты, итальянцы выбрали с нашего курса Сашу Дорохину и меня: я блондинка, она брюнетка. Нам было лестно, что выбрали именно нас, и в день спектакля мы, гордясь своей красотой, явились на утреннюю репетицию – гастроли проходили в театре им. Вахтангова. Нас привели на сцену и представили симпатичному, импозантному человеку лет сорока. Им оказался сам Скуарцина. Он спросил, на каком языке нам удобнее общаться: французском, английском, немецком или, может быть вдруг, на итальянском? Под ложечкой засосало. Наш французский – почти в зачаточном состоянии, английский сознательно забыт, чтобы с французским было легче разобраться, да и забывать было особенно нечего. Про немецкий с итальянским и говорить не стоит. Так что, опустив очи долу, мы сообщили, что лучше всего понимаем русский. «Ага, значит, с переводчиком», – легко согласился Скуарцина, нимало не смутившись. С помощью переводчика он объяснил, что нас пригласили на роль средневековых манекенщиц, что двигаться предстоит не простым, а особым шагом, через всю сцену, от одного портала к другому. Он показал, каким именно шагом следует идти, и мы этот шаг быстро освоили, несколько раз прорепетировали, и Скуарцина нашу работу одобрил. Закончив репетицию, мы пошли примерить очень красивые костюмы и с легким сердцем отправились в институт, чтобы к вечеру вернуться уже на спектакль. В институте, поразмыслив, мы решили, что раз мы самые красивые, то можем простить себе конфуз с незнанием какого-либо из предложенных иностранных языков. Настроение улучшилось, носы от гордости поднялись на нужную высоту, и мы рассказали ребятам, что за чудесное действо нам предстоит.

Вечером мы отправились на спектакль прошли в гримерную, оделись – наш выход был вскоре после начала, – и вдруг я увидела туфли! С ужасом я поняла, что утром в волнении мы померили только платья, а обувь-то нам не предложили! Передо мной стояли туфли 40-го размера, а у меня 36-й, и пройти ходом, который показал Скуарцина, от портала к порталу, я в этих лыжах никак не смогу, несмотря на свою «неземную красоту». В панике я выскочила из гримерной в общий коридор и громко затараторила по-французски: караул, туфли так велики, что я не могу в них шагу ступить, не смогу даже просто выйти на сцену, как же так случилось, что мне не предложили померить обувь заранее?! Из гримерных вышли прелестные итальянские актрисы и стали меня успокаивать, сказали, что туфли есть всех размеров, поскольку они много гастролируют и берут на роль манекенщиц местных девушек с разными размерами ноги. А главное, они удивлялись, почему я молчала, что говорю по-французски. Я поняла абсолютно все, что мне говорили, но продолжала нервничать и попросила, чтобы мне скорее принесли туфли: я должна убедиться, что смогу в них нормально двигаться особенным средневековым шагом. Актрисы сказали, что костюмы на втором этаже и костюмер уже спускается с коробками. И в самом деле, тут же прибежала девушка, протянула туфли, я их надела, и, слава богу, они оказались впору. Я выдохнула с облегчением и в ту же секунду забыла французский. Актрисы что-то лепетали, а я не понимала ни единого звука, мучительно припоминая, как же сказать «спасибо» в знак благодарности милой костюмерше. Слово «мерси» я так и не вспомнила, и что это был за феномен лингвистического озарения, для меня осталось загадкой по сей день.

Расставались мы с итальянскими актрисами нежно: они что-то дружелюбно рассказывали, я молча кивала, делая вид, будто понимаю. Одна милая актриса подарила мне маленькое полотенце из хлопка со смешным рисунком – девочка в пижаме сидит перед туалетным столиком и пудрит себе нос. Полотенце живо до сих пор, лежит в моей гримуборной на столике под пудрами, лосьонами, лаками и прочими театральными мелочами. Другая актриса брызнула мне на шерстяную кофточку каплю духов. Это был совершенно новый, необычный и невероятно притягательный запах. Французских духов у нас в те времена не продавали, таких ароматов мы не знали, но, однажды познакомившись, ты становишься навсегда их поклонником. Вскоре в Москве открылся польский магазин «Ванда», и в нем с большим трудом можно было купить флакончик духов «Быть может», которые чуть-чуть напоминали тот божественный запах.

А после того спектакля я еще долго пахла как француженка, наслаждалась этим новым ощущением, и очень сожалела, когда кофточку пришлось уложить в чемодан с другими зимними вещами и сдать в камеру хранения общежития до осени – наступили летние каникулы, студенты разъезжались по домам. Но каково же было мое удивление, когда после летних каникул, после четырехмесячного пребывания в камере хранения, кофточка не только не утратила своего божественного запаха, но и наполнила им всю нашу комнату! Мы с мужем почувствовали невесомую радость бытия и поняли, что если уж иметь духи, то обязательно французские. Разумеется, потом, когда мы вырастем и разбогатеем!

Сниматься в кино нам категорически не позволялось. Нарушивших табу немедленно отчисляли из института, что было и неверно, и, на мой взгляд, несправедливо: ведь в дипломе у нас значилось: «Специальность – актер театра и кино». А какое может быть умение в кино, если ты ни разу даже камеры не видел.

Конечно, нам всем хотелось сниматься, и мы встали на актерский учет «Мосфильма», сделав весьма скромную фотосессию и указав в анкете рост, вес, цвет глаз и волос. Фотографии получились ужасные: черно-белые портреты в фас и профиль, как на документы.

Мосфильмовский фотограф работал без выдумки и, зная это, ассистенты режиссеров учетными картотеками, как правило, не пользовались, а ходили по вузам и театрам, чтобы увидеть юные лица своими глазами. Понравившихся молодых людей советовали режиссеру, тот или одобрял выбор, или просил поискать еще. Но так происходило, когда искали исполнителей на незначительные роли. В случае с большими ролями все было по-другому, играли их звезды, а со звездами общались напрямую режиссеры.

Но ведь с чего-то надо начать: даже маленькая роль у хорошего режиссера – это шанс. Он тебя увидит, приметит и потом непременно предложит главную роль. И ты станешь звездой. Примерно так думала каждая девочка-студентка театрального вуза.

И вот приходит к нам на третий курс ассистент самого Григория Чухрая! Он ищет двух самых красивых девочек попробоваться на небольшие роли. Мы с Сашей Дорохиной твердо освоили амплуа самых красивых девочек и даже не удивились, когда выбор снова пал на нас: я блондинка, она брюнетка. С замиранием сердца, чтобы никто не узнал (переговоры велись тайно, ассистент был, конечно, осведомлен о страшном табу), мы явились на «Мосфильм» при полном марафете, в лучших нарядах и предстали пред светлые очи красивого и необыкновенно талантливого Григория Чухрая. Наши сердца бились с такой частотой, что едва не выскакивали из груди, дыхание перехватывало, мы ведь уже видели его «Сорок первый», «Балладу о солдате», «Чистое небо»!

Сейчас речь шла о фильме «Жили-были старик со старухой». Со сценарием нас не ознакомили, и мы пребывали в ожидании наставлений мэтра о предстоящей работе, мечтая ему понравиться. Он смотрел на нас несколько удивленно, и это тревожило, но все же мы ему понравились, и он скомандовал: «На грим!» На робкий вопрос, в чем заключаются наши роли, он ответил: «Все решим на площадке!» Оказалось, это не пробы, а сразу съемка, значит, мы ему понравились даже без проб! Ему, самому Чухраю! Едва сдерживая ликование, мы пошли с ассистентом в гримерный цех, недоумевая, зачем эти лишние хлопоты, ведь на наших лицах и так уже наведена красота. Ассистент представил нас гримеру и ушел со словами: «Эти девочки утверждены», пообещав вернуться, когда мы будем готовы. Гример, дама лет пятидесяти, равнодушно взглянула на нас, дала каждой по куску туалетного мыла, чистое полотенце и отвела к умывальнику. Со словами: «Горячей водой, как следует все отмыть, жду с чистыми лицами!» – она ушла к своему столу, где уже были разложены тона, пудры, расчески и щетки. Сказать, что у нас был шок, – значит ничего не сказать. Мы не понимали, зачем смывать красоту, столь долго наводимую: мы тщательно и любовно прокрашивали каждую ресничку! Ведь если делать все заново, уйдет столько времени! Но на «Мосфильме» мы были в первый раз, порядков не знали и потому послушно отмыли мордашки и сели в кресла перед зеркалом, доверившись опытной руке гримера.

Опытная рука нанесла на мое лицо желто-серый тон и на одну из моих щек – черно-серые пятна сажи. Эффектно уложенные волосы она по-простецки зачесала назад, связала резинкой в хвост и воткнула выше лба круглую гребенку. Через пять минут мы обе были готовы. Нас отвели в костюмерную, надели вылинявшие широкие юбки и такие же безразмерные кофты, головы обмотали платками, тоже линялыми, на ноги надели что-то вроде коротких валенок, и вызванный ассистент повел нас в павильон. В павильоне был выстроен настоящий чум, посередине горел костер, над которым варилась еда. Реквизиторы дали нам в руки кульки, изображающие грудных детей: они тоже состояли из каких-то серо-линялых тряпок. И мы предстали перед Чухраем и снова ему понравились, он отправил нас в чум и объяснил задачу: «Две женщины суетятся по хозяйству, одна варит еду, другая укачивает по очереди детей!»

Мы все сделали, как просил великий режиссер, не проронив ни единого звука во время съемки. После мы опять умылись и поехали к себе в общежитие.

Как мы были обижены – обижены обманом! Зачем искать «самых красивых» девочек для съемки в чуме? Конечно же, это была хитрость ассистента: ну кто пойдет на роль кормящей матери у костра? А сказать студентке, что нужна красавица, – это беспроигрышный ход. И все-таки лучше говорить правду, потому что обманывать сердца, открытые для чуда, – это все равно что обманывать беспомощного ребенка.

Мы потом посмотрели фильм и увидели сцену, где снимались: кто-то там на заднем плане мелькнул в чуме на секунду, а кто – и не разглядеть.

Приглашение в кино и в театр мечты

Когда я училась на втором курсе, в студию пришел поговорить со мной кинорежиссер Владимир Гориккер, очень милый и интеллигентный человек. Он рассказал, что ищет главную героиню для фильма «Царская невеста», ему очень понравились мои фотопробы, но он знает, что в школе-студии строгий запрет на съемки, и как я посмотрю на то, чтобы ради кино уйти из школы или перевестись в другой вуз? Я ответила, что так долго и трудно добывала счастье учиться именно в школе-студии МХАТ, что не могу и не хочу менять его ни на какой другой институт. Между тем такие случаи бывали: Татьяну Самойлову и Валентину Малявину, да и не только их, после съемок отчисляли, а потом они легко заканчивали, например, Щукинское училище или ГИТИС. Но я искренне считала нашу студию лучшей из всех московских театральных школ и предложение Гориккера без сожалений отклонила. Но Гориккер никак не хотел расставаться со мной и предпринял следующий шаг. Он пошел к Радомысленскому просить отпустить меня на съемки. Ректор был неумолим, в чем я, собственно, и не сомневалась, меня удивило только, почему Гориккер этого не понимает, ведь стоит Радомысленскому уступить один раз, придется потом идти на компромиссы бесконечно.

Гориккер, к его чести, предпринял все возможные способы привлечь к съемкам меня и, по его словам, трудно расставался с этой идеей. В результате он снял в главной роли прекрасную украинскую актрису и красивую женщину Раису Недашковскую. У Радомысленского же на мой счет в то время были совсем другие планы, и он беспокоился, что кино меня прельстит настолько, что я оставлю студию.

Когда наш курс разделили на две группы, я попала к В. Н. Богомолову, боготворила его, прислушивалась к каждому слову, занятия с ним превращались в увлекательную игру. Но иногда обе группы объединяли, и тогда занятия проводил мастер курса В. П. Марков. Мой будущий муж, который тоже был в группе Богомолова, эти общие занятия с Марковым очень ценил и, по его признанию, много из них вынес. Мне же занятия с Богомоловым казались интереснее. Марков обращался к нашему уму, Богомолов – к эмоции. И то и другое необходимо, но с Марковым мне было скучнее.

И вот на третьем курсе, почти сразу после истории с Гориккером, мне предлагают для весенне-летнего экзамена отрывок из пьесы Погодина «Кремлевские куранты». Этот спектакль еще в 1942 году поставил во МХАТе сам Немирович-Данченко, и с тех пор он держался в репертуаре. Режиссером-педагогом студенческого отрывка стал В. П. Марков. Отрывок небольшой, несложный, да и вообще роль Маши Забелиной, хорошей девочки, дочери профессора Забелина, казалась совсем не трудной, и я даже не очень понимала, почему педагоги выбрали ее для меня. Без особых хлопот мы приготовили весьма незамысловатый отрывок, и я была совершенно готова к экзамену.

Но вдруг на экзамен по мастерству пришла вся кафедра в расширенном составе, да еще к тому же многие мхатовские актеры, не являющиеся педагогами школы. Пришла и Алла Константиновна Тарасова. Мы, конечно, подивились такой чести и нервничали больше обычного, но экзамен прошел хорошо. Пока на том дело и кончилось, и нас перевели на следующий курс.

Это был первый отрывок, который я делала с Марковым. Во время работы я получила от него ценный совет: «То, что я скажу, не имеет отношения к нашим репетициям этой роли. Но, Верочка, очень хорошо воспитанный человек не может быть хорошим актером! Подумайте об этом!» Я опешила и долго потом размышляла. Я была хорошо воспитанной девочкой, и мне казалось, что хорошее воспитание – это совсем не недостаток. Тогда что же имел в виду Василий Петрович? Понимание пришло не сразу, но однажды пришло с предельной ясностью. Уже работая в театре, в процессе репетиции одной из ролей я инстинктивно поняла, что должна переступить через себя, чтобы сцена пошла правильно. Я вдруг осознала, о чем тогда говорил мой педагог. Воспитание – это всегда контроль над собственным поведением, своими поступками. Воспитанный человек всегда сдерживает чувства. Королевских отпрысков учат настолько сдерживать эмоции, чтобы даже при самых неблагоприятных новостях не дрогнул на лице ни один мускул. Они под увеличительным стеклом: народ пристально следит за каждой реакцией, и народ никогда не должен видеть испуга или неуверенности представителя власти – во избежание паники в том числе.

Так вот, мне стало понятно, что я и человек, которого я играю, – это разные личности. Мне нужно всегда иметь при себе качества воспитанного человека, не теряя их. Но во время работы над ролью необходимо научиться убирать их подальше и позволить эмоциям, иногда неприглядным, выйти наружу. Можно позволить себе и хамский тон, и мерзкое поведение, если персонаж, над которым ты работаешь, таков. Никогда нельзя путать себя-человека и себя – персонажа пьесы.

Поскольку я теперь тоже педагог, недавно дала такой же совет хорошо воспитанному и к тому же очень верующему молодому человеку, приехавшему к нам из Германии. Ему было трудно присвоить себе качества, которые противоречат его природе, его воспитанию. Надеюсь, и ему поможет совет моего педагога…

О «Кремлевских курантах», перейдя на четвертый курс, я уже стала забывать, но как-то в коридоре меня остановил Марков и спросил, не удивило ли меня количество мхатовских актеров на нашем экзамене летом? Я искренне сказала, что не удивило, но поволноваться заставило. Выяснилось, что все пришли смотреть именно на меня. Предполагалось ввести молодую артистку в спектакль «Кремлевские куранты», который должны были показывать на летних гастролях в Америке. На мой вопрос, что же случилось, чем я не подошла, ответ был простой: «Вы как раз очень подошли. Но эту роль много лет играет актриса Анастасьева. Театр давно не ездил на зарубежные гастроли, и желание театра омолодить исполнительницу был воспринят «постаревшей» актрисой как несправедливость. Она сочла это оскорбительным и выразила свое возмущение руководству. Театру пришлось с ней согласиться, и смену актрисы отменили…»

Однако планы омолодить состав оставались в силе, поэтому вскоре меня вызвал на разговор наш ректор, Вениамин Захарович. Он сказал, что я уже практически в труппе театра и чтобы я не вздумала соглашаться на предложения других театров. Тем более, не дай бог, на предложения сниматься в кино. И, добавил Вениамин Захарович, разумеется, пока лучше об этом разговоре не распространяться.

Радомысленский всегда был счастлив, когда театр брал студентов школы-студии: каждый год во МХАТ принимали одного-двух, самых сильных.

Когда к нему пришел Гориккер отпрашивать меня на съемки, Радомысленский уже знал о планах заменить Анастасьеву мною. Так что никакое кино не должно было этому помешать! Радомысленский, настоящий рыцарь МХАТа, любил театр всей душой и непреклонно отстаивал его интересы.

Я, конечно, была счастлива все это слышать, однако к тому времени уже вышла замуж, и, в отличие от меня, у мужа моего с актерством не очень складывалось. Он даже начал подумывать о переводе во ВГИК на режиссерский факультет, но Вениамин Захарович строго сказал, что торопиться не стоит, режиссура от мужа никуда не убежит, а если он закончит школу-студию, это лишь пойдет ему на пользу. Вениамин Захарович добавил, что мужу за свою судьбу беспокоиться нечего: молодую семью никто разлучать не станет – это не в традициях МХАТа.

Значит, наше будущее решено!

Перспектива оказаться актерами МХАТа окрыляла и вдохновляла. Да, театр в то время находился не в лучшей форме, да, его называли «кладбищем талантов» – мол, берут из студии самых способных и потом годами держат в массовке. Но! Но! Но! Это театр мечты! И со МХАТом происходит такое, потому что я туда еще не пришла! С моим приходом, думала я, все изменится! Я была в этом уверена, и я обожала МХАТ со всеми его недостатками. Я любила его историю, его артистов, особый запах его кулис, да и просто удивительную вежливость его служб, особую, фирменную вежливость…

Помню один случай… Как-то Богомолов поставил спектакль «Три толстяка» в филиале МХАТа – когда-то это здание принадлежало театру Корша, а теперь там располагается Театр Наций. Мы, богомоловские студенты, были в спектакле задействованы: девочки играли поварят, мальчики – гвардейцев. Однажды мы, юные козочки, бежали вприпрыжку по пути из гримерок в сторону сцены, а навстречу нам шла немолодая костюмерша, несла на вытянутой руке несколько вешалок с тяжелыми костюмами. Мы, естественно, тут же прижались к стенке, уступая проход по узкому коридору. Но и она тоже встала к стенке, уступая дорогу нам. «Нет-нет, дорогие девочки, спасибо, но вы актрисы, – пояснила она. – В театре все должно быть подчинено актеру. Так что вперед, а я подожду». И мы побежали на выход, гордые своим высочайшим предназначением.

Вообще четвертый, выпускной, курс считался очень сложным и очень нервным. Да, наша судьба решена, но остальным-то приходилось задумываться о будущем. В те времена театральные режиссеры еще ходили смотреть дипломные спектакли в театральные вузы, чтобы отобрать молодых актеров. Театры не были переполнены, как сейчас, и студенты-выпускники весь четвертый курс занимались дипломными спектаклями – в них могли «заметить». Если казалось, что для устройства на работу дипломного материала недостаточно, – готовили дополнительные отрывки для показа в разные московские театры.

В те годы тоже все хотели работать в Москве, понимая, что это центр культуры, что здесь рождается самое интересное, самое спорное, самое новаторское. А если не получится устроиться в московский театр сразу после окончания института, есть шанс показать себя на следующий год: театров в Москве много.

В Щукинском училище была традиция на четвертом курсе помимо дипломных спектаклей готовить концертную программу с песнями, плясками, шутками, отрывками: курс показывал ее разным театральным руководителям. Сохранилась эта традиция и по сию пору. У нас в школе-студии такой традиции не существовало: каждый самостоятельно штурмовал театральные бастионы.

Наш курс приходили смотреть режиссеры: и на сцене школы-студии, и в студенческом учебном театре, приютившемся в Большом Гнездниковском переулке, где когда-то вся Москва собиралась на знаменитые капустники в театр-кабаре «Летучая мышь»…

Ребята волновались, мы с мужем – нет. Мы не готовили отрывков для показов. У нас в кармане – МХАТ! Конечно, никому о разговоре с ректором мы не сказали, но самих нас переполняло умиротворенное счастье.

И вот, конец учению – нам вручают дипломы и оформляют распределение по театрам! Мы сидим в маленькой аудитории рядом с деканатом, и декан факультета объявляет, кому куда отправиться. Мастера при этом не присутствуют.

Большую часть курса взял Ефремов к себе в «Современник». Ему понравился наш самостоятельный спектакль, и он принял практически всех ребят, в нем занятых. Одного мальчика пригласили в театр Маяковского. Красавицу Сашу Дорохину, с которой мы покоряли Скуарцина и Чухрая, пригласил Ленком. Во МХАТ пригласили Ирину Мирошниченко и Алексея Борзунова. Нескольких самых слабых ребят не пригласили никуда… и нас с мужем тоже никуда не пригласили.

Катастрофа

Вот когда мне пригодились воспитание и самообладание. На моем лице не дрогнул ни один мускул – как у королевских особ. Что было на лице мужа, я не видела, следила за своим. Помню, что стоял прекрасный солнечный день, мы с трепетом в душе ждали, когда произнесут наши фамилии, скажут, что нас распределяют в родной театр… А услышали мы то, что услышали. С трудом веря своим ушам, мы встали, мило со всеми попрощались, улыбнулись и ушли.

Мы вернулись домой – в свою комнату в общежитии. Сказать, что мы были раздавлены, – значит ничего не сказать. Нас сто раз переехал многотонный грузовик, и мы были распластаны в лепешку. Мой муж мрачно молчал и про себя думал, что это именно он испоганил мне карьеру и что это из-за него меня не взяли во МХАТ. Вслух он ничего не сказал, но именно эта тяжелая мысль камнем лежала у него на душе, и он считал, что я подозреваю то же самое.

Но я в этот момент ни о чем не думала. Я была оскорблена до глубины души. Не тем, что нас не взяли во МХАТ, хотя это ударило по самолюбию очень сильно. Я была оскорблена предательством. Другим словом произошедшее я назвать не могла.

Разговор с Радомысленским происходил на третьем курсе – и за год много чего неведомого могло случиться. Оскорбило меня то, что со мной можно так поступить! О любых переменах в распределении Вениамин Захарович не мог не знать. Он знал все о жизни театра и его закулисья – всегда знал. Не мог он и забыть о нашем разговоре, о том, что он просил, чтобы я нигде, ни под каким видом не вздумала показываться! Так как же можно было не предупредить, что что-то изменилось?! Как же не сказать вовремя: «Кое-что произошло, иди, девочка, показывайся в другие театры! Устраивайся!»

А теперь все показы завершились. Мы окончили обучение, театры закончили сезоны, и мы с мужем подвешены между небом и землей, как беспомощные котята. Вот тебе и «Папа Веня».

Я человек гордый. Я не стала выяснять, как такое могло случиться. Но я была оскорблена предельно: задето оказалось мое человеческое достоинство. С тех пор многие годы не переступала я порог школы-студии и никогда больше не хотела видеть Вениамина Захаровича. Только спустя 21 год я пришла на экзамен своей дочери – уже в здание бывшей пельменной. Были еще живы некоторые наши прекрасные педагоги. Меня поразило, что мы с нашей дочерью для них в одном ряду – ученики: «Верочка», «Юленька», «Володечка»… Вениамин Захарович к тому времени уже покинул этот свет.

После окончания студии, уже работая в театре Пушкина, я встретила Василия Осиповича Топоркова и его супругу Ларису Мамонтовну в антракте балета «Кармен-сюита» в Большом театре. Балет этот был абсолютным шедевром Родиона Щедрина и Майи Плисецкой. Топорков, увидев меня, бросился со словами, что он обожает этот балет и что они с Ларисой Мамонтовной ходят на каждый спектакль. Топорков был счастлив меня видеть и все спрашивал: почему же я предпочла МХАТу другой театр? Он, мол, считает это моей ошибкой. Я так была рада встрече, так рада, что он меня помнит, что просто сказала: к сожалению, так случилось, что я не во МХАТе. Конечно же, я не стала говорить, какой это был предательский удар и что это совсем не моя ошибка. Но я поняла, однако, что с моим распределением связана какая-то интрига, раз Топорков в курсе, что я должна была оказаться во МХАТе.

Я считала, что Радомысленский, как человек, как джентльмен, как ректор и, наконец, как Папа Веня, должен был меня предупредить. Ведь мы же не только в ответе за тех, «кого приручили», мы в ответе и за свои слова. Я помнила о его первоначальной доброте ко мне: и как он меня приветил в первый раз, когда я опоздала на экзамен, и как он сдержал слово, когда я приехала через год и меня, минуя консультации и первый тур, внесли в список на второй… Я все помнила, помню до сих пор и испытываю благодарность к нему, но ожог от предательства оказался так силен, что я больше никогда не хотела его видеть.

Много позже «знающие» театральные люди объяснили мне, в чем было дело. Литературной частью МХАТа в это время заведовал известный драматург Михаил Шатров. Он был женат на Ирине Мирошниченко, моей сокурснице, и вполне естественно, говорили «знающие люди», что при распределении выбор пал на нее. Тем более она действительно была очень способной студенткой. Возможно, дело в этом. А возможно, это лишь досужие домыслы. Но случилось так, как случилось, и случившееся принесло мне много страданий, но в будущем все оказалось «к счастью».

Если бы я распределилась во МХАТ, неизвестно, как сложилась бы моя судьба. Неизвестно, как скоро я получила бы главную роль. А в театре им. Пушкина, где я в результате оказалась, сыграла главную роль в первый же год. Моя карьера складывалась там благополучно: ролей доставалось много, и они были интересными.

Да и муж мой вряд ли бросился бы к Михаилу Ромму в надежде поступить на его режиссерский курс во ВГИКе… Все сложилось к лучшему – только мы этого тогда не знали. Перед нами открылась дорога жизни с абсолютной неизвестностью впереди. И ни одной подсказки, куда шагать, где приютиться, где работать, где взять деньги…

Курс наш считался талантливым, но он не был дружным, а потому и расстались мы без печали. Через много лет наш бессменный староста решился нас собрать, отметить какую-то годовщину. Мы собрались, но не в полном составе, и не могу сказать, чтобы искренне радовались. Была и вторая попытка собраться: и все прошло так же безэмоционально. Больше мы не собирались.

Судьба была к некоторым из нас милостива и подарила любовь зрителей и государственные награды. Ирина Мирошниченко, Андрей Мягков, Анастасия Вознесенская, Владимир Меньшов, Вера Алентова – народные артисты России.

Благодарность моя нашей замечательной школе-студии осталась в душе навсегда. Она научила меня многому и щедро отдала мне все, что имела.

Мой театр

За время учебы в школе-студии я ни разу не была в театре имени Пушкина, не видела ни одного спектакля, он совершенно не входил в сферу моих интересов. Но случилось так, что только сюда я успела попасть на показ, – ребята, окончившие студию на пару лет раньше нас, подсказали, что в этом театре еще пару дней будут смотреть молодежь. Театр Пушкина оказался последним и единственным шансом остаться в Москве, остальные столичные театры набор артистов завершили.

Уверенная в своем распределении во МХАТ, я нигде не показывалась и даже не готовила материал для показа. По большому счету идти мне было не с чем. К тому же я заранее стыдилась возможной неловкости: спросят, чем привлек меня театр Пушкина, а ответить будет нечего. Но жгучая обида, оскорбленное достоинство и острое, непоколебимое желание остаться в Москве заставили меня броситься на Тверской бульвар в театр Пушкина почти наобум, со студенческой работой, подготовленной когда-то для экзамена по фехтованию. Это, конечно, была авантюра – прийти в драматический театр с боем на шпагах, пусть и поставленным знаменитым Немеровским. Текста номер почти не содержал, показывала я его с сокурсником Димой Чуковским, внуком Корнея Ивановича, и составить представление о моих драматических способностях отрывок не позволял. Но звезды благоволили: главный режиссер Борис Равенских считал способность убедительно двигаться на сцене, петь, танцевать и фехтовать важной актерской добродетелью. И еще одно везение: второй режиссер, Оскар Ремез, сидевший на показе, узнал меня по студенческому спектаклю и зашептал Равенских, что именно эту девочку приглядел в качестве героини для своего спектакля, готовящегося к постановке в новом сезоне. Так в 1965 году я пришла работать в театр имени Пушкина, полагая, что задержусь в нем ненадолго.

Запах эпохи

Немного оглядевшись и ближе познакомившись с коллегами, я начала понемногу узнавать уникальную историю театра имени Пушкина, оказалось – это бывший Камерный театр. Что значит «бывший»? Какой такой «камерный»? Откуда он взялся?

Камерный театр расформировали в 1949 году, когда мне было 7 лет, и я ничего не слышала о нем, хотя много читала о театральном искусстве. В школе-студии МХАТ никто из педагогов даже вскользь не упоминал о Камерном театре, его создателе Александре Таирове и главной звезде его сцены Алисе Коонен, хотя нам преподавали историю и русского, и советского, и зарубежного театров. Педагогов наших обвинять не стоит: в 1949 году, после закрытия и переименования, Камерный театр, по сути, исчез как явление, его изъяли из образовательных программ, вычеркнули из истории. А книга Таирова «О театре» еще не была издана, и воспоминания Алисы Коонен «Страницы жизни» не окончены.

В 1949 году актеры, работавшие с Таировым, перешли в театр имени Пушкина. Все, кроме Коонен. Она больше никогда не переступала порога нового театра.

В 1965-м, когда я пришла, театру Пушкина исполнилось шестнадцать лет, но технические цеха в значительной мере оставались таировскими, особенно костюмерный, реквизиторский и гримерный. Люди, работавшие там при Таирове, со всем своим скарбом перешли в театр Пушкина, и новый театр тогда же сразу отправился на длительные гастроли, потому что в здании начался ремонт. «Скарб» прежнего театра в репертуаре нового пока оказался не нужен, и его оставили под замком, поэтому артефакты таировской эпохи сохранились в прекрасном состоянии.

Таиров был рачительным хозяином. Их с Алисой Коонен квартира находилась прямо в здании театра, и каждое утро начиналось с того, что Александр Яковлевич обходил цеха и беседовал с сотрудниками. Таиров знал все о людях, с которыми работал, причем, что важно, знал от них самих. Многие детали жизни таировского театра, истории о его обитателях я узнала от Марии Сергеевны Ершовой – заведующей гримерным цехом театра Пушкина.

Мария Сергеевна пришла в Камерный театр девочкой шестнадцати лет и стала любимым гримером Алисе Коонен. В 1965 году, когда я появилась в театре, Алиса Коонен было 76, она продолжала занимать ту же квартиру и находилась в полном здравии. Жила одна, ее муж, Александр Таиров, умер еще в 1950-м. Сплетничали, что Алиса прокляла новый театр, но, по словам Марии Сергеевны, Коонен никого не проклинала: она была человеком верующим, что исключало обращение к темным силам. Профессиональной формы Алиса Георгиевна тоже не потеряла, ее часто приглашали в Дом актера или ЦДРИ участвовать в концертах, читать стихи. Когда такое случалось, голова у Марии Сергеевны была занята мыслями исключительно об «Аличке», как она за глаза называла Коонен. Нужно было Аличку загримировать, причесать, а после с замиранием сердца отправить на выступление и таким образом на короткое время окунуться в атмосферу прежнего, любимого Камерного театра, вспомнить молодость. В новом театре каждый день шли свои спектакли, и Мария Сергеевна честно работала, гримировала, готовила парики, но мыслями в этот, Аличкин, день была далеко. Однажды при мне Алиса Георгиевна позвонила по внутреннему телефону Марии Сергеевне в гримерный цех и вызывала ее на Бронную улицу для какого-то разговора. Служебный вход и вход в квартиру Коонен находились со стороны улицы Бронной, туда же выходили и окна моей гримуборной. Вначале я увидела, как от звонка вспыхнули радостью глаза Марии Сергеевны, потом наблюдала, как она засуетилась, засобиралась, оделась, сбежала вниз по лестнице с нашего второго актерского этажа и выпорхнула из служебного входа. Была зима. Я увидела из окна, как Мария Сергеевна стоит, прикрыв нос варежкой, и с обожанием смотрит на крошечную женщину в шубке и фетровых ботиках на каблуках. Женщина что-то строго говорит, Мария Сергеевна кивает, смеется в варежку, и я с удивлением замечаю, как на моих глазах она превращается в 16-летнюю девочку Марусю, как ее всегда звала Коонен и какой она всегда оставалась в общении со своим кумиром.

Мне повезло: Мария Сергеевна выделила меня из сонма молодых актрис, а потом полюбила и стала моим постоянным гримером. Она и рассказывала много замечательных историй о театре своей молодости.

От таировской труппы, за шестнадцать лет существования театра Пушкина, актеров осталось немного. Среди них Георгий Яниковский – основной партнер Коонен по спектаклю «Мадам Бовари», красивый, аристократичный, весьма пожилой господин. Он закрашивал седину, ходил с прямой спиной, всегда вставал при появлении женщины, даже если это была юная пигалица. Вязкий, рыжий вазелин, который в больших железных банках закупал гримерный цех для снятия грима, Яниковский умел превратить в воздушно-белый, вкусно пахнущий крем: и от него самого всегда исходил какой-то очень приятный, старомодный запах. Яниковский поделился с нами рецептом приготовления волшебного крема: вазелин нужно вскипятить в воде, потом, когда он поднимется на поверхность кастрюли уже легким и белым, снять столовой ложкой и поместить в стеклянную банку, добавив каплю лимона и каплю духов. Вуаля: роскошный крем готов!

Одевался Яниковский элегантно, но очень скромно, если не сказать бедно. Мы с ним жили по соседству и иногда после спектакля вместе возвращались домой на метро. Однажды он сказал: «Знаете, Верочка, я не покупаю новых вещей: ведь я очень стар и не знаю, сколько осталось жить. Для чего же лишние траты? Предпочитаю донашивать то, что есть…» Многие из его элегантных вещей прохудились от долгой носки, но ни он, ни жена не замечали этого, видимо зрение уже подводило. И никто в театре не решался предложить им что-то заштопать: боялись обидеть такой заботой. Но возможно, что и с финансами дела обстояли туго: жена Яниковского серьезно болела, оба нуждались в лекарствах и, не исключено, они просто не могли себе позволить «лишние траты».

У меня остались нежные воспоминания о наших нечастых совместных поездках в московской подземке. Осталась на память и фотография, которую Яниковский подарил на премьеру спектакля «Дети солнца». Фотографию он сопроводил трогательной подписью: мол, он тоже играл этот спектакль и сожалеет, что мы разминулись во времени, что не удалось сыграть вместе. На фото, положив ногу на ногу, сидит очень красивый мужчина с прямой спиной, уверенно и прямо глядя в объектив.

Владимир Торстенсен – муж Марии Сергеевны – человек удивительный. Он никогда не играл не только больших, но даже средних по значимости ролей, что не мешало ему беззаветно любить театр как таковой, а таировский – со святым восторгом.

Сергей Васильевич Бобров – актер удивительной простоты… Когда я стала слушать сохранившиеся аудиозаписи спектаклей Камерного театра, манера его актеров показалась мне возвышенной, я бы даже сказала, высокопарной. Но Сергей Васильевич существовал на сцене совсем иначе, не в «стиле» Камерного – был предельно прост и естественен. Он мой незабываемый партнер по спектаклям «Невольницы» и «Аленький цветочек».

Мария Зотовна Фонина (мама Наталии Крачковской, популярной комедийной киноактрисы) долгое время играла нянюшку в «Аленьком цветочке», и я очень ее любила, мне казалось, что именно она – истинное воплощение русской нянюшки: с добрым и участливым лицом, с умиротворяющим негромким голосом. Она и в жизни была очень добросердечным человеком.

Остались в нашем театре и некоторые студийцы таировской студии, не успевшие закончить обучение, но уже игравшие небольшие роли. По другим театрам тоже было разбросано немало актеров, в разные годы работавших с Таировым.

И каждый год таировцы собирались вместе в святой для них день – день открытия Камерного театра. Они приходили в наше здание к позднему часу, когда спектакль «пушкинцев» уже был закончен, и мы, расходясь по домам, видели их, спешащих, разрумянившихся, с блестящими глазами. Теперь в этот день – 25 декабря, когда из таировцев уже никого не осталось, встречаемся и поддерживаем традицию мы, пушкинцы. Мы свято чтим память наших великих предшественников.

От Марии Сергеевны и Владимира Торстенсена я узнала немало интересных деталей жизни прежнего театра. Например, что в наше актерское кафе, которое теперь обслуживает только своих, во времена Таирова пропускали свободно, в нем спорили на увлекательных дискуссиях и смеялись на капустниках. Это кафе было любимым местом посиделок таировцев, сюда приходили после спектаклей и засиживались допоздна, здесь частыми гостями были Маяковский и Есенин, влюбленный в прелестную актрису Августу Миклашевскую.

Я узнала, что Таиров и Коонен бродили по блошиным рынкам европейских городов в поисках подлинных вещей для спектаклей. Больше всего любили они парижский рынок, покупали там необычные кувшины, подсвечники, ткани и всякого рода мелочи. Ими они украшали свои удивительные спектакли с такими сказочными названиями: «Сакунтала», «Фамира-Кифаред», «Покрывало Пьеретты», «Саломея», «Король Арлекин», «Жирофле-Жирофля», «Принцесса Брамбилла»…

Узнала я и о том, что в театре однажды принимали Ромена Роллана и Бернарда Шоу. Узнала о милых несуразицах, например, когда таировский театр триумфально гастролировал за рубежом, то художника по театральному свету Георгия Константиновича Самойлова принимали за главного артиста. Едва он выходил из поезда, иностранцы встречали его на перроне бурными аплодисментами и шли за ним до автомобиля, не прекращая аплодировать. Самойлов был очень красив, высокого роста и в шляпе: конечно, иностранцы считали, что такой красавец не может быть не кем иным, кроме как главным артистом театра! Вначале коллеги не могли понять, почему так страстно встречают их мастера по свету, но со временем привыкли и с интересом ждали, повторится ли ажиотаж в следующем городе. Ажиотаж повторялся всегда, но самого Самойлова это нимало не смущало: он каждый раз галантно раскланивался и благодарил аплодирующих за теплый прием. Он и впрямь был хорош собой: я его застала уже очень пожилым человеком, и он все еще был красив. И художником по свету – уникальным. В спектакле уже Пушкинского театра «Дни нашей жизни» по пьесе Леонида Андреева второй акт начинался с действия на Тверском бульваре. Когда открывался занавес, в зале целую минуту стояла тишина, а потом раздавались долгие и не бурные, а скорее какие-то сердечные аплодисменты. Я тогда немного удивлялась: мне казалось, что декорации не похожи на Тверской бульвар. Вот же он, напротив, в пятнадцати метрах от театра. В декорациях и фонари другие, и темновато. Но те, кто помнил «тот» Тверской бульвар, с «теми» еще фонарями и тускловатым светом от них, мгновенно перемещались в прошлое, во время своей юности. И были благодарны мастеру за эту точность выхваченных светом деталей, которая делает достоверной общую картину.

Через много лет я стала еще раз свидетелем столь же сердечных аплодисментов. Одно время станция метро «Охотный Ряд» была, к великому неудовольствию большинства москвичей, переименована в «Проспект Маркса». Когда на экраны вышел фильм «Москва слезам не верит», в первой серии за окном поезда ненавязчиво промелькнуло название «Охотный Ряд»: ведь действие происходило до переименования. Съемки секундного кадра стоили огромных усилий и режиссеру, и художнику фильма, но, боже мой, какой благодарный шквал аплодисментов, какой рев восторга каждый раз вызывал этот момент в зале!

Почти все воспоминания, дорогие Марии Сергеевне, стали дорогими и для меня: как, например, история о парике Алички с каплей крови на внутренней стороне. Во время спектакля «Мадам Бовари», при быстром переодевании, Мария Сергеевна надела парик на голову Коонен, закрепив его острой шпилькой. И Бовари-Коонен в порыве страсти заметила неладное, лишь когда струйка крови полилась по щеке из-под парика. Мария Сергеевна, увидев это из-за кулис, едва не умерла, а вспоминая тот случай, – едва не умерла снова. Ее рассказ был наполнен такими живыми эмоциями, что казалось, будто описанная история случилась вчера. Вспоминая, Мария Сергеевна держала злосчастный парик в руках, а я смотрела на запекшуюся кровь с изумлением и ужасом, как будто мы это все пережили вместе… Теперь этот парик хранится в Бахрушинском музее.

Вообще-то Марию Сергеевну нельзя было назвать человеком экзальтированным или «не от мира сего». Она была замечательной, доброй мамой сыну Андрею и бабушкой внуку Федору, в юности занималась спортом, отличалась здравомыслием и широким кругозором. Когда мы ездили на гастроли, Мария Сергеевна с Торсом (так ласково звали Торстенсена в театре) первыми находили музеи и рассказывали нам, молодым, о достопримечательностях города. Вдобавок к любознательности и эрудиции Мария Сергеевна была удивительным мастером своего дела. Ее парики и прически являли собой абсолютные шедевры. А еще Мария Сергеевна была очень смелым человеком.

Когда у театра наступили трудные времена, тогдашний директор решил поправить пошатнувшееся материальное положение, продав то, что, по его мнению, театру больше не понадобится. В перечень вошли костюмы из отыгранных спектаклей, а еще натуральные волосы всевозможных цветов, из которых шьют парики. Таких волос у нас на складе хранилось много – закупали их еще в таировские времена. Между тем такой коллекции волос не было ни в одном театре, даже академическом, и, конечно, академические обрадовались редкой возможности, предлагая хорошие деньги, но сделка эта была весьма сомнительной и к тому же являлась личным решением человека, далекого от понимания, что такое наш театр и театр вообще.

На всякий случай директор решил вывезти распродаваемое добро на рассвете, чтоб свидетелей было меньше и, соответственно, меньше разговоров. Когда в 6 утра заинтересованные лица пришли к дверям склада, там уже стояла на посту Мария Сергеевна. Она заявила, что даже войти на склад не позволит и ни на шаг не отступит от дверей, разве что им придется переступить через ее труп. Никакие увещевания, уговоры и попытки подкупить не помогали. Длилось это противостояние долго, но и директору, и перекупщикам пришлось уйти посрамленными. Вслед им неслось: «Не вы покупали, не вам и продавать!»

Как Мария Сергеевна узнала о готовящейся сделке, она не рассказывала, но театр такое место, в котором трудно что-либо утаить.

А вот костюмы находились на другом складе, и его никто не стал защищать. Так были проданы уникальные вещи – шедевры швейного мастерства, со вставками старинных кружев, с подлинными воротниками потрясающей красоты и с накидками, расшитыми стеклярусом. Продали и некоторые мои театральные костюмы, что стало для меня огромной потерей. У меня с костюмами вообще особые отношения: я в них проживала жизнь своих героинь и очень их любила, каждый помнила в деталях, они мне были дороги, словно близкие люди… И вот часть моей жизни продана и существует где-то без меня, и я не могу к ней прикоснуться… А я всегда любила, оказавшись по делам на складе, подойти к своим старым костюмам, вспомнить нашу прошлую жизнь, нежно провести по ним рукой в благодарность…

Из волос, которые Мария Сергеевна отстояла, сшили впоследствии немало красивых париков, и Мария Сергеевна, изготавливая очередной, ворчала: «А если бы их продали? Что бы мы делали?!» Особенно это касалось редких оттенков светлых и рыжих тонов.

Идти против начальства всегда непросто, особенно если оно хамовато, но Мария Сергеевна вышла из схватки победителем, и «пушкинцы» мысленно аплодировали ее смелости и преданности театру, пусть и не были эти аплодисменты слышны ранним утром, когда Мария Сергеевна в одиночку билась за таировское наследие.

Костюмы Камерного театра, которые не взял Бахрушинский музей, оставались у нас на складе, в том числе уникальная коллекция роскошных нарядов Алисы Коонен. Этим богатством и пытались воспользоваться наши художники во времена всеобщего дефицита, когда не хватало самого элементарного, в том числе тканей. Приходилось выкручиваться, прорываться на склад, иногда с боем, иногда с уговорами и коробкой конфет, умоляя заведующую отдать на растерзание какой-нибудь старый костюм, чтобы создать на его основе новый. Проблема становилась особенно актуальной, когда речь шла о состоятельной героине классического репертуара.

Я играла много классики, и, чтобы украсить наряды моих героинь, художники не раз обращались к таировской коллекции. В моих костюмах возникали «вставки» из театральной одежды Коонен, а еще мне достались целиком два ее наряда, перекроенные под мой размер. В одном из спектаклей я даже играла в «Аличкиных» ботиночках со шнуровкой и на венском каблучке, приобретенных ею самой в самом Париже.

Мария Сергеевна и Торстенсен знали каждый костюм своей Алички, могли рассказать историю каждой «вставки», докладывали, из какого спектакля, какой сцены унаследованное мной платье. Они беззаветно любили эти тряпочки, любили и меня в них: я даже думаю, что меня они любили во многом за эту самую связь с прошлым, приобретавшим на их глазах новую жизнь.

Сегодня в фойе театра на втором этаже стоит застекленная витрина, на которой указано, что в ней экспонируются три костюма Алисы Коонен. Это не совсем правда. Из костюмов Коонен, действительно нетронутых ее костюмов, осталось, пожалуй, только платье-«огонь». Остальные перешивались и еще несли службу в театре. Так, в белом кружевном я десять лет играла Райну в спектакле «Шоколадный солдатик». Платье перешивали на меня из костюма Коонен, и я относилась к нему с особой любовью. Райна была моей первой ролью, и то, что платье выставлено на всеобщее обозрение, наполняет меня радостью и счастливыми воспоминаниями. Моим оно стало потом, а первой обладательницей этих уникальных кружев, конечно, была сама Алиса Коонен.

Если у нас готовился какой-нибудь костюмный спектакль, театр давал объявление в газету, что ему требуются подлинные старинные вещи, и к нам приходили старушки, предлагая расшитые бисером дамские сумки, костяные гребни, веера, длинные лайковые перчатки, кружевные митенки, настоящие корсеты с косточками из китового уса, а еще кисейные шали, кружевные палантины и маленькие шляпки, украшенные причудливыми птичьими перьями. Иногда я просила показать, что приобрел театр, и мне позволяли подержать в руках купленные у старушек вещи.

Я любила старину, мне казалось, что я по-особенному ее чувствую и даже могу увидеть прошлое, которое скрывается за этими много лет невостребованными вещами. За каждой существовала подлинная жизнь, а не выдуманная автором пьесы, в которой придется отныне служить реквизитом. И вот эту первородную жизнь мне и хотелось подержать в руках, чтобы услышать отзвуки ушедшей эпохи. И благодаря актерской фантазии, мне это порой удавалось. Потом, когда вещь попадала ко мне на сцену в качестве реквизита или детали костюма, она теряла свои прежние тайны и жила новой жизнью моей героини.

Мария Сергеевна не раз рассказывала обо мне Коонен, и однажды Алиса Георгиевна позволила привести меня к ней для знакомства. Это была редкая возможность и большая честь, но испугалась я ужасно. Испугалась потому, что совсем не знала жизни таировского театра, дорогого сердцу Коонен. Не знала ни знаменитых спектаклей, ни разговоров вокруг них, не знала славы, не знала, по сути, ничего… Я понимала, что мне будет стыдно и неуютно при встрече с Коонен: я даже не знала, о чем могла бы ее спросить. У меня возникло ощущение, что меня приглашают на аудиенцию к королеве, а я не осведомлена об элементарных правилах этикета. И как мне себя вести? Рассказывать о себе? С чего вдруг? Кто я такая? Словом, я ужасно струсила… и с благодарностью от предложения отказалась.

Когда вышли воспоминания Коонен, через Марию Сергеевну я попросила Алису Георгиевну подписать книгу, и теперь у меня есть ее автограф!.. Жалею ли, что не познакомилась с ней тогда? Конечно, конечно, жалею! Однако противоречивое чувство не покинуло меня до сей поры. С одной стороны, мне жаль, что наша встреча не состоялась. Став взрослее, я перестала стесняться, что чего-то не знаю, и тем более уже не стеснялась сказать об этом вслух. Будучи человеком воспитанным, я бы наверняка нашла темы для беседы, а уж Алиса Георгиевна – тем более. И живое общение с человеком, даже воспоминание о живом общении, – это вещь необычайно ценная. Но с другой стороны… Мне по-прежнему кажется, что абсолютное неведение молодого поколения о том, чему Коонен отдала жизнь, ранило бы ее в самое сердце.

Сейчас я преподаю во ВГИКе, и молодые ребята, которые приходят поступать к нам на курс, порой не знают о нас с Владимиром Меньшовым почти ничего. У них свои идеалы и герои. Я отношусь к этому трезво и с пониманием. Но я по-прежнему служу в театре, в мой театр можно прийти и увидеть меня на сцене, а театр Коонен умер и, казалось, забыт навсегда. Это невыносимая боль. Я от расставания с некоторыми ролями, когда заканчивала их играть, испытывала почти физическую боль, как будто расставалась навсегда с дорогим человеком. А Коонен…

К счастью для всех нас, эпоха Камерного театра восстановлена почти полностью, и я сама еще успела к ней прикоснуться. Мне даже удалось послушать запись речи Таирова на десятилетнем юбилее ВТО. Речь была короткой и касалась знакомства с Немировичем-Данченко, но даже сама возможность услышать живой голос Таирова – чудо, ведь казалось, голос его утерян навсегда. Благодаря удивительному дару талантливого Юрия Метелкина, человека, умеющего кропотливо восстанавливать, казалось бы, невосстановимое, сохранилась для истории случайно найденная осыпающаяся пленка. И теперь мы имеем возможность услышать голоса давно ушедших людей и почувствовать дыхание давно минувшей эпохи.

Камерный театр оставил нашему в наследство богатый скарб: старинные подсвечники, шкатулки, лорнеты, студенческие очки в крошечной овальной оправе, огромные шляпные коробки, портмоне, дамские сумочки, расшитые стеклярусом и бисером… Каждую вещь я брала в руки с благоговением, с уважением к прожитой ею жизни.

Посетить костюмерный склад было для меня счастьем еще со времен учебы в школе-студии, когда мы спускались в подвал и нам позволяли брать кое-что для дипломных спектаклей. Конечно, это были вещи, которыми театр не слишком дорожил, ценные костюмы нам только показывали и руками просили не трогать. В числе сокровищ МХАТа здесь хранились костюмы Книппер-Чеховой, Андреевой, Лилиной, и они обладали своим удивительным, притягательным запахом. Такой же запах был у костюмов и реквизита Камерного театра. В нем, конечно, чувствовалось присутствие нафталина, но этот оттенок отнюдь не главенствовал, а был лишь одой из составляющих, придавая загадочности старинной вещи. Но найти точное определение этому запаху я не могла, пока однажды не оказалась в квартире пожилой актрисы, ровесницы моей мамы, когда мамы уже не было в живых. Я вошла в квартиру и тут же с удивлением учуяла «мамин» запах. А потом, размышляя о его природе, поняла, что складывался он из множества компонентов: запаха обойного клея, ткани, которой обита мебель, лака на деревянных ручках кресел, пледа, лежащего на диване, а еще лекарств и духов. Все эти запахи, о которых давно забыла и я, и новое время, соединились в один и подсказали мне его название: запах эпохи! В данном случае – запах эпохи поколения моей мамы. Каждая эпоха рождает свой неповторимый запах, вот почему вещи Книппер и Коонен пахнут одинаково. И еще в этом запахе навеки запечатана замеревшая, застывшая эмоция прошлого. И мне всегда так хотелось эту эмоцию извлечь, оживить, проникнуть в ее тайну. Мне даже иногда кажется, что я родилась не в свое время: настолько я люблю погружение в старину.

Впервые я взяла в руки старинную вещь в одной из костюмерных театра, где работала мама. Я не помню, какой это был город, но очарование старинными вещами запомнила хорошо. Это были два корсета: один крошечный, только для талии, и назывался он «ласточка», другой полноценный, длинный, с возможностью утянуть и бедра, и грудь. Современные корсеты шьются с тонкими металлическими вставками в местах, которые нужно затянуть, в старинных для этого использовался китовый ус – прочнее металла и гнущийся в любую сторону.

Было мне лет двенадцать, но уже тогда я размышляла над прошлой жизнью старинных вещей, оказавшихся в моих руках, и их хозяек. Удивляясь прочности корсетов, я прочла с обратной стороны вышитое название фирмы и год – тысяча восемьсот какой-то. Возможно, так обозначалось время основания фирмы, но я восприняла это как год рождения корсета, а был он так хорош, будто только сейчас куплен.

Любовь к старине проявляется у меня и любовью к мемориальным музеям, даже если вещей ушедшего в иной мир хозяина сохранилось там немного. Их заменяют вещи того времени – и пахнут они его эпохой. И стены я люблю особенной любовью: они знают и помнят так много о своих обитателях… но, увы, молчат. Их много раз перекрашивали, переклеивали, им возвращали первозданный вид, и, когда все манипуляции заканчивались, они все равно не раскрывали нам всего, что помнят. Они оставляют нам возможность самим фантазировать об их прошлой жизни.

Пока была жива Анастасия Федоровна, заведовавшая реквизитом еще при Таирове, ее цех был заполнен подлинными прекрасными вещами. Она знала каждую мелочь, помнила, откуда и при каких обстоятельствах эта вещь появилась. Выпросить на репетицию что-либо из реквизита у нее было невозможно, она предлагала взамен что-то менее ценное, «чтобы не испортили». Подлинные вещи попадали к нам в руки только на премьере – с предупреждениями, что, если поцарапаем или испачкаем, земля разверзнется под нами… Далее следовал рассказ, каким образом вещь приобреталась, чего стоила, кто из великих держал ее в руках и как тяжело Анастасии Федоровне доверять ее нам, молодым неумехам, не ценящим ничего и ни в чем не разбирающимся. И не было ни единой вещи, которая бы не была дорога Анастасии Федоровне и которой мы, молодые, были бы достойны.

Во время спектакля Анастасия Федоровна стояла на стреме за кулисами и после окончания сцены, где бесценный реквизит был задействован, немедленно выхватывала его из рук молодого актера. Прижимая к груди сокровище, что-то шепча и обтирая его чистой тряпочкой, Анастасия Федоровна уносила его в цех и ставила на строго определенное место. А если ценных предметов в спектакле было задействовано несколько и доставались они разным актерам, в такой день у Анастасии Федоровны с утра болело сердце, она за него держалась и тоже все время что-то шептала: видимо, решала для себя, какое из сокровищ ценнее и что именно она в темноте будет выхватывать первым.

Когда Анастасия Федоровна стала болеть, а потом и покинула нас, цех довольно быстро обеднел. Новые люди цены вещам не знали – или, наоборот, о ценности некоторых были осведомлены слишком хорошо. Так или иначе, но однажды на репетицию в качестве реквизита нам дали скоросшиватель, в котором содержалась настоящая переписка театра с Роменом Ролланом на французском языке. Шло время, и подлинные тяжелые подсвечники на пять свечей заменялись легкими бутафорскими. Сумочки со стразами терялись, лорнеты и перьевые веера пропадали, и даже с изящных книжных шкафов из карельской березы, верх и ножки которых украшали накладки из латуни, всю латунь аккуратно отвинтили и куда-то дели. Мы, приученные Анастасией Федоровной с трепетом относиться к уникальным предметам реквизита, были ошеломлены беспардонностью и бесхозяйственностью новых работников. Мы простили Анастасии Федоровне все ее, как нам казалось прежде, чудачества и восхищались самоотверженностью этой хрупкой немолодой женщины, умудрившейся так долго сохранять цех с его богатствами в целости и сохранности. Словом, когда Анастасии Федоровны не стало, почти все ценное было потеряно, сломано, разбазарено. Счастье, что она этого не увидела…

Справедливости ради надо сказать, что вообще это было время, когда менялись идеалы красоты. Время упрощало все: и моду на платья, и моду на мебель. Долой всяческие финтифлюшки на мебели и рюши на платьях! Люди записывались в очереди за мебельными «стенками» из ДСП – прессованных опилок, а старинная, немодная и, конечно, разваливающаяся от старости мебель красного дерева выносилась на свалку без всякой жалости, на радость краснодеревщикам, реставраторам и просто любителям старины.

Поскольку здание нашего театра очень старое, здесь едва ли не каждый год делался ремонт, и уже трудно представить, что когда я пришла в театр, потолки и двери служебных помещений были высоченными, а небольшая комната, где теперь молодые актеры занимаются силовыми упражнениями, на самом деле была лестничной площадкой. Там располагался переход из театра в квартиру Таирова и Коонен – туда же мы, молодые актеры спектакля «Шоколадный солдатик», однажды в антракте пришли под предводительством Марии Сергеевны, незаменимого гримера Алисы Коонен, поздравить великую актрису с днем рождения и вручить ей цветы. Мы позвонили в дверь, массивную, высоченную и широкую, открыла ее сама Коонен и, пока наш красавец актер говорил поздравительные слова и дарил от всех нас огромный букет, мы, стоя на лестничной площадке, во все глаза вглядывались в пространство квартиры, слушали, как льется оттуда тихая музыку и интеллигентный смех гостей. Увидели раскрасневшегося, веселого Яниковского, каких-то незнакомых дам и макеты декораций таировских спектаклей на маленьких столиках. Хотя дверь и была широкой, я увидела только два макета, но Мария Сергеевна говорила, что их у Коонен много. Сама Алиса Георгиевна была нарядная, смеющаяся и очень доброжелательная. И так вдруг захотелось туда, в глубину этой квартиры, просто тихонечко посидеть и послушать. Но увы: мы поздравили и ушли играть второй акт нашего «Шоколадного солдатика». А я подумала, что когда-нибудь все-таки наберусь смелости и попрошу Марию Сергеевну меня к Алисе привести. В ту минуту совсем не думалось, который по счету день рождения она отмечает, и что люди имеют свойство уходить из жизни…

Коонен умерла в августе 1984 года в возрасте 85 лет. Летом, когда все актеры были в отпуске. Потом мы узнали, что шли какие-то долгие переговоры между министерством, дирекцией театра и племянницей Коонен Ниной Сухотской. Вопрос обсуждался такой: что делать с квартирой, организовывать ли там мемориальный музей? Подробностей не знаю, и, вспоминая об этом, опираюсь на слухи.

На следующий год, вернувшись из отпуска, мы обнаружили свежий ремонт и увидели, что на месте квартиры Коонен появились новые гримерные комнаты. Стало быть, мемориальный музей решили не делать. Театр тогда находился в плачевном состоянии: зал не заполнялся, и актеры грустно шутили, что, пожалуй, мемориальный музей собирал бы больше денег, чем спектакли. Часть вещей из квартиры забрала Сухотская, часть отправилась в Бахрушинский музей, и молодые актеры чувствуют себя чудесно в прекрасных новых гримерных, а я, пересекая рубеж и входя в пространство бывшей квартиры Коонен, вижу перед собой тени смеющегося Яниковского и улыбающейся Коонен, слышу тихие счастливые голоса и незнакомую музыку… Я вижу и Марию Сергеевну, прикрывающую нос варежкой, и нас, молодых, толкущихся у двери с цветами.

Начало пути

Я знакомилась с театром, в котором Борис Иванович Равенских был абсолютным диктатором, все здесь подчинялось его воле, коллектив боялся его смертельно и так же смертельно обожал и ненавидел.

Я начала изучать репертуар и пришла в ужас. Мне не нравился ни один спектакль, ни один актер. Неблизким казалось решительно все. Происходящее на сцене, по моим меркам, было несовременно, напыщенно и на котурнах. Ну и еще Равенских славился своими масштабными спектаклями на деревенскую тему. Я не очень понимала, что смогу в этом театре играть… Интересно, что молодежь в театре состояла в основном из выпускников школы-студии МХАТ, до моего прихода здесь даже отработал два года Володя Высоцкий.

Лишь одна мысль примиряла меня с действительностью, что долго я здесь не задержусь. И еще работа с Оскаром Ремезом, который приглядел меня для пьесы под названием «Догоняю свой автобус», давала надежду, что наши репетиции выльются в нечто интересное, выбивающееся из общего стиля.

Оскар Яковлевич Ремез служил режиссером, преподавал в ГИТИСе, ходил смотреть студенческие работы во все театральные институты и на дипломном спектакле «До свидания, мальчики» приметил меня, хотя я играла совсем небольшую роль Жени.

Как-то мы разговорились с Ремезом после одной из репетиций и вышли на тему других моих дипломных работ. Я сказала, что играла Зинаиду в «Дядюшкином сне», а Ремез посмотрел на меня с ужасом и произнес: «Это были вы?..» Зинаиду я играла плохо и сама чувствовала это. Спектакль ставил мой любимый педагог Владимир Николаевич Богомолов, мыслил он масштабно и советовал мне для лучшего понимания образа держать в голове мысль, что в финале «это не Зинаида, ваша героиня, кается, а это вся Россия кается!» Взвалить вину всей России на наши с Зинаидой хрупкие плечи у меня не получалось, ноша была неподъемной, но любовь и вера в Богомолова – нерушимой, и я, каясь, пыжилась и выла на сцене «за всю Россию».

Несмотря на похвалу педагога, чувствовала я себя неуютно. Богомолов нас вообще не ругал, ко многим вещам относился легко, давал материал актеру на откуп или на вырост и, возможно, считал, что со временем я сумею превратить вой в трагедию. Но жизнь дипломных спектаклей, увы, коротка, времени «на вырост» мне не хватило, и по ошарашенному взгляду Ремеза я поняла, насколько неубедительно выглядел мой вой.

Жизнь в театре оказалась непростой. Когда меня представляли труппе, я от стеснения не встала с места, не поклонилась, осталась сидеть с гордо поднятой головой, так что коллеги могли подумать, будто к ним пришла работать английская принцесса. Впрочем, это не имело никакого значения: ко мне заранее отнеслись с безразличием, потому что каждый год в труппу брали какую-нибудь девочку, и руководство даже давало ей главную роль, и она даже начинала репетировать, но незадолго до премьеры девочку отстраняли, а репетировать начинала «муза» и возлюбленная Бориса Равенских, она же, естественно, и играла премьеру. Девочку же потихоньку убирали из театра, либо она уходила сама, либо оставалась, играя в массовке или незначительные роли. Процесс этот был настолько отлажен, что на появление очередной «девочки» – меня – просто не обратили внимания.

«Муза» была из ГИТИСа – плотного телосложения молодая женщина с хорошим голосом и дикцией, прекрасно двигающаяся и лихо отбивающая чечетку. Крепкая, профессиональная актриса, отлично подходящая на роли бойких девушек «из народа». Председатель колхоза, комсомольский вожак, шолоховские героини – то, что она могла играть. Интеллигентность и утонченность были ей противопоказаны, но она так не считала и, что еще хуже, так не считал влюбленный в нее Равенских. И потому она играла все, и ее ненавидели все молодые актрисы.

У Равенских была жена, актриса Малого театра, которая очень страдала от этого романа. Была у него и дочь, но это ему тоже никак не мешало: роман цвел пышным цветом и превращался в театр одной актрисы.

Я ничего этого не знала – только пришла в театр, да меня и не интересовала жизнь закулисья совсем. Я была сосредоточена на работе, но неожиданно репетиции с Ремезом прекратились, а я получила главную роль Райны в «Шоколадном солдатике». Пьеса прелестная, юмор Бернарда Шоу – высочайшего класса, читать и произносить текст – величайшее наслаждение. Пьесу приняли к постановке, а режиссером назначили совершенно очаровательную, умную, тонкую Нину Игнатову. Работала она в газете и, по существу, режиссером не являлась. Почему ей доверили репетировать, не знаю, но работать с ней было интересно и весело, к тому же мы как-то сразу нашли общий язык: пьесу и юмор Шоу понимали одинаково, да к тому же обе новенькие в театре. Все складывалось удачно, и вот через какое-то время предстояло показать проделанную работу Равенских – это была читка уже разобранных ролей и действий, но пока без мизансцен, за столом. Милая моя режиссерша смотрела на меня восторженными глазами, роль мне была близка и понятна, и потому показа я совершенно не боялась. Пришел Равенских, с ним несколько человек из худсовета, читка прошла, как мне показалось, успешно, восторженные, смеющиеся глаза Игнатовой поддерживали мое ощущение победы… Но когда мы закончили читку, на мгновение повисла гробовая тишина, а после заговорил Равенских и камня на камне не оставил от моей работы. В спектакле были заняты семь человек, но вся критика досталась мне одной, как актрису меня полностью уничтожили. И я опять оглохла, как тогда давно, при поступлении, после приговора Коршунова. Через несколько минут я поняла, что это не я оглохла, а просто воцарилась абсолютная тишина после громкого и уничтожающего монолога Равенских. Поняла я это, когда вдруг услышала тихий голос народной артистки Ольги Артуровны Викландт. Актриса она была прекрасная, но человек – очень сложный, и, как неодобрительно судачили актеры, никогда ни о ком доброго слова не сказавшая. Вспомнив об этом, я закрыла глаза: мне захотелось исчезнуть, испариться из убивающего меня пространства, но потом я стала постепенно различать слова Ольги Артуровны, вроде бы меня не уничтожающие. Наоборот, по мнению Викландт, работа молодой актрисы, то есть меня, не только не плоха, а напротив – хороша, смела и интересна, так что продолжать работу стоит, и с такой героиней может получиться достойный спектакль. Я немного выпрямилась и смогла чуть-чуть вдохнуть воздуха.

Возражать Равенских, абсолютному диктатору, да еще и человеку мстительному, было не только нежелательно, но и небезопасно. Именно поэтому я была ошарашена и благодарна замечательной актрисе, которая меня защитила и, возможно, поставила себя под удар.

Обсуждение закончилось, все, кроме участников спектакля, встали, попрощались и ушли. Участники какое-то время равнодушно смотрели друг на друга и, не дождавшись никаких комментариев от режиссера Игнатовой, тоже без лишних разговоров стали спокойно расходиться. Убитыми чувствовали себя только двое – Игнатова и я.

Мы были новички. Для остальных ничего необычного не произошло – старая схема. Все изначально знали, что мою роль будет играть «муза», а режиссером спектакля будет, разумеется, Борис Иванович. Что тут обсуждать?

Игнатова после этой читки заболела.

Если бы не добрые слова Викландт, если бы не молодость, принимающая все за чистую монету, если бы не наивная вера во все хорошее, я бы тоже заболела. Но я не заболела. Наоборот, услышав от Викландт, что, по ее мнению, может получиться достойный спектакль, я вдохновилась надеждой: ведь Равенских может прислушаться к словам народной артистки! И я с оптимизмом стала ждать продолжения работы над спектаклем. О «музе» я по-прежнему не имела ни малейшего понятия.

А в театре тем временем разворачивалась захватывающая любовная история, о которой я тоже не имела представления, а театр с любопытством ожидал, чем история закончится.

«Муза» влюбилась в женатого актера. Женатый актер тоже оказался к «музе» неравнодушен. Равенских обо всем узнал, был оскорблен изменой и решил «музу» наказать. Он задумал лишить ее новой прекрасной роли, той самой, что репетировала я, и работу над которой он разгромил в пух и прах. Равенских принял решение наказать «музу» тем, что выпустит новый спектакль со мной в главной роли.

Решение Равенских имело эффект разорвавшейся бомбы – впечатлены оказались все… кроме меня. Я была уверена, что все идет естественным путем: наверняка Равенских все-таки прислушался к словам Викландт и поверил в меня. Так, сама того не ведая, я стала первой, кто вышел на сцену в новом спектакле Равенских вместо «музы». Об этом судачили все за моей счастливой, ничего не ведающей спиной. И теперь уж смотрели на меня внимательнее, принялись разбирать по косточкам: я стала опасна. Да, я открыла дорогу другим, но и превратилась в конкурентку!

Трое из четырех народных артисток театра Пушкина (исключение составила Ольга Викландт) пожелали взять надо мной шефство и начали одаривать советами, как лучше сыграть. Я была воспитанным человеком и понимала, что актрисы искренни в желании помочь, но это было для меня совершенно неприемлемо. Мне не нужны были ничьи советы. Мне и сейчас мешают не только советы, но даже сторонние мнения. Работа над ролью – очень личный и тайный процесс, и потому, не боясь показаться невежливой, все советы я тогда резко пресекла. С тех пор, помня этот опыт, я никогда ничего не советую молодым коллегам: работаю с ними на равных.

Мы выпустили премьеру, и Игнатова принимала в выпуске участие, правда, молчаливое и не такое, как прежде, жизнерадостное. И спектакль имел долгую успешную жизнь: его играли во многих городах нашей огромной страны. Зрители принимали его очень тепло, спектакль просуществовал в репертуаре десять лет. Игнатова так и не смогла примирить свое понимание юмора Бернарда Шоу с эстетикой Бориса Равенских и потихоньку исчезла из нашего поля зрения. Я же, совсем не будучи близкой по духу к творчеству Равенских, все же сумела оценить его талант присвоения чуждого материала. Он считался «деревенщиком», блестяще знающим, любящим и, главное, умеющим передать деревенский быт, мощные характеры людей от земли, на которых мир держится. Равенских, как никто другой, был далек от Бернарда Шоу и его юмора, но сумел соединить несоединимое: себя деревенщика и тонкую драматургию Шоу. И получился веселый, красочный и умный спектакль.

Равенских, конечно, надеялся «музу» таким способом вернуть, но «муза» так и не вернулась к нему, а любовь ее с женатым актером оказалась серьезной и трагичной: покинутая жена актера покончила с собой, у влюбленной пары родилась дочь, и ее жизнь тоже оказалась отмечена трагедией. Когда дочь выросла, ее молодой человек убил своих родителей, пока те спали, убил, потому что мама и папа были против его женитьбы на этой девушке.

У Равенских после тяжелого и очень болезненного расставания с «музой» тоже родилась дочь. Вскоре он покинул наш театр и стал главным режиссером Малого. С собой он прихватил нескольких любимых актеров, «муза» осталась при нас.

Придя в Пушкинский театр с намерением не задерживаться, я прослужила в нем всю свою жизнь, сыграла множество ролей, разных по масштабу и значимости, была свидетельницей взлетов и падений театра, получила опыт сотворчества с большим числом режиссеров, различающихся и по таланту, и по умению выстраивать верные отношения с коллективом.

И еще в театре имени Пушкина я сумела разглядеть прекрасных актеров, дарование которых поначалу отмела с безапелляционной юношеской решимостью.

Как театр не пустил меня в кино

Моя кинокарьера сложилась сравнительно поздно. Во времена царствования Бориса Равенских отпроситься на съемки не представлялось возможным – главный режиссер не любил, когда его актеры снимались, был ревнив, и при запросе на того или иного актера «Мосфильм» всегда получал формальный ответ: в свободное от репетиций и спектаклей время. По закону все вроде бы соблюдено, но по справедливости – едва ли. Ведь обычно театры старались идти на сотрудничество с киногруппой: искали возможность освободить актеру дни, где его можно заменить дублером, составляли репертуар на месяц вперед с учетом съемок. Театр тоже заинтересован в популярности своих кадров, а приходит она, как правило, после удачного фильма или сериала. Зрители хотят увидеть полюбившегося актера вживую, на сцене и охотнее идут в театр, где работают кинозвезды.

Равенских этой логикой не руководствовался: даже актеров среднего и пожилого возраста, которые начали сниматься еще до его прихода, он с большой неохотой отпускал на съемки. Молодым этот путь и вовсе был заказан. В том числе и для меня, хотя мой дебют в кино вполне мог состояться еще в самом начале служения в театре.

На «Мосфильме» начали снимать совместный с Венгрией фильм «Звезды и солдаты». Режиссер – известный, отмеченный западными наградами Миклош Янчо. Меня пригласили на киностудию встретиться с режиссером, который отобрал по фото нескольких актрис на главную роль и теперь при личной встрече хотел определить, кто же будет эту главную роль исполнять. Слова «по фото» и «при личной встрече» меня удивили. Я, правда, слышала, будто в Голливуде утверждают актеров по фотографиям, без кинопроб, но у нас такой практики не существовало, тем более если речь шла о главной роли. Да и мое фото в актерском отделе «Мосфильма» было весьма неудачным.

Режиссер оказался обаятельным человеком за сорок, спортивный, подтянутый. Поговорили совсем немного: где училась, что играла в дипломных спектаклях, где работаю сейчас и что играю. При разговоре присутствовал некий посредник – невысокий мужчинка лет пятидесяти с большим носом. Держался он довольно высокомерно, но к кино явно отношения не имел.

После разговора со всеми претендентками Янчо действительно без каких-либо кинопроб утвердил меня на главную роль, о чем мне и сообщили по телефону. Я, счастливая, помчалась в театр и получила стандартную справку о свободном от репетиций и спектаклей времени, возможном для съемок. Но меня это не огорчило: съемки в основном совпадали с моим отпуском, предполагалось проводить их под Костромой и потом, когда сезон в театре начнется, всего неделю в Будапеште.

В театре я с успехом играла своего «Шоколадного солдатика» три-четыре раза в месяц (это главная роль без дублеров) и еще несколько незначительных ролей. Словом, я была относительно свободна и предвкушала радостную встречу с новым для меня видом искусства, кинематографом, и с самим Янчо, ярким его представителем.

Впрочем, мое знакомство с кино состоялось еще на четвертом курсе. Тогда уже отчислить из студии не могли, но я все равно на всякий случай скрывала от педагогов участие в кинопроекте. Снялась я в фильме «Дни летные» на киностудии Довженко, в главной, но небольшой по объему роли, моим партнером был популярный в те годы актер Николай Олялин. Запомнились мне в основном натурные съемки, изображавшие лето, хотя на самом деле шли они глубокой осенью в жутком холоде. Реквизиторы привязывали к оголившимся ветвям деревьев зеленые пластмассовые листочки, а актеры в летних одеждах, входя в кадр, стучали зубами от холода и едва сдерживали этот стук. Выходя из кадра, актер сразу же попадал в заботливые руки костюмеров с распахнутой шубой наготове, а рядом на столике его ждал стаканчик водки. Завернувшись в шубу, водку можно было или выпить «для сугреву», или растереть посиневшие от холода руки и ноги. Поскольку дублей снималось несколько, многие предпочли использовать водку для растирания. Правда, не все. Так что смена могла закончиться раньше положенного по весьма банальной причине: потому что кто-то из актеров «не вязал лыка» – не мог произнести текст! Я же была обескуражена присутствием водки на съемках: согласно профессиональному кодексу чести, неприлично появляться на площадке или сцене в нетрезвом состоянии. Это правило мы, студенты, впитали, что называется, «с молоком альма-матери» еще на первом курсе. Отказалась я и от растирания и в следующий дубль входила только чуть согретая шубой. А по природе я очень мерзлявая, хоть и родилась на Севере, и предоставленная мне на несколько минут шуба не очень-то помогала. Когда фильм вышел на экраны, своих зубостучащих кадров я не увидела: видимо, «лето» не удалось мне сыграть совсем, и мою голубую от холода мордочку режиссер вырезал.

…Предложение Миклоша Янчо сулило необычную и интересную творческую работу. При первой встрече он сказал, что не предлагает мне сценарий для прочтения, потому что он пока не сложился окончательно в его голове. Режиссер объяснил, что многое додумывает после общения с актером и на репетициях.

Через некоторое время меня во второй раз вызвали на «Мосфильм» к Янчо. Я полагала, что теперь речь пойдет уже конкретно о предстоящей роли, о каких-то ее нюансах… Но в кабинете, опять в компании носатого посредника, я услышала нечто ошеломляющее.

Миклош: «Я утвердил вас на главную роль, но ваши власти (машет в сторону Носатого) не позволяют мне вас снимать. Я огорчен и зол, но прошу вас все-таки не менять своих планов и приехать в Кострому, а потом в Будапешт. Я хочу вас видеть в своем фильме. Пусть это будет не та роль, на которую я вас утвердил, но я обязательно для вас придумаю что-нибудь интересное, поверьте».

Я видела, что Янчо искренне огорчен и чувствует себя неловко из-за того, что не смог меня отстоять.

Я вышла из кабинета вместе с Носатым и спросила его, как мне все услышанное понимать. И он мне ответил, что руководство страны (ни больше ни меньше) посчитало, что русская женщина не могла выдать «белым» своих, «красных». Она же, мол, понимает, что их расстреляют (в фильме речь шла о Гражданской войне). А потому руководство пришло к заключению, что с политической точки зрения правильнее, если это будет полька: стало быть, и играть героиню будет какая-нибудь польская актриса. А вы не переживайте, добавил Носатый, режиссер ведь вам пообещал, что придумает для вас роль.

Я была совершенно обескуражена, подумала, что этот Носатый, очевидно, из КГБ, что все решено и мне остается только верить Миклошу Янчо, который что-то придумает специально для меня. Я видела, что он чувствует свою ответственность перед утвержденной актрисой и по этическим соображениям не может просто так убрать меня из фильма, не дав ничего взамен.

В конце театрального сезона я начала собираться на съемки под Кострому.

На бывшую мою роль пригласили молодую польскую актрису Кристину Миколаевскую, а с нашей стороны приехало человек пять русских актрис и я в том числе. Нам предстояло играть санитарок. Из известных исполнительниц в фильме была задействована Татьяна Конюхова, прекрасная актриса и красивая женщина.

В те времена желтой прессы не существовало, но тем не менее публика знала о «вольностях» некоторых красивых актрис из обычной прессы, которой полностью доверяла и вместе с которой осуждала чье-то непозволительное поведение. Конюхова ни в каких скандалах не фигурировала: интеллигентная, умная, с репутацией скромницы, обожающей своего мужа. Она была уже не так молода, не так красива и однажды вдруг сказала нам горькую фразу: «Запомните девочки, скромность ведет к забвению!»

Нас, девочек, играющих санитарок, одели в одинаковые платья и белые фартуки. На головы повязали белые косынки с красным крестом. И все. Играть нам было пока решительно нечего. Издали мы наблюдали за действиями основных героев и выступали если не в роли массовки, то безмолвного окружения. Янчо иногда, проходя мимо, выделял меня из группы одинаковых медсестриц подбадривающим взглядом, но ему явно было не до меня, и я это прекрасно понимала. Объект большой, и его нужно успеть снять за месяц, что для сложного объекта короткий срок.

У чистой, узкой речки Костромы (Костромки, как нежно называли ее местные жители) расположилась наша съемочная площадка. Запомнилось, что Янчо предпочитал снимать длинными кадрами. Один из них начинался с общего плана противоположного берега, потом переходил на медленно текущую воду и на отражающееся в ней солнце, потом камера переходила на наш берег и только потом – на саму съемочную площадку с выстроенной декорацией и действующими на ней героями. Съемка одним кадром требовала тщательной репетиции: «цифры» еще не существовало, снимали на пленку «Кодак», очень дорогую, и каждый «запоротый» кадр стоил немалых денег и нервов – главным образом режиссеру.

И как ни старалась группа, как ни репетировали, накладки все-таки случались. На долгих репетициях старались совместить медленное движение камеры от точки к точке и энергичный вход актеров в кадр. И вот камера внимательно разглядывает деревья, траву и песок на противоположном берегу, звуковик записывает шум ветра, шелест листьев и стрекотание насекомых… И вдруг, откуда ни возьмись, вдалеке вырастает пионерский отряд в белых рубашечках и красных галстуках, с горнистом и барабанным боем! Миклош заорал: «Стоп!» – и с разбега прыгнул прямо на середину Костромки. Громко ругаясь на своем венгерском, он поплыл прочь и от нас, и от пионеров. Долго нырял, появлялся на поверхности, фыркал, продолжал ругаться, опять нырял, плавал под водой, снова выныривал… Все это время русская часть администрации общалась через мегафон с ошалевшими, притихшими пионерами и их юной вожатой. Наши требования сводились к тому, чтобы они бегом убрались туда, откуда пришли, причем сделать это следовало как можно скорее, потому что у нас здесь не пикник, а серьезная работа – съемка. С той стороны мегафона не было и потому только из жестов и писклявого крика вожатой можно было понять, что рядом пионерский лагерь, вот они и вышли на прогулку. И они очень извиняются, потому что не знали, что здесь съемка! Но это тоже очень интересно детям и лично вожатой, так что нельзя ли поприсутствовать? Тем более что сейчас должны подойти еще два отряда: как раз на их общий пикник! Из нашего мегафона раздалось на всю округу, что если они не хотят, чтобы их лагерь расформировали к чертям собачьим со всеми отрядами, вместе взятыми, то им следует исчезнуть из поля нашего зрения, пока товарищ режиссер купается, и в этот месяц для «прогулок подальше выбрать закоулок»!

Вожатая наконец поняла, и пионеры исчезли.

Янчо выскочил из воды и начал куда-то собираться. Наши с мегафоном – к нему: мол, куда это вы? Янчо: так ведь пионеры! Наши, улыбаясь: какие такие пионеры, товарищ режиссер? Пионеры все поняли, извинились и ушли, пока вы купались, и целый месяц не придут! Янчо был озадачен. Он, решил, что съемка на сегодня окончена и, возможно, ее не будет несколько дней. Оказывается, в Венгрии есть закон об отдыхе на природе. Если человек захотел отдохнуть за городом и выбрал себе конкретное место, то это его законное право – и никто не должен ему мешать, никакая организация. Природа принадлежит всем для отдыха! А тут сразу столько детей хотели отдохнуть. Это же их законное право! Его успокоили, сказали, что в нашей стране немного другие законы, что с правами мы тоже разберемся, что кадр выстроен и съемку можно продолжать.

Исполнительница главной роли Миколаевская оказалась милой и контактной. Из разговора с ней мы поняли, что молодые польские актеры тоже получают маленькие зарплаты, но каждому выделяются немалые деньги из специального фонда. Фонд – это взносы состоявшихся актеров, предназначенные именно для поддержки молодых, начинающих, чтобы они могли модно одеться: ведь на них смотрит публика и им подражает. Взносы эти называются у них «пенсия» и выплачиваются каждому молодому актеру несколько лет, на период становления. За эти несколько лет кто-то делает головокружительную карьеру, кто-то – сносную, а у кого-то с профессией не задается совсем. Те, кто в карьере преуспел, начинают сами вносить в фонд отчисления со своих гонораров, тем самым погашая «долг». Те же, кто в карьере не преуспел, ничего фонду не возвращают, их «долг» списывается.

Мы с завистью слушали Миколаевскую: ведь нам никто ничего не доплачивал, а одеться красиво и ярко молодым актрисам хотелось. Но купить модную одежду было непросто, да и не на что, поэтому наша яркость, как правило, ограничивалась бросающейся в глаза косынкой, повязанной на голову или вокруг шеи: такие косынки мы шили сами из куска яркой ткани. Ну, и, конечно, нас украшала сама молодость.

Венгрия была социалистической страной, Польша – тоже, но с буржуазными замашками. Мы, медсестрички, во главе с Конюховой, держались вместе, сталкиваясь на съемках с немалыми трудностями. На всех нас приходилась одна костюмерша, гладить помявшиеся вещи на природе было негде, поэтому за всю смену нам не разрешалось присесть, приходилось подолгу стоять на ногах, даже во время перерывов. Миколаевская же приехала на съемки со своим гримером, ей была выделена костюмерша, которая в перерывах снимала с нее платье. Если перерыв был маленький, она держала его в руках на весу, если большой – вешала плечики с платьем на ветку дерева, сдувая с костюма пылинки. Гример все время поправлял Миколаевской грим и обмахивал ее большим веером, когда было жарко. Миколаевской предоставили раскладушку за занавеской, в которую она укладывалась и отдыхала во время перерывов, пока мы с Конюховой стояли на ногах. Для Миколаевской готовили чай или кофе и тоже приносили за занавеску. Короче говоря, героине устроили режим «наибольшего благоприятствования». Тогда еще не существовало вагончиков со всеми удобствами для актеров, но удобства с исключительными условиями героиня все-таки получила.

Все эти «буржуазные замашки» придут к нам много позже вместе с договорами, райдерами, где содержатся обязательные условия, а тогда мы были воспитаны в убеждении, что все равны, а значит, работать должны в одинаковых условиях. Мне даже казалось, что Миколаевской неудобно из-за повышенного к ней внимания, тогда как остальные лишены подобного комфорта.

Но Миколаевской неудобно не было: она к этому привыкла, в Польше она уже давно считалась звездой. И вела себя со всеми нами очень славно и просто, а чрезмерную, как нам казалось, заботу воспринимала естественно. Неудобно было Конюховой. Она тоже была звездой, причем стала таковой намного раньше Миколаевской, однако ею никто не занимался. Но мы и этого тогда толком не понимали. Мы относились к Конюховой с огромным уважением, но то, что она стоит, как и мы, на ногах всю смену, считали нормальным: мы же все равны, хотя, конечно, Конюхова уже немолода и стул ей могли бы предложить…

Конюхова во время больших перерывов уходила от нас погулять на природе, размять ноги. Она вообще была грустной на этих съемках. Не будучи знакомой с ней прежде, я думала, что, может, она просто такой печальный человек. И только много позже я поняла, что оказалось задето ее человеческое и актерское достоинство. Причина ее грусти состояла в небережном, чтобы не сказать небрежном, к ней отношении, особенно заметном на фоне Миколаевской, окруженной вниманием и заботой.

Что такое на Западе «звезда» и героиня фильма, я поняла во время мировой премьеры «Москва слезам не верит». Мировая премьера предполагает, что в один и тот же день во всех странах, купивших фильм, проходит его первое представление зрителям. Нас с Ириной Муравьевой отправили на премьеру в Париж. Вот там-то я и испытала, что значит быть главной героиней. В сравнении с остальными участниками меня окружали невероятной заботой и особым вниманием: мне предоставляли лучшего гримера, вокруг меня толпилась куча фотокорреспондентов и просто зрителей, желающих ко мне прикоснуться и задать вопрос. У героини или героя фильма – особый статус, и это на Западе считается естественным и, более того – этот статус подчеркивался.

Воспитанная в системе «все люди равны», я чувствовала себя очень неловко и поначалу всячески старалась переключить внимание со своей персоны хотя бы на нас с Ириной одновременно. Но это оказалось и бесполезно, и непонятно для корреспондентов. Ирочка, видимо, тоже чувствовала себя весьма неуютно, ведь у нас в стране абсолютно все участники фильма были обласканы совершенно одинаковой, сокрушительной любовью зрителей: ко всем вместе и к каждому по отдельности.

…Приехал на съемки красавец Михаил Козаков. Элегантный, в форме белого офицера, Козаков должен был осмотреть строй медсестер и, выдернув оттуда одну из них, впиться ей в губы страстным поцелуем. Этой медсестрой стала я: не по желанию Козакова, а по указке Миклоша Янчо. На чем мои костромские актерские подвиги, собственно, и закончились. Остальное время до конца месяца я ходила строем с остальными медсестрами на заднем плане: мы изображали работу госпиталя.

Месяц закончился, объект был снят, все разъезжались. Перед отъездом меня опять пригласили к Янчо. Он сказал, что на этом объекте он и не планировал ничего для меня придумывать, кроме короткой сцены с поцелуем, которая родилась спонтанно. Объект большой, сложный, и все, что здесь должно быть снято, просчитано заранее. Он ждет меня в Будапеште. В сценарии есть сцена сна: снимать ее должны в саду, и все медсестры будут не в косынках и фартуках, а в женственных светлых и длинных ночных рубашках, с распущенными волосами, как ангелы. Они будут медленно танцевать, и этот эпизод станет моим. Режиссер пообещал, что придумает для меня хороший монолог: мол, у него уже есть наметки. Мы попрощались, и я уходила почти счастливая оттого, что он помнит о данном слове, что он, известный режиссер, будет придумывать для меня, дебютантки, хороший монолог!

С легким сердцем я начала новый сезон в театре. Вскоре пришла телеграмма, сообщающая о графике съемок в Будапеште. Я принесла ее в театр и отдала заведующей труппой. Я ликовала: нужные дни свободны! Но тут вдруг выяснилось, что у театра как раз на эти самые дни намечено ввести меня в новый спектакль «Доктор Вера». Речь шла даже не о роли, а об одном бессловесном появлении на сцене. Это стало для меня неожиданностью. Я пошла к завтруппой с просьбой ввести кого-нибудь другого, ведь я уже начала сниматься: как это я подведу киногруппу, тем более венгерскую? Но театр был неумолим. Мне звонили с «Мосфильма», говорили, что Миклош Янчо требует моего приезда в указанные сроки, что перенести съемку невозможно… Я свела «Мосфильм» с театром в надежде, что у киностудии больше шансов договориться, но, увы, театр меня не отпустил. Самое циничное в этой истории, что эпизод спектакля, в который меня вводили, оказался ненужным и его изъяли, как только сроки съемок миновали. То, что это сознательное желание не пустить меня в Будапешт, я поняла не сразу. Тем горше мне стало, когда это понимание пришло.

Фильм я посмотрела. От меня там остался только страстный поцелуй с Козаковым на крупном плане. Был там и сон, снятый в саду с танцующими медсестрами, но совершенно без слов. «Хорошего монолога» никто из медсестер не произносил. И мне хочется верить, не потому, что Миклош Янчо его не придумал, а потому, что придуманное для меня он не захотел отдавать другой актрисе.

В Будапешт я попала на один день лет через сорок после этих событий. Мы с мужем были на кинофестивале в Сербии, в городе Суботице, который находится на границе с Венгрией. Муж мой помнил переживания и неурядицы со съемками у Миклоша Янчо, так что на вопрос устроителей фестиваля, не будет ли у нас каких-нибудь особых пожеланий, он попросил свозить нас на один день в Будапешт. К этому времени мы уже объездили всю Европу: и по собственной инициативе, и по приглашениям на различные фестивали, но вот посетить Будапешт мне все как-то не удавалось.

И вот, наконец! Необыкновенно красивый город произвел на меня сильное впечатление и отозвался в сердце той давней тоской о нем и несостоявшимися съемками в саду. Тоска эта не отпускала меня все эти годы, а теперь мы как будто поставили в печальной истории точку.

Творческое взросление

Актер, работающий в театре, проживает свою жизнь, как и всякий другой человек. Он взрослеет, набирается жизненного и профессионального опыта, но, если повезет встретиться со своим режиссером и интересным материалом, совершает мощный скачок в творческом развитии. Таким режиссером для меня стал Алексей Яковлевич Говорухо, а роль Евлалии в спектакле «Невольницы» я бы даже назвала вехой в моей актерской судьбе.

Однажды в театр пришел худенький молодой человек. Говорили – вроде бы режиссер, ученик Андрея Александровича Гончарова. На практику. Но уж очень худ, молод и как-то неприметен… Какое-то время он ходил, смотрел спектакли, никак не привлекая к себе внимания. Думали: походит-походит да и уйдет. И вдруг он предложил мне почитать пьесу Островского «Невольницы». Пьеса не произвела на меня ни малейшего впечатления, о чем я молодого человека и уведомила. Когда я ему это сообщила, показалось, что молодой человек, и без того худой и бледный, еще больше побледнел и начал умирать прямо на моих глазах. Я не на шутку испугалась! «Ну… можно попробовать», – сказала я – и гаснущий огонек жизни снова начал теплиться в его глазах. Вскоре появилось распределение ролей: театр приступил к новой работе – репетициям спектакля «Невольницы».

И началась упоительно головокружительная работа. Мальчик оказался действительно любимый ученик Гончарова, сокурсники даже звали его «Гончаруха». Он явил себя человеком с неуемным темпераментом, оригинально мыслящим, готовым репетировать двадцать четыре часа в сутки. Он искренне удивлялся, что у нас, актеров, могут быть еще какие-то интересы или заботы, кроме круглосуточных раздумий над готовящимся спектаклем. Поначалу это вызывало добрую улыбку, потом стало даже злить, но, как бы то ни было, именно требование непрестанно думать о роли стало визитной карточкой молодого режиссера во всех спектаклях, где он работал. И по большому счету, несмотря на все актерские шуточки, Говорухо предложил единственно верный способ преуспеть – думать о своей задаче круглосуточно. На короткий период времени выпуска спектакля подчинить этому всю жизнь. Это и есть то новое, чему я у него научилась, за что очень ему благодарна. За это я и считаю Говорухо в какой-то степени своим учителем. Мощная концентрация раздумий и усилий обеспечивает мощный результат. Теперь он совсем недолгий, этот период раздумий и усилий. В наше время, бывало, он длится всего два месяца, а над спектаклем «Невольницы» мы работали целых девять: в те годы спектакли делались долго. Гончаров репетировал некоторые спектакли и два, и три года. Наш родился, как ребенок, здоровым и прекрасным. Он ошеломил Москву и имел оглушительный успех. Гончаров, который не советовал своему ученику брать для дебюта эту пьесу, «потому что она сложна настолько, что сам Лобанов, великий режиссер, с ней не справился!», бежал на премьере целовать своего ученика с криком: «Лобанов не справился! А мой Говорухо – справился, и справился блестяще!»

Я влюбилась в талант Говорухо. Он заразил меня своей неистовостью и преданностью делу. Именно работая с ним над «Невольницами», я поняла много важного: больше, чем дал мне институт и даже работа с маститыми режиссерами. В Говорухо искрился талант, а умение точно разобрать каждую фразу, написанную Островским, сочеталось у него с бесшабашной смелостью молодости. В его разборе фраза могла звучать совершенно по-новому, не так, как прочиталась и услышалась!

Нового в спектакле было много. Ах, этот яркий, изворотливый женский мир, подчеркнутый прекрасными декорациями художника Шапорина: задник – белый фон с разбросанными по нему розочками, и вся мебель тоже в розочку. Бездну юмора мы извлекли из характера взбалмошной героини, которая сама придумала себе любовь, сама ее играет и сама от нее страдает. И к тому же требует точного исполнения роли от возлюбленного, назначенного на роль ею же. Учитывая, что он подчиненный ее мужа, ему не позавидуешь – попал как кур в ощип.

В спектакле звучала изумительная, тонко подобранная музыка и прекрасные актеры, мои незабываемые партнеры, точно подхватили предложенные режиссером правила игры. Играть этот спектакль для меня было счастьем. Потом его сняли для телевидения как фильм-спектакль, и результат мне не понравился: в телеверсии играть, мне показалось, следовало тоньше. Впрочем, все спектакли при переносе на пленку теряют значительную часть обаяния. Дыхание живого зрительного зала много значит и для актеров, и для хода спектакля в целом. Когда спектакль снимают без зрителей, что-то неуловимо милое исчезает…

Еще одно замечательное, уникальное качество молодого режиссера Говорухо заключалось в его любви к обворожительным деталям женственности: шляпам, перчаткам, боа, зонтикам, сумочкам, нижним юбкам, кружевам, веерам… Весь этот очаровательный женский мир пленял его своей красотой и изысканностью. Женщины в его спектаклях всегда аристократичны, элегантны – талии тонкие, спинки прямые. Он умел увидеть красоту, подчеркнуть ее на сцене, чтобы зритель тоже ее увидел и восхитился.

Еще один подарок судьбы – режиссер Юрий Иванович Еремин. Он славится выдающимся умением разобрать с актером роль до запятой. В его режиссуре я играла Мари в пьесе Эдуардо де Филиппо «Призраки», и это было еще одно совершенно новое для меня существование на сцене. Вся сценическая жизнь моей очень слабовольной, очаровательно-женственной и беззащитной героини была построена на нежном танце и прозрачной музыке. Моя героиня вызывала восторг у мужской половины зала: будила рыцарские порывы, уснувшие в наш век сильных и независимых женщин, и мужчины этому пробуждению в себе рыцарства были рады.

К. С. Станиславский завещал нам, актерам, раз в пять лет пересматривать свою манеру и привычки существования на сцене. Свежим взглядом посмотреть на зрителя и главным образом на исполнение своих ролей. Совет очень верный и творческий, и чем дольше я служу в театре, тем больше понимаю, как это необходимо. Зритель в зале меняется, потому что меняется жизнь за окном. В разные периоды его волнуют разные вещи, и в наших актерских и режиссерских силах расставить верно акценты и соответствовать пульсу времени. Это делается не в угоду зрителям, а в помощь им, пришедшим в зал за ответами на свои вопросы. Я уверена, что зритель всегда приходит в театр не просто развлечься, а еще и подумать, не всегда даже отдавая себе в этом отчет. Я радуюсь, когда спектакли влияют на зрителя, счастлива, если спектакль способен изменить чью-то жизнь к лучшему. А такое бывает.

Чтобы по-новому начать существовать на сцене, хорошо бы для этого иметь подходящий материал. Пьеса Виктора Мережко «Я – женщина» стала для меня как раз таким материалом. Главным режиссером тогда был Борис Морозов – молодой, талантливый, очень современный и мобильный человек. В театре должна была состояться читка пьесы, и приглашали на нее всех желающих актеров. Обычно все и приходили в полном составе.

В этот раз Морозов вызвал меня лично к себе в кабинет и попросил обязательно присутствовать на читке. Он рассказал, что сценарист Виктор Мережко написал сценарий «Прости», который ему по каким-то причинам не разрешают снимать, и он предлагает его Морозову в качестве пьесы с названием «Я – женщина». Разумеется, я сказала, что с удовольствием приду.

Пьесу читал сам Морозов, читал очень хорошо и внятно. Материал для главной женской роли был великолепен: в бытовом, казалось бы, сюжете, где жена узнает об измене мужа, проступали библейские смыслы: вначале о разрушительной силе зла, а в конце – о метафизическом, извечном единении матери и ребенка.

Материал произвел на меня сильное впечатление. Он был изложен в документальной манере и как раз требовал другого существования на сцене, другой манеры игры. Современная, жесткая, исповедальная драматургия вызывала невероятный отклик у зрительного зала. Это было ново для меня. Зритель не просто наблюдал за происходящим на сцене, он находился на сцене всем своим существом вместе с моей героиней. И когда в финале спектакля закрывался занавес, зритель даже не сразу возвращался обратно в зал, осмысливая произошедшее.

Спектакль шел долго и успешно, мы сыграли его больше 300 раз.

Потом все-таки вышел фильм «Прости», но многие видевшие и спектакль, и фильм говорили, что театральная версия получилась значительнее и мощнее. Мне хотелось в это верить, ведь так много сил было отдано его созданию.

Лет через пятнадцать после премьеры, когда спектакль уже давно сошел со сцены, мы оказались с мужем в небольшом северном городе, куда приехали на гастроли с другим антрепризным спектаклем. Как правило, нас обязательно в таких городах приглашали на телевидение для интервью. Так было и на этот раз. Перед съемкой ко мне подошла женщина, чтобы прикрепить микрофон, и вдруг взяла меня за руку и со слезами на глазах сказала: «Я помню все! Я была на премьере спектакля «Я – женщина» – это было так страшно и так прекрасно, спасибо вам!» Это самый неожиданный и, пожалуй, лучший комплимент в моей длинной актерской жизни. Через пятнадцать лет она помнила все – и даже воспоминания о спектакле снова вызвали слезы.

Полюбили зрители и спектакль «Пизанская башня», с которым мы много ездили по городам и весям. Он точно очерчивал проблему в отношениях супругов, как оказалось, весьма наболевшую. Зритель по ходу пьесы неожиданно для себя начинал понимать, насколько разные натуры – женская и мужская и главное – увидел любовь там, где, казалось бы, ее давно нет. Дважды мы получали письма от пар, которые решили было развестись, но, посмотрев наш спектакль, понимали, что любовь их жива, и разводиться раздумали. Это тот результат и то счастье для создателей, которое дорогого стоит!

Каждая новая роль – вызов на дуэль, и выиграешь ли ты битву, понятно будет только в конце. В 2009 году наш театр приступил к работе над спектаклем «Федра» по поэтической драме Марины Цветаевой. Это было совместное творчество французского режиссера немецкого происхождения Лукаса Хемлеба, Чеховского фестиваля, французского театра из города Волансьен и нашего театра. Сама Марина Цветаева считала, что это произведение существует только для прочтения и его невозможно поставить, поэтому ни один русский режиссер на него не замахивался. Никто и никогда, кроме разве что Виктюка. Но Виктюк все же делал чтецкие монологи одной актрисы, а не полноценный спектакль со всеми исполнителями. А французский немец о суждении Цветаевой не знал, так что храбро взялся за постановку. Я спрашивала Лукаса, чем его заинтересовало произведение Цветаевой, и ответ меня удивил. Его привлекла не преступная любовь: он вообще не делал акцента на любви, предательстве или каких-либо других человеческих отношениях. Нет, его заинтересовало звучание цветаевского стиха. Когда-то в молодости, сказал он мне, будучи в Москве, он услышал стихи Цветаевой со сцены Вахтанговского театра и влюбился в них, не зная и не понимая языка. Что это было за действо, мне выяснить не удалось: Вахтанговский театр никогда не ставил произведения Цветаевой. Возможно, это был какой-нибудь актерский вечер, где читали стихи.

Театр из Валансьена вместе с Чеховским фестивалем предложили нам на роль Федры актрису русского происхождения, закончившую у нас театральную школу и много лет назад покинувшую страну. Выбор актрисы на роль оказался большой ошибкой. Конечно, когда речь идет о подобных совместных проектах, немалое значение имеют денежные средства, которые вкладывают обе стороны. Возможно, в этом выборе были замешаны деньги, я не знаю… Но то, что произошла ошибка, мы все поняли почти сразу, через несколько репетиций.

Цветаевский стих завораживающе прекрасен своим почти языческим звучанием. Это языческое звучание природы за ненадобностью тихо лежит на дне каждой человеческой души, но, когда речь заходит о мощных и темных страстях, оно мгновенно откликается. Природа сначала приподнимает голову и затягивает слушателя непривычными звуками, потом встает во весь рост и будит в зрителе какую-то первобытную, генетическую память. А в финале со всей силой выплескивается наружу человеческое нутро с утробным рыком, болью и кровью. Надо ли подчеркивать, что цветаевский стих очень сложен для произнесения. Здесь нужен и мощный голос, и умение им управлять, и немалые душевные, человеческие силы. Это другой мир, и моя «внутренняя кухня» в очередной раз перенастроилась на совсем иное, непривычное для нее существование. Как будто ты попал на планету, где именно звуки разной частоты и являются смыслами.

Приглашенная актриса эту цветаевскую мощь не только не тянула – она ее даже не всегда понимала. Возможно, в этом и не было ее вины: она очень долго жила во Франции и иногда забывала, как правильно произнести слово по-русски. Об актерской мощи речи даже не шло: таковой не имелось и в помине.

Тем не менее над спектаклем работали усердно. Был приглашен педагог по речи, который очень помогал актерам и с техникой звучания, и с расстановкой акцентов.

Условное пространство сцены было решено интересно: длинные неровные ступени, выбеленные непогодой до светлой серости, уложили почти во всю ширину сцены. За ними светлый задник с заревом и единственным деревом на его фоне. И все. На этом аскетичном пространстве трагедия становилась более выпуклой. Костюмы, придуманные художницей М. Филатовой, походили на античные тоги. За пластикой движений следил хореограф С. Землянский. Поразительную музыку к спектаклю создал С. Жуков: казалось даже, что это не музыка, а сама земля из глубины своей отвечает стоном и мощными ударами на безумие, происходящее на ее поверхности. Спектакль мог зазвучать мощно… Но у нас не было Федры. Нельзя приготовить мясное рагу без мяса.

Критика приняла спектакль прохладно, а зритель не принял вообще. Ходили на спектакль плохо, и продержался он на сцене недолго.

Мне было жаль спектакль, как неродившегося младенца-богатыря, хотя играть его было невыносимо тяжело. Я играла кормилицу: роль божественно прекрасна, с переходом от прозаической жизни обычной сводницы к трагической фигуре потерявшей разум Матери. Когда я начинала последний монолог, то со словами: «Где спящая? Пуст одр!» – мои волосы под косматым париком вставали дыбом. Я любила эту роль и благодарна судьбе за ее появление в моей жизни, несмотря на, увы, несчастливый финал этой истории.

Внутренняя кухня

Работа актера над ролью для публики незаметна, и у каждого актера свой метод, своя «внутренняя кухня», которая трудно поддается описанию.

Читает актер бесчисленное количество раз текст роли, читает не вслух, а про себя, ищет в герое черты характера, которые его самого сближают с авторским образом или, наоборот, отдаляют от персонажа. И каждый актер своим путем приходит к полному присвоению образа. И каждому для этого требуется разное количество времени. Первый этап работы – это раздумья о человеке, которого придется играть. Нужно сопоставить его поступки с тем, что он говорит, внимательно изучить, что о нем говорят другие персонажи, и обязательно работать в паре с режиссером. Вся группа актеров и режиссер обычно договариваются «на берегу», о чем будет история. Потому что «прочесть» автора можно по-разному. И направление характеров героев тоже оговаривается достаточно подробно. Попробую разъяснить на примере работы над некоторыми ролями, что это такое – «внутренняя кухня».

Одной из первых моих больших ролей в театре была роль Павлы в пьесе Максима Горького «Зыковы». Она стала важным опытом погружения в образ, и тогда же я впервые столкнулась с трудностями необычного характера.

Увидев распределение, я сразу вспомнила фотографию моей молоденькой мамы в этой же роли, и моей душе стало тепло. Ставил спектакль Петр Павлович Васильев, славившийся своей любовью к драматургии Горького: на его счету множество удачных спектаклей по горьковским пьесам, поставленным в разных городах нашей страны. Высокий, стройный седовласый мужчина лет пятидесяти пяти, модно одетый, с умными, вдумчивыми глазами, он знал драматургию Горького на каком-то чувственном уровне. Разбирать с ним пьесу оказалось очень интересно. Васильев не был диктатором, он вместе с актером разгадывал характер персонажа.

Пьеса написана Горьким в 1912 году, она многословна, и в ней трудно было уловить отношение автора к моей героине. Тем интересней оказалось думать о ней вместе с режиссером. Слова, впрочем, моя героиня говорила почти одинаковые, но все ее существование в пьесе можно было рассматривать и толковать по-разному.

Театр взял пьесу к столетию Горького, а вообще «Зыковых» ставили редко. Часто бывает, что режиссер, когда берет классику к постановке, старается соотнести ее с сегодняшним днем, тем самым придавая ей современное звучание. Эта же пьеса вызывала интерес не «злобой дня», а именно человеческими характерами. Для Васильева это оказалось определяющим, а для меня, собственно, любая пьеса интересна именно этим. В так громко звучащий, молодой и яростный театр на Таганке я приходила с большой радостью на спектакли, но никогда не хотела бы в нем работать. Его актеры были заточены на политическое звучание пьесы, и это главенствовало надо всем остальным. Мне же было интересно тихое и глубокое погружение в личность персонажа. После студенческой «кающейся России» в образе Зинаиды из «Дядюшкиного сна» я поняла, что глобальные обобщения не мой конек, а вот разбирать характер и поступки будущих героинь мне и по силам, и интересно. Именно этому меня учили четыре года в институте.

Характер и поступки Павлы давали простор для воображения. Педагоги нам говорили, что мы обязаны быть адвокатами своих ролей. Даже если ты играешь самую последнюю дрянь, ты должен ее оправдать! Человеческие поступки должны иметь железную внутреннюю мотивацию: ведь никто не считает себя плохим. На любой дурной поступок у человека, его совершившего, найдется объяснение, оправдание. Актер должен глубоко проникнуть во внутренний мир своего героя.

Моя Павла, молодая девушка, недавно вышла из монастыря, жизни не знает, всего боится, и ее сватают за молодого, тихого, но пьющего бездельника, сына преуспевающего купца. Девушка согласна, потому что надо на что-то жить: у них с матерью ничего нет, да и время выходить замуж пришло. Но пока длилось сватовство, отец жениха Антипа – сильный и мощный человек, к тому же вдовец – пригляделся к тихой, скромной девушке и решил пересватать ее за себя, если она согласна. Она согласна, потому что не любит ни того ни другого, и потому что с сильным человеком ей будет спокойнее, он знает, как жить, да и защитит ее, если понадобится. И перед прежним женихом вины она не чувствует, потому что «жених» тоже к ней совершенно равнодушен, к тому же сам слаб здоровьем из-за чрезмерного увлечения алкоголем. А дальше в семье начинается всеобщий разброд и неразбериха. Антипа полюбил Павлу, да так, что все дела свои купеческие забросил и перестал даже видеть, как его обжуливают. Павла же полюбить его не смогла, дичится его, боится его силы. Его мужской страсти она не понимает, избегает и даже стыдится. Муж готов умерить свою страсть, не пугать ее, подождать какое-то время, но начинает понимать, что вряд ли дождется от нее хоть какого-то женского тепла. Осознает он и то, что сын, безвольный и тихий, ей оказался и понятнее, и по возрасту ближе… Это вызывает в нем дикую ревность, но любви к сыну у Павлы тоже никакой нет, просто ей с ним интереснее: он стихи пишет, на гитаре играет… Павла же всех к любви всеобщей, божественной призывает, как учили ее в монастыре…

Поначалу наши с режиссером взгляды на образ Павлы совпадали; мы много говорили с ним о героине, и в моей душе проклюнулся зыбкий стебелек: я принимала в себя мир этой неприспособленной и даже нежизнеспособной юной девушки, чистой как ангел, не находящей ни опоры, ни понимания в новой семье.

В зависимости от замысла режиссера одна и та же пьеса может звучать совсем по-разному. Точно так же одна и та же роль по-разному звучит в исполнении разных актеров. Создание спектакля – дело коллективное, небыстрое и обязательно выдержанное в общей концепции, которую создает режиссер.

Свою Павлу я вынашивала долго: с режиссером мы находились в полном согласии, и наконец Павла у меня внутри сложилась. Я очень этим дорожила: мне стал близок ее человеческий образ – хрупкий, беззащитный, несмелый. Она не находит отклика на свои поступки, а иногда и сталкивается с полным их неприятием и даже осуждением, что тоже пугает эту девушку, воспитанную в монастыре и ничего не понимающую в реальном мире. Я ее успела полюбить и принять душой.

И вдруг мой любимый Петр Павлович Васильев начал отступать от наших с ним общих решений образа Павлы, меняя ее человеческие качества, если сказать просто, с плюса на минус. Это стало для меня шоком: я даже попыталась с ним спорить. Я, вчерашняя студентка, сыгравшая всего одну главную роль и репетирующая вторую, всего лишь вторую, решилась спорить с мастером, поставившим сотню спектаклей. Я прекрасно понимала уязвимость своего положения, которое усугублялось тем, что актерский состав оказался, совершенно неожиданно для меня, согласен с режиссером. Понимала я и то, что своим первым спектаклем я прервала негласную традицию «театр для одной актрисы-музы» и тем отнюдь не приобрела себе друзей. Но я очень надеялась, что смогу уговорить режиссера вернуться к прежней трактовке. Мы с ним так интересно вместе поняли Павлу, и режиссер мне явно симпатизировал: ему нравилось, как я репетировала. И она, Павла, уже полностью созрела в моей душе, была мною освоена и присвоена – и при всем желании не могла уже стать другой. Режиссер должен был это все понять, казалось мне. И я попыталась ему это объяснить.

То, что я не приняла нового решения образа, не являлось капризом: образ Павлы был выстраданным, но, увы, Петр Павлович со мной не согласился и жестко сказал: «Пробуйте то, что предлагаю я!» И я, поняв, что вернуться к прежней трактовке не получится, честно пыталась пробовать новое, но из этого ничего не получалось. И выглядело это все, как моя наглая упертость. И режиссер снял меня с роли, благо у меня был второй состав.

Дома, без репетиций, меня охватило ощущение совершенной внутренней пустоты. И очень болело сердце в прямом смысле. Пару недель я провалялась, глядя в потолок пустыми глазами и в тысячный раз вспоминая, какими мелкими шажками я пробиралась к этой девушке Павле, как она меня зацепила и как невозможно представить ее другой.

Через две недели меня пригласили в театр, до премьеры оставалось тоже недели две. Меня позвали на репетицию «Зыковых», и Петр Павлович при всем составе произнес воспитательную речь о том, что я молода и высокомерна и что еще не заслужила права выбирать концепцию роли самостоятельно. Так что, если я при всех дам слово «не капризничать, а слушать волю режиссера и исполнять ее», то могу приступить к репетициям и выпустить спектакль. Мне было не по себе: я искренне любила режиссера Васильева и было тяжело от того, что он воспринял мой крик о помощи как каприз. Я сказала всему составу, что я постараюсь. Мы начали репетировать, но в моей душе воцарился хаос. Я честно старалась, и мне было невыносимо трудно. Я часто просто технически выполняла требования режиссера, не подключая разум и сердце, в надежде переосознать его новую трактовку чуть позже.

Наступил день премьеры. Это всегда очень трудный день для актеров, даже если премьерный спектакль – легкая комедия. Вечером, на сцене, волнение повело меня по тому, прежнему пути, который мы с режиссером нашли еще вначале, который был мне близок, который я понимала, который я освоила. Я не сразу даже осознала, что так произошло, а когда осознала, решила, что мне конец и, конечно, из театра меня выгонят. Но также я поняла, что объясняться ни с кем не буду, что это бессмысленно – все равно никто не поверит, что это не специальное выступление-несогласие или протест, а что получилось это спонтанно, из-за волнения и долгой внутренней работы над прежним образом.

Спектакль закончился. Васильев поздравил всех с премьерой прямо на сцене – всех, кроме меня. В мою сторону даже не взглянул. И никто не взглянул. Я сразу уехала домой.

Из театра меня не изгнали: в «Шоколадном солдатике» у меня в то время еще не было дублера, а спектакль пользовался большим успехом. Возможно, именно это послужило охранной грамотой. В спектакль «Зыковы» ввели дублершу, но и я тоже продолжила играть Павлу. Играть мне ее было тяжело и неуютно. И играла я ее все равно близко к первому рисунку.

Я не умею существовать в конфликтной ситуации, всегда считала и по сию пору считаю, что профессия наша радостная и что существовать на сцене надо счастливо. А гнетущее чувство вины за то, что я невольно противопоставила себя всем остальным, мешало мне счастливо играть Павлу. Васильева я с момента премьеры больше не видела. Обиды у меня на него не было. Как ни странно, чувство благодарности за столь подробный первичный разбор роли меня не покинуло.

Позже в журнале «Театр» появилась рецензия, где о моей работе сказали несколько добрых слов. А потом я получила открытку от Петра Павловича, который писал, что он, не ставя в известность актеров, приходил в зал и смотрел спектакль вместе со зрителями несколько раз. И он понял, что был не прав! Он написал мне, что права была я и что играю я Павлу правильно и хорошо.

Боже мой, какое это было счастье! Какой праздник на душе! И какое поразительное благородство со стороны замечательного режиссера, немолодого мужчины – признать свою неправоту перед молодой и неопытной актрисой! Вообще способность признавать свою неправоту – изумительное и редкое качество, а у мужчин и режиссеров, мне кажется, редчайшее.

Все бы хорошо, но нет: мне не стало легче существовать в роли Павлы. Обстановка в спектакле оставалась для меня напряженной. Я никому не стала рассказывать об открытке Васильева, кроме мужа. Считала, что это выглядело бы хвастовством и даже сведением счетов. Меня ведь практически тогда предали все участники. Но, с точки зрения человеческой, я обрела важный опыт. Я все лучше понимала, что талантливый человек – это человек особой формации и что мне повезло пересечься с таким человеком. Пусть даже оказавшись с ним в конфликте.

Внутренняя актерская работа нетороплива и вдумчива. Когда образ складывается, изменить его уже трудно: это все равно что попытаться переделать живого человека. Увы, бывает так, что в творческий процесс вмешиваются обстоятельства, от которых мы не зависим. Яркий и печальный тому пример – наш спектакль «Разбойники» по пьесе Фридриха Шиллера. Спектакль вышел в 1975 году. Женская роль одна – Амалия. По сюжету Амалия и Карл полюбили друг друга еще почти подростками и поклялись перед разлукой быть верными друг другу до гробовой доски. Карл покидает свою возлюбленную, едет учиться, заодно разбойничает с товарищами на дорогах, борясь за справедливость, и уже очень продолжительное время домой не возвращается. А Амалию любит еще и Франц, коварный брат Карла, который, в отличие от Карла, всегда находится с Амалией рядом.

Делать спектакль предстояло с любимым Говорухо, и уже по одной этой причине работа обещала быть интересной: я предвкушала неожиданную трактовку привычных вещей. И действительно: мы, долго размышляя над любовным треугольником, пришли к интересному и, как всегда у Говорухо, неожиданному решению образа Амалии. В первом приближении роль невероятно скучна. У автора написаны пять сцен Амалии с Францем, и во всех пяти на все притязания Франца Амалия отвечает, что любит Карла. С Карлом в пьесе всего одна сцена!

Вначале нам пришла в голову естественная мысль: если женщина всерьез отказывает в любви и говорит, что любит другого, мужчина должен это понять и отойти в сторону. Ну, хорошо: не понял с первого раза. Но не пять же раз не понимать! Тогда либо Франц глупец, либо, может быть, отказ – не совсем отказ?.. Франц на глупца в пьесе похож мало, и мы решили исследовать второй вариант. Это оказалось верным и очень интересным, жизненным решением. Шли мы таким путем: Амалия рассталась с Карлом и дала ему слово вечно любить его. Тогда она была еще очень юной и романтичной особой. Карл умчался совершать подвиги и пропал на годы, а Амалия между тем взрослела. Она повторяла как мантру, что любит Карла, но рядом всегда видела страстного молодого человека Франца и чувствовала его обжигающую любовь каждой клеточкой своего тела. И однажды она со страхом поняла, что ее тянет к этому страстному юноше, что она хочет любви. Она созрела для любви. Будучи девушкой чистой и строгой, она ужаснулась этим своим желаниям, но Франц сразу почувствовал, что шанс покорить эту девушку у него есть, и не оставлял ее в покое ни на минуту, преследовал ее своими страстными признаниями. Вот почему у автора целых пять сцен с этими двумя персонажами. Амалия – человек долга и, давши слово вечно любить, не может его нарушить. Потому Амалия не хочет признаваться прежде всего себе, что про любовь к Карлу она говорит, а испытывает любовь, всеми силами ей сопротивляясь, к Францу. В результате эта двойственность сводит ее с ума.

Роль Франца исполнял замечательный актер Константин Григорьев, умеющий блистательно играть глубокую любовь и мужскую страсть. Его талант лишь обогащал неожиданные, сложные и запутанные отношения этой пары.

В те годы спектакли проходили через несколько стадий утверждения. Сначала их принимал художественный совет театра, потом Управление культуры, и только потом спектакль выпускали на суд зрителя. Наших «Разбойников» художественный совет принял сдержанно, а Управление культуры отнеслось к спектаклю категорически отрицательно. Возмутила всех именно наша любовная линия с Францем. Высокая комиссия не увидела ни чистоты, ни мучений юной девы. Мою Амалию назвали девушкой легкого поведения и, указав перстом на текст: «Я люблю Карла», велели все переделать и любить Карла. Да и столько сцен с Францем не нужно, считала комиссия. И с ума сходить Амалии нечего. На робкое возражение режиссера, что Шиллер почему-то и зачем-то все-таки написал эти пять сцен, было велено не умничать и сцены переделать. И Говорухо сдался. Он стал переделывать: все, что велели. В отличие от «Зыковых», у меня не было в этом спектакле дублерши, так что я обязана была выпустить премьеру. Я была уже опытная актриса, очень любила Говорухо и умом понимала, что у него не было выхода. Но сердцем я не могла понять, как можно так легко и сразу отказаться от замечательной концепции, с таким трудом и любовью выстраданной. И я не могла ему этого простить, потому что тогда уже были режиссеры, которые свою позицию отстоять умели.

Я играла эту новую Амалию очень плохо: получилась голубая, положительная, а значит – никакая героиня, повторяющая из сцены в сцену, как попугай, одинаковые слова про любовь к Карлу. Мне было стыдно кланяться в финале: подходя к авансцене, я не могла смотреть в зал и всегда опускала глаза. Заметив это, моя любимая Ольга Викландт, однажды защитившая меня перед Равенских, впоследствии моя прекрасная партнерша в нашумевшем спектакле «Невольницы», сказала мне, что я напрасно так негативно воспринимаю результат этой работы.

«Вы единственная женщина в этом спектакле, – сказала мне она. – Притом красивая женщина. А красота – это тоже талант. И у вас необычайно красивые, яркие костюмы в этой роли: все глаза в зрительном зале устремлены на вас!» Обычно я очень верила Ольге Артуровне, но на этот раз ее слова меня не убедили совсем. И даже наоборот! Я всегда считала, что и костюмы, и красота – это только дополняющие образ составляющие, очень важные, но не главные. Да, я сама начинаю строить роль, отталкиваясь от внешнего образа: но главным считаю все-таки то, что внутри! Важнее всего, какой человек в этих красивых костюмах и что он делает.

Я не помню, как долго я играла эту единственную нелюбимую мою роль. Мне кажется, это длилось один сезон, может быть – два. Кажется даже, память сознательно не держит этот период. Потом я попросила Говорухо ввести на мою роль другую актрису и из спектакля с радостью ушла.

Нас учили, что обязанность актера, да и простая вежливость требует, чтобы зритель все видел, все слышал и все понимал. Чтобы этого достичь, актер должен сам отлично понимать, что стоит за написанным текстом. Вот это задача нелегкая. В моей актерской жизни случались разные спектакли. Спектакли по пьесам классиков и по современной драматургии. К счастью, материал, с которым мне приходилось встречаться, был интересным, а его разбор увлекательным. Но встреча с абсурдистской драматургией поначалу повергла меня в шок, после чего возникло яростное желание преодолеть порог совершенного непонимания, присвоить его и сделать понятным и нужным зрителю.

Как осваивается неоднозначный материал? Конкретизировать сложно. Расскажу о пьесе «Счастливые дни».

Родоначальник абсурдизма, ирландский драматург Сэмюэл Беккет написал ее в 1961 году. Режиссер камерного Воронежского театра Михаил Бычков, любимец московской критики и часто привозящий свои спектакли на «Золотую маску», захотел в 2005 году поставить спектакль по этой пьесе. В главной роли он видел меня, ставить хотел в филиале нашего театра и обратился с этой просьбой к нашему тогдашнему театральному руководителю Роману Козаку. «Счастливые дни» никогда не ставились в России. Козак предложил мне познакомиться с пьесой. Я ее прочла – и не поняла решительно ничего. Но я помнила, как блистательно Сергей Юрский и Наталья Тенякова сыграли совершенно непонятную в чтении пьесу «Стулья» другого абсурдиста Эжена Ионеско. Сыграли в Школе современной пьесы в 1994 году. Правда, Сергей Юрьевич сам пьесу перевел и сам поставил, так что был глубоко погружен в материал. Спектакль получился совершенно завораживающим, абсолютно понятным и, кроме того, сыгран с большим юмором.

Но режиссера Михаила Бычкова я не знала и не видела ни одного из его спектаклей. Я растерялась: я не чувствовала в себе сил разобраться с этой махиной абсурда, а можно ли рассчитывать на силы режиссера Бычкова, не знала. Найдем ли общий язык? В такой сложной драматургии без этого просто невозможно. Мой муж советовал рискнуть, но я боялась рисковать без поддержки Козака. Зная, что любовь наша с Козаком взаимна, я отправилась к нему с просьбой и тайным уговором, что, если эта затея не удастся, мы не будем позориться и отменим премьеру. В конце концов зал филиала – это всего лишь 60 мест. И Ромочка, солнышко, мне это пообещал! Тогда, освободившись от груза ответственности, я с радостью взялась за работу.

Работа была нелегкой. Как я уже сказала, для того чтобы зритель все понимал, должны понять мы сами: суметь перевести «абсурдную» мысль автора на понятный зрителю язык. Ведь даже безумный человек в своих поступках и словах руководствуется своей своеобразной логикой. Разумеется, язык абсурдистского автора – не бытовой, и хотелось бы, чтобы зритель тоже умел и любил думать и сопоставлять, если он не просто заглянул с улицы, а пришел целенаправленно на этот спектакль. А если просто заглянул?.. Тогда должен хотя бы все понять!

Мы имели дело практически с моноспектаклем: моя героиня Винни без умолку говорит целых полтора часа, причем первую половину спектакля сидит, провалившись по пояс в расщелину в земле. Вторую половину провалилась уже по шею, так что на сцене торчит одна голова. С одной стороны, в этом была сложность, с другой – счастье. Сложность – в том, что зрительский глаз, кроме торса и головы героини, порадовать нечем. А счастье – потому что при таком положении даже взгляд героини в сторону – уже мизансцена, так что зритель вынужден быть очень внимателен к мелочам. И часто именно мелочи помогают раскрыть смыслы.

Работали мы сложно, не всегда совпадая в понимании смыслов, но в результате очень кропотливой работы победили. Получился спектакль о страстном желании жить, об умении радоваться малому в условиях невыносимых, когда радоваться нечему. Тем более что речь шла о людях очень пожилых, живущих в условиях непрекращающегося земного катаклизма непонятного происхождения. Но моя старенькая оптимистка Винни часто повторяет фразу: «какой счастливый день», радуясь, что не произошло худшего в этот день, и надеясь, что оптимистичной фразой худшее отодвигает. Спектакль шел в нашем филиале восемь лет и один раз ездил на гастроли. Московский зритель принял и понял спектакль лучше, чем провинция, но зал всегда был разный, и мы всегда прислушивались к его близкому дыханию: в филиале зритель сидит непривычно близко к актерам в двух метрах от них. А я не уставала расспрашивать друзей, приходивших ко мне на спектакль, все ли понятно в поведении моей героини. Чем дольше я его играла, тем роднее он мне становился, и я уже удивлялась тому, что не поняла пьесу в первом прочтении.

В работе над образом могут возникнуть самые разные сложности, порой необычные. Один из примеров связан с подготовкой спектакля «Варшавская мелодия», который появился в моей жизни как нежданный подарок. С предложением его поставить пришел в театр Виктор Гульченко. Когда-то давно я прочла критическую статью киноведа Гульченко о фильме «Москва слезам не верит» и подивилась умению нашего критического киносообщества бездарно шагать в одном направлении, достаточно примитивном. Поэтому меня удивило, что он, киновед Гульченко, предлагает нам себя в качестве режиссера, да к тому же по какой-то неведомой причине видит в главных ролях спектакля на двоих нас с Баталовым…

Алексей Владимирович уже много лет не занимался театром, да и сама идея мне представлялась странной: в сердцах зрителей мы с Баталовым – все еще Катерина и Гоша. С выхода фильма на экраны прошло пятнадцать лет, но мы по-прежнему получали отклики зрителей на каждый показ фильма по телевидению, а показывали его очень часто. И нас по-прежнему звали на фестивали, связанные именно с «Москвой…». Фильм был все еще живым и не собирался уходить в архив. Так что, мне казалось, не имело смысла разрушать старую пару и создавать из нас же новую, да еще на таком мощном материале, как «Варшавская мелодия» Леонида Зорина. Как маркетинговый ход, возможно, и сработало бы, но даже в этом уверенности не было. Да и вообще чуялось в этой идее нечто изначально ущербное: надежда на популярность за счет чужого успеха, на мой взгляд, это всегда проигрышный вариант. Кроме того, сюжет пьесы охватывал длительный временной промежуток: в первой половине юность героев, во второй – зрелость. Я была уже много старше героини в ее студенческом возрасте, а Баталов старше меня на четырнадцать лет. Но пьеса оказалась настолько хороша, а мне так хотелось сыграть уже ускользающий от меня по возрасту материал, что я дала себе на это внутреннее право. Что касается Баталова, то режиссер, поразмыслив, не рискнул предложить ему эту роль. Думаю, даже если бы и рискнул, вряд ли бы Алексей Владимирович согласился. Он был очень щепетилен в выборе ролей и на роль Гоши тоже согласился не сразу.

В конце концов режиссер остановил выбор на Игоре Бочкине, который был моложе меня на 15 лет. И хотя выглядела я хорошо, разница в возрасте все-таки беспокоила. Правда, я знала из опыта, что грим и костюм способны творить чудеса, и надеялась эту разницу сгладить, что в результате и получилось.

Но в самом начале работы я совершенно неожиданно столкнулась с внутренним запретом, который не отпускал мои раздумья о роли в свободное плавание. Причина – воспоминания о божественном спектакле «Варшавская мелодия» в Вахтанговском театре: я была потрясена игрой Юлии Борисовой. К тому времени 25 лет уж миновало со дня премьеры той постановки и конкретные детали стерлись из памяти, но ощущение абсолютного совершенства Борисовой осталось. Чуть позже я видела в этой же роли прекрасную актрису Алису Фрейндлих и была разочарована ее Гелей. Казалось бы, прошло так много времени, так много всего поменялось, но только не то, что я практически отождествляла Юлию Борисову с Гелей. Я не помнила, что именно она делала на сцене, но твердо знала, что в моем представлении она Гелей и была.

Перед тем как начать репетировать, я всегда долго думаю о героинях, которых предстоит играть. А в этом случае внутри меня существовала какая-то преграда, которую я даже не пыталась преодолеть, наоборот: я ее даже оберегала. И это мне очень мешало.

И однажды я вдруг поняла, что должна как-то встретиться с Юлией Константиновной, увидеть ее, а дальше – не знаю…

Я позвонила Борисовой, представилась и попросила короткой аудиенции в ее Вахтанговском театре, когда ей это будет удобно. Мы договорились о встрече и встретились. Я извинилась за абсурдность ситуации и, немного стесняясь, рассказала, в чем моя проблема и почему я не могу свободно думать о Геле. Я призналась, что меня сковывает ощущение, будто я вторгаюсь в личное пространство Юлии Константиновны, ведь для меня она так и осталась той чудесной Гелей! И я попросила ее позволить мне прикоснуться к этой божественной роли. Конечно, мой визит с такой просьбой ее приятно удивил. Потом в каком-то ее интервью я читала об этом. Она не скрыла своего удивления и от меня, но главное – она мне сказала, что тоже любила эту роль безмерно, а мне теперь желает всяческого успеха. Как же я была ей благодарна! Понимая всю нелепость моего затруднения, я была благодарна за то, что она не сочла меня сумасшедшей, а, выслушав, поняла, что мне эта встреча действительно нужна. Поблагодарив ее, я попрощалась и ушла счастливой.

Как-то раз на нашу «Варшавскую мелодию» пришел Михаил Александрович Ульянов – тогдашний партнер Борисовой. Пришел тихо, никого не предупредив, но в антракте неожиданно появился в моей гримерной. Мы долго стояли молча друг перед другом. Потом он сказал, что это великая пьеса. Я с ним согласилась. Стоял он передо мной и говорил со мной, но было видно, что спектакль разбередил его душу и мыслями Ульянов далеко – там, где много лет назад был со своей Гелей.

Я согласна с тем, что это великая пьеса: считаю, что это наши «Ромео и Джульетта». И еще я уверена: то, как ведет себя Геля в пьесе, – это просто энциклопедия правильного поведения девушек с молодыми людьми. Так много там юмора и очаровательной, гордой девичьей независимости.

Начав работать над ролью, я поняла, что мой возраст – не помеха, а даже в какой-то степени помощь, потому что у меня уже есть опыт, я способна разобраться и понять непростой характер героини. Заглянув в театральный справочник, увидела, что и Борисова сыграла роль Гели совсем не юной, а будучи чуть моложе меня.

Виктор Гульченко оказался человеком интеллигентным и деликатным, он уважал актерские находки, пожелания и предложения. Я начала репетировать роль сразу с акцентом, соединив польский с прибалтийским: в таком соединенном виде он мне казался понятнее для зрителя и женственнее.

Художник по костюмам Виктория Севрюкова талантливо придумала одежду Гели, элегантную и четко отличающую три разных возраста.

С первым возрастом произошла смешная история. Решили мы простенькое, но элегантное пальтишко бедной студентки из Польши украсить меховым воротником и муфточкой из кролика. Обыскались, но нигде не могли найти шкурки кролика. Решили сунуться на наш театральный склад: вдруг что-то из кролика найдется на старых костюмах. И вдруг обнаружили несколько кроличьих шкурок, сшитых квадратом. Но наше счастье омрачили слова заведующей костюмерным цехом: «Это никакой вам не кролик! Это шиншилла! Викландт давно отдала театру этот кусок, так и лежит!» Да… Шиншилла, как известно, очень дорогой мех: изделия из него занимают третье место в списке самых дорогих мехов мира. И у бедной студентки ничего подобного быть не могло, но лежащий перед нами кусок меха, может, за давностью лет, совсем не выглядел шикарным. И мы рискнули сделать из него и муфточку, и воротник. Подумали, что знатоков шиншиллы в зале найдется немного… Я, конечно, слышала, что особые умельцы-обманщики могут выдать кролика за шиншиллу, но чтобы поступали наоборот, не слышала никогда! Так что это сенсация: впервые в мире самый дорогой мех выступает в роли самого дешевого! И вот в нашем спектакле состоялся дебют шиншиллы в роли кролика. А мне было теплее от мысли, что моя любимая Ольга Артуровна Викландт, к тому моменту уже ушедшая, передала мне привет таким неожиданным способом.

Судьба «Варшавской мелодии» сложилась удачно. Особых режиссерских приемов в спектакле не было, он получился аскетичным: ничего лишнего. Более того: мне кажется, что режиссерские изыски, придумки и нагромождения только помешали бы хрустальной чистоте этого рассказа о любви. В театре спектакль приняли хорошо, и у него нашлось немало поклонников, я получала письма, в которых зрители трогательно признавались в любви к моей героине.

На премьеру пришли мои муж и дочь, и оба на нем плакали. Для меня это очень дорого. Дочь не видела того знаменитого спектакля с Борисовой, а муж видел, был его горячим поклонником, таким же, как и я. Из-за этого он очень боялся идти ко мне на премьеру, да и надо сказать, что мой муж не принадлежит к разряду людей, склонных к сентиментальности. Поэтому его слезы дорогого стоят, как и слезы дочери – человека другого поколения. Володя так горячо полюбил мою Гелю, что приходил на спектакль всякий раз, когда он шел.

Леонид Генрихович Зорин побывал у нас на спектакле дважды – на премьере и на последнем представлении. И прощались мы с «Варшавской мелодией», стоя с ним на сцене перед зрителем, горячо обнимаясь, как близкие люди перед долгой разлукой. Но я не была хорошо знакома с Зориным и с удивлением узнала из его рассказа, что ни он сам, ни его жена не относились к «Варшавской мелодии» серьезно, несмотря на то что это была самая востребованная театрами пьеса. Когда зоринский шедевр триумфально прошествовал по всей стране, жена со смехом стала называть Леонида Генриховича «кумиром климактеричек». Эту историю он тоже рассказывал, посмеиваясь, а мне она показалась обидной. И время подтверждает несправедливость таких саркастических оценок – именно эта пьеса Зорина востребована и нашими, и зарубежными театрами до сих пор.

К нашему спектаклю Леонид Генрихович отнесся с трогательной нежностью. Сыграли мы его сто раз. Игорь Бочкин исполнил свою роль блестяще – лучший Виктор из тех, кого мне довелось видеть. Гульченко оказался человеком очень трогательным и верным. Он всегда поздравлял Зорина с днем рождения и неизменно напоминал мне об этом дне.

По Станиславскому положено идти к образу от внутреннего к внешнему. У меня так не получается. Я всегда начинаю искать образ с внешности моей новой героини. Потому что считаю верной поговорку «по одежке встречают». Конечно, одеждой персонажа занимаются художники по костюмам, но и актеру не грех об этом подумать. И это тоже относится к «внутренней кухне» актера.

Например, в спектакле «История одной лестницы» по пьесе испанского драматурга А. Вальехо зрителю представлена жизнь обитателей лестничной клетки. Жизнь протяженная, у моей героини – три возраста: сначала юная девушка, почти подросток с косичками, в белом беретике и в красном платьице с белым воротничком; потом молодая женщина, подрабатывающая проституцией, ярко накрашенная, в броском, сверкающем блестками наряде; и, наконец, пьющая пожилая нищая бомжиха. Я очень люблю такие роли: жизнь подобных героинь интересно придумывать и точными штрихами делать их узнаваемыми для зрителя. А точные штрихи – это не только поведение, но еще и внешний вид. И вот с первыми двумя возрастами справиться было нетрудно, а с бомжихой мучились долго. Художница по костюмам сбилась с ног, представляя режиссеру Еремину мой третий костюм. Надевала на меня необъятные мужские пальто и мятые шляпы, но Еремин, глядя на это из зала, недовольно кричал: «Нет и нет, ну что вы мне показываете? У вас получается какая-то Марлен Дитрих». И тогда я решила сама порыться в старых вещах костюмерного цеха. Я подумала, что не стоит искать вещи больших размеров: наоборот, могут сгодиться маленькие. Я нашла в прошлом зеленый, а теперь выгоревший детский плащик, который был мне мал, детские же чулки в резиночку, которые я перекрутила на ногах и один спустила пониже, старые боты и вытертый, без определенного цвета – не то серый, не то беж – беретик. Все это я на себя надела и для полноты картины нарисовала под глазом синяк, а зубы замазала коричневым гримом, как будто их нет. И в таком виде я предстала на сцене перед Ереминым. Юрий Иванович сначала меня не узнал, потом бросился ко мне на сцену, начал меня обнимать и приговаривать: «Ну вот же, вот! Это именно то, что нужно!» Он был так искренне счастлив! Пожалуй, таким счастливым я его никогда не видела. Вместе с ним счастливы были все остальные – и, разумеется, художница по костюмам, и все актеры, стоящие на сцене, и, конечно, я. Ура! Костюм найден! От полноты чувств Еремин снова обнял меня и сказал: «Дорогая моя Вера Валентиновна, теперь я знаю, какие роли вам предлагать!» Все стоящие на сцене грохнули смехом, а я, поперхнувшись, призадумалась: не перестаралась ли я?

Режиссеры в жизни актера

Театральный коллектив – это общество разнородное и зачастую разобщенное. Оно состоит из людей разных возрастов, дарований и разного уровня воспитания и образования. Но любопытная вещь – как только в театр приходит новый режиссер, случается чудо: это стихийное, разношерстное общество вдруг становится единым организмом. На первых же встречах с новым режиссером организм очень тонко считывает его возможности как руководителя и его творческую потенцию. Не зря про некоторых режиссеров говорят: мол, «не прошел в коллективе», «не прижился». Какие неведомые силы движут в этот момент коллективом – бог весть, но они превращают разобщенных людей в единое целое, и это целое четко определяет, насколько новый режиссер ему подходит. Именно ему, целому, а значит, театру. Если да, то его принимают все как один, причем сразу и с полным доверием, но вот если нет – коллектив «сожрет» режиссера. Не раз я становилась этому свидетельницей.

Мне так и не удалось понять, по каким законам это работает. Бывает так, что в одном коллективе режиссера «съели», но когда «съеденный» приходит в другой коллектив, то прекрасно со всеми находит творческий язык. И случается такое даже с именитыми. Так, например, Анатолия Эфроса, уникального режиссера, покорившего сердца и актеров, и зрителей, и критики «съели» в любимовской Таганке. Могу сказать, впрочем, что причины для «съедения» чаще всего существуют, и они далеко не всегда «личного характера», но и объяснить их словами тоже невозможно. Однако уж если актеры почуяли интересную личность, подходящую их коллективу, то безграничная любовь к этому человеку обеспечена.

Важнейшая часть актерской работы – так называемый «разбор» пьесы с режиссером. Происходит это очень по-разному, и вот один из примеров, дающий представление о процессе. Летом 2019 года Чеховский фестиваль пригласил в Москву любимца московской публики, режиссера Робера Лепажа со спектаклем «Семь притоков реки Ота». В общей сложности спектакль, с двумя антрактами по 20 минут и одним в 40, идет девять часов. Но смотрится он на одном дыхании – во всяком случае, так было для меня. Декорации меняются мало, так что антракты устраиваются не для перестановок, а чтобы зрители могли размяться, а актеры отдохнуть. Кажется, спектакль показывали два дня подряд, а это – очень большая нагрузка на актеров. В основе спектакля размышления о том, как странно и причудливо порой переплетаются людские судьбы, которые, казалось бы, переплестись никоим образом не должны.

После показов в свободный день устроили пресс-конференцию с Лепажем. Я на нее не попала, смотрела в интернете, и она меня чрезвычайно увлекла: и широтой взглядов режиссера, и способом его взаимодействия с актерами, и особенно работой с материалом, из которого рождаются спектакли. Лепаж попытался рассказать о своем методе работы. Во-первых, он предпочитает не брать в разработку готовую пьесу, а родить ее. Свою идею-зародыш он вначале старается вообразить, именно вообразить, потом с группой единомышленников довообразить вместе пока еще неясные очертания идеи, а после, опять же сообща, эту воображенную идею развить и придумать сюжетные ходы, повороты и реплики персонажей. Если Лепажу приходится иметь дело с готовой пьесой, а не им самим придуманной, он тоже работает тщательно и долго. Точно так же, с группой участников, которых Лепаж выбрал на роли, они вначале разбирают пьесу, как он сказал, «до винтиков», а потом собирают ее обратно, наполнив своим смыслом, добытым упорным внедрением в материал. Лепаж стремится постичь смыслы по формуле Пастернака: дойти

«До самой сути. В работе, в поисках пути, в сердечной смуте.

До сущности протекших дней, до их причины,

до оснований, до корней, до сердцевины…»

Мне это понятно и близко. И такой разбор, и такой метод работы с актерами. И людям, сидящим в зале, легко воспринимать текст, ставший для актеров своим, личным, и служит он единственной цели – выявить суть, которая часто рождается в муках!

А почему в муках? Разве творчество не может быть воздушным и легким – причем сразу? По воспоминаниям современников, гений Моцарт творил именно так… Но на то он и гений.

А по моему опыту, творчество часто сопряжено с длительным, мучительно радостным трудом.

Иногда спектакль случается совсем без участия режиссера в разборе. Однажды мне пришлось работать над спектаклем примерно таким же способом, как Робер Лепаж, вне всяких ограничительных рамок. Это была антреприза, и на предварительном этапе ее участники увлеченно творили сообща: обсуждали характеры и поступки персонажей пьесы. Никто не стеснялся ни режиссера, который поначалу существовал, ни заслуженных актеров – все в равных условиях. Про характеры договорились, но неожиданно столкнулись с неразрешимой моральной проблемой: в первом приближении церковно-христианской, но на самом деле общечеловеческой. Пьеса была переводная, комедийная, и в финальном сюжетном повороте выяснялось, что молодые люди, полюбившие друг друга, – брат и сестра. Жизнь, конечно, весьма многообразна, всякое может случиться… Но в пьесе обозначен совершенно счастливый финал. Этот счастливый финал и радость героев в такой ситуации поставили нас в тупик. Мы всячески старались обойти эту щекотливую тему… и не смогли. Разобрали пьесу «на винтики» по Лепажу, собрали ее снова и… не придя ни к чему, разошлись. Актеры поняли, что проблема неразрешима, а скользкая тема – камень преткновения для нас. Режиссер полагал, что выход как-то найти можно. Как? Какой? Мы оставили эту пьесу и решили подыскать себе другую, а мысли о ней нас не покидали: очень уж много сил было затрачено. И тогда мы собрались снова – только актеры, уже без режиссера. И поняли, что счастливый финал в нашем случае невозможен, что для нашего менталитета подобный сюжет не комедия, а трагедия. Это история о разрушенной любви и разбитых судьбах: герои, по нашим понятиям, не могут стать мужем и женой, у них нет будущего. Это понимание подвигло нас на самовольную кардинальную переделку финала. Что-то пришлось изменить в этой связи и в первом акте. Когда почти все было готово, пригласили посмотреть, что у нас получилось, другого режиссера – чтобы взгляд на наше самостоятельное творчество оказался незамутненным и свежим. И все сложилось! Режиссер кое-что подкорректировал, в афише мы написали: спектакль по мотивам пьесы такого-то автора. В результате получилась очень достойная работа: каждое слово у каждого актера было действительно выстрадано. И зрители с благодарностью откликнулись на глубокое погружение в обстоятельства жизни наших героев: ведь от антрепризных спектаклей такого обычно не ждут. Мы выслушали немало искренних похвал и бурных, сердечных аплодисментов. В общей сложности, учитывая перерывы, мы готовили этот спектакль девять месяцев – вынашивали, как ребенка.

Даже если в работе находится настоящая, веселая комедия, над ней тоже приходится немало попотеть. «Актер должен уметь сделать трудное привычным, привычное – легким и легкое – прекрасным», – это замечательное напутствие от Константина Сергеевича Станиславского хорошо известно каждому из нас с актерских пеленок. Но так же хорошо нам известно, как нелегко это сделать! Я не люблю, когда рассказывают о невероятных трудностях нашей профессии: называю эти россказни «шаманством». Но и не люблю, когда работу актера насмешливо сравнивают с каким-нибудь тяжелым физическим трудом: мол, вот шахтеры на самом деле вкалывают, а актеры – что? Я считаю, что любая работа, если ею заниматься всерьез, трудна – просто у каждой свои трудности.

Разные режиссеры встречались на моем актерском пути. С кем-то находится общий язык быстро, с кем-то не находится вовсе. И такой опыт в моей жизни был. Но бывают случаи, объяснения которым у меня так и не нашлось. Работа в театре предполагает выстраивание отношений со многими людьми, желательно отношений добрых, и это очень-очень непросто.

Недопонимания, конфликты, даже козни, увы, часть театрального бытия. Театр всегда полон интриг, больших и мелких. Они касались и меня, задевая в большей или меньшей степени. Но я была научена мамой быть «выше», а значит, – благороднее и не обращать внимания на театральные дрязги. Живя по маминому закону, я первое время даже не замечала каких-то мелких гадостей или сплетен в свой адрес. Но расскажу случай, связанный с памятным спектаклем «Я – женщина», прекрасно характеризующий театральную атмосферу.

В этот период я была достаточно популярна: в моем послужном списке уже существовали фильмы «Москва слезам не верит» и «Время желаний» (особенно полюбившийся и критикам, и московской интеллигенции). Когда главный режиссер театра Борис Морозов настойчиво пригласил меня на читку пьесы «Я – женщина», не осталось сомнений, что в главной женской роли он видит именно меня, так что я стала ждать распределения и скорейшего начала работы. Вскоре после читки я повстречала любимую Ольгу Викландт и услышала: «Верочка, роль для вас!.. Но, слышала, вы на год уезжаете на съемки и играть не сможете?»

Посмеявшись и заверив Викландт, что никаких съемок в моих планах нет, я с нетерпением продолжала ждать приказа с распределением ролей. Вскоре он появился, и в нем моей фамилии не оказалось. Я была ошарашена: я абсолютно не понимала, что произошло. Не могла же смехотворная выдумка, которую, возможно, какой-то завистник донес до главного режиссера, изменить его планы? Ведь очень легко выяснить у самой актрисы, собирается ли она год отсутствовать на съемках! То, что Морозов изначально рассчитывал работать со мной, хотя и не обнародовал своих планов, не вызывало сомнений. Но именно то, что планы вслух не обозначались, и не давало мне права пойти к Морозову и что-то выяснять. Я вообще предпочитаю принимать все, со мной случившееся, как данность. Когда-то даже история с распределением в школе-студии МХАТ не заставила меня хотя бы поинтересоваться у ректора, что же произошло.

В интригах я не сильна, а потому разобраться в сути происходящего у меня не получалось. Я лишь страдала, плакала и все время спрашивала мужа, что могло случиться? Муж в интригах тоже не силен, да и что он мог сказать? Но он – человек действия и посоветовал мне подать заявку на роль, раз я так хочу ее играть. Есть такая форма отношений актера и режиссера в театре. Если актер считает, что роль ему по зубам, если она ему очень нравится, а в распределение актер не попал даже во второй состав, он имеет право подать заявку. Тогда он может приходить на репетиции, наблюдать за ними из зала и самостоятельно готовить роль. А потом предъявить сделанное режиссеру, показав какую-нибудь сцену, и ждать вердикта. Вердикт может быть таким: играть во втором или третьем составе, играть в случае производственной необходимости – или не играть никогда. На моей памяти подобные заявки никакого продолжения не имели. В принципе, это естественно: режиссер выбирает, опираясь на свое видение возможностей актера. Даже второй состав, как правило, вынужденная мера: актеров много, хороших ролей меньше…

Тем не менее заявку я подала.

Заявку приняли, и, по предложению Морозова, я сразу же начала репетировать. Назначенная же в приказе актриса быстро ушла на второй план и так никогда эту роль не сыграла. Я понимаю, какой ад творился в ее душе и сколько домыслов и небылиц она высказывала по моему поводу, и наконец сколько проклятий посылала на мою голову. На все это мне ненавязчиво намекали. Но до сих пор я не чувствую ни малейшей вины перед этой актрисой. Я не сделала ничего предосудительного или незаконного. Я была готова приходить в зал, сидеть там молча и потом, как положено, показать режиссеру свои наработки. Конечно, у меня, в отличие от назначенной актрисы, была популярность и любовь зрителей, что можно счесть оружием в неравной борьбе. Но, конечно же, я не собиралась пользоваться запрещенными приемами. Я просто очень хотела сыграть роль, и я была уверена, что имею право воспользоваться шансом и попробовать.

В чем заключалась интрига с распределением, я так никогда и не узнала, да и не предпринимала ничего, чтобы узнать.

Работа над ролью проходила интенсивно, эмоционально и очень интересно. Поскольку речь шла о сценарном материале, он был максимально приближен к жизни, действие развивалось стремительно, герои, как и зрители в зале, схватывали все на лету и реагировали на происходящее молниеносно. Картины на сцене посредством света менялись, как кадры в кино. Успех у спектакля был ошеломительный: лишним билетиком интересовались еще у метро «Пушкинская», и вереница спрашивающих тянулась до самого входа в театр.

С некоторыми режиссерами бывает непросто до дурноты… Пьеса молодого француза Пьера Нотта «Две дамочки в сторону Севера» на родине получила массу похвал и литературных наград. Когда же ее поставили в Парижском театре как мюзикл, она снискала восторженную любовь зрителей. На постановку этой пьесы в нашем театре пригласили режиссера Владимира Агеева, режиссера спорного и тем интересного. Он не собирался делать из пьесы мюзикл, но вот черную комедию – собирался. Черной она называлась потому, что в ней автор шутил над сакральными темами, что вроде бы не принято в театре. Но ведь в быту смешные вещи случаются и при самых трагических обстоятельствах. Сюжет пьесы в том, что две пожилые сестры решили захоронить урну с прахом своей престарелой мамы в могиле своего отца. Это и дешевле, и вроде как по-божески. Но дело в том, что отец умер очень давно и последний раз они у него на могиле были в юном возрасте. Как она выглядит, помнят плохо, воспоминания их разнятся, да и жили они тогда на другом конце страны. Да еще на каком именно кладбище захоронен отец – не помнят. Они решают объехать все окрестные кладбища на украденном автобусе, все могилы обойти, по памяти восстановить облик нужной и самостоятельно туда мамину урну закопать. Сестры по характеру совсем разные, и возраст прибавляет обеим чудачеств. Они ссорятся во время поездки и никак не могут договориться. Да еще одна, чтобы не тащить тяжелую урну, потихоньку пересыпала мамин прах в легкую жестяную банку из-под печенья, та чуть не рассыпалась! И в полицию они попадают, потому что бьют своим автобусом стоящие на обочине машины. Словом, приключение веселое, сдобренное воспоминаниями об ушедшей жизни и взаимными упреками. Пьеса написана в легкой, но необычной манере.

Сюжет был понятен, и теперь его нужно было интересно рассказать, опираясь на характеры героинь, чем мы и собрались с радостью заняться. И тут я впервые столкнулась с некоей новой формацией режиссеров. Агеев был большим поклонником и, кажется, даже учеником Анатолия Васильева. Все, чему меня учили мои педагоги и чему я следовала всю жизнь, на эти знания опираясь, режиссер Агеев отвергал. «События» как такового нет вообще, говорил он. Что было до того, как вышли на сцену, – не имеет значения! Хорошо я отношусь к сестре или плохо – не важно! Горюю ли я из-за смерти близкого человека или мне все равно – не в этом дело!

Я работала с разными режиссерами и умела, как мне казалось, в долгом и дотошном разговоре выяснить, что режиссер имеет в виду… Новое я принимаю легко. При том условии, что его понимаю!

С Агеевым я не могла понять ровным счетом ничего, даже в долгом разговоре. Если все не важно, то что важно? Важно – здесь и сейчас, говорит мне режиссер. Я согласна. Но здесь и сейчас не возникает ниоткуда. Я начала думать: может, со мной что-то не так? Но режиссера не понимала и моя партнерша, прекрасная, тонкая актриса. Не понимала и второй режиссер, умело разбирающая самые сложные пьесы. И начался ад! Текст приходилось зубрить: он не опирался ни на какую логику, и поэтому его невозможно было запомнить. Мы механически рассказывали текст, но режиссер был доволен, чему-то громко смеялся… Нам все это казалось абсурдом, но мы не хотели обижать режиссера и решили довести дело до конца: подчинялись ему, как марионетки, тупо зубрили текст и без интонаций его произносили – потому что любая интонация, сказал режиссер, тоже плохо. Каким же это было насилием над актерской природой! Но мы крепились и довели дело до того момента, когда настала пора сдавать спектакль главному режиссеру и директору.

На сдачу спектакля пришли гримеры, костюмеры и реквизиторы, обслуживающие спектакль. Всю свою работу они выполнили загодя и теперь могли пройти в зал и посмотреть. Спектакль предназначался для филиала, помещение там маленькое, так что зал оказался заполнен. Мы сыграли эту «черную комедию» при гробовом молчании зала. Только наш режиссер иногда вдруг всхохатывал. Произнеся последние слова своей героини, я вдруг поняла, что добежала этот нескончаемый марафон и сейчас рухну, как лошадь, которую надо пристрелить, что у меня нет сил даже на то, чтобы разгримироваться. Сдача спектакля закончилась, я сидела отупевшая и без сил. Гримеры, костюмеры и реквизиторы вежливо, с извинениями сообщили, что не поняли ничего. Писарев – главный режиссер – сказал, что это невозможно смотреть, а директор добавил, что это невозможно продать. Я не помню, как пришла домой и как свалилась с высокой температурой. Я лежала без движения три дня.

Театр расстался с Агеевым по-джентельменски: все деньги по договору ему заплатили. И театр ушел в отпуск, а я старалась за время отпуска залечить душевные раны.

Позже мы узнали, что Агеев очень болен и уже был болен, когда репетировал с нами. Вскоре он умер, и мы подумали, что, может быть, болезнь так повлияла на такое странное его существование в этом проекте.

Возобновив работу в новом сезоне, театр предложил нам этот проект не бросать, а как-то его доработать без Агеева, с нашим вторым режиссером. Театр потратил деньги на декорации, костюмы, парики и, наконец, на огромный телевизор, задействованный в спектакле, да и нашего актерского времени и нервов тоже потрачено немало! И мы, подумав, взялись за работу.

Переделывать всегда труднее, чем делать заново. Так что мы решили начать все именно заново – от печки. И для начала устроить нормальный разбор. Мы хорошо поработали, и в результате получился неожиданный по форме и очаровательный по анекдотическому содержанию спектакль, на котором смеялась публика: и мы этому радовались. Спектакль играли несколько лет, всегда с аншлагами, правда, он шел в маленьком зале всего на шестьдесят мест. Люди его полюбили, и мы, залечив наболевшее, тоже полюбили его всем измученным сердцем.

Театр держится на разумном и талантливом руководителе. Роман Козак, однажды пришедший в театр имени Пушкина на должность главного режиссера, стал благословением. Театр – живой организм, и у него бывают хорошие и трудные времена. Роман пришел как раз в период спада и за девять лет художественного руководства сделал многое, чтобы вернуть интерес публики. Козак долгое время работал под руководством Олега Табакова, который славился еще и своими гениальными продюсерскими качествами: за короткий промежуток времени ему удалось вернуть зрителя во МХАТ, который тоже пребывал тогда в довольно плачевном состоянии. Придя к нам, Роман стал приглашать молодых, неизвестных режиссеров. Он искал новые имена в драматургии и приводил в театр на главные роли популярных и любимых артистов. Труппа ворчала: мол, своих полно! Но Роман, в отличие от Табакова, не приглашал звезд на постоянную работу: он звал их только на определенные роли. Затем он привел в театр своих учеников, молодых и способных, и, работая с ними, предъявлял к ним очень серьезные требования. Все это довольно быстро дало результаты. Первый же спектакль Романа «Академия смеха» по пьесе К. Митани, поставленный им в филиале, впечатлил театральную Москву. Несмотря на трагичность повествования, смеха в спектакле было действительно много, а о молодом худруке писали, что ему свойственны изобретательность, вкус и чувство стиля. Второй спектакль Романа «Ромео и Джульетта», сыгранный его совсем юными учениками-третьекурсниками в современных одеждах и современном оформлении, уже на большой сцене, приняли на ура и взрослые, и юные зрители. Я с интересом вглядывалась в лица подростков, сидящих на премьере и завороженно смотрящих на сцену с открытым ртом. Они смотрели историю про себя, и потому она была им интересна. В зале стояла напряженная тишина, такая неожиданная для их возраста с его неуемной энергией.

В театр пошел молодой зритель. Снова появилась не случайная, а своя публика, которая любила именно наш театр и наших актеров и ждала от нас новых премьер.

Роман много мог еще сделать значительного и полезного для театра, но судьба распорядилась по-своему. Смерть забрала этого еще молодого, полного сил, мощного человека.

Последний спектакль «Бешеные деньги» по пьесе Островского Роман выпустил 8 мая 2010 года. На банкете после премьеры он благодарил всех нас, участников спектакля, какими-то особенными, проникающими в душу словами, говорил, как все мы ему дороги… а через 20 дней, 28 мая, умер.

То, как Роман выпускал этот свой последний спектакль, вызывает восхищение. Спектакль получился веселый, он был наполнен смешной машинерией, которую изобретал главный герой в исполнении приглашенного на эту роль Ивана Урганта – еще одно неожиданное решение Романа. По сцене бегала механическая собака, на герое были надеты какие-то усовершенствования в виде металлических крыльев. В финале он уезжал со сцены на мотоцикле. Но за всей внешней веселостью вставала современная злая сатира на обладателей бешеных денег, которых в этот период истории с каждым днем становилось все больше. Работалось нам, как всегда, легко. Мы знали о его диагнозе, но, видя, как легко Роман работает, иногда сомневались, а точно ли он верен.

Для меня время, когда театром руководил Козак, было, пожалуй, самым счастливым в актерской жизни. За девять лет его руководства я сыграла восемь премьер с разными режиссерами и разной драматургией, и это было захватывающе интересно. И о каждой премьере есть что вспомнить.

Например, спектакль «Девичник-клаб» по пьесе А. Минчелла шел в нашем театре 15 сезонов с непременным успехом и аншлагами. Такие успешные спектакли дирекция театра обычно ставит в «незрительские» дни – в понедельник, например, когда зритель отдохнул в выходные и не готов идти в театр. Но и в понедельник на этом нашем спектакле зал всегда оказывался полон. А выпустили его всего за восемь дней: тогда в панике нам казалось, что мы не продержимся и года!

Пьеса прекрасная: три немолодые героини – подруги, они очень отличаются по характеру, а потому постоянно ссорятся и выясняют отношения. Текст написан с любовью к этим трем женщинам и пронизан великолепным юмором, не говоря о прекрасной любовной линии одной из героинь. Но сложные женские дружеско-ненавистнические отношения нужно было еще выстроить, а приступить к нормальным репетициям мы никак не могли.

Две героини у нас имелись – Мария Аронова и я. Третьей должна была стать поначалу Ирина Муравьева, но в какой-то момент отказалась участвовать в спектакле. Тогда возникла идея предложить роль Лолите Милявской, которая оказалась очень простым в общении, творчески одаренным человеком, и все уже вздохнули с облегчением, но тут Лолита не пришла на одну примерку, потом на другую и стало понятно – совместить театральную дисциплину с шоу-бизнесом она не сможет. Нужно искать другую актрису!

Итак, спектакль объявлен, билеты продаются, а третьей исполнительницы у нас по-прежнему нет. Ларису Голубкину нашли, когда до премьеры оставалось десять дней. Два из них потратили на снятие мерок для костюмов и объяснения с новой актрисой, как и про что играем. И вот за восемь дней до премьеры мы вышли на сцену, ошарашенно глядя друг на друга. И все получилось! Да, поначалу мы были на маленьком ослике, но уже вскоре оказались на коне – и столько лет с коня не слезали!

Роман любил своих актеров и постоянно искал интересной работы для них. На поминках Романа Саша Феклистов (он играет моего мужа в фильме «Зависть богов») сказал, что последний их с Ромой разговор, незадолго до смерти, был о том, что Роман ищет материал для меня и Саши, чтобы мы вместе что-нибудь «замутили». Смертельно больной человек незадолго до ухода думал о нашем с Сашей интересном будущем. А я помню, как божественно играли эти два близких друг другу человека спектакль «Эмигранты» по пьесе С. Мрожека. Спектакль блестяще поставил Михаил Мокеев, и эти тогда еще совсем молодые актеры играли невероятно точно и смело. Премьера состоялась в 1983 году, и сам автор назвал ее лучшей сценической интерпретацией его пьесы. Спектакль прогремел на всю Москву. Роману тогда было 23 года, а Саше 25 лет…

Проводили мы Романа Козака в последний путь с болью и искренней благодарностью за то, что он был с нами.

Конфликты с режиссером – редкость в профессии актера, потому что, как правило, обо всем договариваются «на берегу». Разумеется, актер может быть недоволен какими-то мелочами, но если в начале работы режиссерская концепция всеми принята, то в дальнейшем не меняется. Если же актер в середине работы выражает явное недовольство, то зарвавшемуся актеру говорят «до свидания». Или же он сам уходит с роли, так и не найдя с режиссером общего языка. Такое поведение обычно демонстрируют так называемые «звезды». Но и с ними театр расстается. А бывают совершенно особые случаи, когда актеру и режиссеру расстаться невозможно. И приходится искать способы сосуществования.

С очень непростыми актерско-режиссерскими отношениями пришлось столкнуться, когда наша дочь дебютировала в качестве режиссера, а в спектакле были заняты ее родители…

2012 год был моим юбилейным – и, естественно, я искала пьесу. Искала, советовалась с коллегами и домашними, но найти хороший материал для возрастной актрисы очень трудно, и это проблема для всех возрастных актрис не только в нашей стране. На Западе для своих любимиц иногда заказывают пьесы драматургам. А так пьес немного, они все хорошо известны и много раз играны, а хотелось бы чего-то нового, интересного и значительного. И однажды в случайном разговоре с Александром Адабашьяном я обратилась к нему с вопросом, не может ли он, как человек много читающий, навести меня на какую-нибудь правильную мысль. Он вдруг сказал, что видел в Париже занимательный спектакль для двух пожилых людей. Пьеса называлась «Любовные письма», сюжет состоял в том, что пожилая пара читает письма друг к другу, начиная с детских лет и заканчивая смертью одного из писавших. Героиню играла Анук Эме, полюбившаяся нам по фильму «Мужчина и женщина», где она блистала с Жаном-Луи Трентиньяном. Партнером Анук Эме по спектаклю выступил неизвестный нам французский актер.

Сашу Адабашьяна мы поблагодарили, пьесу нашли, и она оказалась просто великолепной. Выяснилось, что ее уже играли Табаков и Ольга Яковлева, но большого успеха спектакль почему-то не имел и быстро сошел. Меня это не испугало. Пьеса мне показалась просто чудом. Она понравилась моему мужу, понравилась моей дочери, и на семейном совете мы решили, что это может быть интересно не только нам, но и зрителю. Понравилась она и Писареву, только-только ставшему нашим главным режиссером, и директору Орлову. И они, памятуя о нашем с мужем удачном спектакле на двоих «Пизанская башня», предложили мне в партнеры моего мужа, если он даст согласие: это, мол, и для зрителя станет привлекательным моментом. Муж мой, немного подумав, согласился. Оставалось найти режиссера.

В тот момент нельзя было обращаться с просьбой к Писареву: поставьте, мол, спектакль для меня к моему юбилею… Он только что принял театр после смерти Козака, голова у него и так шла кругом, тысячи проблем приходилось решать.

Мы с мужем уехали в отпуск на море, решив, что осень лета мудренее и что за это время что-нибудь обязательно придумается. А Юля просто заболела этой пьесой и все время мне подкидывала какие-то идеи, как и что можно сделать. И идеи ее были хороши, и я думала, что их надо бы запомнить… Но, с другой стороны, неудобно и невежливо предлагать режиссеру чужие идеи. Я даже прикидывала, как это можно обставить поизящнее.

Когда мы отдыхали на море, Юля прислала нам смс, что пьеса ее в хорошем смысле слова измучила: она о ней думает постоянно и не будем ли мы с папой против, если она попробует себя в качестве режиссера.

У Юли не было никакого режиссерского опыта, но зато была творческая упертость. Однажды, когда вся группа, работающая на телепрограмме «Я сама», ее покинула, Юля смогла выбраться из сложной ситуации в одиночку и с достоинством. Она сумела самостоятельно смонтировать ближайшую программу и набрать новую группу для следующих программ. Стоило ей это невероятных усилий – почти двадцать часов она работала, не вылезая из Останкино. Отвратительный демарш группы был умело спланирован, но Юля справилась, не потеряв обожания телезрителей, которые даже не заметили «потери бойцов» невидимого фронта.

Посоветовавшись, мы решили, что втроем сможем справиться, и осенью я предложила Юлю Меньшову в качестве режиссера на постановку моего юбилейного спектакля.

И Писарев, и Орлов приняли этот вариант сразу, и даже, думаю, с облегчением. Дел у них было невпроворот, а юбилей-то отметить надо, но идей по поводу режиссера у них не возникло.

Началась замечательно интересная работа. Юля оказалась абсолютно подготовленной к материалу. Она сразу отказалась от идеи, обозначенной автором, что герои сидят неподвижно за столом и просто читают письма. Юля подозревала, что, возможно, именно по этой причине пьеса, исполненная такими прекрасными актерами, как Яковлева и Табаков, не прозвучала должным образом. Скучно смотреть на одни и те же неподвижные фигуры, даже если текст прекрасный. Потому нужно найти эквивалент того, что задумал автор, эквивалент достойный и нескучный. И Юля его нашла вместе с художником Тимофеем Рябушинским, для которого эта работа тоже стала дебютом. Пространство сцены сделали светлым и пустым, с чуть приподнятым пандусом, на котором стояли два стула. Авансцена представляла собой две высокие этажерки в потолок сцены: они стояли по разным сторонам и почти у потолка соединялись одной общей полкой, как антресолью. Все полки этажерок – снизу доверху заполнены атрибутами жизни мальчика, юноши, мужчины с левой стороны и девочки, девушки, женщины с правой. На самых верхних полках были мальчиковые и девчоночьи игрушки. Спускаясь вниз, взгляд зрителя видел точно выверенные детали взросления героев. Например, у мальчика-подростка – фото любимой собаки в рамке, а у девочки – зеркальце и косметика. Вся сцена оказалась поделена на мужскую и женскую половины. Граница между ними никак не обозначалась, но герои всегда находились только на своих половинах, никогда границы не пересекали и не смотрели друг на друга. Читали письма, глядя в зал: взаимодействовать друг с другом герои не могли ни пожатием руки, ни даже глазами – но все переполнявшие их эмоции зритель видел, а партнер чувствовал. Задник представлял собой огромный мятый лист бумаги, который чуть надорвался и начал расходиться посередине при первом эмоциональном отдалении героев друг от друга. Потом этот разрыв становился все больше и больше, и в его глубине-провале зритель видел что-то вроде осеннего сада с красно-оранжево-желтыми листьями. Туда, в этот разрыв-провал, и канет жизнь Мелиссы – моей героини. Нам всем это решение очень понравилось: мы сочли его подходящим эквивалентом авторской задумке, хоть и с несколько расширенным полем воздействия на зрителя.

Начинали мы работу с легким и радостным чувством, но постепенно она становилась все тяжелей. Трудности пришли, откуда не ждали. Я, проработавшая в театре много лет и встречавшаяся с большим количеством всевозможных трактовок разных режиссеров, воспринимала их легко и естественно. Но что касается Владимира Валентиновича, то его театральный опыт был не так велик. Как известно, наши недостатки – это продолжение наших достоинств. Меньшов во всех своих работах, и в кино, и в театре, всегда был самим собой – и потому предельно достоверен. Но в этом спектакле требовался немного другой подход. Жизнь героев проходит на глазах зрителей. Они видят их детьми, подростками и так далее до старости. Трудно быть достоверным пожилому человеку, играющему восьмилетнего мальчика. Для этого нужно решение, как играть возраст героев, как им существовать при эмоциональных подростковых срывах, чтобы это не было смешным… Юля эти все решения продумала и предложила. Я сразу поняла, что наше «режиссерское» участие Юле совсем не понадобится. Я сразу ее решением увлеклась, тем более что она предлагала так много интересных вариантов, когда еще не стала режиссером спектакля. Юля тогда, как творческий человек и как актриса, просто рассуждала с увлечением, как интересно можно придумать ту или иную сцену. Но одно дело – говорить в приватной беседе, даже если даешь дельный совет, и совсем другое – осуществить все, что придумалось.

Юля меня удивила поразительной профессиональной готовностью к делу, которым она занималась впервые. Я всегда очень высоко ценю профессионализм в людях и потому доверилась ей полностью. На сцене не было матери и дочери, а только актриса и режиссер. Владимир же Валентинович не поверил, что она может быть так сразу готова к сложному материалу. И, будучи сам режиссером, все время предлагал ей собственные варианты решений сцен и спектакля в целом, а то, что предлагала ему Юля, считал неверным и даже не хотел пробовать. Мы даже не сразу поняли, что он недоволен. Юле предложения Владимира Валентиновича не годились совсем: у нее была своя, четкая и очень интересная концепция спектакля. Юля билась, пытаясь папе объяснить, доказать, я тоже пыталась как-то изменить ситуацию, но нам вдвоем не удалось пробить стену непонимания. Репетиции постепенно превращались в муку, откровенную конфронтацию и даже саботаж, чего уж мы никак не ждали. Меньшов кричал, Юля, как человек более сдержанный и воспитанный, как младшая по возрасту и, наконец, как дочь, пережидала крики молча и пыталась все-таки добиться понимания. В театре трансляция репетиций идет по громкой связи, и все цеха, все, кто был в этот момент в театре, слушали перепалки отца с дочерью. Я молчала и боялась, что Юлино сердце разорвется от горя. Именно Юлино – и именно от горя, потому что работала она на разрыв аорты. Она точно разбирала каждое действие героев и каждый раз наталкивалась на неприятие любых предложений от одного из актеров, а именно от папы. Папа кричал: он в принципе человек громкий, и он хотел играть по-своему. Доходило до смешного: Юля делала замечания мне как режиссер, а Владимир Валентинович с ней соглашался и говорил: «Да, да, это правильно, я это тоже заметил!» Казалось бы, в таком случае режиссерское замечание или предложение, направленное к нему, тоже небезосновательно? Но, увы, ничего в свой адрес Владимир Валентинович не принимал! Если бы это был любой другой артист, такая ситуация оказалась бы невозможна или хотя бы исправима: артист бы ушел, поняв, что у них с режиссером ничего не получается. В нашем случае ситуация оказалась тупиковой. И Юле пришлось, сжав зубы, отказаться от задуманного ею финала, иначе спектакль оказывался под угрозой срыва. Финал стал проще и прозаичнее. Меньшов, конечно, адаптировал роль под себя: но он часто путал и забывал текст, что заставляло Юлю страдать. Однажды я увидела ее тихо плачущей. В результате папа выглядел, как всегда, самим собой, достоверным и убедительным, но ждал грандиозного общего провала на премьере.

Премьера прошла с большим успехом, и для Владимира Валентиновича это стало шоком. Я радовалась за Юлю, и мне было горько, что у дочери с отцом творческого взаимопонимания не возникло.

Когда ставят спектакль на двоих, партнеры очень зависят друг от друга и при любых конфликтах партнерство тоже страдает. Зритель этого замечать не должен: ему предназначен конечный результат, а все, что происходило на репетициях, остается за кадром. И это единственно верный путь к сердцам зрителей, а сердца были завоеваны сразу на премьере. Мы долго кланялись, и нас не отпускали со сцены. Мы видели в зале мокрые от слез, благодарные лица. Люди кричали «спасибо» и никак не хотели расставаться с нами, хотя все букеты уже подарены, а ладони устали хлопать. Так было на каждом спектакле, пока мы его играли. И все-таки мне жаль, что спектакль получился не совсем таким, как его задумала Юля. На мой взгляд, если бы в полной мере удалось воплотить задуманное, спектакль стал бы еще разнообразнее, трогательнее и мощнее, но рецензии вышли хорошие, зрители эмоционально сопереживали и обезоруживали восторженной реакцией. В одном из отзывов было написано, что Меньшов ничего не играет и это стоит посмотреть. Я согласна, стоит. И публика любит Меньшова таким, какой он есть. Но, находясь внутри процесса, могу с уверенностью сказать, что увидеть его немного другим тоже стоило! И, возможно, это было бы еще интереснее. Кроме этого сожаления я с ужасом подозревала, что после такого тяжелого, глобального непонимания отношения отца и дочери, скорее всего, будут разорваны навсегда. Этого не случилось благодаря невероятной тактичности и глубокой человечности Юли.

Спектакль мы играли несколько лет, всегда с неизменным успехом, а когда его сняли, недовольные зрители и ярые поклонники спектакля возмущенно писали Писареву, как он мог снять такой великолепный спектакль? Ему пришлось оправдываться и объяснять, что спектакль снят по просьбе актеров. Это было правдой. Владимиру Валентиновичу стало тяжело ходить по наклонной плоскости пандуса. Справедливости ради нужно сказать, что спектакль этот он так и не полюбил, играть его было ему некомфортно. Я же полюбила свою непутевую Мелиссу всем сердцем, и расставаться с ней мне было горько.

Начать сначала?

Театр – дело моей жизни. В родной театр имени Пушкина я пришла в далеком 1965 году, и с тех пор миновало много счастливых, а порой и трудных лет. Готовя актеров к дальнейшей жизни после окончания института и надеясь на то, что они будут работать в театре, я часто говорю им, что так называемые простои в театре – вещь нормальная и даже естественная. Бывает, сезон складывается таким образом, что новой роли у тебя не предвидится. Ждать роли – часть профессии. Другое дело, как надолго это ожидание затягивается. Если слишком надолго, то имеет смысл подумать о другом театре. Такая ситуация сложилась однажды и у меня. Как я уже неоднократно убеждалась, вопросы, посланные во Вселенную, не пропадают бесследно: ответы приходят. Как-то раз я очень долго ждала роли, и это, вкупе с иными обстоятельствами, породило во мне желание оставить родной театр. Желание, еще не вполне сформировавшееся, происходило из обиды и непонимания. И в это смутное для меня время я вдруг случайно встретилась с актерами Малого театра, работавшими раньше у нас, и услышала от них, что Юрий Соломин, главный режиссер Малого театра, спрашивал о моем характере. Ему в театр нужна была такая индивидуальность, но вдруг, мол, кинозвезда… Наши ребята характеризовали меня с лучшей стороны – и впрямь звездностью я никогда не страдала. Но на этом дело и кончилось. Приглашения из Малого театра не последовало, но мысль об уходе из своего начала укрепляться. Через некоторое время со мной связался Андрей Александрович Гончаров: он меня знал еще по спектаклю «Невольницы», который поставил его любимый ученик. Мы встретились, и Гончаров сказал, что был бы рад моему приходу в его театр Маяковского. Я поблагодарила и попросила время обдумать такое лестное предложение. И стала думать. Я слышала, что Гончаров человек коварный. От него в наш театр не так давно ушла Светлана Мизери, игравшая в театре Маяковского значительные роли. Может быть, его приглашение – просто месть моему театру?.. Я тоже играю много, и уход мой оголил бы репертуар театра Пушкина. Знала я и то, что у Гончарова есть любимая актриса – Наташа Гундарева. Я уже не девочка, актриса со стажем, но когда человек приходит в другой театр, нужно либо все начинать заново, либо просто кого-то нагло отодвинуть и занять его место: в театре все ниши, как правило, заняты. Я поняла, что не смогу сделать ни того, ни другого. Люди занимают свои места по праву долгого служения в театре. Нишу актрисы, ушедшей от Гончарова к нам, уже заняла другая, но своя.

Обдумав все это, на второй встрече с Гончаровым я спросила, какие у него планы на мой счет и что он предлагает мне играть? Он слегка замялся и сказал, что пока никакой конкретики нет, время, дескать, покажет. Эта его неуверенность стала для меня решающей. Ждать, что покажет время, я могла и у себя в театре, играя свои собственные роли. Мне было важно знать наверняка: я бы и у Соломина спросила, если бы дошло до приглашения, что я буду играть. Единственный театр, в который бы я пошла, ничего не выясняя, – родной МХАТ. До определенного времени я его любила безрассудно.

Конечно, полюбила я и Пушкинский: я человек благодарный, здесь я выросла и набралась опыта. Главные режиссеры менялись, но практически со всеми удавалось найти взаимопонимание. Работа с разными режиссерами – благо: актер значительно расширяет свои возможности, встречаясь с новой творческой личностью, с новым взглядом на привычные вещи. Но не все в моем театре складывалось гладко. Например, человеческие качества людей, возглавлявших театр, не всегда были для меня приемлемы. А тут еще случился долгий простой и главный и основополагающий фактор – мне дважды отказали в творческих просьбах и отказы эти поставили меня в тупик.

Однажды мне позвонил Табаков и спросил, нет ли у нас в театре сейчас свободной площадки, где можно бы было что-нибудь интересное порепетировать? Выглядело предложение Олега Табакова заманчивым, но… мне в площадке отказали. Позже у Меньшова возникла идея поставить спектакль «Комедия в замке» по пьесе великолепного венгерского драматурга Ференца Мольнара. Поставить пьесу он хотел в театре Пушкина и привлечь для участия в ней Табакова и Смоктуновского. Они пьесу прочли и идеей увлеклись. Их участием Меньшов заручился. Главная женская роль предназначалась мне. В те времена актеры четко были приписаны к своему театру, а антрепризы как таковой не существовало вовсе, но попытки приглашать актеров со стороны уже предпринимались: Андрей Тарковский поставил «Гамлета» в Ленкоме, где главную роль сыграл Анатолий Солоницын, а роль королевы-матери Маргарита Терехова. И Марк Захаров на все эти эксперименты Тарковского шел, понимая, что и талант Тарковского, и шумиха вокруг новых имен, и необычное решение классической пьесы лишь пойдут театру на пользу. Наш же театр почему-то отказал и Меньшову, и Табакову, и Смоктуновскому. Только тогда я поняла, что за этими отказами стоит человеческая и профессиональная трусость. Захаров же за свое имя не волновался и не боялся ни экспериментов, ни громких имен.

Тогда же у меня впервые и закралась мысль попробовать сменить театр, однако, как следует поразмыслив, я все-таки отказалась от этой идеи. Я понимала, что режиссеры приходят и уходят, а коллектив, в котором я выросла и состоялась, остается. Главный режиссер, безусловно, хороший и талантливый человек, случайно повстречался мне позже, когда уже покинул наш театр, и наговорил массу комплиментов. Он долго объяснял, как во мне ошибался, как думал, будто мои амбиции кинозвезды вместе с появлением в театре громких имен могут спровоцировать смену руководства… Это прозвучало как своего рода извинения за те два отказа. Конечно же, ничего подобного у меня и в мыслях не было: единственное, о чем мы думали, – как бы сделать что-нибудь интересное. Я давно простила своего прошлого художественного руководителя, но так же давно я поняла, что масштаб личности и таланта соразмерен тому, насколько человек готов к мощной конкуренции.

Новое время

Театр бывает очень разным. Один из самых примечательных в моей жизни – театр Антона Чехова, первый в Москве частный театр, открывшийся в 1989 году. Создал его Леонид Трушкин, и все спектакли этого театра, который работает до сих пор, поставлены им. Театр совершенно независим от государства, живет на собственные деньги: декорации, костюмы, аренду помещений, заработную плату всем служащим театр выплачивает самостоятельно. В народе его называли «театр звезд», и называли по праву: в нем действительно работали в основном звезды, любимцы публики. Поэтому, разумеется, театр пользовался большой популярностью, билеты стоили дорого, но и платил театр актерам очень достойный гонорар.

Это было время «проклятых девяностых», когда все вдруг очень обеднели, а государственные театры выживали с трудом. Заработные платы драматических актеров испокон веков небольшие, а в девяностые еще и зрители в театры ходили без энтузиазма. А в театр «звезд» люди пошли. В обычном театре работает одна звезда, максимум две, а у Трушкина в одном спектакле все роли исполняют звезды.

Руководители по-разному относились к участию актеров своего театра в других проектах. Наш был категорически против, но я это расценивала как посягательство на мою свободу творчества. Я же не крепостная актриса! Так что, когда Трушкин предложил интересную роль, я твердо сказала своим руководителям, что предложение принимаю, но свой театр никогда не подведу: руководство театра Трушкина составляло репертуар, учитывая занятость актеров в своих театрах.

Наши люди любили наше кино, зачитывались журналом «Советский экран», прекрасно знали отечественных актеров, с радостью ходили на встречи с ними. Была такая организация – Бюро пропаганды советского киноискусства, и вот это бюро организовывало встречи зрителей с киноактерами, и актеры ездили по городам нашей обширной Родины. Ездили за небольшие деньги, взяв с собой бобину кинопленки с фрагментами из своих фильмов. Зрители задавали вопросы из зала, часто спрашивали о том, как снималось кино, о партнерах, о книгах, которые любит актер, и о необычных или смешных ситуациях на съемках. Редко о личной жизни: желтой прессы в стране не существовало, а люди были деликатными.

Иностранные фильмы тоже смотрели с интересом: любили итальянское и французское кино, американское меньше, но в приоритете у простых зрителей были все же наши фильмы. Еще Бюро пропаганды советского киноискусства проводило такие акции: собирало большое количество известных артистов, объединяло их в программу «Товарищ кино» и отправляло на длинные гастроли – тур по большим городам. Я сама никогда в таких акциях не участвовала, но мне рассказывали, что «Товарищ кино» собирал стадионы: так любили люди своих актеров.

Во время перестройки все эти поездки прекратились, экраны страны заполнили низкопробные дешевые американские поделки класса «С», о существовании которых в Америке даже не знали и уж, во всяком случае, на широкие экраны такие фильмы точно не выпускали. Да и у нас большие кинотеатры превратились в салоны по продаже автомобилей, и смотрели зрители с недоумением эту американскую чушь в маленьких кинозалах. «Мосфильм» встал. В его роскошных павильонах расположились продуктовые склады. Киностудию детских и юношеских фильмов имени Горького продали.

А зритель помнил и ждал своих любимых киноартистов и потому открытие «театра звезд» приняли на ура и с радостью бросились к своим любимым артистам, по которым так соскучились. Тем более что все они, любимые, собраны в одном спектакле «живьем» у Леонида Трушкина. Создать подобный театр в такое время было блестящей и беспроигрышной идеей.

Меня пригласили участвовать в спектакле «Чествование» по пьесе Бернарда Слэйда. Главную мужскую роль в нашем спектакле играл Александр Ширвиндт.

В 1980 году режиссер Боб Кларк представил на суд зрителя фильм «Чествование» с Джеком Леммоном в главной роли. Наш же спектакль вышел через тринадцать лет, и мне он нравился больше американского фильма. И Ширвиндт в своей роли был, на мой взгляд, и остроумнее, и мощнее, и трогательнее. В переводных пьесах много зависит от качества перевода. Александр Анатольевич Ширвиндт свою роль перевел для себя сам, и роль засверкала его личным, известным на всю страну, ширвиндтовским юмором.

Играли мы спектакль десять лет с неизменным успехом: и в помещении театра Вахтангова в Москве, и на гастролях в нашей стране, и за рубежом. Сюжет пьесы в том, что герой, понимая, что смертельно болен, приглашает близких ему людей на свой, возможно, последний юбилей. Зовет он даже первую жену, которую играла я, сына, которым он никогда не занимался, и друзей, с которыми давно потерял связь. Все приезжают: все тоже знают, что герой умирает, но делают вид, что все хорошо. И юбилей героя проходит легко. Гости рассказывают о хозяине, каждый что-то существенное, и в результате вся жизнь героя открывается перед зрителями. Только подсвечена она скорым его уходом, и это обстоятельство кардинально меняет восприятие и заставляет прощать предосудительные проступки, которые каждый из нас совершает в жизни.

Я с благодарностью приняла приглашение в этот театр. Встреча с новым – всегда счастье, а с талантливым новым – счастье вдвойне. В этом спектакле было удачно все: и то, как его решил Трушкин, и состав актеров, и прекрасная музыка, специально написанная для спектакля композитором Владимиром Давыденко.

Пресса полюбила спектакль, но вот самого Трушкина журналисты обвиняли, что он паразитирует на таланте известных актеров, а сам только пожинает плоды их работы. Это было злой неправдой. Во-первых, даже хорошему и известному актеру режиссерский глаз необходим. Во-вторых, Трушкин работал вдумчиво, хорошо и интересно. Наконец, в-третьих, можно было посмотреть нескольких разных непохожих актрис в одной и той же роли и увидеть, насколько у каждой различается режиссерский рисунок, в зависимости от индивидуальности актрисы.

Работая в государственном театре много лет, привыкаешь к его людям, узнаешь их характеры, не всегда простые и уживчивые, знаешь, чего от них ждать, и любишь их в целом, как большую и разношерстную семью. На съемках фильма ты тоже знакомишься с новыми людьми, и на период съемок они становятся твоими близкими. Но в случае фильма период этот очень невелик. Двухсерийное кино «Москва слезам не верит» мы дружно снимали всего пять месяцев, а потом разбежались: по театрам, по съемкам, в свободное плавание. И с людьми, с которыми так сблизилась, теперь встречаешься только на юбилеях картины, а с кем-то не встречаешься больше никогда. Насыщенная жизнь столицы обуславливает ответ и на частый зрительский вопрос: «Дружите ли вы в жизни с Ириной Муравьевой?» К огорчению зрителей, ответ отрицательный: «Нет, работаем в разных театрах, видимся очень редко, но встрече всегда рады!» Это и есть правда.

В контексте этой правды подготовка спектакля «Чествование» больше всего походила на съемки фильма. Встретились, плотно работали пару месяцев, выпустили спектакль – и разбежались. Но разница все же в том, что спектакль играли три-четыре раза в месяц на протяжении десяти лет. А потому и привязались друг к другу крепче, и каждая встреча была счастьем.

Скоро двадцать лет, как мы этот спектакль не играем. Но воспоминания о радостях живы, а каждая утрата очень тяжела. Ушли из жизни Людмила Гурченко, Любочка Полищук, Михаил Державин. Это наш золотой эшелон. Остались Александр Ширвиндт, Лариса Голубкина, Татьяна Догилева, молодые тогда Стриженовы и я. Долгое время Леонид Трушкин мечтал собрать все свои спектакли под крышу своего дома. Он и сам очень любил спектакль «Чествование» и хотел его восстановить. Но своего дома пока так и не появилось, а время потихоньку выбивает из обоймы дорогих людей.

Театральные пристрастия

Недавно отметили 100-летие БДТ. В период Товстоногова это был самый близкий мне по духу театр. Такое мощное приятие театра каждой клеточкой души случалось со мной еще только дважды: на эфросовском спектакле «104 страницы про любовь» в Ленкоме и, много позже, на «Трех сестрах» режиссера Питера Штайна.

Когда мы учились, «Три сестры» еще шли во МХАТе, но несмотря на то что дух Немировича все еще витал в гениальном Кольцове-Тузенбахе и Грибове-Чебутыкине, сам спектакль уже душевных струн зрителя едва касался. Штайновский же спектакль, который он делал, как говорят, держа в руках стенограммы репетиций Немировича, потряс меня совершенно. И потрясение это вылилось благодарными, чистыми и извиняющимися слезами. Извиняющимися потому, что шла на спектакль с брезгливо вздернутым носом: «Берлинский театр – и наш Чехов? Вряд ли!» А это оказалось одним из сильнейших воспоминаний о театральном чуде.

А вот «Вишневый сад», на мой взгляд, в Берлинском театре Питеру Штайну разгадать не удалось.

Сейчас в этом же Берлинском театре снова идут «Три сестры», которые поставил драматург и режиссер Фальк Рихтер. Спектакля я не видела, но по описанию – это наше время, персонажи – современные люди, заточенные на успех. Никакой тоски по Москве, никакой тоски о не сложившейся любви, ни вообще какой-либо другой тоски – нет и в помине. Ольга, старшая сестра, ставшая из простой учительницы «начальницей», считает это повышение победой, и все окружение считает так же: это главное, надо работать и подниматься по служебной лестнице.

Мой внук играл дипломный спектакль под названием «Оратория «Чайка». Спектакль поставлен в стиле «рэп». Все ребята стояли в ряд и пели свой текст. Мне казалось, что сыграть пьесу «Чайка» было бы и полезней для студентов, и интересней для зрителей.

Думаю, возврата к тому театру, который обожало наше поколение, в ближайшее время не предвидится. Будет что-то другое, а трогающее ли за душу – неизвестно.

Недавно Базельский театр под руководством Стоуна привозил свои «Три сестры». Это было интересно. Действие тоже происходит в наши дни, и на сцене – современные люди со своими проблемами, понятными и мне, и молодому поколению. Я смотрела спектакль с внуком, и он был очень воодушевлен: сказал, что ему это близко, что он наконец впервые понял, чем Чехов был современен для своего времени. Мне понравился спектакль: и актеры были хороши, и я все это приняла и поняла головой… Но не случилось у меня так необходимого именно в этой пьесе катарсиса, который проливается слезами. И молодой зал был возбужден, благодарен, но с абсолютно сухими глазами. Спектакль не тронул мою душу. Мы стареем и становимся сентиментальными? Возможно. И даже естественно. Но спектакли БДТ трогали, даже будоражили мою тогда еще молодую душу своей уникальной, точной созвучностью со мной, с моим поколением. Конечно, теперь выросли другие люди, и у них другие идеалы. Они жестче, менее доверчивы. Но я по-прежнему считаю, что спектакли должны пробираться в самые тайные уголки души зрителя, будить эмоции и даже заставлять плакать. Такие эмоции надолго, а может быть, и навсегда остаются в сердце. Для чего это? Для того чтобы сердце не зачерствело, оставалось живым, чтобы не забывало, как бывает больно другим, и могло откликнуться на эту боль. Слезы – это не слабость, это сочувствие.

Удивительным ключом открывал пьесы Анатолий Эфрос. В его спектаклях находилось место и для глубоких раздумий, и для слез. Они всегда были праздником.

Праздником были всегда и спектакли БДТ. Их приезда в Москву на гастроли всегда ждали с благоговением. Как разнообразно талантливы были их актеры!

Смешной Дробязгин-Юрский в «Варварах» – крохотная роль, но незабываемая. Монахова-Доронина неповторима. Лебедев, Стржельчик, Луспекаев, Смоктуновский…

Когда Доронина ушла от Товстоногова, я к Товстоногову просилась: мне казалось, я бы его театру подошла.

Жизнь так чудесно переплетена. Мой отчим работал в Тбилиси с Товстоноговым, и тот его любил, а Марлен Хуциев бегал со своими тбилисскими друзьями смотреть, как мой отчим гениально, по выражению Хуциева, играл Карла Моора в «Разбойниках» Шиллера. Даже много лет спустя, вспоминая то время, Марлен Мартынович был взбудоражен этим случайным приветом из прошлого. А я в свое время пробовалась в фильм Хуциева «Июльский дождь» на главную роль, которую потом замечательно сыграла Евгения Уралова. Пробы нормально пройти не получилось, потому что на роль героя вместе со мной пробовался Андрей Миронов, и он вызывал у Хуциева приступы хохота, как только мы начинали играть сцену. Трижды, как только Андрей произносил первую реплику, Хуциев, зажав рот, уползал от камеры. Пробы даже закончить не удалось. Андрей – замечательный комедийный актер, но здесь он произносил вполне серьезный текст. Хуциев умирал от смеха, но и Андрей и я были этим смущены. Мне сценарий очень понравился, и мне хотелось пройти пробы нормально и до конца, и я не видела ничего смешного в том, что делает Андрей, да и он сам был настроен совершенно серьезно. Но, увы… И его на роль не взяли и меня повторно на пробы больше не вызывали. Узнала я о любви Хуциева к моему отчиму гораздо позже из случайного разговора моего мужа с ним. Знать бы мне тогда про эту влюбленность, может, все бы по-другому сложилось, а там, глядишь, и с Товстоноговым удалось бы поработать…

Мое поколение уходит – и довольно стремительно. Нет Товстоногова и Хуциева. Ушли дорогие мои партнеры: Баталов, Папанов, Стржельчик, Державин, Табаков. Ушел Юрский: он не был моим партнером, но был дорогим человеком для нашей семьи…

Проработав столько лет в своей профессии и часто отвечая на вопрос, какая роль у меня самая любимая, я всегда отвечаю, что любимые все. И это честный ответ. Потому что все они – часть меня самой. У актера, в отличие от музыкантов, художников и даже циркачей, нет ни скрипки, ни красок, ни кролика в цилиндре. Актер стоит один перед зрителем со своей душой и телом, с багажом своих личных переживаний. «Я его слепила из того, что было» – это определенно про нас, актеров. Важно, чтобы было из чего лепить.

Я никогда не играла Чехова в театре. Еще в школе на каком-то вечере однажды сыграла в чеховском «Юбилее» взбалмошную жену.

Я не жалею, что не играла Чехова: и не только потому, что я фаталистка. Я его героинь не до конца понимаю, вернее – не до конца чувствую. А для меня это едва ли не главная составляющая работы над ролью. Мне очень важен невидимый нерв, который соединяет мою героиню со зрителем. А я не во всех героинях его чувствую: в чеховских – не чувствую и потому их боюсь.

Все роли, которые я играла, остались со мной навсегда. Они в каком-то другом измерении, сворачиваются в маленький, дорогой комочек и поселяются навсегда в моем сердце. Как будто там, внутри меня, с левой стороны, есть тайный уголок, где хранится все самое дорогое.

Роль – это жизнь героини. Она состоит из поступков, эмоций и слов. После того как спектакль снимается с репертуара, на следующий день я не помню из роли ни одного слова, а эмоции моих героинь помню по сей день. Но, оказывается, даже текст, однажды прожитый и ставший своим, не уходит навсегда. Как-то мои ученицы взяли для самостоятельного отрывка сцену из спектакля «Невольницы», который я к тому времени не играла уже лет тридцать. Пригласили меня на свою репетицию… и я сразу поправила у кого-то неточно выученный текст. И поняла, что он, оказывается, не забыт. Просто он тоже свернут за ненадобностью, скромно лежит в надежном месте. Там же, где лежат все мои сыгранные роли, даже самые незначительные.

Некоторые роли долго не хотели сворачиваться и уходить на покой, толпились, тревожились в неуютной тесноте. Это были роли, с которыми мне было расстаться особенно тяжело. Но и я, и они в результате смирялись. И вот они лежат у моего сердца, но иногда до сих пор плачут.

Спектакли уходят из жизни по разным причинам, и я всегда эти причины понимала, никогда не возражала против их закрытия, но прощалась с некоторыми очень долго и трудно. Прощалась не на сцене, а в душе и сердце. Это были невидимые миру слезы, но они позволили мне понять, как бы высокопарно это ни прозвучало, свою актерскую тему. Это тема любви. Любви горькой, не сложившейся, отвергнутой, преданной, словом – драматичной. В кино это роль Сони в «Зависти богов». Правда, Соня продолжает свою жизнь, иногда появляясь на экранах телевизоров… А роли в спектаклях «Я – женщина», «Варшавская мелодия», «Наваждение», «Любовь, письма» – они иногда до сих пор плачут, рождая пронзительные воспоминания. Это все трагические роли. Трагедия в драматургии – это когда кто-то из героев погибает. У этих моих героинь погибала душа – и в этом была их трагедия.

Театральные казусы

А знаете, театр – это весело. Чего только не случается, когда работаешь в театре. Каких только историй с тобой не происходит! Со мной они начали случаться буквально сразу. Первой главной моей ролью в театре была, строго говоря, не Райна Бернарда Шоу, а Аленушка в «Аленьком цветочке». В этот спектакль всегда немедленно вводили новичков. «Аленький цветочек» до сих пор в репертуаре нашего театра, и по сию пору вновь пришедшую молодежь так же активно вводят в этот спектакль. Зрители его любят: и малыши, и родители. «Аленький цветочек» идет на сцене театра с 31 декабря 1949 года.

Я любила играть этот спектакль и играла его много лет. Нас учили, что играть детские спектакли надо даже с большей отдачей и ответственностью, чем взрослые: дети фальшь чувствуют и быстрее, и острее. Я искренне отдавала ему все силы и уставала не меньше, чем на сложном взрослом спектакле. Воспоминания у меня о нем остались очень теплые и смешные.

Актерам после спектакля часто дарят цветы. Дарят цветы и малыши. Но поскольку малыши долго карабкаются на сцену и долго по ней идут, то актеры, чтобы сократить детям мучения, идут им навстречу. Малыши, взобравшись на сцену, иногда теряются и забывают, зачем поднялись. Так что актеры им помогают и благодарно принимают букеты. И вот однажды я, как обычно, пошла навстречу карапузу, который шагал по сцене, крепко держал в крохотной ручке маленький букетик и не мигая смотрел на меня. Когда я к нему подошла и протянула руку за букетиком, карапуз, прикрывая его собой, от меня отвернулся и громко и четко сказал: «Это не тебе! Это Бабе-яге!» Весь зал грохнул хохотом. Баба-яга был счастлив (ягу всегда играет мужчина). Как правило, цветы дети дарят Аленушке или Чудищу, которое уже превратилось в прекрасного юношу-принца. И вот такой конфуз! Мы с принцем были посрамлены.

В спектакле «Разбойники» трагический финал: умирает старый Моор и падает бездыханным. И вот однажды, когда он уже лежал бездыханный, на сцене появилась кошка. Она невозмутимо прошлась по его животу, уселась на авансцене и принялась умываться. Трагедия была сорвана, зал смеялся, и даже живот «мертвого» Моора подрагивал от смеха. Но за кулисами все работники, кто на четвереньках, кто стоя, кто на коленях, а кто-то и лежа, старались привлечь внимание умывающейся кошки, чтобы убрать ее со сцены. Кто приманивал ее купленным для дома молочком, кто котлеткой, кто колбаской, кто тихим шипением. Ничего, однако, не помогло: кошка не ушла со сцены, пока не закончила свой туалет. Впрочем, она за это поплатилась. После инцидента вышел грозный приказ дирекции, чтобы больше кошек в театре не было. А та кошка жила у нас не одна, и вот их всех пришлось пристраивать в хорошие руки.

Зритель не должен замечать накладок: ведь мы делаем для него сказку. Между тем накладки бывают не только смешные, но и весьма опасные. Тот же спектакль «Разбойники» почему-то отличался большим количеством травм на сцене. Первой пострадала я. Актер, спускаясь с высокой лестницы без перил, держал меня, Амалию, на руках и оступился. Я полетела с лестницы вниз головой. К счастью, на голове был парик с шиньоном на темени. Случилось это как раз в финале первого акта. Дали занавес, вызвали «Скорую», и меня увезли в Склиф. Несмотря на защищавший голову парик и шиньон, обнаружили сотрясение мозга. Примечательно, что зритель даже не заподозрил беды, когда я нырнула с лестницы вниз головой. После антракта к зрителям вышел директор театра со словами: мол, вы сами видели, что случилось, так что второго акта, к сожалению, не будет и дирекция готова вернуть вам деньги. Эта тирада вызвала у зрителей недоумение: а что, собственно, случилось? Мы ничего не заметили! Ах, уронили вниз головой?.. А мы решили, так и задумано!..

Смешно, но факт: порой зрители не замечают даже серьезных накладок! Вторым в злосчастных «Разбойниках» пострадал Костя Григорьев, играющий Франца уже с другой актрисой. Однажды он тоже не удержал равновесия и упал вниз головой с высокой площадки декорации. Тоже сотрясение мозга. Наконец, введенная на роль Амалии актриса во время сцены попятилась назад, наступила себе на подол платья и упала на спину, сильно ударившись затылком. Сотрясение мозга!

Еще один опасный для жизни случай произошел во время спектакля «Доктор Вера». Пьеса о войне, речь идет о боевых действиях, и однажды у нас по-настоящему загорелись кулисы – от проводки. Настоящий и действительно страшный огонь нам всем, и зрителям в том числе, был хорошо виден. Звуковик погромче дал звук взрывов, мы все объединились с нашими закулисными службами и пытались огонь потушить. Главное, не допустить, чтобы зритель понял, что горящие кулисы – это не художественное решение, а самый настоящий пожар. Не то началась бы паника и давка, а это самое страшное в заполненных помещениях. К счастью, был уже финал спектакля. До конца мы пожар не потушили, но распространиться за пределы сцены не дали.

Какие только приключения нам не выпадали! Однажды мы отправились на гастроли: должны были в городе сыграть «Чествование» в субботу вечером и в воскресенье утром, а вечером улететь в Москву. Так летали самолеты – только в выходные, по субботам и воскресеньям туда и обратно. Приехав в Шереметьево, сначала мы узнали, что наш рейс задерживается на час, потом выяснилось, что на два часа: чувствовалось, что к началу спектакля мы не успеем и придется спектакль задерживать. Все устали и измаялись. Прошло еще время. Наконец мы поняли, что сегодня спектакль сыграть не удастся вообще: по самым оптимистичным прогнозам, в городе мы окажемся часов в 10 вечера. Посадку никак не объявляли, и все потянулись к буфету за спиртным: устали, намаялись, день коту под хвост, и спектакль не сыгран… Наконец объявили посадку. Мы сели в самолет, взлетели, в салоне коньячку добавили, правда, заснуть никому не удалось. Приземлились мы действительно в 10 вечера, актеры были уже в разной степени опьянения. Нас чудесно встретили и, понимая, как мы устали, быстро, на джипах привезли в отель, правда, не очень презентабельный. Поднимаясь по узкой лестнице, мы вдруг услышали до боли знакомое: «Внимание, второй звонок, второй звонок!» Какой звонок? Где мы? На часах 22:15!

Оказалось, никакой это не отель, а служебный вход в театр! Зритель тоже умаялся, нас поджидая, но уходить категорически отказался! Поэтому, как мы выяснили, через 15 минут прозвучит третий звонок и спектакль должен начаться. Все мгновенно протрезвели. Играть спектакль в нетрезвом виде запрещено категорически. Если такое случается, актер подлежит немедленному увольнению. Нам ничего подобного не грозило, разумеется, но нам в голову не могло прийти, что спектакль может начаться в 22:30! Если бы мы предусмотрели такую возможность, никто бы себе расслабиться не позволил. И ровно в 22:30 спектакль начался – при невероятной собранности всех актеров и всех служб. Спектакль был построен так, что половина его проходила на авансцене под ярким, направленным на актера лучом света: герои произносят тосты в честь юбиляра. Вторая половина шла уже на самой сцене, где протекал быт героев, готовящихся к юбилею. Картины менялись поочередно: 1-я картина в глубине, 2-я картина на авансцене поближе к зрителю, почти у края. И снова одна на сцене, следующая у кромки – так весь спектакль.

Спектакль мы отыграли, зрителям долго кланялись: они были довольны и со сцены нас не отпускали. Стоил нам этот спектакль огромного напряжения, и после него мы молча поехали в отель, чтобы назавтра с утра снова выйти на эту сцену. Наутро, придя в театр и усевшись на грим, мы вдруг по трансляции услышали какой-то грохот, а потом монолог Любочки Полищук: «Ни фига себе! Здесь же огромная оркестровая яма перед авансценой! Я в нее фонарь уронила и сама чуть за ним не улетела! Кто-нибудь вчера эту яму видел?» Мы все высыпали на сцену. Перед нами была огромная, глубокая оркестровая яма. Вчера дикая усталость, известная доля спиртного и лупящий в глаза фонарь никому не дали заметить этой ямы, хотя в мизансценах каждый подходил к самому ее краю. То, что никто туда не свалился, просто чудо!

Спектакль «Роковое наследство» тоже ездил на гастроли и тоже не без казусов. Когда мы приехали в Питер, администратор обнаружила, что мое платье она оставила в другом городе, где мы были накануне. А у меня это единственный костюм на весь спектакль: остальное – аксессуары к нему. Я приехала в Питер из дома и была в брюках. Рядом – единственный магазин, где висит одежда нашего производства, причем невероятно унылая. А играю я француженку… Все равно выкрутились! – купили платье, далекое от лучших традиций французской моды, но украсили его длинным и ярким розовым шарфом, который прекрасно скрадывал недостатки, отвлекая от них зрителя.

В Пушкинском театре служила актрисой дочь писателя Куприна. Ксения Александровна Куприна была очаровательной женщиной неопределенного возраста, очень доброжелательная, слегка сгорбившаяся, что мешало ей смотреть прямо перед собой: в основном она смотрела вниз, но как только видела шедшие навстречу брюки, мгновенно ухитрялась выпрямиться и на несколько минут становилась улыбающейся, стройной молодой березкой.

Куприн вернулся в страну в 1938 году, но Ксения возвращаться не хотела: у нее могла сложиться интересная кинокарьера во Франции. Вначале она была манекенщицей, потом снялась в паре-тройке фильмов под псевдонимом «Киса Куприн»: она была, пожалуй, красива, но карьера все-таки не задалась, и Кисе пришлось нелегко в жизни. Семьи она не завела, а поняв, что в Советском Союзе Куприн – любовь и гордость страны, в то время как во Франции он просто писатель, Киса попросила разрешения вернуться. Киса приехала на родину ровно через двадцать лет после возвращения отца, в 1958 году. Ее действительно с радостью приняли, дали небольшую квартиру и устроили актрисой в театр имени Пушкина. Я видела ее на сцене. Это было неприлично смешно. Абсолютная француженка по всем манерам, с едва уловимым, но все-таки акцентом, играла в советской пьесе дежурную по этажу в гостинице. Дежурная эта по роли должна грубить и выражать недовольство, выдавая ключи припозднившимся жильцам. Куприна выходила на первый план в туфлях на шпильке, принимала изящную позу манекенщицы и произносила свой хамский текст, нежно улыбаясь и напропалую кокетничая с жильцами мужского пола. Возникало ощущение, что она совсем не понимает смысла произносимого текста. Его в этой роли было немного, но достаточно, чтобы шокировать зрителя, который в гостиницах наших бывал, но таких дежурных никогда не видывал. После этого потрясающего своей «правдивостью» дебюта Киса играла в основном в массовке. Но в спектакле «Последние дни» по пьесе М. Булгакова ей предоставили возможность пройтись по авансцене в роскошном платье с кринолином и произнести короткий монолог на французском языке. Это был фурор! Все знакомые Кисы посетили этот спектакль! И сама Киса была счастлива и в день спектакля вся светилась. В свои первые гастроли с театром Пушкина Киса прилетела в Казахстан. Самолет сел посреди степи (было это 60 лет назад), все пассажиры вышли, взяли свои вещи, заботливо выставленные на траву службами аэродрома, и направились к воротам с надписью: «Выход в город». Вдруг послышались какие-то хлопки. Все испуганно оглянулись. Вокруг самолета по траве бегала на шпильках Киса, хлопала громко в ладоши и кричала: «Носильщик! Где носильщик?..» У трапа стояли ее восемь огромных чемоданов белого цвета.

Неожиданности в театре случаются самые разные. Бывает, что ваш партнер вдруг забывает текст или опаздывает на выход, или у него на ваших глазах рвется платье, или вы стоите на втором этаже декорации и понимаете, что нужно прыгать, потому что лестница на первый этаж от вас стремительно уезжает. Бывает, что пистолет, которым вы должны убить партнера, не выстреливает, бывает, вы спрашиваете у партнера, который час – и это важно, потому что вы играете детектив, – а он забыл надеть часы. Бывает, что партнеру по ходу пьесы кто-то звонит по мобильному, он должен ответить, и звонок звуковик дал, а партнер оставил телефон в гримуборной… И так далее. Все это я проходила. В театре и впрямь не соскучишься! И выкручиваться из подобных ситуаций весело.

Я продолжаю работать в театре и ждать от него волшебных подарков, которых в моей жизни было много и которые, я верю, еще не закончились. Театр – это нечто удивительное и волшебное, и театральные люди – люди особенные. Я служу в театре так много лет, но нисколько не разуверилась в силе его воздействия. Я люблю его обманчивую магию. Люблю в нем все и, кажется, все про него знаю. Я не так много снималась в кино, фильмы, в которых принимала участие, оказались любимы и востребованы, и это большое счастье, но я – театральная актриса. Я всегда считала, что лучшая и самая интересная профессия в мире – это профессия актрисы. И я соглашусь с очаровательной француженкой Катрин Денев, что «актриса – это чуть больше, чем просто женщина». Я тоже считаю, что это так.

Фантастический мир – фантастические люди

Неожиданно длинная фильмография

Заглянув в Википедию, я с удивлением обнаружила, что у меня в фильмографии в общей сложности около шестидесяти картин (в это огромное количество входят и телеспектакли, и театральные спектакли, снятые на пленку). Люблю их все: в каждом пыталась найти новую краску характера для персонажа. Про все свои фильмы, связанные с режиссером Владимиром Меньшовым и оказавшиеся главными в моей жизни, я пишу в главах, посвященных ему. Здесь же расскажу о других, тоже дорогих мне, удививших меня чем-то новым или необычным.

Как и все студенты театрального института, я мечтала о кино. Мы все любили отечественное кино и хотели быть к нему причастны. Все встали на учет на «Мосфильме», в его картотеке хранились наши данные: рост, вес, цвет глаз, сведения о знании языков и приложены фотографии анфас и в профиль. Как правило, фотографии были плохие, снятые без выдумки и хорошего света. Когда приглашали пройти фотопробы на определенную роль, фотографии получались лучше: и фотографы старались, и ассистенты режиссера просили улыбнуться, удивиться, рассердиться… Тоже не бог весть что, но все-таки получалась какая-то эмоция.

Первая фотопроба на главную роль была у меня для фильма «Гранатовый браслет». Фотографии получились хорошие, но меня не утвердили, и снималась в фильме Ариадна Шенгелая.

О своих злоключениях с венгерским режиссером Миклошем Янчо я подробно написала выше и о съемках у Григория Чухрая – тоже.

Состоялись у меня пробы на главную женскую роль в американо-советский фильм по роману Уинстона Митчелла «Встреча на далеком меридиане». Проект обещал быть масштабным, с привлечением американских звезд, фильм должен был снимать Игорь Таланкин. Художественным руководителем стал Сергей Аполлинариевич Герасимов – в то время главный режиссер советского кинематографа. На встречу с ним меня пригласили на «Мосфильм». Хотелось выглядеть модно – все-таки фильм совместный с Америкой, – модного у меня ничего не было, и я, поразмыслив, решила пойти в строгом костюме серого цвета, который мне перешила мама из костюма отчима. Только, может быть, что-нибудь к нему подкупить, яркую косыночку хотя бы: хотелось оживить строгий костюм. Я отправилась в ЦУМ, в то время – обычный советский универмаг, и вдруг увидела, что в одном из отделов толпятся женщины. Подошла поближе и поняла, что продают разноцветные колготки. Тогда они вошли в моду: красные, зеленые, желтые – разумеется, импортные. О подобных колготках можно было только мечтать, и именно такие продавали в ЦУМе, правда, нашего производства. Но цвета – мечта! Боже мой, какая удача, как вовремя я пришла в магазин! Мне досталась пара свекольного цвета, несколько более ядовитого, чем хотелось бы, но я все равно была на седьмом небе от счастья.

На пробы я пошла, разумеется, в обновке, несмотря на крики мужа, что это смешно и что я похожа на серого гуся с красными лапками. Но, несмотря на весь его сарказм, переубедить себя я не дала и предстала перед пожилым Герасимовым в чрезвычайно модном виде. Мы чудесно поговорили о роли: действительно вдумчиво и серьезно. Но, прощаясь, Герасимов меня спросил: «А что это у вас, простите, за чулки на ногах?» Я, немного смутившись и вспомнив, что Володя меня уговаривал не «модничать», все-таки с достоинством объяснила, что надеты действительно яркие чулки и это самый последний писк моды. К чести Герасимова, моя гусиная лапчатость не помешала ему допустить меня к пробам. И из многих девочек, пробующихся на главную женскую роль, в итоге остались две главные претендентки: Марианна Вертинская и я… И вдруг работу над фильмом по каким-то неведомым причинам приостановили. Через два года его все-таки снимут на Белорусской киностудии, но это будет совсем другая история, менее масштабная, с другими актерами и без участия Америки.

До сих пор я с нежностью вспоминаю эти ядовитого цвета колготки, претендующие на иностранное происхождение, и мудрого Герасимова, и свое страстное желание иметь хоть что-то модное. Мой муж мне долго их поминал, но у меня эта история всегда вызывала только ностальгическую улыбку.

Была у меня проба у хорошего режиссера Ярополка Лапшина. Он работал на Свердловской киностудии и считался главной ее ценностью. Сценарий я прочитала заранее и пришла на встречу с режиссером с интересными, на мой взгляд, поправками к роли. Нет, я не была в беседе с ним бестактной. Я была творчески заинтересованной, предлагала поправки, уверенная, что они режиссеру придутся по вкусу. Я совсем не думала о субординации. Ярополк Лапшин смотрел на меня с испуганным удивлением: ему мои предложения явно не нравились. Вернее, не нравился сам факт, что актриса что-то предлагает изменить. Я поняла это позже, но не считала, что совершила ошибку. Мои предложения стали результатом раздумий над образом, который предстояло воплотить… Роль эту я не получила.

Учась в студии, я всегда работала с прекрасным драматургическим материалом. И в театре я начала свою работу с такой интересной драматургии, что и к сценариям предъявляла высокие требования. Когда я впервые появилась на «Мосфильме» на серьезных и долгих пробах к «Гранатовому браслету», меня как-то схватили чужие ассистенты по актерам и привели показать режиссеру Аркадию Кольцатому, который, глянув на меня, радостно закивал. Мне вручили сценарий двухсерийного фильма и сказали, что съемки чуть ли не через три дня. Сценарий мне не понравился совсем, и я сниматься отказалась – сразу и безоговорочно. Муж был убит, он, влюбленный в кино, каждый мой отказ от съемок воспринимал трагически и даже прозвал меня Человеком По Имени «Нет», что несправедливо.

Бытует мнение, будто сниматься стоит в чем угодно, лишь бы тебя заметили, а уж потом посыплются хорошие роли. Но мне казалось, что начинать надо с чего-то значительного или хотя бы интересного. Предложение сразу сниматься без всяких проб я восприняла как нечто странное. Роль современной девушки в пустяковой комедии после «Гранатового браслета» не могла меня заинтересовать, да и мгновенное согласие на мою кандидатуру режиссера Кольцатого произвело не лучшее впечатление. Я понимала: вероятно, произошла какая-то неувязка с утвержденной актрисой, и я понадобилась как срочная замена – фигурка хорошая, мордашка симпатичная, рост подходит – снимаем! Все это я понимала, но главной причиной отказа стал не понравившийся мне сценарий. И сценарий всегда оставался для меня определяющим фактором… А роль эту потом сыграла Людмила Гурченко.

Долгая жизнь

Очень ценна для меня длительная работа в телесериале «Такая короткая долгая жизнь»: восемь серий по замечательному сценарию Иосифа Ольшанского мы снимали целый год. Жизнь обитателей одной квартиры: выросшие дети и неожиданно складывающиеся судьбы – годы проходят перед глазами зрителей. Сериал многонаселенный, все роли прекрасно выписаны, режиссер Константин Худяков подробно, внимательно и бережно работал с актерами.

Меня удивило предложение сыграть деревенскую женщину Настю, которая потом пообтесалась в столице и даже стала учительницей. Я таких ролей в театре не играла и потому взялась за работу с интересом, предупредив режиссера, что в деревне никогда не бывала и потому ни нравов деревенских, ни быта не знаю. Его это не испугало.

Характерность я люблю, и свою Настю я наделила и прилизанными репейным маслом волосами, и оттопыренными ушками. Актеров режиссер собрал в свою команду замечательных, можно сказать – весь театральный цвет того времени: Светлана Немоляева, Люсьена Овчинникова, Геннадий Фролов, Александр Лазарев, Алла Покровская, Борис Галкин, Лариса Гребенщикова, Надежда Федосеева, Алла Балтер, Василий Бочкарев, Валентина Сперантова. Все актеры – из разных театров и все замечательные. Лев Дуров играл моего деревенского мужа. В то время он работал в Ленкоме, где шли самые востребованные в Москве спектакли Анатолия Эфроса. В небольших перерывах, пока переставляли свет, актеры собирались вокруг Дурова и, затаив дыхание, слушали его рассказы о том, как репетирует Эфрос.

Основные съемки проходили на телевидении в «Останкино», там в павильоне выстроили интерьеры для многонаселенного сценария многосерийного фильма. Художники вдохновлялись решениями знаменитого Дома Наркомфина архитектора Гинзбурга, с его минималистичными двухуровневыми квартирами. Коридоры мы снимали в самом Доме Наркомфина, памятнике конструктивизма 20-х годов ХХ века, здании, которое по праву считают шедевром советского авангарда. Сейчас Дом Наркомфина отреставрирован, туда водят экскурсии, а в середине 70-х это был жилой дом с квартирами необычной планировки, что доставляло жильцам немало хлопот. Дом в 20-е годы проектировался в расчете на обустройство быта в традициях коллективизма – с общим блоком общественного питания, общей прачечной и прочими общедоступными новшествами.

Реальная жизнь доказала, что без собственной кухни и ванны существовать весьма неудобно. Но для кино двухуровневая планировка выглядела привлекательно, эффектно, необычно, и художники в декорациях ее воспроизвели, и актеры в съемках обыгрывали.

А жители Дома Наркомфина устали существовать по законам коммуны, предпочитали мыться и обедать в собственных квартирах, а не в общественных пространствах. Поэтому они шли на разнообразные ухищрения, чтобы элементарные удобства стали доступны. В водопроводную трубу врезали не предусмотренные проектом кран и раковину, к крану резиновую трубку с душем и даже как-то приспосабливали розетку для крошечной электроплитки. И вот посреди квартиры на метровом пространстве – и кухня, и душевая в одном флаконе. Обе комнаты расположены на одном уровне, а вот крохотный туалет – выше, туда нужно подняться по лестнице. Все эти подробности мне известны, потому что однажды мы с Юлей чуть не поселились именно в такой квартире. Когда я получила долгожданную жилплощадь на Разгуляе, ко мне подошел наш художник по свету (тот самый Георгий Самойлов – красавец из театра Таирова) с просьбой поменяться: они с женой жили в Доме Наркомфина. С годами им стало тяжело подниматься в туалет: в их квартире он тоже располагался уровнем выше. Самойлов пригласил меня к себе посмотреть его двухкомнатную квартиру, но не посвятил во все нюансы. Я пришла с трехлетней Юлей, думая, в конце концов, почему бы и не рассмотреть такой вариант. Это тоже центр, от театра недалеко и можно пойти навстречу пожилому и уважаемому человеку. Мы позвонили в дверь, и она открылась сама. Мы оказались на неожиданно маленькой лестничной площадке: лестница вела куда-то вниз – и Юля сразу же кубарем по ней скатилась прямо под ноги хозяевам, стоящим далеко внизу с дистанционным пультом, открывающим входную дверь. Я с ужасом бросилась по лестнице вслед за Юлей, ощупала ребенка, проверяя, все ли цело и не сильно ли она ушиблась. Юлиного падения стало достаточно, чтобы отказаться от идеи обмена: слишком уж неудобная крутая лестница. К счастью, у Юли все оказалось цело: была зима, мы еще не успели снять теплую одежду, так что Юля не ушиблась. Впрочем, такой вход в квартиру, в отличие от меня, ей понравился: она подобного никогда не видела. Вот на этой верхотуре, куда мы попали, и размещался маленький туалет: вся остальная квартира находилась на нижнем уровне. Ухищрения с душем и электроплиткой я тоже увидела, и мне стало жаль стариков, но без ванны, плиты и нормального душа, да еще с таким туалетом под облаками жить с маленьким ребенком мы бы не смогли.

О сериале «Такая короткая долгая жизнь» очень хорошо писала пресса, его полюбила публика, а я научилась раз и навсегда записывать, что на мне было надето в кадре. Это, конечно, забота костюмеров, но порой и актрисе не помешает обращать на это внимание. Однажды мы снимали в Доме Наркомфина продолжение сцены, которая начиналась в павильоне. И вдруг начали спорить: моя героиня была в другом платье, – говорила второй режиссер. Снимали мы после большого перерыва, и костюмер забыла, в каком платье я была в начале сцены. Я забыла тоже, а посмотреть пленку-то нельзя, это не современные цифровые технологии. Словом, в результате второй режиссер оказалась права, и сцену потом пришлось переснимать. После такого казуса я решила взять эту обязанность на себя и записывать все детали костюма.

В сериале звучала удивительной красоты песня в исполнении Иосифа Кобзона и не менее красивая вторая, которую пела тогда еще только начинавшая раскрываться во всю мощь своего таланта Алла Пугачева. Музыка Юрия Левитина была прекрасна и очень точно ложилась на неторопливый и подробный рассказ о жизни квартиры, ее меняющихся с возрастом обитателях, о жизни довоенной, военной, послевоенной.

Однажды в перерыве съемок Левитин сказал, что видел потрясающий спектакль, спектакль совершенно современный, хотя в основе драматургия Островского, с очень красивой, прекрасно играющей актрисой, фамилия ее на «А», он точно не запомнил, а спектакль называется «Невольницы», и он всем рекомендует его посмотреть. Я зарделась от счастья и сказала, что я и есть эта актриса и моя фамилия Алентова. Левитин посмотрел на меня недоверчиво. Не накрашенная, с прилизанными волосами, зачесанными на кривой пробор, с оттопыренными ушами, в платье-балахоне я мало походила на мою роскошную Евлалию. Но то, что меня не узнали, было самым ценным комплиментом. Когда сериал вышел на экраны, некоторые мои театральные партнеры тоже говорили, что поначалу меня в роли Насти не узнали. И это счастье для актера нашей школы.

Армения

Замечательный режиссер Фрунзе Довлатян, уже тогда знакомый нам по прекрасному фильму «Здравствуй, это я», где дебютировали Маргарита Терехова и Армен Джигарханян, пригласил меня в Ереван на пробы в фильм «Рождение». Я с радостью приехала в этот чудесный, теплый город, выстроенный из розового туфа. Поселили меня в гостинице «Ани», главной тогда гостинице столицы. Утром, спустившись в ресторан позавтракать и попросив чашку кофе, я с изумлением увидела, как человек семь молодцеватых, подтянутых молодых официантов приносят мне на стол разного рода разносолы: колбасы, сыры, ветчину, рыбу, соленья и соусы. Я попробовала сказать, что все это мне не нужно, но меня не слышали и продолжали метать на стол. Наконец принесли и кофе, и все семеро встали у моего стола по стойке «смирно», словно дожидаясь дальнейших указаний. Я испугалась. Я подумала, что они меня приняли за кого-то другого или, может быть, они совсем не знают русского языка и не поняли, что я прошу только кофе, или, может быть, так в Армении положено кормить на завтрак? Но в таком случае я никогда за это пиршество из разнообразных блюд не смогу расплатиться! Я выпила свой кофе и, поблагодарив стоящих рыцарей, быстро ушла. Что это было, для меня загадка по сей день. Денег с меня не взяли, но удивили и напугали знатно.

Пробовалась я с Олегом Далем, который приехал на пробы со своей женой Лизой. Даль был трезв, но, очевидно, в тяжелом состоянии накануне срыва, потому что производил впечатление злого, необаятельного человека, все время раздраженно рявкал на Лизу, она ходила бледная, нервничала и старалась предугадать, что ему в следующую минуту может понадобиться… На эту роль в результате утвердили Евгения Стеблова, с ним мы и снимались. Главную роль исполнял известный и любимый в Армении актер Хорен Абрамян.

Я свою роль получила, и для съемок меня попросили выкрасить волосы в светлый цвет. Я была русой, а фильм планировался черно-белый, так что в кадре я получалась темноволосой, с темными глазами и мало отличалась от армянки. А по сценарию было важно, чтобы героиня была русская.

Когда я приехала в Ереван во второй раз, уже на съемки, в свободный день меня свозили в горы, где я увидела удивительной красоты храм, вырубленный в скале. Человек, которому меня поручили свозить в храм, обладал певческим голосом и спел мне там две песни на армянском языке, которые звучали под сводами скального храма как молитвы. Свозили меня и в Эчмиадзинский кафедральный собор, и я с большой группой людей даже попала под благословение католикоса, спешащего из храма по своим делам. Радушие и гостеприимство Армения проявила ко мне в полной мере.

На съемках, во время перерыва, я пошла пообедать в кафе возле студии, но как только я оказалась за пределами студии, передвигаться по городу мне не удалось. Через каждые две минуты ко мне подходил очередной молодой человек и предлагал сводить меня в кафе, или в ресторан, или в музей, или в кино. Молодые люди были навязчивы, и мне пришлось вернуться на студию. Ничего никому не сказав, я подумала, что, возможно, завтра мне повезет больше, а сейчас я потерплю, тем более что в гостинице меня ждет пачка печенья, привезенная из Москвы. Вернувшись после съемки в гостиницу, я не решилась спуститься в ресторан, памятуя о грандиозном завтраке в прошлый приезд. Я выпила чаю с печеньем в номере. Подумав, я съела на всякий случай только половину пачки печенья и, как выяснилось, правильно сделала, потому что на следующий день ситуация повторилась точь-в-точь. Когда от пачки печенья ничего не осталось, я задумалась, как мне выжить: мне не хотелось обижать прекрасных и радушных людей из группы и говорить им, что на улицах молодые люди ведут себя неподобающе. И я придумала. На третий день, еще до съемки, я попросила второго режиссера, человека уже пожилого, выделить мне на обед сопровождающего, потому что «я очень плохо ориентируюсь и боюсь заблудиться». Мне выделили молодого человека, и обед прошел совершенно спокойно. Я, два с половиной дня питавшаяся одной маленькой пачкой печенья, сильно проголодалась и в кафе назаказывала себе еды. Сопровождающий молодой человек, видимо, поделился с группой впечатлениями о совместном обеде, и второй режиссер сказал мне, что удивлен таким хорошим аппетитом у такой худенькой женщины, вот и Маргарита Терехова, тоже худенькая, без сопровождающего никуда не ходила и тоже очень любила поесть. Я не стала огорчать пожилого человека, объяснять, что дело не в аппетите, а в цвете наших светлых волос, производящих на молодых армян неизгладимое впечатление. Блондинкам там явно без сопровождения лучше не ходить.

Я благодарна замечательному Фрунзе Вагинаковичу Довлатяну за то, что помог мне понять, как значителен может быть долгий немигающий взгляд героини в камеру. Это был последний кадр моей роли, и оказалось, совсем не просто смотреть в камеру долго, не моргая. Но Довлатян просил меня сделать это. Переснимали трижды, но, когда это получилось, то я сама почувствовала, как выросла значительность взгляда и в результате характер героини, умеющей так смотреть.

Юлий Райзман

Еще один мой фильм – «Время желаний» режиссера Юлия Яковлевича Райзмана. Снимались там замечательные актеры – Анатолий Папанов, Владислав Стржельчик… Сценарий покорил современным звучанием, и я была рада сказать об этом автору, Анатолию Гребневу. Он, тронутый моей оценкой, нередко ворчал, жалуясь потихоньку на ухо, что «старик» – Райзман – до конца не понимает современных реалий. Райзману на период съемок было уже восемьдесят лет, и какие-то мелочи действительно ускользали от него. Гребнев жаловался: мол, не удается уговорить «старика» ни на что новое. Но это по большому счету и в самом деле были мелочи, которые, возможно, украсили бы фильм точными приметами времени, но сути не меняли. А вот финал Райзман не захотел снимать по сценарию, и Гребнев уже не сопротивлялся и мне на ухо ничего не шептал: он видел отснятый материал и понял, что фильм получается.

Финальную сцену сценария Райзман игнорировал – считал «указующим перстом», а он хотел, чтобы зрительские мнения разделились. Они и разделились: и кто-то из зрителей-мужчин во время показа фильма в эталонном зале «Мосфильма» даже воскликнул: «Вот бы мне такую жену!» Зритель не уловил некоторой хищности в характере героини. Гребнев написал женщину умную, много умеющую, много испробовавшую в жизни – и решившую, что жизнь надо брать за рога и устраиваться в ней, отбросив сентиментальность. Замуж надо постараться выйти удачно и выгодно, лучше за уже состоявшегося и хорошо зарабатывающего человека. И совсем не для того, чтобы почивать на богатстве, а чтобы, вместе работая, приумножать достаток. Если по какой-либо причине этот вариант не получится, то спуститься на ступеньку ниже, взять в мужья человека попроще и заняться им: продвинуть мужа на хорошую должность и, опять же, работать и приумножать. Выгодно купить-продать тоже надо уметь, и героиня это умеет. Она немолода и все стадии вздохов и соплей уже прошла в молодости, теперь у нее времени на это нет. Она хочет устроить свою жизнь и считает, что имеет на это право. Она человек жесткий, прагматичный, и изначальный финал на кладбище, во время похорон мужа, выявил эти ее качества в окончательном и неоспоримом варианте. Увидев на кладбище композитора, за которого ей в прошлый раз выйти замуж не удалось, и поняв, что она ему по-прежнему симпатична, героиня, еще не далеко отойдя от могилы только что погребенного мужа, уже просчитывает следующий брак. Райзман эту сцену вообще решил не снимать, постарался смягчить явную прагматичность героини и мужскую природу ее характера при весьма женственной внешности. Возможно, он был прав. Фильм полюбили московская интеллигенция и критики. Там было в чем разбираться, тем более что коллизии узнаваемые, а ход мыслей героини не прямолинеен. Но мне жаль финальной сцены, расставляющей все точки над «i». Жаль, что некоторые зрители сути героини не поняли. Но еще, может быть, сработал шлейф положительности моей Кати Тихомировой из «Москвы…» и зритель не готов был поверить в холодную расчетливость моей героини из «Времени желаний».

Райзман – человек очень тонкий, режиссер актерский, всегда умеющий подсказать точную деталь. Актеры таких режиссеров любят, ценят и очень им доверяют. На пробах мы много говорили о моей героине, а на съемках Райзман актеров не останавливал и замечаний почти не делал, только сидел и смотрел улыбаясь. И это нас окрыляло. Райзман был из той старой плеяды режиссеров, которые считали, что точно выбранный на роль исполнитель – это девяносто процентов успеха фильма.

На фотопробах сделали много хороших, красивых фотографий, и первые сцены, снятые со Стржельчиком в доме творчества, которые мне показали, тоже порадовали: и тем, как точно я существовала, и внешним моим видом. И вдруг Райзман говорит: знаете, Верочка, придется вас опростить, я вижу, и вы, я думаю, тоже увидели, посмотрев материал, что на такой роскошной женщине герой Папанова никогда не женится, он просто испугается такой женщины. Да, он был прав, замечательный и тонкий режиссер Юлий Райзман, но как же было жаль и роскошно уложенных волос, и красивых модных костюмов моей героини, никогда мною больше не надетых.

Владислав Игнатьевич Стржельчик играл небольшую роль, но как изящен, легок, красив и непредсказуем был этот блестящий актер! Глядя на него, сразу вспоминались его изумительные роли в БДТ. Существовать рядом с ним в кадре оказалось легко, свободно и радостно. Мы подружились на съемках и, приехав в Питер, меня пригласили на спектакль «Последний пылкий влюбленный», где Стржельчик блистал вместе с прекрасной Алисой Фрейндлих, а потом я пила чай дома у Владислава Игнатьевича и его гостеприимной жены.

Весь фильм мы снимали в Москве, но у нас, кроме павильона, было много натурных точек, и, приезжая на новое место или возвращаясь на «Мосфильм», Юлий Яковлевич обязательно звонил жене и докладывал, что добрался он хорошо и с ним все в порядке. Я не понимала, почему он это делает так часто. Мне объяснили, что возраст у них с женой уже такой, что нужно беречь друг друга от лишних волнений. Это и трогало, и вдруг пронзало осознанием, как хрупка человеческая жизнь. В сорок лет это нередко забывается, а мне было сорок.

В одной из сцен нам понадобились домашние пирожки. Испечь их взялась жена нашего реквизитора – милого, услужливого и очень четкого в работе, немолодого уже человека. Сцена снималась два дня. В первый день все ели эти пирожки: женщина напекла их специально много, чтобы и реквизитом обеспечить, и людей из группы накормить.

И группе хватило их, вкусных и домашних: уплетали за обе щеки. А ночью женщина скоропостижно умерла. На следующий день съемок на эти пирожки трудно было смотреть… Сцену с ними сняли, и пирожки остались в фильме и в кадре видны – последний живой привет от чудесной, доброй женщины.

Фотограф группы снял обнимающего меня Райзмана, и у меня хранится эта замечательная фотография. Я тогда не думала, что это будет последний его фильм и что именно поэтому воспоминания о Юлии Яковлевиче и фильме «Время желаний» станут мне так дороги. Известно, что Райзман всегда снимал новых актеров, никогда никого не приглашал в свой фильм дважды. Это может выглядеть нескромно, но я удостоилась такой чести. Мы чудесно работали во «Времени желаний», понимали друг друга едва ли не с полуслова, потом получили за него Государственную премию РСФСР имени братьев Васильевых, очень тепло расстались, и Юлий Яковлевич подарил мне свою фотографию с хорошими словами на ней… Примерно через полгода меня соединили по телефону с Юлием Яковлевичем, и он, поинтересовавшись моими делами, сказал, что есть у него идея сценария, что он ею сейчас плотно занимается. Как я смотрю на то, чтобы снова с ним поработать? Я сказала, что буду просто необыкновенно счастлива и стану ждать. Это был наш последний разговор. Юлий Яковлевич прожил еще десять лет, но фильм «Время желаний» оказался последним в его творчестве. Больше он ничего не снял. Но мне очень приятно знать, что последнее желание работать над новым фильмом было связано и с моим именем.

Трудный фильм

Вскоре после выхода на экраны «Времени желаний» меня пригласили на пробы в картину Одесской киностудии «После развода» по сценарию Татьяны Калецкой. Фильм снимали для телевидения. Сценарий оказался великолепным, с необыкновенно точно и узнаваемо выписанным характером главной героини – женщины на грани нервного срыва. Я узнала, что Татьяна Калецкая – жена Александра Гельмана, очень востребованного драматурга в те годы. Его пьесы шли повсеместно: и в главных театрах страны, и на периферии, были у всех на слуху, по его пьесам снималось кино. А о Татьяне Калецкой я услышала впервые и была приятно удивлена тем, как точно она смогла написать такую героиню, и все наше дальнейшее знакомство уговаривала ее написать что-нибудь еще: она несколько раз собиралась, но так и не собралась.

Мужа, с которым моя героиня разводилась, играл Юрий Богатырев, нового возлюбленного – Владимир Меньшов. Еще в фильме снималась неподражаемая Евгения Ханаева и прекрасная глубокая украинская актриса Зинаида Дегтярева.

Юрий Богатырев – замечательный актер, и работать с ним было счастьем. Он показался мне человеком закрытым и малообщительным. Оказалось, Юра прекрасно рисует, и, прощаясь с нами после съемок, он подарил нам свою небольшую картину – портрет собаки.

Режиссер был молод и неопытен, и фильм получился благодаря нашим общим актерским усилиям. Фильм вышел интересным, но, сдавая его телевизионному начальству, мы столкнулись с трудностями. Не нравилось руководству именно то, ради чего сценарий был написан и фильм по этому сценарию снят. Кино – о разрушительной силе развода и для взрослых, и особенно для детей. Не нравилось и название: «Не надо лишний раз произносить слово «развод», у нас и так их много, – говорило начальство. – И героиня очень нервная, не всегда адекватная: должна быть поспокойнее…» Молодой режиссер испугался и ничего вымолвить не мог. Спас фильм Меньшов, который сказал: «Вы бьете по болевым точкам и по самым ценным в работе актеров вещам: если их убрать, то и фильм не нужен вовсе. Тогда и проблемы нет, и смотреть не на что». Кончилось тем, что название поменяли с «После развода» на «Время для размышлений». Меня особенно огорчило сходство с названием картины «Время желаний», тем более что эти два фильма вышли с очень небольшим промежутком. Что-то в картине подсократили, что-то перемонтировали и в таком усеченном виде выпустили на телевизионный экран. Мне фильм после всех переделок категорически не понравился. Через много лет я случайно посмотрела его снова, забыв, что там было раньше. Я увидела, что сценарий и работа актеров сильны и хороши, что фильм смотрится с интересом и что даже после всех сокращений и переделок идеи, заложенные в сценарии, все равно сработали.

Сильные впечатления

Однажды в нашем театре появился очаровательный, розовощекий, улыбающийся блондин Юрий Кара, представился студентом-дипломником режиссерского факультета ВГИКа и предложил мне сыграть роль Валендры в его дипломном фильме по одноименной повести Бориса Васильева «Завтра была война». «Правда, денег у нас нет, и я всех актеров прошу сыграть бесплатно», – добавил он, улыбаясь. Молодой человек был очень обаятелен и подкупающе честен. Разумеется, все актеры согласились. Актеры прекрасные: Владимир Заманский, Нина Русланова, Сергей Никоненко, Василий Бочкарев и много молодых, пока еще себя никак не проявивших ребят. Фильм у розовощекого и жизнерадостного Юрия Кары получился, его полюбили зрители, он участвовал в международных фестивалях: во Франции, Испании, Германии и Польше. В Испании, в Вальядолиде, я была на фестивале вместе с Юрой. Там мы получили главный приз, и устроители фестиваля нам сообщили, что по этому случаю мы должны устроить небольшой прием для жюри – такова традиция… Мы были обескуражены. Естественно, денег ни у меня, ни у Юры нет: нам на подобные расходы денег никто не выдавал, видимо, в Госкино никто на приз не надеялся. Мы совсем растерялись: что же делать?

Спас от позора случай или, если хотите, судьба: в испанском городе нашелся неистовый поклонник и повести Бориса Васильева, и фильма Юры Кары. Он имел какое-то отношение к фестивалю и даже, как оказалось, именно он рекомендовал наш фильм для участия. Этот человек и взял на себя организацию небольшого фуршета для жюри. Мы уехали победителями!

Режиссер Дмитрий Фикс предложит мне роль матери одной из главных героинь в сериале «Бальзаковский возраст, или все мужики сво…». Героиню играла Юля Меньшова, потому предложение я приняла с интересом. Роль эксцентричной и скандальной мамы играла с большим удовольствием. Поскольку сценарий писался по ходу дела, то вскоре понадобился папа героини, и его роль сыграл Владимир Меньшов. Таким образом, этот очаровательный сериал собрал нас всех вместе.

Режиссер Сергей Гинзбург снял в 2008 году прекрасный сериал «И все-таки я люблю». За роль в нем я получила телевизионную награду «Тэффи». Этот фильм – тоже семейная сага, где показаны судьбы героев в развитии, в течение жизни.

Я очень люблю такие киносаги, если сценарий хорошо написан. Люблю подробно разбираться в характере героини – а в этой работе такая возможность представилась. Сложность роли заключалась в том, что героиня постепенно должна превратиться из отрицательной в положительную, из той, которую зритель ненавидит, в ту, которой сочувствует. Это непростая задача, тем интереснее было эту роль играть и искать пути к сердцам зрителей.

Фильм «Дорога без конца» зрители практически не увидели, и это, пожалуй, хорошо, потому что он не получился. Сценарий написали Владимир Меньшов и Александр Гельман. Задумал это кино Меньшов для того, чтобы дать путевку в киномир нашему первому общему курсу актеров ВГИКа, всем им достались разного масштаба роли.

Режиссером стал, по настоянию Меньшова, тоже в прошлом его ученик с Высших режиссерских курсов. И единственную взрослую женскую роль предложили сыграть мне, чтобы я заодно приглядывала за нашими вчерашними студентами. Идея казалась замечательной: всем ученикам предоставлена возможность себя проявить и оказаться замеченными в кинематографе. Но фильм не получился по разным, в том числе и объективным обстоятельствам, на экранах шел буквально пару дней и остался незамеченным.

Роль, предложенная мне в фильме «Сын за отца», была интересной, и я приняла предложение. Кино снималось в Белоруссии. Я очень люблю эту замечательную страну, люблю останавливаться в столичном отеле «Минск», смотреть из окна номера на площадь, а утром завтракать в его ресторане. Самые вкусные драники я ела в Минске.

В Белоруссии я снималась дважды, полюбила Минск со времен моей молодости, когда наш театр приезжал к радушным белорусским зрителям на целый месяц. Потом я часто ездила в столицу и другие города Белоруссии с антрепризными спектаклями, и зрители всегда встречали нас очень тепло. Особенно интересен был для меня Витебск, город Марка Шагала. Его картина «Над городом» так необычна и так притягательна любовным полетом художника со своей Беллой, что и на сам город смотришь как будто его глазами – молодого, влюбленного и счастливого человека, парящего в небесах. Как-то мы приехали в Витебск на один день, и наш маленький отель располагался рядом с Домом-музеем Шагала, но именно в этот день музей оказался закрыт, и мы бродили вокруг здания и прислушивались к потрескиванию и шуршанию его старых досок, помнящих своего знаменитого обитателя.

Фильм «Сын за отца» снимал Николай Еременко-младший. Главную роль играл Николай Еременко-старший. Отношения отца с сыном были особенными, мужественно-трогательными. Отец гордился сыном, а сын сделал подарок отцу – главную роль. Фильм пользовался успехом у зрителей и получил доброжелательные отзывы критики. Они крепко любили друг друга, отец и сын, и ушли из жизни с разницей в одиннадцать месяцев, как будто младшему сиротливо было оставаться на земле без старшего, и он поспешил к отцу.

Фильм «Когда святые маршируют» снимался на «Ленфильме» и познакомил меня с режиссером Владимиром Воробьевым, покорившим меня в свое время незабываемым музыкальным кино «Свадьба Кречинского», в котором Воробьев талантливо соединил прекрасную музыку Александра Колкера с пьесой Сухово-Кобылина.

А уж как популярен был нежный романс героини Лидочки:

Женская доля такая:

Робко стараться понравиться,

Чьей-то любви уступая,

Гордо назваться избранницей…

С плеядой прекрасных ленинградских актеров и музыкантов, моих партнеров по фильму, работалось легко и интересно. Мою героиню, в молодости, играла моя дочь. Удивительным оказалось то, что, будучи очень похожими внешне в жизни, в фильме мы оказались похожи мало.

Из последних моих работ – фильмы «Воскресенье» режиссера Светланы Проскуриной и «Ампир V» режиссера Виктора Гинзбурга. Снимались они почти одновременно, с разницей в неделю.

В «Воскресенье» я играю роль умирающей матери героя. Роль небольшая, но для меня важная. После смерти моей мамы мне хотелось сыграть роль сильного и умного человека, которого ломает болезнь разума. В сценарии «Воскресенья» я увидела эту возможность. В первой сцене моя героиня требует от сына, чтобы еще при жизни у нее была твердая уверенность, что ее не похоронят рядом с мужем. Для этого нужно исправить какие-то кладбищенские документы, чего она от сына и добивается. С этого требования пойти на кладбище начинается каждое ее утро. И понятно, как велика обида на мужа, если это так важно для героини. В следующей сцене зритель увидит эту же женщину испуганной и растерянной, лепечущей ерунду и, наконец, в третьей сцене в момент просветления героиня начинает просить прощения за свои грехи. У сына между тем куча проблем, и умирающая мама – только одна из них, и не самая главная. И мама это понимает. В фильме роль мамы – лишь одна из красок, но краска яркая, и мне хотелось, чтобы оттенков в ней возникало как можно больше. Критика назвала это мое появление на экране отвагой и мужеством: но не за оттенки игры, а за внешний вид, такой непривычный и неприглядный. Мое лицо во весь экран, лицо очень пожилого человека, с волосами, прилипшими ко лбу от пота, шокировало критику, и меня все спрашивали, как я на такую роль согласилась. Но для меня в этом появлении ни мужества, ни отваги не было. Это моя работа. Прочитав сценарий, я понимала, что умирающий, измученный болезнью человек не может выглядеть красавцем. А вот характер героини в сценарии заявлен. Я люблю такие роли, в которых за неприглядной внешностью встают проблемы, эту неприглядность объясняющие и вызывающие отклик у публики, ведь у всех когда-то так было: с мамой, с дядей, с бабушкой… Я в театре не раз играла такие роли. В спектакле «История одной лестницы» моя героиня в конце жизни оказывалась еще и без зубов, и с вечным синяком под глазом. Хотя, конечно, в театре зритель видит тебя на расстоянии, а экран увеличивает во много раз и зритель может разглядеть каждую морщинку на лице актера.

Одно из самых сильных моих впечатлений от внешнего перевоплощения – роль замечательного актера Роберта Де Ниро в фильме Мартина Скорсезе «Бешеный бык». Де Ниро играл два возраста героя – молодого и старого. Герой – боксер, и начинается кино с эпизодов старости. На экране – человек с огромным животом, лицом бывалого боксера со свернутым носом. Узнать в этом человеке Де Ниро невозможно. Конечно, блистательно поработали гримеры, но и актер для роли поправился на 20 килограммов. Таких примеров немало. Красавица Шарлиз Терон для фильма «Монстр» тоже поправилась на 15 килограммов, сделала зубные протезы и уродливый грим. Актер для интересной роли ищет соответствующую внешность и, если удается найти и хорошо сыграть, иногда получает в награду «Оскар», что и случилось с этими двумя прекрасными актерами.

В фильме «Ампир V» по сценарию Виктора Пелевина режиссер Виктор Гинзбург предложил мне роль богини Иштар.

Сценарий по фантастическому роману Пелевина понравился мне поразительной в некоторых моментах созвучностью фантастики с безумством нашей современной жизни.

Роль – прямо противоположная предыдущей. С ярко накрашенными губами и глазами, с приклеенными ресницами и в парике а-ля Алла Пугачева. Богиня, не ставшая от этого молодой, несчастлива, капризна, доживает свой век и понимает это. Богиня Иштар встречает свой конец в максимальном комфорте, в богатстве, не сумевшем сделать ее жизнь вечной, а лицо – молодым и прекрасным. Сейчас, когда я пишу эти строки, фильм еще не вышел на экраны, и я не знаю, что останется от моей богини в фильме, но съемки были интересными.

Режиссер Виктор Гинзбург закончил американскую киношколу и от наших режиссеров отличается удивительной неторопливостью. Он не укладывается ни в какие сроки, притом что проект дорогой и каждый съемочный день стоит больших денег. Но он, не торопясь, мог переснять кадр из-за, скажем, чуть неверной интонации героя. Переснимал он несколько раз, хотя по нашим меркам – интонацию с тысячью оттенков можно просто записать фонограммой. Фильм должен был выйти на суд в декабре 2019 года, но пока ничего о точной дате премьеры не известно.

ВГИК

Несколько лет назад мы с мужем получили приглашение от ректора ВГИКа преподавать актерское мастерство. Владимир Сергеевич Малышев вспомнил годы, когда он сам учился во ВГИКе и когда под руководством Сергея Аполлинариевича Герасимова и Тамары Федоровны Макаровой набирались актерско-режиссерские курсы. Он решил возобновить традицию и пригласил нас с Владимиром Меньшовым подобный курс набрать. Мы откликнулись на предложение. Сейчас, когда я пишу эти строки, мы выпустили уже два актерско-режиссерских курса и занимаемся третьим.

Со времен Герасимова много воды утекло: курсов таких не набирали уже давно ни во ВГИКе, ни в других институтах. Режиссеры учатся по своей программе, актеры – по своей и почти никак не пересекаются. И у нас на первом набранном курсе, по сути, получилось два почти не пересекающихся курса: режиссерский и актерский. И это было неправильно. Именно пересечение двух разных творческих профессий мы и пытаемся воссоздать, что не так просто: программы давно сориентированы на раздельное обучение, и даже присутствие обеих групп одновременно на занятиях у мастера не предусмотрено. Поэтому вернуться к прежней традиции пока трудно. Но, так или иначе, педагогика – увлекательное занятие, и нам есть чем поделиться с ребятами, есть чему их научить.

Я занимаюсь в основном актерами и немного – режиссерами. Памятуя о встрече с режиссером Агеевым (который убеждал нас, что все не важно, а важно только то, что происходит «здесь и сейчас»), я решила научить режиссеров тому, что важно для актеров, а в результате и для них самих. Нужно, чтобы режиссеры лучше понимали материал и могли разговаривать с актерами на понятном им языке. И еще желательно, чтобы режиссеры научились понимать замысел автора, разбирать произведение на составляющие и потом собирать его обратно без собственных завиральных идей.

Малая сцена в нашем театре работает еще и как лаборатория, куда приходят молодые режиссеры со своими идеями и выбранными пьесами. Им предоставляют площадку и актеров для работы и экспериментов. Две недели плотных репетиций, потом группа показывает то, что сделано, и, если результат оказывается интересным, театр берет и пьесу и режиссера в полноценную работу. И поначалу молодые актеры с интересом принимали в этом эксперименте участие, но со временем энтузиазм иссяк. Причина – глобальное непонимание. Режиссеры не могут объяснить, чего хотят от актеров: утрачен общий язык. Нечто необыкновенное созрело в режиссерской голове, а что именно и как это выразить, режиссер не знает. Не может объяснить актеру это свое «нечто», возможно, очень талантливое. Актеру нужно ставить задачу точно и правильно. Пусть это режиссерское «нечто» необычно и оригинально – это только приветствуется, но все обязательно должно быть понятно актеру, а через него – зрителю. Для этого надо самому разобраться, что к чему, понять, что главное, что не очень, на что стоит обратить зрительское внимание. Поэтому молодых режиссеров нужно учить прежде всего умению выразить мысль словами. Нет такой вещи, которую нельзя было бы объяснить. Вот мы и учим ребят разговаривать друг с другом на профессиональном языке.

Как-то, общаясь с бывшими студентами Володи из режиссерской мастерской, удивилась, что они выуживали из него подробности съемок какого-либо эпизода, а он отвечал почти всегда не очень охотно. Задумалась: почему? Наверное, он просто не мог ответить. А я часто была свидетелем, как спонтанно вспыхивали его глаза во время съемки и как одно за другим сыпались предложения, как можно обыграть, снять ту или иную сцену. Но перед этой спонтанностью Володя мог долго ходить из угла в угол и чем-то мучиться: даже дома он не находил себе места. Он искал. Что? Что-то важное для него в каждой сцене. И какое же это было счастье, когда находил и делился своей находкой с нами. Делился, искрясь счастьем.

Это всегда был неординарный ход! Неожиданный и очень интересный! Но, наверное, если его спросить, как это получилось, он не сможет ответить. Как в нас рождается музыка? Мы не знаем. Я только знаю и видела, что не сразу, а после долгих раздумий.

К столетию ВГИКа Володя вместе со своими учениками снял фильм. Он проникнут глубоким уважением ко вгиковским выпускникам, восхищением их мастерством, преклонением перед их героизмом. Многие вгиковцы ушли на фронт, и там прервалась их молодая талантливая жизнь. В фильме открываются удивительные человеческие качества и мощность поколений, создававших наш великий некогда кинематограф.

Еще один малоизвестный фильм Меньшова в документальном жанре снят в 1998 году к 850-летию Москвы. Удивительная работа о двух московских кладбищах, Новодевичьем и Ваганьковском. Каждая часть длится 13 минут. Из застывших фотографий на безжизненных каменных крестах и памятниках появляется вначале живая и теплая улыбка человека, под камнем лежащего, а потом и весь он – живой, полный сил и энергии, в расцвете своей славы, будь то врач, спортсмен или артист. Глядя на этих красивых, смеющихся людей, особенно остро ощущаешь, что незаменимые есть и что тебе их так не хватает… Но… «не говори с тоской: их нет, но с благодарностию: были». Фильм пронзительный. Ожившие Зоя Федорова и Клавдия Шульженко, Лев Яшин и Эдуард Стрельцов, Василий Шукшин и Марк Бернес… Похороны Высоцкого и Никулина. Какие люди! Какая эпоха! Какая страна!

К счастью, некоторых удивительных людей этой эпохи мне довелось знать.

Алексей Баталов

Появление Баталова на съемках «Москва слезам не верит» вся группа встретила с радостью и облегчением. Героя долго не могли найти, потому что искали в другой возрастной категории – помоложе. Но наконец Меньшов случайно увидел по телевизору фильм «Дорогой мой человек» и понял, что Баталов в роли Гоши – интересное решение. Алексей Владимирович к тому времени уже давно не снимался, занимался в основном ВГИКом и Союзом кинематографистов, на что и сослался, отказавшись от роли. Правда, через два дня перезвонил Меньшову и все-таки согласился сниматься.

Работал он блестяще, если чего-то не понимал, просил режиссера «показать». Редкое качество – актеры, как правило, не любят, когда им «показывают». Никаких звездных замашек у Баталова не было: работал наравне со всеми. В перерывах рассказывал об Анне Ахматовой, о своей особой дружбе с ней, любви к ее стихам. О том, что Ахматова дружила с его мамой, актрисой МХАТа Ниной Ольшанской. О том, что, приезжая в Москву, Анна Андреевна всегда останавливалась у них в доме, причем именно в комнате Алеши. Куда на это время переселяли Алешу Баталова, мы не спрашивали. С нежностью вспоминал, что Ахматова подарила ему первый в жизни автомобиль: он знал в нем каждую деталь, каждый винтик, своими руками мог собрать и разобрать. Любовь к машинам, увлечение автотехникой остались с ним на всю жизнь. Водил Баталов всегда очень аккуратно, а вот с ГАИ отношения у него складывались непростые, и это удивительно. Как-то мы на машине «рафик» ехали с Баталовым и еще несколькими членами группы в качестве пассажиров на съемку, и нашего водителя за какое-то нарушение остановили. Тот понуро пошел объясняться, а мы, зная всенародную любовь к Баталову, стали Алексея Владимировича просить вмешаться. Баталов, нахмурившись, ответил, что не стоит ему этого делать, но под нашим натиском все-таки отправился к милиционеру. И когда подошел и, улыбаясь, сказал буквально пару слов, гаишник как будто назло проколол права нашему водителю. Мы в машине замерли, а вернувшийся Баталов устало произнес: я же вам говорил, не стоит мне этого делать.

О себе Баталов говорил мало, что было естественным для актеров старой школы. Алексей Владимирович боготворил режиссера Иосифа Хейфица, который открыл ему путь в мир кино. Очень любил свою дочь и не переставал искать возможности ее вылечить.

Когда киносообщество костерило наш фильм на все лады, Баталов ни разу не встал на его защиту, что нас с Володей удивило. Нам казалось, что в Союзе кинематографистов он имел вес и голос.

Много позже, когда все устаканилось и киносообществу пришлось смириться с тем, что публика у нас глупа и любит не то, что должно, Володя в каком-то интервью удивился молчанию Баталова. И тогда Алексей Владимирович стал публично говорить о фильме, о своем герое и о роли Меньшова в его актерской судьбе хорошие, благодарные слова.

Иннокентий Смоктуновский

Как украсил Иннокентий Смоктуновский фильм «Москва слезам не верит», знают все. Но мало кто знает, что снимали мы этот «летний» эпизод у старого Дома кино глубокой осенью. На репетициях актеры стояли на лестнице с синими носами, в пальто и шубах, только при команде «мотор» мы их сбрасывали на несколько минут съемки. Дублей, помнится, было два, и после возгласа режиссера «снято, всем спасибо!» вдруг повалил густыми хлопьями снег. Но мы успели!! Мы сняли этот прекрасный смешной эпизод!

Меня удивило признание Смоктуновского, что Борис Равенских, с которым он работал в Малом театре, был самым интересным в его жизни режиссером, не считая Товстоногова. Мне с Равенских работалось непросто, я думала, они с Иннокентием Михайловичем настолько разные, что им тоже друг с другом должно быть нелегко. Но оказалось, совершенно наоборот.

А о том, как много для него значил Товстоногов, Смоктуновский рассказал мне однажды очень образно. Он пришел к Товстоногову уже сложившимся актером и думал, что знает об актерской профессии все. «Представьте, Верочка, что наше дело – это большая комната, с мебелью, картинами и фотографиями, которую вы за много лет знаете наизусть и даже с закрытыми глазами можете безошибочно сказать, где что находится. И вот Товстоногов подводит вас к знакомому дивану, чуть отодвигает его и показывает в углу крошечную, с детскую ладошку, совсем незаметную прежде дверцу, и предлагает вам заглянуть в нее. Вы повинуетесь и, открыв дверцу и прильнув к ней глазом, видите там Космос, огромный и прекрасный! И это редчайшее счастье – встретить человека, сумевшего расширить твои горизонты до размеров Космоса».

Все это рассказал Иннокентий Михайлович, когда мы познакомились довольно близко.

Знакомство с человеком и знакомство с актером – разные вещи. Сначала произошло заочное знакомство с актером Смоктуновским, который вдруг стал греметь в Питере. Москва тоже о нем говорила, и так, поначалу весьма отдаленно, мы о нем узнали. До нас доносились мнения, что Смоктуновский – явление в театре. Произвел мощнейшее впечатление его князь Мышкин и, собственно говоря, с этого началась слава Иннокентия Михайловича. Но, оказывается, актерский взгляд на коллегу может отличаться от оценок публики.

У Смоктуновского был свой стиль. Когда он появился в БДТ на репетициях «Идиота» (а Товстоногов пригласил его именно на эту роль) и что-то стал шептать себе под нос, пока все остальные репетировали как следует, «все остальные» начали на него шикать. «Все остальные» считали, что его нужно заменить, потому что роль сложнейшая, а он ходит и что-то такое невнятное шепчет. Когда партнеры ополчаются против тебя (в моей жизни такое тоже было), нужно иметь огромную силу, чтобы не сломаться, а продолжать работать в своем стиле, так, как ты считаешь нужным. Это очень сложно, особенно когда ты приехал «ниоткуда», кто ты такой – неизвестно, актерского образования у тебя никакого нет. И ты еще что-то там шепчешь?

Но он продолжал шептать, продолжал искать. Не назло ведь шептал, а искал, искал образ. Казалось бы, кому какое дело, кто как ищет. Но нет, не устраивало коллег то, как он ищет. У нас вообще доверия, терпения и снисходительности не хватает. Не зря прижилась у нас поговорка: помоги таланту, бездарность пробьется сама. Да, разглядываем талант не сразу. Если не такой, как все, если работает в непривычной манере, значит, это подозрительно и, скорее всего, плохо. А как раз непривычное и есть то, что отличает человека талантливого от обычного, и вырастает он в яркую творческую личность по-своему. Наверное, они такими рождаются – необычные люди, – иногда с весьма странной судьбой и совсем необязательно с ангельским характером.

Некоторые считали, что Смоктуновский человек не вполне нормальный: такое бывает в актерской среде. Другие считали, что Иннокентий Михайлович в эту ненормальность играет.

Однажды я видела Смоктуновского в неудачном спектакле и впервые поняла, что даже самому гениальному актеру нужен режиссер. Ошибки у него были те же самые, что делают все негениальные актеры.

Мое знакомство с его актерским даром случилось на фильме «Девять дней одного года». Блестящий тандем – Смоктуновский с Баталовым. Они были очень разные, и вместе у них получилось совершенно естественное существование. Кино предполагает такую естественность, но не у всех и далеко не всегда это получается. А у них получилось, это было даже не кино, это была жизнь – жизнь талантливых людей. Талант сыграть очень трудно, это редко кому удается. В «Девяти днях одного года» удалось. Увидев Иннокентия Михайловича в этом фильме, я открыла для себя: чтобы сыграть талант, надо самому быть личностью.

Долгое время мы не были знакомы с Иннокентием Михайловичем лично, знали о нем общеизвестное: что он перебрался из Питера в Москву, что он много снимается, что у него есть жена, дочь и сын, который снялся с ним в кино. Собственно, это все. И вдруг выяснилось, что мы соседи: одновременно въехали в наш дом. При первом личном знакомстве Иннокентий Михайлович насмешил: зашел к нам и представился. Я сказала: конечно, мы вас знаем. И он спросил, какой у нас метраж квартиры. Я назвала метраж и поинтересовалась: а у вас? Он отвечает: а я не знаю. И это было почему-то очень смешно, хотя многие говорили: да все он прекрасно знает! Но я абсолютно точно понимала, что он не знает, какой у него метраж, более того, его это мало волнует. Он, конечно, был со страннинкой.

Его жена, Саломея Михайловна, – дар Божий. И он это знал, что тоже очень ценно. Не всегда мужчина понимает, кто его бережет, кто его ангел-хранитель. Она ему советовала, где сниматься, а где не стоит. Ведь она лучше, чем кто-либо другой, знала его силы: он все-таки один тянул семью. Это заставляло его работать больше, чем нужно, – больше, чем он мог выдержать. И если бы не Саломея Михайловна, то, возможно, мы бы потеряли его еще раньше.

Она очень за ним следила: и за тем, что съел, и за тем, как одет, и за тем, соглашаться ли на предложенную работу. И как лучше добраться куда-то – ехать на поезде или лететь, – она тоже знала. Она практически была его менеджером, и он ее слушался: не знаю уж почему.

У них была совершенно закрытая семья. Когда человек известен, он невольно старается спрятать свою жизнь, потому что слишком многие проявляют к нему интерес. Но по-соседски мы оказались со Смоктуновским дружны. И однажды утром Иннокентий Михайлович пришел к нам в пижаме и без зубов. Встав с постели, сразу явился к нам, чем-то живо поинтересовался и ушел. Это было просто и непосредственно.

Когда Юля работала во МХАТе, она играла с Иннокентием Михайловичем в спектакле «Эквус», и Смоктуновский, обычно скупой на похвалы, сказал нам, что Юля – талантливый человек. Оценка Иннокентия Михайловича была нам дорога.

Дочери Смоктуновского Маше понравился наш кокер-спаниель, и Смоктуновские купили щенка такой же породы. Поскольку мы иногда гуляли вместе, наши собаки сдружились и наш пес знал Иннокентия Михайловича. Как-то нам пришлось уехать на день, и мы попросили Иннокентия Михайловича утром вывести погулять нашу собаку вместе со своей. Иннокентий Михайлович сказал: конечно, какие разговоры. Приходит Иннокентий Михайлович утром к нам, чтобы вывести нашего Гаврюшу. Какое там: Гаврила, завидев Смоктуновского, опрометью рванул в кухню и забился в угол под диван, были такие кухонные диваны – «уголок». Пес сидел в углу и ни на какие призывы не реагировал. Иннокентий Михайлович и так, и эдак, и руками махал, и песню пел, и на четвереньки становился. Бесполезно… Обращался к его разуму, уговаривал: Гаврюша, посмотри на меня внимательней, ты ведь меня хорошо знаешь! А Гаврюша вжимался в стену еще сильнее. Потом Смоктуновский привел в помощники своего пса и говорит: посмотри, это же твой товарищ, ну вы же вместе гуляете. Ни на каких товарищей наш не реагирует: мол, понятия не имею, никого не знаю, сижу в углу. И тут Иннокентий Михайлович вспомнил, что я еще просила дать Гаврюше миску мяса и показала, где лежит еда. А поскольку у породы кокер-спаниель ощущения сытости отсутствуют и они могут есть не переставая, то Иннокентий Михайлович кусочками мяса выложил нашему трусу дорогу от дивана до входной двери. Жадность победила страх, и пес, съедая через каждый метр по кусочку, таким образом вышел из угла, ему наконец надели ошейник и вывели погулять. Иннокентий Михайлович мне потом сказал: «Верочка, одной миской не обошлось…»

Олег Табаков

Когда вскоре, после выхода на экраны «Москва слезам не верит», мне позвонил Олег Павлович Табаков и спросил, нет ли у нас в театре какого-нибудь свободного помещения, где мы могли бы с ним порепетировать что-нибудь интересное, я была счастлива. Что именно, он пока точно не знает, но интересное – наверняка. Я уже знала, что у Табакова есть свой маленький театр, впоследствии названный «Табакеркой», где он растит юных актеров, очень строго их отбирает и строго воспитывает. Зал у них крошечный, помещение подвальное, но работают они много, увлеченно и спектакли выпускают регулярно.

Я решила, что деятельный Олег Павлович задумал еще что-то новенькое, что он меня таким образом в это новенькое, возможно еще не оформившееся, приглашает. Так что я пришла с предложением Табакова в дирекцию и к тогдашнему главному режиссеру театра. Я знала, что свободные помещения для репетиций у нас имелись, но, к моему удивлению, мне отказали. Ну, ладно мне, я в это время только становилась популярной актрисой, но Табаков – любимец публики, все, что он предлагает и делает, всегда привлекательно и вызывает огромный зрительский интерес! Я не понимала, как можно ему отказать. Я подождала еще какое-то время в надежде, что театр одумается, но театр не одумался. И тогда я струсила. Я не знала, как позвонить Олегу Павловичу и объяснить эту дикость. Мол, отказали нам, причем достаточно категорично. Меня это мучило, но я даже не могла придумать, как эту неприятную новость хотя бы сгладить… А потом решила, что звонить не буду. Олег Павлович, подумала я, за это время уже сам наверняка что-нибудь нашел, сам позвонит мне, и уж тогда я признаюсь, что театр нам отказал. Но Олег Павлович не позвонил.

Эта история повисла в воздухе и со временем вроде бы рассосалась. Однако впоследствии, встречаясь с Табаковым, я каждый раз испытывала чувство неловкости от того давнего недоразумения, хотя мы никогда больше эту тему не обсуждали. Мой муж, обожавший Олега Павловича, с которым у него сложились очень искренние отношения, сказал мне однажды: то, что я не позвонила тогда, Олег Павлович, скорее всего, воспринял как отсутствие интереса с моей стороны, так что мое молчание наверняка его обидело. Это мне в голову не приходило. Дело осложнялось тем, что, оказывается, примерно в то же время московские власти запретили Табакову вести преподавательскую деятельность. Я этого тогда не знала, но представляю, как Табаков переживал, и что он действительно мог обидеться на мое молчание.

Через пару лет мой муж увлекся драматургией Ференца Мольнара и захотел поставить его пьесу «Комедия в замке», где есть три роскошные роли, женская и две мужские. Он поговорил с Табаковым и Смоктуновским, заручился их согласием, мне предложил женскую и отправился к главному режиссеру театра Пушкина. И тоже получил категорический, обескураживающий отказ. Отказали и Меньшову, и Смоктуновскому, и Табакову! Табакову, присутствие которого на сцене или экране всегда обеспечивало сумасшедший успех!

…Когда Олег Павлович уже был сильно болен, я встретила на спектакле в нашем театре Марину Зудину, его вторую жену. И вдруг поняла, что могу рассказать ей о том совсем давнем случае, когда я струсила. Эта история продолжала мучить меня своей нераскаянностью, особенно после того, как я узнала диагноз Табакова. Я подумала: если расскажу ее Марине, то сниму, таким образом, невольный грех. Я рассказала ей все и попросила передать Олегу Павловичу, что очень его люблю и любила всегда, и считала за честь с ним поработать. Если он помнит, пусть простит мне ту давнюю мою трусость. Марина обещала передать и, надеюсь, передала… Увы, наши признания и раскаяния часто бывают запоздалыми и даже неуместными…

Я помню его в спектаклях «Современника». Каждая роль – явление чуда. Однажды увидела, как его герой в ярости покраснел и с надувшимися жилами на шее начал кричать (увы, не помню, как назывался спектакль), испугалась, что его опять хватит инфаркт, так это было достоверно и могуче.

Встречаясь с Табаковым на съемках, я каждый раз удивлялась его солнечному таланту. Входя в павильон, он сам светился улыбкой, и вокруг него все сразу начинали улыбаться, будто солнышко заглянуло к нам в павильон.

Когда Табаков после смерти Ефремова возглавил МХАТ, в нем проявились качества блестящего менеджера. Как только Олег Павлович слышал, что где-то появился интересный творческий человек, он немедленно приглашал его и загружал работой. В театре работали немыслимое число звезд: и прошлых лет, и только что засверкавших. И публика раскупала билеты на спектакли своих любимцев задолго до числа, указанного в афише. При Табакове театр процветал и богател. А поначалу, в годы, когда с деньгами у актеров было особенно туго, Табаков доплачивал им, и даже не из театрального кармана. Когда я поинтересовалась, каким образом он эти деньги добывает, Табаков ответил: «Богатые люди приходят ко мне сами, сами деньги приносят».

Так велико было желание оказаться полезными именно Табакову, оказаться причастными именно к его таланту. Он умел завоевывать симпатии самых разных людей, не очень утруждаясь. Только невероятным обаянием. И это еще одна удивительная черта Олега Павловича.

Армен Джигарханян

Поразительной мощи актер и поразительной работоспособности.

Сочиненная Гафтом эпиграмма была колюче смешна, но абсолютно справедлива: «На свете столько нет армян, сколько ролей сыграл Джигарханян».

Армен Борисович снимался невероятно много, везде был интересен и достоверен. При этом много работал в театре и играл свои роли глубоко и мощно. С появлением частного театра и антреприз работал и там. Возможно, потому, что у него не было своего директора, он не мог уследить за графиком и стал подводить людей. Мог не появиться на спектакле, не приехать на гастроли, сообщая о том, что заболел в самый последний момент, и ставя в тупиковую ситуацию устроителей спектакля. Более того, однажды выяснилось, что в этот день он вовсе не болел, а играл спектакль в другом городе. Злые языки говорили о его эгоизме, что он всегда поступает так, как удобно ему, но мне с этим согласиться трудно. Я была свидетельницей другого отношения к людям.

Мы летели небольшой группой в Нью-Йорк для съемки одного из эпизодов «Ширли-мырли». Перелет предстоял длинный, вылет ранний, прибыть в аэропорт нужно задолго, и потому все невыспавшиеся и хмурые.

И вдруг в аэропорту появилась многочисленная группа армян. Увидев своего соотечественника и кумира, они бросились к Армену Борисовичу. После общего ажиотажа каждый хотел поделиться с ним чем-то личным, отводя в сторону: кто-то что-то тихо ему рассказывал, кто-то пытался с ним выпить, кто-то энергично задавал вопросы. Джигарханян выглядел совершенно измотанным, ему было тогда шестьдесят, но он уделил внимание каждому, кто к нему подошел. Меня потрясла его выдержка и интеллигентность. Думаю, эгоистичному человеку такое деликатное отношение к людям несвойственно.

Ну, а его удивительный актерский дар я увидела вблизи тоже во время съемок «Ширли-мырли». В единственной совместной сцене он шел вдоль шеренги с актерами, среди которых была и я, и каждому внимательно заглядывал в глаза. Его снимали со спины, а мы наблюдали, сколько нюансов и едва уловимых мимических движений возникает в его лице. Каждому доставался свой неповторимый взгляд. Когда он дошел до меня, мне показалось, что у него поменялся даже цвет глаз.

Анатолий Папанов

С Анатолием Дмитриевичем Папановым мы были партнерами в фильме «Время желаний». В одной из сцен его герой бросается к моей героине, должен прижать ее к себе и почти плакать от нахлынувших чувств. Перед съемкой этого кадра Анатолий Дмитриевич очень нервничал, а потом подсел ко мне и тихо, извиняясь, сказал: понимаешь ли, я никогда влюбленных не играл, у меня сложилось другое амплуа, так что я не знаю, как подступиться. Я его уверила, что вместе мы справимся, но справиться сразу не удалось. Я лежала на диване, Папанов как-то бочком ко мне подходил, я приподнималась ему навстречу, он меня неловко обнимал и осторожно, как стекло, прижимал к себе. Парочку дублей Райзман терпел, но потом отодвинул Папанова, бросился ко мне, встал на колено перед диваном, я подалась к нему, и он очень ловко подхватил мое движение, крепко и умело обнял меня, прижал к себе, на секунду замер, а потом под аплодисменты группы сказал Папанову, вставая с колен: «Вот так надо!»

Райзману было восемьдесят, а Папанову шестьдесят. Да, Папанов не умел играть любовь, в чужом амплуа чувствовал себя неловко, но именно в этом блестящая режиссерская находка Райзмана – для «Времени желаний» нужно было найти блестящего актера, который не знает, как играть любовь.

Папанова любила вся страна, реплики его героев помнили и цитировали, а Волк из «Ну, погоди!» стал национальным героем. Свидетельством особой народной любви стал эпизод, по сюжету очень похожий на тот, что случился с Баталовым во время съемок «Москва слезам не верит», но с совсем другим финалом. Однажды, опаздывая на какой-то натурный объект, наша мосфильмовская машина что-то нарушила, и милицейский свисток заставил ее остановиться. Водитель пошел объясняться, и вслед за ним отправился Папанов. Гаишник Папанова узнал сразу и даже присел от неожиданности, а потом, расплывшись в улыбке, встал по стойке «смирно», отдал Папанову честь и отпустил нашу группу с миром, притормозив жезлом поток транспорта, чтоб мы могли спокойно ехать дальше. Даже автографа от неожиданности у Папанова не попросил, лишь провожал его счастливой улыбкой, глядя вслед нашей машине.

Любовь Орлова

После спектакля я ухожу из театра почти последней: так было всегда. Я и прихожу в день спектакля рано, люблю эту редкую закулисную тишину, люблю стоять на сцене и смотреть в пустой зрительный зал и просить его о помощи, если спектакль трудный. А после спектакля я не торопясь разгримировываюсь и переодеваюсь. И однажды в тишине закулисного коридора, после окончания спектакля «Невольницы», я услышала вначале цоканье дамских каблучков, а потом осторожный стук в дверь гримуборной. Уже почти все актеры разошлись, зрители еще стояли в очереди за одеждой в гардеробе… а ко мне вошла Любовь Орлова. От неожиданности я вскочила, потеряла, что называется, дар речи и слушала комплименты в адрес своей игры, плохо осознавая происходящее. Растерянная я стояла напротив этой великой женщины и пролепетала «спасибо» после ее недолгого и совершенно невероятного монолога. А потом в оцепенении слушала звук ее удаляющихся каблучков.

В это время в театре работала завлитом племянница Любови Орловой – Нонна Юрьевна Голикова. Она мне не раз говорила, что Любочка, так она называла свою знаменитую тетю, наслышана о нашем спектакле и хочет его посмотреть. Но когда Любовь Петровна пришла на спектакль, ни ее племянницы, ни кого-либо из руководства в театре не оказалось. Некому было принять великую актрису, и никто из актеров не знал, что она на спектакле.

На следующий день я спросила у Нонны Юрьевны, как она могла не предупредить, что придет Орлова? Выяснилось, что она и сама этого не знала: оказывается, Любовь Петровна любит прийти в театр, никого не известив, как обычный зритель. Орловой было в то время семьдесят лет. Она могла и не затрудняться: пройти из зрительской части через сцену, подняться на второй этаж и разыскать мою гримуборную в самом конце длинного коридора дело непростое. Но она процокала весь этот путь на своих каблучках одна, без сопровождения, и сказала мне столько замечательных теплых слов. Значит, желание их сказать было искренним. То, что Любовь Петровна решила прийти ко мне и сказать все эти замечательные слова, наполнило меня неизъяснимым счастьем.

Однажды, когда мы с мужем были в гостях у Михаила Ильича Ромма, речь зашла об Орловой и Александрове. Ромм сказал, что они принадлежали к редкому типу очень везучих людей, им везло всегда и во всем, даже на бытовом уровне. И привел такой пример. Когда началась война, Орлова и Александров оказались в Белоруссии, а с нее, как известно, и начались ужасающие обстрелы и бомбардировки. И, уезжая в спешке, свои два тяжеленных чемодана они отдали совершенно незнакомому человеку со словами, что им проще уехать налегке, а вещи пусть побудут у него, до лучших времен. Когда война закончилась, через пять лет, этот случайный человек разыскал их в Москве и вернул чемоданы в целости и сохранности. Это ли не чудеса везения?

Если история с чемоданами не миф, а сомневаться в словах Михаила Ильича причин нет, то я считаю, эта прекрасная пара была достойна всяческого, даже самого невероятного везения.

Сергей Лемешев

Музыкальная сказка «Снегурочка» по пьесе Островского задумывалась как радиопостановка, но в результате получился полноценный спектакль, с костюмами и гримом, правда, сыграли мы его всего один раз в Колонном зале Дома Союзов. Я играла Весну – большую и прекрасную роль, а главной достопримечательностью спектакля стал народный артист Советского Союза Сергей Яковлевич Лемешев, сыгравший Берендея.

Конечно, я много слышала о нем и слушала его божественный голос на пластинках. А впервые увидела на сцене, когда в Большом театре давали «Евгения Онегина» в честь его 70-летия в 1972 году. Сергей Яковлевич исполнял свою традиционную партию Ленского. Голос, несмотря на солидный возраст, звучал прекрасно и узнаваемо. Заполненный зал благодарил своего любимца горячими аплодисментами почти за каждую спетую ноту, и это обожание зала производило мощное впечатление. Но располневший Лемешев был туго затянут в корсет, плохо двигался, загримирован густо и ярко, да к тому же в темном кудрявом парике, смотревшимся на пожилом кумире неестественно. Театральные уловки совсем не молодили, а, наоборот, производили гнетущее впечатление. Казалось, будто большого артиста намеренно поставили в неловкое положение. Уверена, выйди он на сцену без лишних ухищрений, впечатлил бы гораздо больше. Ведь главное – его уникальный голос, на удивление все еще молодой! И первая же нота заставила бы зал так же содрогнуться аплодисментами, но без слез и сожалений о быстротечности жизни.

Через четыре года после того юбилейного спектакля в Большом мы встретились с Сергеем Яковлевичем в спектакле «Снегурочка». Берендеем он был прекрасным – белым, с длинной седой бородой, и очень добрым. Человеком, при столь недолгом знакомстве, тоже показался простым и доброжелательным. Эти прекрасные качества часто сопровождают истинный талант.

В нашем спектакле у Лемешева была драматическая роль – новый опыт для Сергея Яковлевича. Долгие годы он исполнял Берендея в опере Римского-Корсакова, а сейчас согласился на эксперимент – сыграть Берендея как драматический актер: произнести, а не спеть стихотворный текст Островского со сцены Колонного зала. На спектакле в первых рядах партера сидели многолетние поклонницы Лемешева. С прямыми спинками, седые, с раскрасневшимися от волнения щечками. Очаровательные старые дамы ловили каждое слово своего божества. Уже несколько лет, как Сергей Яковлевич ушел с оперной сцены, но он не мог их разочаровать. И вот Лемешев в образе Берендея произносит текст:

На розовой заре, в венке зеленом,

Среди своих ликующих детей

Счастливый царь пойдет…

И вдруг окончание фразы поет своим хрустальным голосом, высоко и протяжно:

…на встречу Со-о-о-олнца!..

Боже, что случилось в зале! Как до обморока были счастливы седые дамы, утирающие непрошеные слезы со своих раскрасневшихся щек! Как же они ждали этого удивительного голоса, этой знакомой ноты из оперы «Снегурочка», которую они слышали десятки, сотни раз! Как молоды они сразу стали!

Этот фокус с внедрением оперного фрагмента в драматическую роль он проделал, мне кажется, для них, а может быть, просто не удержался, вспомнив былое. Как ему аплодировали! Это был триумф, его не отпускали со сцены. Сколько же счастья подарил залу в этот вечер Лемешев, знаменитый, обожаемый Лемешев. Но он принимал эти не смолкающие аплодисменты с простотой и достоинством, и я впервые поняла, что такое большой артист – звезда! Залу был нужен только он. Мы, стоящие с ним рядом и кланяющиеся вместе с ним, оказались массовкой. И мы сами это понимали. И нас это нисколько не обижало – мы были счастливы, что стоим рядом со звездой, и благодарили за это судьбу.

Ольга Викландт

Еще одна удивительная личность, память о которой я храню с любовью и благодарностью.

До нашего театра она работала в театре Моссовета и всю жизнь была к нему привязана душой, даже после долгих лет работы в театре имени Пушкина. Она часто говорила: а вот у нас в театре… И это «у нас» обозначало театр Моссовета.

У Ольги Артуровны был трудный, неуживчивый характер. Она была человеком умным, сильным и язвительным. Редко кого-нибудь или что-нибудь хвалила, а вот по поводу неудачной, по ее мнению, актерской игры любила съязвить. Ее опасались. Она никогда не позволяла за себя платить даже в троллейбусе, а если за нее вдруг кто-то все-таки платил, она обязательно эти четыре копейки возвращала. Она была одновременно замужем за двумя талантливыми мужчинами, каким образом, не очень понимаю, но это факт. Оба очень ее любили и покинули наш мир задолго до нее. Ольга Артуровна была очень одинока, но настолько независимо держалась, что догадаться об этом почти не представлялось возможным. Она была состоятельным человеком, но деньги тратила очень осторожно и неохотно. Не имея детей, она была очень привязана к племянницам – дочерям сестры. Ольга Артуровна была сурова. Однажды ее разыскал отец, который оставил их мать с двумя малыми детьми, а теперь пришел к ней, дочери с известной фамилией – его фамилией! – с покаянной головой. Она выставила его за дверь. Сразу, даже не дослушав. Только бросила: «Я вас не знаю и знать не хочу!» Когда ее взрослая племянница переживала тяжелый и не обещающий ничего хорошего роман, обратилась к ней с вопросом, что же делать, Викландт ответила – страдать! Когда при смене художественного руководства ей показалось, что в ней не очень заинтересованы, она подала заявление об уходе и ушла из театра.

Она никогда не ходила на похороны. Даже когда умерла ее сестра, к которой она была очень привязана. Мертвой сестру Викландт не видела. Когда Ольга Артуровна сама попала в больницу и поняла, что лечение не помогает, она отвернулась к стене, отказавшись от еды, питья и общения. Она решила покинуть этот мир, и она его покинула. Она ушла в другой мир королевой. Она и в жизни была королевой!

Впрочем, Ольга Артуровна в театре до сих пор со мной рядом. В моей гримуборной висит ее портрет, на гримировальном столике стоит ее коробка с гримом, которую мне передала племянница Викландт, так на нее внешне похожая. После смерти Ольги Артуровны слова племянницы «она вас любила!» были мне дороги. Коробка эта с гримом тоже со своей историей. Ее привез с фронта в подарок своей возлюбленной Валентине Серовой Константин Симонов. Серова подарила эту коробку Ольге Артуровне, и теперь она у меня. Я пользуюсь ею каждый раз, когда играю спектакль.

Один на пустой сцене

Когда Роман Козак только занял пост главного режиссера, мне позвонили из Управления культуры и поинтересовались, что я думаю по поводу его назначения. Я была очень за: я радовалась, когда его назначили. Когда Романа не стало, опять возник вопрос о художественном руководстве. В Управление культуры пришли новые люди, и с ними по долгу службы был связан наш директор Вячеслав Евгеньевич Орлов. Человек он замечательный, рыцарь театра, воспитанный Шверубовичем на постановочном факультете в школе-студии МХАТ.

Вячеслав Евгеньевич – скромный, молчаливый, с тихим голосом, но очень профессиональный и знающий. Оказывается, студентом-постановщиком он поучаствовал в нашем дипломном спектакле «Дядюшкин сон», помогал правильно направить свет. Рассказал он мне об этом случайно, когда мы уже много лет вместе служили в театре. Начинал он свою карьеру в театре Маяковского в должности заведующего постановочной частью и потому про сцену и все, что к ней имеет отношение, знал досконально. Я всегда любила Орлова за его высочайший профессионализм, честность и умение спокойно и делово решать производственные проблемы на любом уровне. Узнав, что мы с ним еще и однокашники, я полюбила его еще больше, уже какой-то родственной любовью.

Когда умер Козак, новые люди из Управления культуры мне не звонили, но Орлова просили узнать мнение коллектива. Претендентов, желающих руководить нашим театром, оказалось великое множество, причем порой самых неожиданных, и подковерная борьба за место шла серьезная. Коллектив хотел, чтобы руководство поручили Евгению Писареву. Разумеется, не все были согласны: кое-кто резко возражал, кое-кто предлагал своих кандидатов, а то и просто себя. Но в основном коллектив, включая цеха, был за Писарева. Называли его любовно-ласково Женечкой. Он пришел в театр выпускником школы-студии и еще начинающим актером живо заинтересовался режиссурой. Писарев был свой. Он поставил у нас несколько успешных спектаклей, в том числе мой любимый – «Пули над Бродвеем» по сценарию Вуди Аллена; поставил так талантливо, что спектакль получился лучше фильма. И хотя Женю пригласил к себе Табаков в качестве помощника, свой – наш – театр он не бросил и приходил к нам постоянно. Да и Табаков, понимали мы, не возьмет к себе бесталанного человека. Короче говоря, основная часть труппы хотела, чтобы был «свой Женечка» и чтобы не было разрушено то, что успел сделать Козак. Женя при Романе работал очень успешно, и мы были уверены, что он исповедует те же принципы, которые были близки Роману. Так что мы все, и я в первых рядах, вместе с Орловым бились за Женю. И победили. Наша победа, впрочем, состоялась в не слишком приятной атмосфере. Слышались фырканья и возмущения, некоторые из приглашенных «звезд» отказались играть в спектаклях «для Писарева»; кое-какие личности, недавно пришедшие в театр, к радости труппы, его покинули. Все это было отвратительно.

Женя, конечно, поначалу растерялся, но он чувствовал поддержку и любовь родного театра, а в трудном деле, как известно, родные стены помогают. Но отношения с Орловым, как ни странно, у Писарева не складывались, несмотря на то что Писарев знал, как Орлов яростно отстаивал его кандидатуру. Возможно, сказывалась большая разница в возрасте, возможно, Орлов был слишком авторитарен, считая, что четвертьвековой стаж на должности директора дает ему на это право… Так или иначе, но разногласия возникли довольно скоро после назначения Писарева. Орлов вдруг начал болеть дольше обычного, и вскоре его место занял другой директор, молодой и, как показала практика, в подметки Орлову не годящийся. Орлову, чтобы его не обижать, предоставили должность президента театра, даже с окладом, но своего места ему не выделили. Кабинет, в котором он привык просиживать сутками с постоянной сигаретой и чашкой кофе, решая повседневные вопросы, занял другой человек. Во всем огромном театре Орлову, человеку грузному, высокого роста, некуда было деться. Однажды я, случайно войдя на сцену, увидела щемящую картину: как-то сбоку, в совершеннейшей пустоте, опираясь на палку и глядя в пустой зрительный зал, сидел неприкаянный Вячеслав Евгеньевич Орлов. В голове вдруг пронеслось: он прощается с театром и скоро умрет. Это было символично и страшно, и я не рискнула нарушить его одиночества. Тихо попятившись со сцены, я ушла из театра. Через несколько минут, придя в себя, я вернулась в здание с другого актерского входа на Бронной.

Вскоре Орлов умер. Он проработал с новым главным режиссером пять лет, а в общей сложности в театре как таковом – тридцать. Прощались с Орловым в филиале, народу собралось много, говорили о нем хорошие и теплые слова: его любили искренне. Похоронили Орлова на Ваганьковском кладбище, где уже лежала его мать. На кладбище из театра поехали почти все. Поразительно было то, что на могильной плите под датой жизни и смерти его мамы уже значилось и его имя. Это Орлов при жизни, чтобы не утруждать родных, заказал вывести на памятнике свое имя с датой рождения и открытой датой смерти. Удивительной доброты и чуткости был человек.

Люди закулисья

Я могу долго стоять на примерке костюмов или париков, потому что знаю, что гримеры и портные ломают голову, придумывают, как мне за пять секунд сменить на сцене цвет волос с рыжего на черный и какую пуговку в каком месте пришить, чтобы можно было целиком сменить костюм за одну минуту. Уникальный театральный сапожник сошьет туфельки на высоченной платформе немыслимой красоты и, главное, фантастического удобства. И ты будешь в них летать по сцене, будто ты босиком. Костюмеры распределяют между собой, что надеть первым: обувь или платье, чтобы прическу не испортить, и договариваются с портными, где удобнее для быстроты переодевания сделать застежку и где пришить невидимый зрителю карман, из которого вдруг появляется цветок, как у фокусника. Реквизиторы быстро кладут тебе в муфточку бутылку – той стороной, которой удобнее ее достать, при этом не облившись. Бутафоры придумают устройство, чтобы крошечная шляпка на твоей голове держалась и не падала, как бы ты ни мотала головой, а очки лезли на лоб нажатием невидимой кнопочки. Администраторы примут твоих гостей, пришедших на спектакль, пригласят оставить вещи в кабинете, предложат чаю и проведут на места.

За все это я и люблю своих коллег по театру, чья работа совсем не видна зрителям. А как они, находясь за кулисами, внимательно следят за спектаклем, смотрят на сцену через щелки в декорациях и как беспокоятся, если, не дай бог, что-то пошло не так. Ведь бывает же.

В спектакле «Невольницы» я зацепилась кружевом нижней юбки за шляпку гвоздя, торчащую из пола. Попробовала резко дернуться, чтобы кружево порвать, но… поняла, что кружево крепкое, а я пригвождена намертво и сдвинуться не смогу. Сцена с партнером длинная, и кружевная оборка тоже очень длинная, потому что сильно присборена и оборок таких на юбке несколько. Все происходило на глазах зрителей, они видели, как актриса зацепилась, поэтому я не стала обманывать публику и делать вид, что так и должно быть. Но я оправдала поведение героини: подняла подол верхней юбки и начала по шву отрывать кружево от нижней. Сцена была темпераментной, и я темпераментно отрывала эту присборенную оборку со словами негодования в адрес партнера. Оборка казалась нескончаемой: освободилась я от нее почти в конце сцены. Бросила остаток оборки на ворох кружев, заваливших шляпку злосчастного гвоздя, и, вздохнув наконец с облегчением, под аплодисменты зала покинула сцену.

За кулисами был жуткий переполох! Костюмеры, гримеры и реквизиторы стояли на ушах, держали наготове ножницы разного размера, ломая голову, как бы мне их передать, чтобы освободить из плена. Но сцена на двоих! Если бы по ходу пьесы появился кто-то третий, можно было бы незаметно передать ножницы. Или все же просунуть в щель маленькие ножнички, чтобы мой партнер мне их подал? Но щель-то не в том месте, где стоит партнер! И вообще он смотрит только на меня и не увидит, что ему суют ножнички!..

И так за кулисами всегда. Там царит не меньшее напряжение, чем на сцене. Что бы ни случилось во время спектакля, службы должны оперативно найти решение.

В театре работают не совсем обычные люди. Не только актеры, но и костюмеры, гримеры, реквизиторы, бутафоры, рабочие сцены, осветители, портные, сапожники – все! Все эти люди вместе с актерами и режиссерами создают сказку для взрослых. И я всех их очень люблю и благодарна им за то, что они так же, как и я, заражены бациллой театра. Редко кто уходит на другую работу, театр – это навсегда. Почему? Никто не знает. Как заражаются бациллой театра? Тоже неизвестно.

Мама

Она была для меня всем

Маму я, сколько себя помню, называла Зошей или Зошенькой; и пока мои подружки меня не спросили, почему так, я об этом не задумывалась. Маму не зовут Зоей: она – Ирина, но и она сама не могла вспомнить, откуда появилось это милое и удивительное прозвище. Больше никто ее так не называл. Да и, наверное, никто и не любил маму так, как я. Я любила ее не только сердечно, но и как-то очень жалостливо, понимала все ее проблемы и переживания, причем с довольно раннего возраста. Понимала я их по-взрослому, а зависела от мамы, как младенец, довольно долго. Может быть, потому, что мне казалось, будто нас на свете только двое, и, несмотря на то что видела я маму редко, кровную нашу связь и ее защиту я чувствовала всем своим существом. Помню, как однажды в поезде мы ехали с мамой и другими актерами на гастроли в плацкартном вагоне. На одной из остановок мама вышла за кипятком и, когда поезд тронулся, не вернулась. Вокруг шутили актеры, раздавался их смех, а я осторожно выглянула в проход, посмотрела в обе стороны, прислушалась к голосам и поняла, что мамы в вагоне нет. И вслед за этим я поняла, что я сейчас умру. Больше меня ничто ни с чем не связывало: мама была единственным источником моего существования, и без нее я наверняка умру, вернее – уже умерла, как неожиданно прекративший жизнь эмбрион. Возможно, так бы и случилось, задержись мама чуть дольше. Она была в другом вагоне, где тоже ехали актеры. Она попросила там сахар, чтобы напоить меня чаем, и чуть задержалась. Когда она вернулась ко мне, я была зеленого цвета и с холодными руками. Мама испугалась, не заболела ли я, и начала отпаивать меня чаем. Жизнь медленно и, казалось, неохотно начала возвращаться ко мне.

Мама была для меня всем. Папу я не помнила, но знала, что он умер. Были, конечно, и другие родственники – мамины два старших брата, мамин папа, мой дед, и мамина тетя. Но жили они все в разных городах и писали письма друг другу очень редко, а потому ни близости, ни родственных чувств у меня к ним не возникло. Исключением разве что был мой дед. Мама любила его так же, как я любила ее. Он был для нее совершенно особым, обожаемым и святым человеком. И еще со старшим братом Вадимом (Димочкой) их с мамой связывали теплые чувства.

Мама родилась 21 июня 1917 года в семье земского врача Николая Александровича Алентова и очаровательной, веселой Веры Петровны Тормасовой. В семье уже было два мальчика на два и четыре года старше мамы – Андрей и Вадим. Был и еще мальчик Роман, первенец, умерший еще до рождения старшего из братьев, а потому с деток сдували пылинки и очень любили.

Вера Петровна была единственной, самой любимой и к тому же внешне очень хорошенькой дочерью Анны Блиновой от второго брака. Первый муж ее, состоятельный купец, имел две типографии и несколько домов в Великом Устюге. Когда он умер, все его имущество досталось его еще довольно молодой вдове и детям. Вдова оказалась богатой невестой и вышла повторно замуж за небогатого Петра Тормасова, в браке с которым и родилась дочь Верочка – мама моей мамы. Повзрослевшие дети Анны Блиновой от первого брака уехали из Великого Устюга в Петербург, а уже с их детьми, а значит – сестрами, хоть и седьмая вода на киселе, моя мама встретилась в пожилом возрасте. Будучи в гостях у одной из них в Ленинграде, она с нежностью узнавала вещи бабушки Анны, знакомые ей с детства. Один из внуков Анны стал известным актером, сыграл Фурманова в знаменитом фильме братьев Васильевых «Чапаев». Борис Блинов впоследствии работал в Ленинградском ТЮЗе, женился на актрисе Юлии Предтеченской, матери художника Михаила Шемякина, и приходился Михаилу отчимом. Тесен мир воистину.

Моя мама никогда не видела Бориса Блинова, но, может быть, его пример стал когда-то для нее поводом рискнуть и попробовать себя на этом же поприще.

Найти в архивах подробности биографии Петра Тормасова, второго мужа Анны Блиновой, мне не удалось, но их дочь – Верочка, моя бабушка – наверняка была родительской гордостью, если судить по старым фотографиям. Хороша собой: светлая блондинка с зелеными глазами, прекрасно сложена, умна; училась она в Петербурге на двухгодичных Бестужевских женских курсах, куда поступить могла далеко не каждая претендентка. И она была девушкой с прекрасным чувством юмора, судя по сохранившимся студенческим рисункам-шаржам и хулиганским подписям к ним, которые она посылала будущему мужу Коле Алентову в Томск: там он учился в университете на медицинском факультете.

Николай Алентов был сыном священнослужителя уже в третьем или четвертом поколении. У его отца был большой приход в Красноборске, где много позже родится моя мама (теперь это район Архангельска).

К сожалению, подробности судеб старшего поколения Алентовых узнать не удалось, а по разрозненным свидетельствам – семья была многодетная. После смерти родителей (от чего? почему? когда?) Николай, будучи уже студентом, взял трех старших детей на свое попечение: Палладия, Клавдию и Виталия. А младших, по преданию, разобрали добрые люди. Все трое, взятые Николаем под опеку, получили образование: Палладий закончил сельскохозяйственную академию, Клавдия стала учительницей, а младший Виталий пошел по отцовым стопам и закончил Санкт-Петербургскую духовную академию, был пострижен в монашество и рукоположен в сан иеромонаха в Почаевской лавре архиепископом Антонием (Храповицким). Он написал книгу – исследование о чине Таинства елеосвящения в православной церкви, получил степень магистра богословия и состоял в братии Данилова монастыря. В 1936 году возведен в сан архиепископа Тамбовского и Мичуринского, был осужден и расстрелян 20 января 1938 года. В 1957 году – реабилитирован.

Мне была всегда интересна история фамилии Алентов. Она красива и звучит необычно. Многое о прошлом своих родных, в том числе о происхождении фамилии, я узнала, когда на нашем телевидении существовала программа «Моя родословная»: специалисты через архивные документы восстанавливали родословную популярных людей. Среди последних однажды оказалась и я. Генеалоги влезли в архивы, работу свою проделали, но программу к этому времени на телевидении закрыли. Впрочем, я успела узнать много интересного, а потом и сама смогла увидеть некоторые архивные документы. Так вот, о фамилии: слово «алетейя» – библейское, греческое, восходящее к древнегреческой богине Афродите-Алентии, а в переводе на русский оно означает «истина» и встречается в Библии 120 раз. Традиционно считается, что фамилия образована от имени, прозвища, рода занятий или места жительства дальнего предка по мужской линии. Поскольку мужчины из моего старшего поколения были священниками, то родоначальник семьи Алентовых мог избрать фамилию, читая Святое Писание. От слова «алетея» или «Алентия», скорее всего, и произошла фамилия Алентов, по крайней мере, так считают профессионалы. Я очень рада была это услышать: приятно иметь хоть отдаленное отношение и к богине, и к истине!

Хотя церковь у нас отделена от государства, близость и родство с ней не приветствовалось, и потому мои детские вопросы к маме: а кто дед? а прадед? – оставались без ясных ответов. Про прадеда мама говорила неохотно, скороговоркой: он был дьячок. А это кто такой? Ну, это маленький церковный чин, который читает молитву над умершим человеком, отвечала мама. Про Виталия – вообще никогда ни единого звука. Думаю, мама и сама знала немного. И Клавдия, мамина тетя, страшно смутилась, когда я увидела их юношескую фотографию с Виталием и спросила, кто это. Очень они боялись испортить мне судьбу родством со священнослужителями. Не поощрялось это в стране, строящей коммунизм и отвергающей веру.

Одиночество детей

Наверное, Анна Блинова была не в восторге от выбора дочери: та шла за небогатого сына священника, но пришлось смириться. А когда земский врач Алентов приехал служить в родной город жены Великий Устюг, на руках молодых родителей было уже трое детей. Анна Блинова смилостивилась и подарила зятю два дома. В одном молодая семья сразу поселилась, а другой «за ненадобностью» «неразумный» зять отдал молодой советской власти. Пережить это богатой купчихе было тоже нелегко – и снова пришлось смириться. Петр Тормасов к тому времени умер, а внуки любили ходить в гости к бабушке и наперебой спрашивали, на кого они похожи: на маму или на папу. Видя перед собой красавицу маму, все трое хотели быть похожими на нее. Но суровая бабушка, не любившая зятя, смотрела на них и безжалостно говорила: «Еще чего, уроды, все похожи на своего отца!» А это было неправдой: средний Андрей похож на мать, был красив даже в старости; а вот старший Вадим (Димочка – так его звали домашние) и младшая Ирина, моя мама, действительно похожи на отца.

Молодая советская власть «ненужный» земскому врачу дом взяла, а нужный, в котором он поселился с семьей, уплотнила, оставила семье только второй этаж, а на первый подселила чужих людей. Типографии, принадлежавшие Анне Блиновой, экспроприировали, жить становилось тяжелее, и Вера Петровна, посоветовавшись с мужем, решила, что от еще одного ребенка, только появившегося под ее сердцем, в это трудное время лучше избавиться. Для этой цели Николай Александрович пригласил своего друга, врача-гинеколога, с которым они вместе учились в университете. Друг, разумеется, приехал, но что-то во время операции пошло не так, и молодая 28-летняя женщина умерла прямо на операционном столе, оставив мужа вдовцом с тремя детьми семи, пяти и трех лет. В день похорон матери детей сфотографировали, и фото это сохранилось. Зная их последующую жизнь, тяжело смотреть на эти прекрасные, чистые лица.

Одному Николаю Александровичу с детьми было никак не справиться, и на подмогу из Котласа в Устюг вызвали сестру Клавдию. Она приехала – и с детьми помогала, и всячески утешала брата, который совершенно потерялся и даже стал потихоньку от сестры выпивать. Стесняясь этого, он приходил домой поздно, когда уже все спали, только старший семилетний Димочка не спал: он всегда ждал папу и тихонько помогал ему раздеться и лечь в постель. Но мало-помалу жизнь как будто налаживалась: сестра Клавдия с любовью и жалостью к «сироткам» занималась детьми, тем более что по образованию она была учительницей младших классов. Еще семья держала прислугу, кухарку, она занималась продуктами и готовила еду для всей семьи. Моя мама ее очень хорошо помнила, потому что та красила себе щеки свеклой и говорила детям, что идет к ухажеру на свидание, а щеки красит для еще большей красоты.

Беда пришла откуда не ждали. На первом этаже, в подселенных комнатах, жила девица, уже не юная, лет под тридцать, но экстравагантная, играющая на гитаре, поющая песни Вертинского и курящая сигареты. Звали ее Павлой Павловной, была она без роду без племени, внешне – полная противоположность Веры Петровны: высокая, худая и черноглазая. На веранде первого этажа она каждый вечер томно пела романсы, завлекая молодого вдовца, через какое-то время решила его на себе женить, и у нее это получилось. Сестру Клавдию, занимающуюся детьми и хозяйством, поблагодарили и как-то очень быстро отправили обратно в Котлас, где она и продолжила работать в школе, временно оставленной по семейным обстоятельствам. Расставание с детьми было нелегким, так как Клавдия за новой женой, кроме гитары и песен, особых достоинств не приметила, но и мешать молодой семье не считала возможным: погоревав, она беспрекословно уехала. Бабушка, Анна Блинова, зятя всегда терпела с трудом, а после смерти любимой дочери просто возненавидела. А уж когда он женился вновь, решила от греха подальше, и чтобы никогда зятя больше не видеть, уехать из родного города и от дорогих могил. Собрала в «матерный» сундук все свои пожитки и отправилась в Петербург, к детям от первого брака. Так бабушкины вещи оказались в Ленинграде, где их потом узнавала моя уже немолодая мама. А «матерным» сундук назывался потому, что был он невероятных размеров, и, когда заполнен до краев, очень тяжелый. Бабушка же, в былые времена имевшая несколько домов в городе, любила переезжать из одного в другой – и всегда с этим удобным, но неподъемным сундуком. И мужики-рабочие, каждый раз его тащившие, крыли и сундук, и бабушку, и свою жизнь так, что сундук стал в честь своих частых переездов носить гордое имя «матерный».

Дети остались без тети и бабушки, на попечении Павлы Павловны, а уж воспитывать детей в ее планы не входило. И старшие дети однажды услышали, как мачеха раздраженно говорит мужу: «Мне твои дети не нужны!» И когда самая младшая девочка Ирина (моя мама), потянувшись к женщине, назвала ее мамой, братья исподтишка показали девочке кулак, а потом разъяснили, что тетя – не мама, они маму помнили, и называть тетю нужно по имени-отчеству: Палка Палковна. Вероятно, Павле было нелегко справиться с не принявшими ее детьми, и, по воспоминаниям мамы, детство их было тяжелым. Павла оказалась мачехой классически злой, детей не замечала вообще, даже не мыла их, и они быстро завшивели и запаршивели. И наказывала детей сурово: за провинность мачеха ссылала провинившегося на чердак на весь день и не кормила. Ненаказанные дети потихоньку прятали еду со стола в кармашки и как-то передавали ее «арестанту». Моя мама в укромном уголке чердака спрятала для себя луковицу на случай наказания: а вдруг мальчишки забудут про нее или не смогут утаить еду от Павлы и совсем не принесут поесть.

Папа, Николай Александрович, много работал: стал главным врачом поликлиники, разрабатывал систему лечения нервных заболеваний, для чего построил здание водолечебницы. Он был уверен, что в семье все хорошо. Дети отца обожали и, по взаимной договоренности, никогда ему ни о каких своих обидах и наказаниях Павлы не рассказывали.

Архангельск

Жизнь в родном доме была так тяжела, что дети из дому разбежались, как только подросли: Димочка уехал в Архангельск, поступил в военное училище, Андрей уехал в Казань (там жил брат отца Палладий) и тоже поступил в политехнический институт, а мама, едва достигнув 16 лет, уехала к Димочке и поступила в лесотехнический техникум. Уехала голая-босая, в вещах, из которых давно выросла: шубку ей купили в третьем классе на вырост, но сейчас рукава были до локтя, но она все же застегивалась на немыслимо худой маме. На ноги она себе купила резиновые галоши – самая дешевая обувь – и ходила в них зимой, обмотав ноги газетой, а зимы в Архангельске холодные. К тому же было так голодно, что мама ходила по трамвайным остановкам в поисках копеечек – может быть, кто-то обронил, – и даже иногда находила.

Андрей сразу отдалился от брата и сестры – Казань далеко, но со старшим Димочкой они держались вместе. Дима учился в военном училище, и в город курсантов отпускали только по воскресеньям. Тогда дети встречались, и Дима поддерживал сестру как мог: совал ей сэкономленные продукты. Мама училась сплавлять лес в своем лесотехническом, а это занятие для девочек тяжелое. Но она научилась цеплять бревно крюком, подтягивать его себе на ногу и, задавая нужное направление, отправлять его в реку к другим бревнам. Однажды, идя в свое лесотехническое общежитие, мама увидела на столбе объявление о наборе студентов в театральное училище при архангельском драмтеатре. И решила пойти и попытать счастья. Что нужно делать, она совсем не знала: в объявлении об этом ничего не написали. И потому ни стихов, ни басни, ни прозы, обязательных для прочтения, мама не подготовила, а пришла просто так. На нее смотрели долго и с удивлением: она была высокой, хорошо сложенной девочкой, только очень уж худенькой, темноволосой, с правильными чертами лица, на котором не было свободного места от темных веснушек, и с настолько черными глазами, что зрачки сливались с радужкой. Была она гибкой, как змея, и могла запросто положить ногу себе за голову на плечи, хорошо пела и все, что ее просили сделать, выполняла робко, но хорошо. Маму попросили выполнить простые упражнения: удивиться, обрадоваться, испугаться… И педагоги решились это чудо взять в ученицы.

Программа обучения была вузовская, педагогами – ведущие актеры театра. Постигала мама актерскую науку трудно: стеснялась и своей густой веснушчатости, и нищеты, и худобы, и все время находилась на грани исключения. Но в начале третьего курса, когда студентам начали преподавать искусство грима, мама, замазав тоном веснушки и чуть подчеркнув глаза и губы, увидела в зеркале лицо интересной девушки и долго не могла поверить, что это она и есть. А когда поверила, успокоилась, что «некрасивость» на сцене ей мешать не будет. В те времена амплуа героини – а мама была «героиней» – обязывало актрису иметь такие внешние данные, чтобы зритель не только поверил, что герои пьесы из-за нее будут драться на дуэли, но и сам бы в этой дуэли с радостью поучаствовал. Мамины комплексы понемногу утихомирились, к тому же брат Димочка, закончив учебу, поступил на работу и на первую же зарплату накупил продуктов и отрез ткани на платье для сестры. Он очень поддерживал сестру оставшиеся годы учебы. Она немного окрепла, чуть поправилась, перестав голодать, и потихоньку вышла в первые студентки. В отрывках, а потом и в спектаклях ей давали в пару очень способного сокурсника, к тому же писаного красавца Валентина Быкова. Окончили училище молодые люди, будущие мои родители, в 1939 году и уехали работать по распределению и их желанию в Котласский драматический театр. У мамы в Котласе жила тетя, Клавдия – по-домашнему Клаша, которая ухаживала за ней и братьями, когда те остались сиротами. А у моего будущего папы там жили и мама, и сестра: так что, вероятнее всего, папа был родом из Котласа.

Появилась я

В каком году родители поженились, я точно не знаю: свидетельства о браке не сохранилось, но 21 февраля 1942 года у них родилась я. Это значит, что в июне сорок первого, когда маме исполнилось 24 года, и в день маминого рождения, когда началась война, я уже была у нее под сердцем. Мы все родились 21 числа: папа в мае, мама в июне, я в феврале. Счастливое число – очко, но счастливой я бы родительскую семью не назвала. Так вышло по многим причинам, да и все поколение наших родителей счастливым не назовешь – так много испытаний им выпало.

Папа мой умер очень молодым, расставшись с мамой. Брак прекратила мама в одностороннем порядке. А папа уехал в надежде, что время все поправит и что в другом городе, куда он надеялся перевезти нас с мамой, его измена забудется. Но неожиданно для всех он умер, и даже смерть ничего не поправила. И в нашем с мамой доме не было ни одной фотографии отца. Мама вычеркнула его из нашей жизни: так велика была обида, так сильно оскорблено ее достоинство, что даже внезапная смерть мужа ничего не изменила.

Актерскую жизнь мамы можно назвать успешной и насыщенной, она сыграла множество интереснейших ролей. Женская же ее судьба оказалась менее счастливой, хотя война многих женщин лишила мужей: страна в основном женскими силами ставила детей на ноги. Из трех ее браков счастливым был только последний, но продлился он сравнительно недолго – четырнадцать лет и закончился смертью мужа. Детство с мачехой – очень тяжелое, юность – голодная и неустроенная, а в 24 года – уже война, опять голод и безденежье, ребенок, которого пришлось поднимать одной, без мужа.

Конечно, это портрет почти любой женщины тех лет; но это моя драгоценная мама, и потому ее так печально прожитая жизнь всегда отзывалась болью в моем сердце.

Она все умела делать своими руками: шить, вязать, наводить уют в доме из ничего – из подручного материала. Она не могла покупать мне игрушки, но она мне их рисовала. Ее нарисованные куколки и платья к ним были дивной красоты и отменного вкуса – и по фасону, и по подбору цветов. Она сформировала меня полностью.

Мама была верующим человеком, скрывала это: время диктовало свои условия, но все десять заповедей были в меня вложены ее любящей душой. Она научила меня всему, что умела сама, и благодаря ей я умею справляться с жизненными сложностями. Не ныть и не унывать, не жаловаться, самой справляться со своими бедами, быть выше мелочей и дрязг и верить, что хороших людей на земле больше, чем плохих. Мне так много лет сейчас, и, оглядываясь назад, я понимаю, что некоторых очень неприятных вещей, даже нанесших мне ущерб, я не замечала потому, что была «выше этого» – наученная мамой. Но я благодарна ей и за это. Возможно, вникнув в истинное положение вещей, я по молодости и неопытности погибла бы под их тяжестью.

Мне ее не хватает, моей мамы, я по ней скучаю. Скучаю по ее суровой, огромной любви ко мне, которую мама никогда мне не показывала. Мама и не знала, как показать любовь. Ее, когда она была ребенком, крохотной девочкой трех лет, оставшейся без мамы, никто никогда не поцеловал, не прижал к груди, не защитил, если обижали. У нее не было в детстве такого опыта общения со взрослыми, и она никогда не целовала и не обнимала меня, но всегда защищала, если ей казалось, что меня могут обидеть. Предупреждала меня, если чувствовала двусмысленную ситуацию. Вежливо и деликатно заботилась о своем и моем достоинстве.

О своей собственной маме она помнила только один эпизод, когда мама отнимала ее детскую ладошку от дверной ручки и, не разрешая войти, нежно брала детскую ладошку в свою теплую руку и уводила куда-то.

У меня детских воспоминаний, связанных с мамой, тоже не так много. Самое первое – это как мы играли с ней в пятнашки около театра в Котласе и бегали вокруг деревьев. Я, как-то неудобно повернувшись, попала ей под руку. Рука ее шлепнула меня по щеке и выбила молочный зуб, который почему-то шатался, хотя до смены зубов было еще далеко. Этот зуб стал моим первым потерянным и куда он, крохотный, закатился, мы с мамой не увидели. Огорченные, мы прекратили играть и искали его под деревьями: хотели его «отдать мышке», а она мне за это принесет хороший, большой, здоровый зубик! Но мы его так и не нашли. С мышами у меня с детства не складывалось…

У меня в детстве по ночам болели ноги, причем болью необъяснимой: я не могла конкретно показать, где болит и как болит, я только просыпалась и бежала к маме в постель, на шуршащий кукурузными листьями матрац, со словами: «Ножки болят». И она брала меня к себе, согревала своим теплом мои ножки, и они переставали болеть, а я прижималась к ней, теплой и родной, и засыпала счастливым сном. У моего внука Андрея также в детстве болели ножки, и он от этого просыпался и даже плакал – и тоже объяснить не мог, что это за боль, но я очень хорошо его понимала. Теперешние доктора объясняют эту боль скачкообразным ростом скелета.

Мама не разрешала мне разрезать ножницами любые завязанные ленточкой или веревочкой вещицы: я обязательно должна была сама развязать узелок, который всегда почему-то оказывался туго завязан. Развязать его было тяжело, но это учило меня терпению и сделало мои пальцы очень ловкими.

Знакомство с творчеством

Я видела маму на сцене, когда была совсем маленькой: помню только крошечные кусочки ее тогдашних ролей. Помню также, что всегда отличала маму от ее образа на сцене.

Однажды в Кривой Рог приехал чернокожий американский певец Вейланд Родд-старший. Есть еще и младший – его сын. В детстве мама меня очень коротко стригла, оставляя небольшую челочку, и меня часто принимали за мальчика. Возможно, старший Вей давно был в разъездах на гастролях и соскучился по своему малышу: я помню, как бросился ко мне чернокожий человек, когда увидел меня с мамой подходящими к клубу, где вечером он давал концерт. Клуб этот вечерами служил площадкой для театра украинской драмы, где работала в то время моя мама, и все актеры имели право прийти и бесплатно послушать известного певца. Вот и мама отправилась на его концерт. Увидев меня, Вэй почему-то очень обрадовался: возможно, принял меня за мальчика. Присел, чтобы быть со мной одного роста, и что-то долго говорил мне и маме на своем языке своим рокочущим голосом. Ни мама, ни тем более я языка его не понимали, но было понятно, что он растроган и говорит какие-то ласковые слова, которые обычно говорят детям. Я черного цвета его кожи не испугалась, но помню, что удивилась искренней сердечности совсем незнакомого человека. Я вспоминаю, что на гастролях в одном из городов, когда Юли не было со мной и я очень по ней скучала, вечером, когда не было спектакля, я выходила в сквер, где гуляли мамы с детьми. Я подходила к какой-нибудь девочке и с разрешения мамы заговаривала с ней, брала за ручку – и какие-то доли минут была счастлива. Интересовали меня только девочки, потому что у меня была своя девочка, только сейчас она от меня далеко. Вот, может, и Вэй, приняв меня за мальчика, хотел пережить эти мгновения счастья, прикоснувшись к детской ручке.

На концерт Вэя меня, конечно, не взяли, но чуть-чуть репетиции повезло услышать. Голос его поразил и тембром, очень низким, и мощью, а главное – тем, что он и не пел, а будто просто говорил или напевал, легко, совсем не утруждаясь. Я никогда до него вообще не слышала певцов, и потому в моем детском восприятии он показался человеком с голосом медведя или льва. Позже Вей решит остаться в Советском Союзе навсегда, а тогда было много разговоров о необычных гастролях американца и мощи его голоса.

А вот когда приехал на гастроли в Кривой Рог Александр Вертинский, меня на концерт взяли. Сидели мы в конце зала, и в помещении стояла чудесная, внимательная и восторженная тишина, но мне быстро стало скучно. По моим понятиям, Вертинский был очень стар и морщинист, да к тому же артиста осветили желтым светом, отчего и он сам, и костюм его казались нездорово-желтоватыми. Голос его казался стареньким и дребезжащим. Смысла его романсов я не понимала, а мощью он явно проигрывал Вейланду, и я потеряла к нему всяческий интерес.

Мои мамины друзья

У мамы была подруга, в прошлом оперная певица – тетя Сима, – единственный человек, которого мне разрешалось называть тетей, и то только потому, что у нее было трудно произносимое отчество. Мама не признавала никаких «теть» и «дядь», и мне полагалось всех взрослых называть по имени-отчеству, что я и делала: это вовсе не казалось мне сложным. Однажды, уехав на короткие гастроли, мама оставила меня на попечение тети Симы. Сима жила одна в большой квартире с двумя животинками. Сибирская пушистая кошечка стала для меня настоящей достопримечательностью: такую длинную шерсть и такой пушистый хвост я раньше у кошек не видела никогда. С ней вместе у Симы жил обычный рыжий кот, наглый, покрытый шрамами от постоянных драк с другими дворовыми котами. У кошечки было свое ложе – овальная белая низкая корзиночка с мягким матрасиком, где она в основном и проводила время, из дому не отлучаясь. У рыжего не было ничего, но он дома и не жил, приходил только ночевать. Ночевал он на батарее, уходил из дому и возвращался в вечно открытую форточку, при этом квартира была не на первом этаже. Приходил и уходил он в удобное для себя время, сибирскую пушистую принцессу презирал всеми фибрами своей кошачьей души, но не обижал: просто брезгливо обходил, за даму не держал. Его многочисленные дамы, ободранные и облезлые, ждали его рыцарских подвигов в ближайших подворотнях.

Тетя Сима была человеком деятельным и считала, что за ту неделю, когда ребенок находится на ее попечении, она должна принести ребенку конкретную пользу. Для начала она попросила меня, чтобы я ей спела какую-нибудь песню. Я спела. Слух у меня был хороший, и я спела правильно и чисто. Это порадовало тетю Симу, но она сказала, что слух тоже надо тренировать, чтобы ничто не мешало петь чисто, и попросила меня запеть еще раз. Я начала, и тут же начала петь и она какую-то арию из оперы. Голос у нее был громкий, но человеческий, в отличие от львино-медвежьего голоса Вейланда Родда. Я петь перестала и непонимающе смотрела на нее. Тетя Сима объяснила: я буду тебе в ухо петь свое, а ты должна петь свое, правильно и не сбиваясь! Голос у нее был мощный, оперный, и поначалу я, конечно, сбивалась, но тренировки продолжались каждый день в течение недели – под недовольные взгляды котов и, я думаю, соседей. Конкретная польза оставленному ребенку была принесена: к концу недели меня не могла сбить никакая ария ни из какой оперы.

Еще я оставалась, но уже только на одну ночь, у актерской пары средних лет. Запомнилась фамилия милой, женственной актрисы – Светлая. Запомнилось наше мимолетное общение – нежностью и тем, что, хотя у пары не было детей, на кровати в их спальне сидела кукла с закрывающимися глазами, которая стала прообразом моих дальнейших детских выдумок о собственной, случайно разбившейся кукле. Кукла в моих выдумках выросла в размерах и помимо закрывающихся глаз имела еще два достоинства: умела ходить и произносить слово «мама».

Помню еще одну симпатичную семью по фамилии Даниловы, к которым мы с мамой ходили в гости. У этой уже немолодой пары был сын моего возраста, непоседливый и добрый. Его мама тоже казалась доброй, она играла в сказке кикимору, тоже добрую.

Своей детской душой я привязывалась к людям, с которыми сводила судьба, и очень огорчалась, если с ними приходилось расставаться. Сначала, устраивая оперную карьеру, уехала со своими котами тетя Сима (в Кривом Роге оперного театра в ту пору не было); сменила театр и уехала вместе с мужем нежная Светлая, и кукла уехала вместе с ней; и, наконец, соскучившись по озорному мальчику Данилову, я узнала с тоской, что и они всей семьей покинули город, потому что озорной малыш, оказывается, был приемным и кто-то во дворе ему об этом сказал. Родители уверили малыша, что это неправда, но поспешили покинуть места, где многие знают истинное положение вещей. К новым актерам, приехавшим на место старых, я уже не испытывала таких теплых чувств.

У меня мало близких людей. Однажды я вдруг осознала это, когда выросла. И я поняла, что мне этого малого количества достаточно.

С юности я не тороплюсь принимать людей в свое сердце: для меня это глубокий и чувственный процесс, и мое сердце, очевидно, на большое количество привязанностей не рассчитано. Но зато и разрыв, если случается, всегда оказывается болезненным. Время не лечит – и моя сердечная память не позволяет забыть, почему разрыв произошел. Возможно, по этой причине я человек закрытый. Я дружелюбна, но инстинктивно держу дистанцию, да и общение в обычном понимании мне не очень нужно. Потому тех, кто знает меня хорошо, немного. Моя дочь долгое время звала меня в шутку инопланетянкой, но с возрастом, возможно, стала понимать меня лучше, хотя она совсем другая: общительная и открытая. Для моего мужа мои поступки и суждения всегда оставались загадкой. Вот уж с кем мы при таком долгом единении и совместной жизни – люди с совершенно разных планет. Я долго могу быть одна, и мне не бывает скучно. Я могу отдыхать одна – и за две недели на каком-нибудь курорте не сказать никому ни единого слова, если рядом нет знакомых. Мне это не в тягость. Когда мы оказались на гастролях в Израиле, мы хотели пройтись экскурсией по монастырю молчальников, но не попали туда из-за недостатка времени. Но мы заинтересовались, в чем, собственно, заключается этот обет. Постучавшись в монастырь, мы спросили об этом у монаха, который открыл калитку. Выяснилось, что обет состоит в абсолютном молчании, и он, этот монах, – единственный, кому дозволено говорить, потому что он водит экскурсии. Ушли мы оттуда, задумавшись, а Ольга Аросева вдруг сказала, что, пожалуй, Алентова чувствовала бы себя в этом монастыре комфортно.

Сказалось на мне и общее северное и частное мамино суждение, что если уж говорить, то по делу. Так что разговорчивостью по пустякам ни я, ни мама не отличались. Молчаливая любовь к маме была всеобъемлющей. Она осталась самым близким мне человеком на всю жизнь. Мерилом чистоты, вкуса и интеллигентности.

Мама была профессионалом. Я видела, как она работает над ролью, слышала ее разборы и разговоры с Юрой о готовящемся спектакле. Когда ее срочно вводили в спектакль и нужно было быстро выучить текст, именно я становилась ей помощницей: подавала ей реплики партнеров, а она зубрила свой текст. Когда мама обзавелась несколькими коронками на зубах, весь дом наполнился скороговорками, чтобы ничто не мешало правильному и четкому произношению.

Дорогие вещи

Наш переезд в Фергану совпал со смертью маминой мачехи Павлы Павловны. На похороны мама не поехала: была действительно занята, но радовалась, что есть повод не ехать. К смерти мачехи мама отнеслась совершенно спокойно, а вот проститься окончательно с отчим домом хотела, однако смогла это сделать только через много лет. На похороны поехали старшие братья, и, так как дом нужно было освободить от вещей, они разделили то, что осталось, на три части и мамину часть выслали нам в Фергану. И мы с мамой стали эту часть ждать. Были мы по-прежнему очень бедны и надеялись, что нам пришлют что-нибудь стоящее. Я с детства помнила ковер над кроватью в дедовском доме с роскошными лошадьми и их развевающимися гривами и мечтала о нем. Мама к тому времени научилась раскладывать пасьянсы, и, поскольку юмор в нашей семье присутствовал всегда, мы придавали раскладу особое значение. От карт мы ждали ответа на два заветных вопроса. Первый: скоро ли придут наши вещи? (а из Великого Устюга в Фергану путь неблизкий). Второй: есть ли в вещах что-нибудь хорошее? И теперь втройне желали, чтобы пасьянс сошелся. Много было разложено пасьянсов, прежде чем вещи до нас добрались.

Наконец! Ура! Пришли-ии!

Но было ли в них что-либо хорошее?.. Не знаю.

Воспоминания для мамы о прошлых временах, увы, горьких – были. Ожидаемого мной ковра – не было. Была старинная серебряная позолоченная сахарница и шесть чайных ложек, очень красивых, да еще три ложки десертных: одна с вензелем «АБ» – Анна Блинова, другая – оригинальная круглая десертная, а третья – с северной чернью, с сюжетом «лиса и виноград». Этой ложкой в детстве ела моя мама, потом уже моя Юля, потом ее дети. Увы, при переезде эта ложка потерялась.

Еще в посылке лежала сломанная солонка без одной ножки, колечко недорогого золота с надписью на французском souvenir и кусок ткани – часть платья маминой мамы – удивительного синего цвета тафта. Мама помнила это платье не как одежду, которую носила ее мама, а именно как хранимое отцом в память о жене. Потом мама сшила мне из этого небольшого куска ткани красивый корсетик к одному из моих нарядов, сшитых ею же. Наконец, в посылке была гипсовая фигурка охотника у дерева. Вот, собственно, и все…

Все эти вещи теперь живут в моем доме, и я чувствую с ними кровную связь. Я как будто помню их жизнь там, в родном доме: и потому, что я тот дом видела, и потому, что у меня особая любовь к старым вещам. Я вдыхаю их запах и сразу представляю их прошлую жизнь. Увидев кусок тафты, я сразу представила себе молодую, смеющуюся зеленоглазую Верочку Тормасову в этом платье…

Ничего ценного из дома не досталось и братьям. Павла Павловна болела долго, и очевидцы рассказывали, что она страдала и скупостью, и старческой забывчивостью, да и характер был у нее скверный. Говорили даже, что деда в старости она не кормила, то ли по забывчивости, то ли по скаредности, а сам он и болел, и в домашнем хозяйстве ничего не понимал. После смерти Павлы Павловны мамины братья нашли свой родимый дом разоренным и неухоженным, а в продуктовой кладовке валялись заплесневелые головки сыра и прелые крупы.

Похоронили Павлу рядом с мужем, то есть с моим дедом. Мама в очередной раз погоревала о своей с братьями трудной жизни в отчем доме и поплакала о последних днях своего любимого отца, поминая недобрым словом мачеху. Нелюбовь мамы к этой женщине передалась и мне. Еще будучи совсем маленькой, помню, что в гостях в дедовском доме Павлу я инстинктивно дичилась, а к деду льнула. Дети на каком-то ином, несловесном уровне чуют тонкие связи. Потом, когда я подросла и узнала подробнее мамину нелегкую жизнь, моя нелюбовь к этой женщине получила логичное обоснование.

Мама была хорошей дочерью и писала деду часто, вот только бывать у него часто не получалось: когда она уехала далеко, поездки стали дороги, да и желания встречаться с Павлой Павловной не возникало. Но когда старшее поколение покинуло этот мир, мама дважды приезжала в Устюг, чтобы привести их могилы в порядок: покрасить ограду, все вымыть и вычистить. Приехав в первый раз, она тщетно на кладбище искала и не нашла могилу своей мамы. У нее остались детские воспоминания, как они детьми ходили туда с бабушкой Анной. И воспоминания ей казались такими четкими, и шла она уже взрослой точно так же, как шла в детстве с бабушкой, а найти и поклониться самому дорогому для нее человеку не получилось.

Когда моей мамы не стало, я поняла, что о могиле деда позаботиться нужно будет мне, хотя это будет непросто. И вот через много лет мы с мужем приехали в Великий Устюг и отправились на могилу к деду. Сама бы я ее не нашла: я там никогда не была, но были живы люди, которые деда помнили, хоронили и чтили его память. Они нас туда и привели. И каково же было мое удивление, когда рядом с дедом, в одной ограде, вместо могилы Павлы Павловны оказалась могила совсем чужой, незнакомой женщины!

На следующий день после посещения кладбища власти города нас попросили, раз уж мы здесь, встретиться и поговорить с местными жителями в кинотеатре и после встречи показать еще раз так полюбившийся всем фильм «Москва слезам не верит». Грех было на эту встречу не согласиться, и мы, конечно, согласились. И на этой встрече одна милая женщина из зала встала и сказала, что ее мать похоронена рядом с моим дедом и что она за могилой ухаживает. Я ее поблагодарила и подумала, что это удивительно: даже могильного следа Павлы Павловны на этой земле не осталось. Не мне, конечно, судить, но что-то справедливое в таком исходе есть!

В последний наш приезд в Великий Устюг, уже с Юлей, могила деда находилась в своей отдельной ограде и готовилась мемориальная доска с датами его служения в поликлинике. Но строительство нового большого аэропорта почти вернуло город во времена юности моей мамы, когда добраться до города было большой проблемой: лучше всего – по воде, а значит – только летом. Все это затруднило и задержало установку мемориальной доски, хотя сердце мое успокоилось: и доска готова, и я передала все в руки дочери, а она у меня – человек, на которого можно положиться.

Когда умер мой отчим Юра, а сгорел он буквально за два месяца, мама вернулась в Брянск дорабатывать два года до пенсии. Поскольку они с Юрой были всегда вместе, ей оказалось очень трудно оставаться одной: и в квартире, и в театре. И даже на улице мама все время наталкивалась на их любимые с Юрой уголки. Она начала сильно болеть, мучиться вдруг появившейся гипертонией, а однажды просто чуть не погибла. Только благодаря соседке, которая увидела ее зеленый цвет лица и вызвала «Скорую», мама осталась жива: спасибо врачам, срочно вырезавшим гнойный аппендикс.

Мама в Москве

Я поняла, что маму надо вытаскивать в Москву, ближе ко мне. Когда мама закончила службу в театре и оформила пенсию, она приехала, чем очень мне помогла. Это было время, когда наши отношения с мужем находились в глубочайшем кризисе и мы решили пожить врозь. В театре я играла по-прежнему много, и, когда приехала мама, я впервые за три года маленькой жизни своей дочери была за нее спокойна и уверена, что все будет хорошо. Мне очень не хватало этого душевного покоя. Я была совершенно издергана своей занятостью, отсутствием какой-либо помощи хоть откуда-нибудь, безденежьем, возрастающим непониманием мужа и нашим взаимным неприятием.

Я к этому времени наконец получила от Управления культуры маленькую двухкомнатную квартиру на Доброслободской улице – самый центр! Метро «Лермонтовская» или «Бауманская» – выбирай не хочу! Мама в шутку называла нашу округу «епархией», и не зря – Елоховский собор рядом. Разместили объявление об обмене двухкомнатной маминой квартиры в Брянске на что получится в Москве, понимая, что шансов не так много.

Жили мы с мамой очень хорошо, хотя и не всегда дружно. Юля бабушку не слушалась и даже конфликтовала с ней. Почему – не знаю. Может быть, потому, что я всегда останавливала ее детские посягательства на вкусности, купленные для бабушки. Может быть, потому, что бабушка появилась в ее жизни не с самого начала, но сразу со строгостями и ограничениями, а Юля, не признав бабушку родным человеком, не считала, что ей позволено то же, что и маме. А может быть, потому, что ревнивым детским сердцем Юля чуяла, что бабушка мне очень дорога и я ее очень люблю.

Я не сразу заметила, что Юля не признает бабушку родным человеком, но когда заметила, поговорила по отдельности с обеими дорогими мне девочками. Главной была деликатная беседа с мамой и попытка объяснить, что Юля пока ее родным человеком не считает, ведь та появилась в маленькой Юлиной жизни недавно и внезапно. Поэтому требовать неукоснительного выполнения всего, чему из лучших побуждений хочет обучить ее мама, не стоит. Что истиной в последней инстанции для Юли являюсь я, ее мама, и ребенок имеет право на секретики от бабушки. Этот разговор маму обидел, она не была со мной согласна: возможно, потому, что считала меня хоть и выросшим, но тоже ребенком.

Вообще мы с мамой очень похожи во многом, но столь же и во многом разные. Я тискала и зацеловывала Юлю, свое маленькое сокровище, потому что мне этого хотелось. В моем детстве не приняты были нежности, поцелуи и даже похвалы. Если я что-то делала хорошо, это считалось нормой.

Новая квартира наша была маленькой – 28 метров полезной площади. Одна комната 20 метров, вторая – 8 метров, прихожая полтора на полтора, туалет метр на метр, ванная-крошка и кухня 6 метров. Но я была счастлива абсолютно, потому что получить эту квартиру было чудом. И соседи оказались чудесными людьми, а их двухкомнатная квартира равнялась всего 22 метрам. Так что оказалось, что у меня по сравнению с соседями просто шикарные апартаменты.

Весь ремонт, разумеется косметический, мы сделали с мамой сами, опыт в обустройстве уюта пришел к нам во времена переездов с одной съемной квартиры на другую.

В восьмиметровую комнату мы вместили две односпальные кровати: Юлину и мамину, тумбочку для мамы, небольшой книжный шкаф и небольшой письменный стол со стулом для Юли. И как-то у нас это получилось очень мило. Просторно, увы, не было, но и не возникало ощущения нагроможденности: все вещи встали на свои места. Но для этого мы перед окончательной расстановкой мебели долго рисовали проект на бумаге, потом ходили с сантиметром и измеряли каждый уголок. В результате мы устроили малую комнату очень функционально и изящно, а большая служила и моей спальней, и залом приемов, когда иногда приходили гости, и сценой для Юлиных танцев, и зрительным залом, и кинозалом для просмотров мультиков: не больше 20 минут в день, 30 минут – редчайшее исключение. «Спокойной ночи, малыши!» – естественный ритуал перед сном для Юли, а потом – мамины любимые программы или фильмы. Мама была заядлой болельщицей, следила за главными международными соревнованиями, будь то любимое фигурное катание или хоккей с футболом, знала по именам наших хоккеистов, футболистов, фигуристов. Болельщицей она была отменной, имела своих любимчиков, в соревнованиях принимала весьма активное «участие», могла громко ссориться с конкретными спортсменами или, наоборот, радуясь успехам, пылко и адресно восхвалять победителей.

Телевизор у нас был обычный, советский и имел обыкновение прекращать вещание по неведомой причине. Сосед же наш, хозяин 22-метровой квартиры, умел каким-то образом свой, такой же советский, усмирить и заставить работать. Узнав об этом соседском даре, мы робко попросили и с нашим аппаратом поговорить по душам. И сосед наш, немолодой ученый муж, начальник конструкторского бюро на одном из крупных заводов, приходил к нам с отверткой, после чего вещание возобновлялось. Но самое интересное состояло в том, что поскольку нам было неловко обращаться за помощью слишком часто, мы сами крутили ручки в разные стороны, стучали кулачками по стенкам телевизора и иногда это помогало. Но если не помогало, а предстоял интересный матч или долгожданный фильм, мы шли на поклон к соседу, и добрый наш сосед откликался, приходил… Но мерзавец телевизор сразу начинал работать прекрасно, как только наш спаситель появлялся в дверях, ставя нас, вызвавших занятого человека, в идиотское положение. И так было почти всегда. В конце концов это нас всех стало веселить, и мы на этой почве подружились квартирами и продолжали дружить, даже когда разъехались, до ухода из жизни этих прекрасных людей.

Володю я в новой квартире прописала, но переехали мы с Юлей из общежития без него, договорившись пожить отдельно. И позже из Брянска к нам присоединилась мама.

Материально жили мы тяжело. Мамина пенсия приходила на ее сберкнижку в Брянске, и раз в полгода мама ездила и снимала деньги. Официально мы с мужем разведены не были, и ни на какие алименты я, естественно, не подавала. У мужа начала складываться карьера киноартиста, и вместе с ней – разъездная, экспедиционная жизнь. Поначалу деньги он приносил регулярно, но, когда начал много ездить, регулярность нарушилась, и мы втроем жили на мою небольшую актерскую зарплату.

Своя комната

Примерно через два с половиной года нам удалось поменять мамину брянскую двухкомнатную квартиру на комнату у метро «Университет». Это была хорошая, светлая комната в двухкомнатной квартире в современном доме, с приятными молодыми соседями. Мама была очень рада и, когда приехали ее вещи из Брянска, начала вдохновенно наводить порядок и уют в своем гнездышке. И у нее, как всегда, получилось великолепно.

Мама по-прежнему проводила у нас много времени, но при первой же возможности с радостью бежала к себе. Тогда у нее появилась своя, отдельная от нас жизнь.

Моя театральная поклонница по имени Иветта, очень активный и деятельный человек, мама которой тоже носила фамилию Алентова, самостоятельно разыскала телефон моей мамы, сговорилась с ней о встрече, они встретились, и с тех пор Иветта часто приходила к маме в гости. Поговорив и повспоминав, они нашли общих дальних родственников, потом та же Иветта разыскала маминых сводных сестер по линии бабушки Анны – Блиновых. Одна жила в Москве, другая – в Ленинграде. Они тоже были рады, что нашли мою маму. С московской сестрой мама подружилась, и они стали бывать друг у друга, а потом вместе поехали к ленинградской сестре. Там мама окунулась в атмосферу своего детства. Поскольку бабушка Анна Блинова уехала из Устюга с «матерным» сундуком в Ленинград, то все ее вещи и остались у ленинградских родственников, а именно у сестры Верочки. Мама вернулась из Ленинграда с какой-то просветленной печалью на лице. Она была рада прикоснуться к дорогим ее сердцу воспоминаниям и новому знакомству-родству тоже рада…

Иногда у мамы в комнате останавливались, будучи проездом в Москве, актеры, с которыми она работала прежде; иногда они просто приходили к ней в гости и рассказывали о своем житье-бытье. Маму любили молодые актеры, и у нее было среди них немало друзей. Нас с Юлей мама тоже приглашала на чаепития, тщательно готовилась к нашему приходу стараясь угостить получше.

Я радовалась такой ее активной жизни, мама расцвела. Нас с Юлей она очень любила, помогала: водила Юлю в детский сад и на лечебные занятия исправлять осанку. Но когда я была свободна, мама убегала к себе со словами, что свой угол – это благо.

Через четыре года после расставания мы с Володей решили воссоединиться, он переехал к нам, и мы вместе отвели Юлю первый раз в первый класс. Мама стала оставаться у нас все реже, ей казалось, что на таком маленьком пространстве нас слишком много, что нам тесно. Это было совсем не так, потому что мама, как человек интеллигентный, никогда не вмешивалась в нашу жизнь. Но щепетильность, желание не помешать, не оказаться лишней проявлялись сверх меры, и уговорить ее остаться ночевать было невозможно: она уходила к себе. А поскольку к тому времени Юля подросла и пошла в школу, мама считала, что ее миссия помощницы закончилась. Возможно, она помнила, что сама много работала, а я и уходила в школу и возвращалась домой одна. Да и мужа моего мама так и не приняла. Внешне это никак не выражалось, но теплоты в отношениях не возникло. Мама постаралась устраниться из нашей жизни.

Мне это было очень тяжело принять, но пришлось. А вот попросить о помощи было практически невозможно уже из-за моей щепетильности – раз мама самоустранилась, я не хотела ее нагружать. И потому во время съемок фильма «Москва слезам не верит» десятилетняя Юля бегала одна, а на шее висела у нее ленточка с ключом, а я в каждый перерыв неслась к телефону и звонила узнать, пришла ли она с прогулки, а если пришла, то села ли за уроки.

Обиды

Мама была очень обидчива. И, несмотря на нашу большую любовь друг к другу, отношения наши складывались непросто. Я всегда беспокоилась, не обиделась ли она на что-нибудь. Когда я училась в институте, мама вязала мне свитера и платья, шила мне костюмы, подсмотренные в журналах мод. Когда я вышла замуж, стала посылать мне больше денег, понимая, что студентам жить трудно. При этом им самим с Юрой жилось нелегко. Она любила меня безмерно, я чувствовала это и была благодарна за эту любовь столь же безмерно. Но все всегда происходило по маминой инициативе. Сама я не могла попросить ни о чем. Думаю, может быть, этот внутренний запрет на любые просьбы остался с детских военных лет, когда дети ни о чем взрослых не просили.

Когда мама уже жила с нами в Москве, я сразу замечала, если она чем-то огорчена или обижена, потому что она сразу становилась «нездешняя», как шутливо мы называли это ее состояние. Но выяснить, что случилось, что именно ее обидело, не представлялось возможным: она замыкалась в себе и вежливо, но холодно на все вопросы отвечала, что все в порядке. Когда Юля жила месяц у нее в Брянске, я писала ей письма с гастролей и, не получая ответа, сходила с ума, поскольку сама была очень тревожной матерью. С трудом дозвонившись по междугородней линии до Брянска, я взволнованно спросила, все ли у них в порядке, здоровы ли они обе и почему мама мне не пишет. На мои вопросы я получила холодный ответ: «Потому что не пишешь ты!» «Я пишу, я все время пишу!» – кричу я в трубку. Позже мама получит сразу все мои письма и поймет, что нет моей вины в том, что почта задержалась. Но как же мне было тяжело в тот месяц! Мама выражала обиду безразличием к человеку, ее обидевшему, даже если это ее родная дочь.

Уже позже, размышляя о наших сложных отношениях, я поняла, что мама строила со мной отношения так же, как мачеха Павла Павловна строила их с ней: у мамы не было другого опыта. Павла была к ней безразлична, и, наверное, ей, ребенку, было это безразличие очень тягостно. Но мама так же поступала со мной. Вот только я была ее родной дочкой, и она меня любила, и я это чувствовала, хотя до моего взросления мама это тщательно скрывала. Отношения наши всегда были с дистанцией, и я всегда жила со страхом нечаянно потерять ее любовь. Конечно, мамино горькое детство сказалось на ее характере, и я всегда ее жалела и очень хотела скрасить ее жизнь, понимая, как мало в ней было счастливых моментов.

Когда нам вручали Государственную премию за фильм «Москва слезам не верит», я пригласила маму с собой в Георгиевский зал Кремля, где проходила церемония. Мне казалось, что она была и горда, и взволнованна, и счастлива. И я в самом деле думаю, что это счастье – когда родители доживают до становления и успехов своих детей.

Когда «Москва слезам не верит» прогремела на всю страну, у нас стали брать интервью многочисленные издания. И в первой же публикации я читаю в своем интервью абзац о том, что с маленькой Юлей нам никто не помогал. И понимаю, что для мамы эти мои слова – удар в самое сердце, потому что она помогала мне всегда. А уж с Юлей!.. И в интервью я подробно, с благодарностью рассказывала о маминой помощи, начиная со студенческих наших лет и до сих пор. А когда я окончила институт, она прислала мне деньги, чтобы я купила себе шубу и не мерзла в «обдергайчике», как она называла мое пальто на рыбьем меху. Потом «шуба» стала нашей с мужем идеей фикс. Шубу мы честно искали долгие годы, но она не находилась, а деньги, присланные на нее и отложенные в отдельный конверт, очень пригождались, когда средств не хватало, а не хватало их почти всегда. Но мы честно докладывали деньги в наше «шубное» НЗ, когда они каким-то образом иногда появлялись. Когда родилась Юля, она нам подарила холодильник. Мы всегда брали у мамы деньги в долг и, когда она ушла из жизни, остались ей должны.

Я не понимала, почему журналистка упустила мои благодарности маме. Тогда еще желтизны в прессе не было совсем. Я-то помню, что моя фраза звучала так: первые три года жизни Юли нам с ней было трудно справиться одним, никто не мог нам помочь: моя мама работала и жила в другом городе, а Володина уже ушла в мир иной. Но потом я рассказала о том счастье, когда приехала мама, о своем покое, так необходимом, о своей ей благодарности. Все это было сокращено, возможно – просто для более пронзительного сходства моей жизни и жизни моей героини, а может, просто из-за того, что на интервью не отвели столько знаков!

Я не ошиблась – мама оказалась оскорблена предельно. Мы все тогда верили прессе беспрекословно, и убедить маму, что это недоразумение, я не смогла. Она мне не поверила и обиделась на меня как-то глубинно, стала бывать у нас еще реже, да и делиться своей жизнью тоже перестала.

Через какое-то время мама даже попросила меня устроить ее в Дом ветеранов сцены. Я пыталась убедить ее, что это будет выглядеть дико: у нее же есть я, да и мама еще молода для ветеранства! Но мама настаивала. В ее просьбах я никогда отказать не могла. И я пошла просить о помощи славную Веру Кузьминичну Васильеву, которая шефствовала тогда во Всероссийском театральном обществе над московским и ленинградским домами. Я говорила с ней, пряча глаза, потому что было невыносимо стыдно, что при еще молодой дочери мать рвется в дом престарелых! Что же я за дочь такая? Причину я назвала: сложные отношения с моим мужем, но и это было стыдно. Что же это за муж, который не может наладить отношения с матерью жены? Это говорила не Вера Кузьминична, это я кричала внутри себя, сгорая со стыда. Интеллигентная Вера Кузьминична сказала, что узнает, как это можно сделать. Придя домой, я сказала маме, что выполнила ее просьбу и в ВТО постараются узнать, как можно нам помочь. Как ни странно, после этого тема Дома ветеранов не возникала больше никогда.

Справедливости ради надо сказать, что муж мой, которого мама не приняла, чувствовал это ее неприятие, но никогда не обидел ее ничем и всегда старался помочь. Но мама так и ушла в мир иной, не приняв его. Для меня это было так мучительно, что я дала себе слово: когда придет пора выходить замуж Юле, я приму любой ее выбор. Слово я свое не сдержала…

Странности

Впервые я не смогла объяснить себе поведение мамы, когда она отказалась поехать на похороны брата Андрея в Казань. Это было непостижимым даже для меня, привыкшей к странностям мамы. Они с Андреем не были так близки, как с Димой, но общее трудное детство и последующие редкие встречи и письма не предполагали никакого камня за пазухой, да и по природе своей мама была человеком справедливым и сочувствующим. Тем более так совпало, что мой театр как раз ехал на гастроли в Казань, где жил Андрей с семьей. В это лето был кинофестиваль в Москве, и Володя еще до трагического известия сумел достать для мамы билеты на фестивальные фильмы. Когда пришла весть о смерти, мы с Юлей полетели в Казань, Володя прилетел позже, прямо к похоронам, а мама сказала, что не полетит, а будет смотреть фестивальное кино.

И потом ни разу не спросила ни про похороны, ни про близких брата. Я была в замешательстве.

Чуть позже выяснилось, что у мамы резко испортились отношения с соседями по квартире, которые казались такими симпатичными. Зная маму, ее умение ладить с людьми, безусловную ее интеллигентность и абсолютное неумение конфликтовать, я всю вину мысленно возложила на соседей. Но я поняла, что маме, по ее рассказам, с наглостью молодых соседей не справиться: придется снова искать обмен теперь уже комнаты на комнату в Москве.

Как ни странно, комната нашлась довольно быстро. Старый дореволюционный дом находился в районе Трубной площади, имел два входа: парадный и черный. Парадный был ничем не примечателен, поскольку после нескольких своих ремонтов обрел безликий вид. Зато черный ход, которым пользовались редко и который поэтому неплохо сохранился, был удивительно красивым и изящным: с витой лестницей и огромным окном, украшенным металлическими цветами, поднимающимися из-за перил и образующими собой решетку на окне. Все это, впрочем, было не очень чистым и сильно запущенным, потому что в основном на эту лестницу выходили только покурить. Но даже в таком непрезентабельном виде черный ход производил впечатление. А сам выход на черную лестницу был из общей кухни через узенькую дверь. Возникало ощущение, что ты попал в сказку «Золотой ключик». Маленькая, обшарпанная, неаккуратно окрашенная в несколько слоев коричневой краской дверь вела в совсем другой мир и давала волю воображению.

Кухня – общая, и у мамы было там свое место, а комнатка опять оказалась на удивление светлой и симпатичной. И соседи оказались снова молодыми и улыбчивыми людьми. Мы перевезли мамины вещи в новое жилище, она и там сумела так расставить свою нехитрую мебелишку, что комнатка стала даже краше той, которая была у метро «Университет».

Театр мой собрался в июне на гастроли в Архангельск. У мамы в июне день рождения, и Архангельск – город ее юности. Там она училась в Лесотехническом техникуме, там увидела объявление о приеме в театральное училище, там, озябшая и голодная, собирала монетки на трамвайной остановке, там ее поддерживал и подкармливал любимый брат Димочка, там мама поступила и закончила училище, там познакомилась с моим папой. Короче говоря, в Архангельске прошла очень важная часть ее жизни и ее молодого становления. Я решила предложить маме поехать со мной. Ни в какие дома отдыха или творчества она никогда не ездила, не любила этого – и с радостью, когда еще работала, проводила отпуск за домашними делами: делала маленький ремонт в жилище, белила сама потолки или клеила обои, чинила одежду, что-то себе или мне шила или вязала. Но в московской комнатке все было чудесно – ничего ни белить, ни клеить не требовалось. Сестры ее, недавно приобретенные, летом разъехались по дачам со своим многочисленным семейством – поэтому мама с радостью согласилась и поехала со мной.

Конечно, город очень изменился за то время, пока мама в нем не бывала: она почти ничего не узнавала, но, как ни странно, и не очень хотела узнавать. Я ее тормошила своими расспросами: а где было это, а где – то, но она реагировала вяло, ей был совершенно безразличен город ее юности. Меня это просто ошеломило. Мне было так интересно узнать и прочувствовать вместе с ней ту мамину жизнь, которую я знала только по ее рассказам. Я думала, что, походив по старым местам, она что-нибудь еще вспомнит и расскажет. Я так мало знала о ней: она неохотно делилась своей жизнью. Я даже думала, что мама, побродив по старым местам, сумеет расстаться с чем-то тяжелым и горьким в своей жизни. Мы последнее время мало бывали подолгу вместе, а тут, не расставаясь целыми днями, я впервые заметила, как изменилась мама, вернее, как она постарела, не внешне, а скорее душой.

Мы с мамой и моими театральными друзьями отметили ее день рождения в Архангельске, чем доставили ей пару часов счастья, и вернулись в Москву.

Наша новая квартира

После выхода фильма «Москва слезам не верит» и его ошеломительного успеха мосфильмовское начальство предложило нам переехать в трехкомнатную квартиру в Олимпийской деревне. Конечно, трехкомнатная квартира лучше двухкомнатной маленькой. Но Олимпийская деревня так далеко от центра, и метро от нее далеко: нужно ехать до него на маршрутке. Однако мы понимали, что больше могут никогда ничего не предложить, поэтому решились на переезд. Будучи наивными в вопросах быта и честными по своей пионерско-комсомольской сути, мы в течение целого года ходили за новым ордером, но все что-то в этой конторе с ордером не складывалось: просили прийти еще раз, потом еще раз, и мы честно уходили и ждали следующего приема. Меж тем коррупция уже набирала обороты, но нам это было неведомо: нам и в голову не приходило, что чиновники, видя успех фильма, полагали, наверное, что мы миллионеры, и ждали от нас взятки за ордер. Через год, поняв, должно быть, что от этих то ли идиотов, то ли скряг взятки не дождаться, ордер нам выдали – и мы поехали обустраиваться.

На самом деле денег у нас по-прежнему не было. Кинорежиссеры получают деньги нерегулярно: зарплату – только пока снимают фильм, а постановочные (вознаграждение за снятое кино), когда фильм закончен. Но не все режиссеры снимают фильмы каждый год, а мой муж вообще снимал очень редко, а жизнь продолжалась, и потому накапливались долги (у нас они, правда, были небольшие, мама приучила меня брать в долг только в самом крайнем случае). Когда муж получал постановочные, долги мы возвращали как раз из них – и на жизнь оставалась небольшая сумма. А новых съемок не предвидится, стало быть, и зарплаты нет, и уж тем более нет постановочных, на которые вполне можно было приобрести машину, разумеется, отечественную.

«Москва слезам не верит» и «Экипажу» повезло. На «Мосфильме» решили поощрить режиссеров этих картин вторыми постановочными за то, что фильмы оказались столь востребованы публикой. Первые постановочные мы уже потратили: отдали долги, в основном маме, купили кое-какую мебель в новую квартиру и залатали вечно образующиеся дыры в нашем хозяйстве. Так что, получив вторые постановочные, мы бурно возликовали. А потом, трезво поразмыслив, муж заметил, что деньги вечно куда-то незаметно уходят: не лучше ли нам купить на них машину? Так мы и поступили: купили «Волгу».

Наша новая квартира состояла их трех комнат, большой кухни и небольшого холла. Все комнаты почти одинаковы по метражу. Муж мой мечтал о кабинете, и одна комната стала его кабинетом: с письменным столом, диваном и библиотекой. Другая комната стала нашей спальней, холл мы сделали общим пространством, с креслами и телевизором, наконец, третья комната планировалась для Юли и мамы. Хотя мама и бывала у нас теперь редко, место у нее в нашей квартире, я считала, должно быть. Юля взмолилась и стала просить, чтобы ее комната осталась только ее комнатой, без бабушки: ведь бабушка бывает у нас редко и у нее есть свое жилье. В глубине души я понимала, что так поступать неверно и что это может обидеть маму, но я понимала и Юлю, которая росла и хотела включать музыку на полную громкость, когда нас с Володей нет дома, и приводить подружек в гости, и беситься, и не находиться под постоянным контролем бабушки. И я позволила своим мыслям пойти по такому ходу: холл у нас общий, и мама, когда будет у нас, сможет смотреть там телевизор, а спать будет в кабинете на диване, поскольку Володя спит со мной в спальне и диваном в кабинете вообще не пользуется.

Когда мы все расставили по местам и пригласили маму на новоселье, она поняла, что своего места в моем доме для нее не нашлось. Она ничего не сказала и со всем согласилась, но, зная ее лучше всех, я почувствовала, что ей горько, – и мне было и стыдно, и горько, и тяжело.

Эта квартира навсегда осталась для мамы чужой. Когда мы с мужем уезжали на какие-нибудь фестивали и все-таки просили маму пожить у нас с Юлей, она никогда не отказывала, но как только мы возвращались и входили в дом, она, чуть ли не в пальто и с сумкой, уже сидела на стуле у самой двери. На уговоры остаться, выпить с нами чаю, послушать наши рассказы и посмотреть привезенные подарки она не соглашалась никогда. Юля с Володей недоумевали, почему так и что за сложный у бабушки характер. Но я знала почему и понимала, что в подобной ситуации вела бы себя, наверное, так же.

Прозрение

Через какое-то время мама стала жаловаться и на своих новых соседей, рассказывать какие-то невероятные вещи, что ее хотят отравить и прочую чепуху. Нечто подобное, пусть и не столь радикальное, она говорила и о прежних соседях. Я решила на этот раз не вешать сразу всю вину на соседей, а попробовать разобраться подробнее в ситуации. И поехала с ней в ее чудесную комнатку, чтобы побыть там до вечера, увидеться и поговорить с соседями.

Мы приехали днем, соседей пока не было: все на работе. Пошли с чайником на кухню и мама останавливает меня, показывает на плинтус у ее двери и спрашивает: «Ну вот, видишь?»

Я: «Что именно?»

Мама: «Ну, как же ты не видишь? Вот же воронка в плинтусе, по ней пущен газ, которым меня травят».

Я еще не все поняла, но уже почувствовала, что дело не в соседях. Я попыталась провести рукой по плинтусу на ее глазах и убедить таким образом, что ничего там нет, что ей показалось. Между тем я судорожно соображала, что это за напасть и что с этим делать. Мы тогда еще ничего не слышали о деменции и о болезни Альцгеймера. Слышали о старческом маразме, но для этого диагноза мама, мне казалось, еще слишком молода.

Я увезла маму к нам в Олимпийскую: она вдруг совершенно забыла, что на что-то обижена, и с удовольствием разместилась на диване в кабинете. Кроме того что мама забыла все обиды, а это на нее не было похоже, в остальном она вела себя совершенно адекватно. Я сейчас уже не помню подробностей, как мне удалось убедить ее показаться врачу. Помню только, что я действовала деликатно: мама мне поверила, что с ней не все в порядке, смотрела на меня несчастными глазами и повторяла: «Боже мой, как же это? Что это со мной?» Она была настолько адекватна, что я поверила, что все поправимо и курс нужных таблеток поправит дело.

Я нашла частного психиатра, но маме сказала, что идем к невропатологу. Система приема у этого доктора была такая: вначале он беседует со мной, потом с мамой в моем присутствии, потом опять только со мной. Я рассказала, что меня беспокоит в маме, потом он померил маме давление, потом поговорил с ней на общие темы, и она была очаровательно остроумна, а потом он спросил о соседях… и вся адекватность мамы мгновенно улетучилась. Мы с психиатром выслушали невероятное количество бреда. Когда мы с ним остались вдвоем, доктор сказал, что это необратимо, что это возрастные изменения мозга и что началось это не вчера, а давно. Я сказала, что мы уже одних соседей поменяли: может быть, имеет смысл поменять еще раз или съехаться с мамой? «Ни то, ни другое не поможет, – отрезал врач. – Соседей вы уже меняли и видите результат. Сейчас в роли отравителей она видит соседей, но, живя с вами, – будет видеть отравителей в вас! Пусть у нее будет свое жилье, чтобы вы могли иногда отдохнуть, потому что улучшений не будет, а ухудшения – возможны».

Я: «И что, выхода и лекарства никакого нет?»

Доктор: «Увы, от этой болезни еще не придумали! Еще могу посоветовать найти для нее какую-нибудь посильную работу, это может немного затормозить процесс, если она человек ответственный».

На том и расстались.

Мама человек очень ответственный и обязательный. Мы нашли ей работу смотрительницы в доме-музее Васнецова: коллектив небольшой, немолодой и интеллигентный. Я была счастлива, потому что общение мамы с Иветтой и со вновь обретенными сестрами постепенно сошло на нет. Возможно, им тоже пришлось послушать о злодеях соседях и они предпочли держаться подальше от мамы.

Поначалу на новой работе мамы в музее все шло хорошо, мама даже как будто ожила, но счастье было, увы, недолгим. Вначале ей стало казаться, что ее обманывают с зарплатой, а потом, что ей не платят вообще. Словом, увы, пришлось с извинениями из музея уйти.

Я не то чтобы не верила первому доктору: я просто подумала, что нужно выслушать еще одно мнение и попытаться найти какие-то лекарства, чтобы облегчить состояние мамы. Тем более что случались дни, когда она была абсолютно в норме и даже уезжала к себе.

Я нашла небольшой институт у метро «Каширская», где обследуют больных с мозговыми изменениями, и уговорила маму лечь на неделю обследоваться. Уже другой доктор, понаблюдав за мамой неделю и посмотрев ее мозг на умных аппаратах, с сожалением сказал мне то же самое, что и первый.

Я забрала маму домой, и начался мой ад.

Когда она была в хорошем и нормальном состоянии, я учила с ней стихи в надежде, что это как-то поможет. Стихи не учились. Она уезжала к себе на пару-тройку дней, а возвращаясь, молила меня съехаться с ней или взять к себе насовсем, спасти от извергов соседей. Это было мукой: ни того, ни другого я сделать не могла, понимая, что в любой момент извергом могу стать я, или Юля, или Володя, как только мы съедемся. Только одному Богу известно, какая это боль – смотреть в родные, молящие глаза матери и отказывать в помощи, придумывая разнообразные отговорки. И придумывать мне их было тяжело. Мне вообще трудно соврать, мама воспитала меня на редкость правдивым человеком.

При этом я была по-прежнему много занята в театре: играла спектакли, репетировала новые роли, улыбалась партнерам – следовала маминому правилу: справляйся со своими проблемами сама, никого в них не посвящая. И я справлялась, но внутри меня был ад, ад безысходности. Мой муж, глядя на меня, говорил, что скоро я сама сойду с ума от такой жизни. Он был не далек от истины, но я не могла себе позволить такой роскоши: я должна была оставаться сильной.

Доктора были правы: болезнь прогрессировала, и мама иногда переставала нас узнавать. Ей казалось, что она находится в чужом доме и вокруг ходят чужие, агрессивные и незнакомые ей люди: так она писала своему любимому брату Димочке с мольбой забрать ее отсюда, от этих злых людей. Потом она это письмо оставила там, где писала, а я его с болью прочла. Однажды мама нашла и почему-то спрятала Володин паспорт. Мы долго его искали во всех возможных местах и нашли его уже после смерти мамы, когда переезжали из Олимпийской деревни.

Мама очень поправилась, потому что все время хотела есть и ела все подряд из холодильника. Заодно мама щедро кормила и нашу собаку. Собаке это было тоже вредно, но мама забывала мою просьбу не кормить собаку, и их общее пиршество не прекращалось.

Однажды мы пришли домой, а мамы нет. Мы поначалу подумали, что она, может быть, поехала к себе, хотя ощущение у нас было, что вообще-то она забыла, что у нее есть своя комната. Позвонили туда. Соседи ответили, что ее нет и давно не было. Попросили перезвонить, если появится, но звонка не последовало, и Володя отправился в отделение милиции, которое находилось на территории Олимпийской деревни, писать заявление о пропаже пожилого человека. Написал, отдал дежурному, а уходя, услышал из недр отделения знакомый голос. Прошел в глубину помещения и увидел маму, беседующую с милиционером: к счастью, она тут же узнала Володю. Милиционер объяснил, что нашел маму бродящей между домами: где живет, она не знает и как зовут – не помнит. Отдавая Володе маму, милиционер сказал, что случай это не редкий, и посоветовал во все карманы положить записки с именем-фамилией и номером телефона, куда звонить, если мама опять уйдет. «И, когда уходите, газ отключайте, а то и взорвать может!» – добавил он.

Записок я написала много и рассовала всюду, куда можно, но покой потеряла окончательно.

И тогда мой муж взял дело в свои руки. Он попытался мне разъяснить, что такая жизнь невозможна для всех, что сиделку мы взять не можем, потому что нет денег, а оставлять маму одну без присмотра нельзя. Нужно искать место, где за ней будут следить. В Дом ветеранов сцены в таком состоянии ее не возьмут, надо искать медицинское учреждение. Мы обратились к друзьям-врачам за советом и помощью, и из нескольких возможных вариантов нам посоветовали что-то вроде пансионата в городе Видном, под Москвой: это не сумасшедший дом и не дом престарелых, а именно пансионат с неврологическим направлением. Друзья-врачи сказали, что в Москве тоже найдется парочка таких учреждений, но они хуже и по уходу, и по врачам, и по помещению.

Мы с мужем поехали в Видное посмотреть, что это за учреждение.

Поговорили с заведующей, посмотрели большое, старинное здание, стоящее посреди сада, просторные палаты с высокими потолками и широкими коридорами… Чисто и очень тихо. Выяснили: чтобы туда попасть, нужно отдать принадлежащее маме жилье и пенсию.

Когда мама в первый раз устраивала свое уютное гнездышко, поменяв брянскую квартиру на комнату в Москве, жилищный вопрос в столице стоял так же остро, как и всегда. Наша двушка тогда была маленькой, и казалось естественным прописать к маме Юлю: и чтобы была возможность обменять и увеличить жилплощадь, если захотим съехаться, и, чтобы не потерять жилье в случае маминой смерти. Но сама мама нам этого варианта не предложила, да и была она еще относительно молодой и полной сил женщиной. О таких вещах задумываются, когда начинаются болезни и мысли об уходе в другой мир. Мысли об уходе, естественно, у мамы появились, но так пугали своей неизбежностью, что превратились в табу. Мама боялась смерти как-то по-детски: если не думать о ней и ни в коем случае не говорить, то ее как будто и не существует. Табу! Может быть, поэтому она не поехала на похороны брата в Казань?..

Потому и прописать Юлю к себе – это значило допустить мысль, что ее самой не будет, что она умрет. Эта мысль исключалась.

Предложить ей такое нам самим тоже не представлялось возможным. Мы и не собирались ее тревожить: мы были благодарны за ее помощь – и деньгами, и заботой о Юле, были благодарны стране за бесплатную, хоть и маленькую квартирку… И мысли о том, чтобы мамину комнату не потерять, мы даже уже не держали в голове.

И мамино жилье, и пенсию мы готовы были отдать государству в обмен на врачебную заботу. Но решение устроить маму в Видном далось нелегко: мне казалось, что я совершаю предательство по отношению к самому близкому человеку. Но жизнь, которой мы жили последнее время, стала кошмаром.

Видное

В маминой палате стояли четыре кровати и четыре тумбочки, комната большая и светлая, шкафа не было, да и зачем – вся одежда казенная, так персоналу легче за ней ухаживать. Одежда чистая и новая, не выцветшая. Я навещала маму раз в неделю, привозила ей ее любимые вкусности. При четырех кроватях в палате было только двое: мама и еще одна пожилая женщина, позже появится третья.

Медсестра, очень славная и добрая женщина, которая ухаживала за обитательницами маминой палаты, когда была ее смена, всегда меня утешала. Видя, как я горюю, она рассказывала о своей маме, которой тоже требуется уход, но у нее светлая голова, и это меняет все: с ней можно обо всем договориться, и она не уйдет из дома.

«А вашу, – говорила медсестра, – нельзя оставлять одну, и здесь ей хорошо, не расстраивайтесь! И себя не терзайте. У нас хорошие люди работают, добрые. И ваша мама очень хороший человек: все, что вы приносите, она раздает. Эта болезнь очень выявляет человеческие качества. Есть жадные, капризные, недобрые, а ваша мама очень деликатная и добрая».

Мысленно я благодарила эту чудесную медсестру за ее слова, но на душе у меня все равно было очень тяжело. И еще я размышляла: почему же дома мама чувствовала себя в стане врагов? Ну, можно, наверное, при этом заболевании не узнавать близких, но почему она считала нас врагами? Потом я подумала, что, может быть, так происходило потому, что я все время от нее чего-то добивалась: учила с ней стихи, пыталась доказать, что зарплату она в своем музее получила, утверждала, что никто не травит ее газом, просила не кормить собаку, не уходить из дома и все время пыталась восстановить «распавшуюся связь времен» в ее несчастной голове. Я не могла принять реальность, согласиться с тем, что моя остроумная, интеллигентная, такая любимая, обидчивая мама потеряла разум. Таблеток нам никаких не прописали, и я любыми доступными средствами пробивалась к разуму, который ее оставил.

В Видном же никто маму не тревожил никакими просьбами и требованиями. Наконец там все-таки была какая-то терапия, следили за давлением пожилых пациентов. И мама была доброжелательна и спокойна. Иногда, когда я к ней приходила, она не вполне меня узнавала, но очень вежливо слушала наши новости, которыми я ее развлекала и все-таки старалась пробудить в ней воспоминания о нас. Но иногда, когда я появлялась в палате, она радостно вскидывала глаза и говорила, совершенно счастливая: «Веруська пришла! Как Юлька, как Володя?» Когда это случилось в первый раз, я заплакала от радости и бросилась ее целовать и рассказывать про нас, в полной уверенности, что все пришло в норму и будет нам счастье за все наши муки! Но радость длилась только пять минут: потом узнавание и интерес пропали, осталась одна врожденная деликатность. Мама понимала, что я не чужая, но кто я – не понимала. Но она ни в коем случае не производила впечатление «овоща». Заподозрить, что ее колют или травят какими-то не теми таблетками, было ни в коей мере нельзя. Это была мама… вернее, не так. Это была Алентова Ирина Николаевна, какой ее знали люди. Милая и доброжелательная. Она не была мамой, потому что меня как дочку не узнавала, за исключением трех, может быть, за все время светлых раз.

На мамин день рождения мы приехали с Юлей. Она мило и даже весело беседовала с нами как со знакомыми людьми, но вряд ли понимала, кто мы на самом деле. Ездили мы в Видное всегда на нашей «Волге», вел ее Володя, но заходить к маме не мог, ждал меня в машине или в саду.

Когда я приходила, мама всегда просто сидела на своей кровати и о чем-то думала. Я садилась рядом и рассказывала про нашу жизнь. Женщины, ее соседки по палате, приходили, уходили, иногда стояли у окна. Мама всегда сидела как-то безучастно, не тупо, а задумчиво. Однажды, закончив свой визит, я решила подойти с улицы к окну и посмотреть: как она? Хотела помахать ей с улицы рукой. Я подошла к окну и увидела, что мама сидит в той же позе, в какой я ее застала, когда пришла, а гостинцы лежат на тумбочке: она их и не видит. Я постучала в окно, но она меня не услышала.

Защитная реакция

Когда-то давно, когда еще был жив Юра, меня после спектакля вызвали к нашей заведующей труппой, яркой, жизнерадостной рыжей женщине, и она, строго посмотрев на меня, спросила: «Ваша мама живет в Брянске?» Я, как в рапиде, начала от нее отступать, отгораживаясь, вытянув руки перед собой и при этом, кивая… Я падала в обморок.

Я решила, что мама умерла. Мой испуганный организм не хотел слышать эту страшную весть и инстинктивно от нее спасался, отгораживался. Меня, конечно, подхватили, дали воды, успокоили: речь шла всего-навсего о звонке в Брянск со служебного телефона – в театр пришел счет, его нужно было оплатить. И нужно было просто узнать, не я ли звонила. Звонила не я. Но я долго не могла прийти в себя после пережитого кошмара. Чем старше становилась мама, тем чаще я видела сны, что мама умерла, и просыпалась с тягостным чувством потери и половину дня оставалась в смятении…

Однажды позвонили из Видного и попросили меня приехать. Мы были с Юлей дома вдвоем, Володи с машиной не было. Я сразу легко сказала, что приехать сегодня никак не смогу, может быть, завтра… Там повесили трубку.

Юле было 19 лет. Она смотрела на меня широко открытыми, испуганными глазами и говорила, что надо ехать… Но я упрямо повторяла, что я никак не могу, что у меня много намечено дел на сегодня и что папы нет с машиной: как я поеду? Потом почему-то появился вдруг Володя, а дальше я все плохо помню. Мы, конечно, поехали, но ни как ехали, ни что я думала, пока ехали, я не помню. И что это за дикая, неадекватная реакция была на звонок из Видного, я тоже понять не могу. Раньше ведь нам никогда оттуда не звонили и, раз позвонили, значит, наверняка что-то случилось. Как можно было не догадаться об этом? Я не догадалась или мой мозг не хотел догадаться? Я помню четко: мысли, что случилось что-то с мамой, у меня не возникло вообще. Более того, вскоре я совершенно забыла об этом звонке и о своей реакции на него. И только сравнительно недавно, несколько лет назад, Юля мне напомнила этот эпизод, и он фрагментами проявился в моей памяти, ошеломив несуразностью защитной реакции моего мозга.

Мы приехали, и все втроем пришли к маме в палату. У нее случился инсульт, и она была без сознания, часто и тяжело дышала. Всем было очевидно, что ситуация безнадежная: всем, кроме меня.

Там действительно работали люди добрые. Они позвонили мне, понимая, что это конец, позвонили, чтобы я застала маму в живых, но что у нее инсульт – не сказали. Там, в палате, медсестрички мне говорили, что ничего страшного, что это пройдет, что вот совсем недавно одна из медсестер из такого же инсульта вышла и оправилась совершенно; и я слушала и верила. Я стояла у изголовья кровати на коленях и говорила маме безостановочно, что очень ее люблю, что прошу за все прощения и что, если она меня слышит, пусть подаст какой-нибудь знак, – и после этой просьбы из закрытых маминых глаз выкатилась слеза.

Мы поехали домой под уговоры медсестер, что все будет хорошо.

Мама умерла через четыре часа после того, как мы уехали, не приходя в сознание. Позже Володя скажет, что он видел, что это агония, и не понимал, почему медсестры говорят о выздоровлении.

А я поняла. Как сказать дочери, что мать умирает? Они хотели потихоньку, постепенно подготовить близкого человека, считали, что так милосерднее, эти славные и добрые женщины. Я тогда обижалась на них за то, что не сказали, что это конец, потому что я могла не уезжать и мама могла умереть у меня на руках, чувствуя мою любовь и тепло.

Мамы нет уже более тридцати лет, а я сейчас пишу эти строки и горько плачу. Давно перестала обижаться на девочек-медсестричек: они хотели мне помочь, спасибо им большое за эту соломинку в тот момент. Я сама не понимала, как мне тогда была необходима надежда.

Мама умерла 23 декабря 1988 года на 71-м году жизни. Зима была невероятно холодная. Мы заказали отпевание в храме рядом с Бабушкинским кладбищем, куда в могилу к Юре положили и маму.

Ехали из Видного с гробом очень долго, намного дольше, чем обычно, потому что пришлось пережидать какую-то аварию впереди нас. В храме нас ждали две мои подруги, которые промерзли в ожидании. На отпевание мы, естественно, опоздали и отпевали маму вместе с каким-то умершим мужчиной. Хоронили ее в своей одежде, которую мы привезли в Видное. Там ее переодели из казенного. А туфли мы не привезли, забыли в суматохе, и я очень по этому поводу переживала. Из Видного гроб везли закрытым, а на отпевании открыли, и я увидела маму. Лицо ее было умиротворенным и даже губы тронуты улыбкой. Я положила в гроб маме туфли и немного успокоилась.

31 декабря было девять дней. У нас давно лежали билеты на встречу Нового 1989 года в Дом кино. Мы пошли. Все встречали Новый год, а мы поминали маму. Посидели недолго и ушли ночевать первый раз в новую квартиру, в которой еще ничего не было из мебели и в которой мама никогда не была. Квартира – напротив Дома кино, удобно. Возвращаться в Олимпийскую деревню, где мы обитали последние месяцы, сил не было.

Мама прожила в Видном полтора года. Теперь, когда я вижу ее во сне, вижу обязательно живой и веселой, и мы что-нибудь вместе делаем. Тогда я иду в церковь и ставлю свечку за упокой души моей мамы. Просила на исповеди простить мне грех такого конца маминой жизни, и священник мне этот грех простил, и знаю, что после прощения греха возвращаться к нему нельзя… но совсем не возвращаться у меня не получается. Мне стало легче от прощения, но…

Не так давно пришлось столкнуться с похожей ситуацией у наших друзей. Они очень состоятельные люди. Новые времена, у них свой бизнес, свой дом и большая семья, и все живут в одном доме. На третьем этаже, окруженная любовью всех живущих в доме и тремя сиделками, лежит цветочком мама. Меня привели к ней поздороваться. Я увидела улыбающуюся, совершенно счастливую женщину, которая тоже не узнает никого из близких, но она с ними живет в доме, хоть и отделена двумя этажами, чтобы ей же и не мешать. Дом многолюдный и шумный. В доме бывают праздники, взрослые и детские. Все домочадцы приходят к ней пожелать доброго утра, а вечером спокойной ночи. Если бы я могла обеспечить маме такой конец жизни, я была бы спокойна и счастлива. Рассказала об этом Юле, а она мне ответила, что и в нашем случае можно было бы что-то подобное сделать. Этими словами она снова ввергла меня в пучину вины. Но, главное, я все равно не знаю, что мы могли бы в тех условиях нашей жизни сделать. Чтобы нанять сиделок, обеспечить круглосуточный уход за таким больным, нужны немалые деньги, а у нас их тогда совсем не было.

Что она, девятнадцатилетняя, могла знать о наших доходах и наших раскладах, учась на втором курсе школы-студии МХАТ, пропадая там с утра до вечера? Однако сказала мне это уже взрослая и состоявшаяся женщина. Но я даже не смогла ничего ни возразить, ни вымолвить, у меня нет на это сил. И носить тяжелый камень вины тоже нет сил – но ношу.

Мама очень любила картины Константина Маковского «Дети, бегущие от грозы», «Аленушка» Виктора Васнецова, «Шоколадница» Жан-Этьена Лиотара. Из еды любила торт «Сказка» и пирожные «Наполеон», конфеты «Коровка» и «Южная ночь» и ягоды крыжовник.

Мамы нет со мной уже более тридцати лет. Картины Маковского и Лиотара вечны, да и названия торта, пирожных и конфет не поменялись за столь долгое время. И я часто встречаюсь с ними в быту, покупая в магазине конфеты или у бабушек стаканчик крыжовника, к которому мне мамина любовь не передалась. И каждый раз, когда я встречаюсь с ними, в моей душе возникает образ мамы – мамы, такой дорогой для меня и так несчастливо прожившей свою жизнь.

Меньшов

Мальчик из пельменной

2 ноября 2020 года исполнится 57 лет нашего официального брака. В свое время я очень не хотела этой официальности в наших отношениях, чем удивляла своего потенциального мужа. Предложение он делал несколько раз, и каждый раз я его отвергала. И только обещание учебной части школы-студии дать нам комнату в общежитии, если брак станет официальным, подвигло меня на это трудное согласие.

Я росла с мамой: папа умер, когда я была еще совсем мала, второй мамин брак тоже продлился недолго и только третий оказался продолжительным, но к этому времени мне уже исполнилось пятнадцать, и я привыкла, что в доме нет мужчины. Я с трудом привыкала к его появлению, постоянному присутствию в нашей с мамой «девичьей» жизни.

Иногда мама заводила со мной разговор о том, как она понимает правильную замужнюю жизнь. Это были беседы взрослого человека на тему, волнующую юного, и потому я их воспринимала особенно чутко. Мама считала, что замуж выходить следует один раз и желательно – навсегда. Если приходится ссориться, а ссоры неизбежны в любой молодой семье, не стоит хватать чемодан и бежать к маме под крыло, нужно постараться разбираться самим. Но если уж решили расстаться, то решение должно быть взвешенным, и уходить нужно тоже только один раз – и тоже навсегда, а не бегать с чемоданом туда-обратно. Еще мама говорила, что дети сами на свет не просятся, и, если нет планов их заводить, нужно позаботиться, чтобы они не завелись. Но уж если ребенок появился на свет, ваша жизнь начинает принадлежать не вам, а ребенку: именно потому, что он на свет не просился, а это вы его завели, и теперь вы должны считаться с его полноправными требованиями.

Увы, говорить со взрослыми на интимные темы в наше время было не принято, поэтому я совершенно не понимала, как позаботиться, чтобы детей не было «пока вы этого не захотите». Книги такие не выпускали, а спрашивать как-то неудобно, да и не у кого.

Вот с таким набором представлений о семейной жизни я вошла во взрослый мир. Я была очарована столицей, школой-студией, педагогами, перспективами, театром и кино. Мы жили в бешеном ритме умного взросления. Мы много читали, много смотрели, старались не упустить ничего, в первую очередь не так давно открывшуюся молодую «Таганку», молодой «Современник». А еще ведь были прекрасные немолодые московские актеры: Всеволод Якут в театре имени Ермоловой, Лидия Сухаревская на Малой Бронной, Соловьев, Пелевин и Вовси в Ленкоме, Юлия Борисова и Юрий Яковлев в Вахтанговском, изумительные «старики» в нашем родном МХАТе… В этом талантливом, творческом московском «вареве» расцветали и собственные амбиции. Какое уж тут замужество! Это же смена жизненных приоритетов! Измена идеалам! Я к такому повороту совершенно не была готова и даже не собиралась готовиться. Вначале надо всю эту столичную творческую жизнь освоить, понять, применить к себе, узнать, чего ты стоишь, в «равном» – не иначе – поединке! Какое замужество? И потом, я усвоила, что замуж выходить нужно однажды и на всю жизнь. А мы с Володей еще слишком мало знаем друг друга, чтобы понять, возможно ли нам провести всю жизнь друг с другом. Так я думала, когда будущий муж раз за разом делал мне предложение.

Другое дело, что в то время гражданские браки были редкостью, не воспринимались обществом как нечто естественное. И меня воспитывали в строгих традициях, и потому мама была взволнована, что я не только не спешу узаконить отношения, которые, как она поняла, у меня появились, но даже и не рассматриваю такую перспективу.

Однако, намаявшись со съемным жильем, дорогим для скудного студенческого кармана, я, внутренне презирая себя, согласилась, что бесплатная комната в общежитии стоит моей свободы. И отправилась с Володей в загс. Мне исполнился двадцать один год, ему – двадцать четыре.

Выяснилось, что ненавистный штамп в паспорте ничем не нарушил моей свободы. Мы по-прежнему не были озабочены бытом: питались, как и раньше, в студенческой столовой, рубашки Володи и постельное белье сдавали в прачечную, а мои вещички в химчистку. Вещичек – с гулькин нос, так что уход за ними не слишком тяготил. У нас не оставалось времени на быт, потому и быта, собственно, не было. Мы по-прежнему жили в бешеном темпе, с жадностью поглощали все новое и делились друг с другом приобретенными впечатлениями.

А началась наша любовная история парадоксально: сначала конфликт и почти полное неприятие друг друга, потом человеческий интерес, потом дружба и неожиданно – любовь!

Именно этот мальчик в самый неподходящий момент спросил меня о девочке, которая доставила мне массу неприятностей, когда мы читали одинаковый материал на экзамене. Именно этот мальчик, получив презрительный ответ, что ничего о девочке я не знаю, не прочел презрения в ответе и увязался за мной в пельменную и что-то там говорил-рассказывал, пока мы ели. Я его совершенно не слушала, находилась в своих мыслях: только что закончился третий тур, я его прошла, и это была очень трудная, но все-таки победа. Я снова и снова возвращалась мыслями назад, вспоминая каждую деталь этого тяжелого, сумбурного дня, но молодой человек, ничего не замечая, продолжал что-то рассказывать. Доев свои пельмени, я быстро распрощалась с назойливым собеседником и ушла в мыслях о следующем этапе поступления, а именно об общеобразовательных экзаменах. Считалось, что они не так уж и важны, и это было почти правдой, но все-таки сдать их хотелось хорошо.

После совместного поедания пельменей на дальнейших этапах поступления я совсем не помнила этого юношу, хотя он тоже оказался принятым на наш курс. Вскоре после первого сентября мы всем курсом отправились гулять в парк Горького, и наши мальчики пытались завоевать наше девичье внимание кто чем мог: кто-то влезал на столбы освещения, кто-то громко распевал песни, и мой пельменный друг тоже проявил себя: рассказывал несмешные, на мой взгляд, анекдоты. Словом, эта прогулка ничего не дала ни в плане более близкого знакомства, ни понимания, кто есть кто.

Первое занятие по сценической речи принесло в этом плане больше пользы. Наш педагог попросила всех прочитать материал, с которым мы поступали. Это была плохая идея: мы оказались не готовы, за лето совершенно отошли от литературного материала, с которым так трудно, долго и упорно пробивались в школу-студию. Мы так много раз читали этот материал, он так набил оскомину, что после поступления мы с радостью сочли его пройденным этапом, задвинули в дальние уголки памяти и снова доставать совсем не хотели. Но и противиться педагогу не могли и потому вяло подчинились. Так, заодно с педагогом, мы познакомились с творческим потенциалом друг друга. Знакомство длилось мучительно долго, нудно и бездарно. Все читали очень плохо, невыразительно. Если бы педагоги, нас набравшие, слушали эту тягомотину, они бы схватились за голову.

Запомнился только Володя Меньшов, тот самый мой пельменный разговорчивый юноша. Невысокий молодой человек с хорошим пролетарским лицом, ширококостный, очень худой, с кривыми, но крепко стоящими на земле ногами. Он встал и начал читать: «Муха, Муха-цокотуха, позолоченное брюхо!..», чем вызвал живую реакцию у нашего приунывшего курса. Стало тепло и весело, так неожиданно прозвучал знакомый каждому с детства текст в устах этого крепкого, мужественного юноши. Его выслушали до конца и даже наградили аплодисментами.

Много позже Володя рассказал, что именно поиск басни стал для него сложным моментом: хотелось выбрать что-то не навязшее в зубах, а он поступал уже в четвертый раз, так что басен за это время наслушался вдоволь. Но «Цокотуху» он выбрал еще и потому, что ни вороной, ни лисицей, ни волком, ни ягненком он прикинуться не мог – а мог быть только Володей Меньшовым. Так что «Муха-цокотуха» оказалась идеальным материалом именно для его индивидуальности – смешно выглядело само несоответствие брутальных внешних данных со спокойным и несколько отстраненным рассказом о злоключениях Мухи.

Оригинальность подобного выбора несколько примирила меня с моим пельменным собеседником и выделила его из мужского состава курса, который, как мне показалось, необычайно сер, неприметен и бездарен. Конечно же, это было не так: на самом деле курс оказался сильным и разнообразно одаренным. Но то первое унылое представление себя педагогу и друг другу нас всех опечалило.

Вскоре на курсе определились лидеры и ведомая масса. Лидеров оказалось двое. Один, что называется, «из народа» – Володя Меньшов, второй – из интеллигентной группы ребят, принятых на курс в Ленинграде.

И, как бывает в любом творческом коллективе, наметились успешные, талантливые и те, кто поступил случайно, по ошибке, по странному везению. Что касается дарований, ленинградский лидер был на высоте, тем более что имел уже актерский опыт: он успешно играл в театральном кружке технологического института, где проучился не один год до поступления в школу-студию МХАТ. Впоследствии этот юноша стал прекрасным и успешным актером.

А Володя Меньшов в учебе не только не преуспел, но находился среди отстающих. Володя оказался в совершенно новой для себя среде, хотя и рвался в нее, чувствовал, что именно здесь ему интересно, именно здесь получится найти себя, но он многого не понимал и ему приходилось трудно. Володя был иначе скроен и не мог понять, казалось бы, элементарных вещей. Он, по существу, не соглашался с методом преподавания: не понимал, зачем нужны актерские упражнения и этюды, полагал, что учиться мастерству актера следует сразу на драматургическом материале, причем желательно – на сложном.

Между тем страсти в борьбе за лидерство бушевали нешуточные: не столько между наметившимися лидерами, сколько как раз в ведомой массе, тоже разделившейся на два лагеря. Речь шла о выборе комсорга курса, и поначалу большинство проголосовало за Володю, но при повторном голосовании он проиграл. Повторное голосование инициировала противостоящая сторона и вела себя совершенно нечестно, и вся эта история оставила глубокий и болезненный след в душе моего будущего мужа.

Мне его понятия о справедливости и чести оказались близки, и мы стали дружить. Именно дружить, без какого-либо намека на симпатию иного толка. Мне очень нравилась Володина целеустремленность, и мне хотелось помочь ему не блуждать в трех соснах неведомого мира. Меня поражало, что при полном неумении выполнить элементарные вещи, которые требовали от нас педагоги, Володя критиковал других, и потому критика его выглядела странной, но часто очень точной и справедливой. Много позже я поняла, что таким образом в нем вылуплялся режиссер. Природу актерского существования – такого, каким нам его представляли педагоги – он почти совсем не понимал. Мне же все давалось легко: мир театра был знаком с детства.

Удивительно и то, что в двух самостоятельных отрывках у Володи как раз все получилось. Есть такое задание для студентов первого и второго курсов – самостоятельный отрывок. Нужно взять любое понравившееся произведение, самому приготовить отрывок из него и показать свое художество педагогам. Первые пробы редко случаются удачными, но у Володи они получились очень интересными, без заезженных штампов, а для отрывков он взял сложных авторов: Достоевского (Раскольников) и Ибсена (Освальд в «Привидении»). Еще удивительнее, что в этих сложных персонажах Володя ухитрился остаться собой. Именно собой, узнаваемым Володей Меньшовым, но наделенным новыми качествами. Как это ему удалось, я не понимала. Он открыл для себя этих персонажей своим собственным ключом – достоверен поразительно.

Ему не подходили пути, которые предлагали педагоги, и даже Станиславский в книге «Работа актера над собой» его не убедил – книгу Володя проштудировал, но совершенно не понял. Педагоги же не смогли разгадать этого странного и малоприятного юношу, который все отвергает, но сам сделать ничего по правилам не может, и стали предлагать ему характерные и малоинтересные роли. А характерность как раз была его слабым местом. На самостоятельные отрывки педагоги внимания почему-то не обратили, и меня это удивляло. Я эти работы Меньшова помню до сих пор, потому что в свое время поразилась именно этой его совершенной естественностью в сложных персонажах. А педагоги студента Меньшова не разглядели и даже хотели его отчислить за профнепригодность. Естественно, он чувствовал, что живет под дамокловым мечом, и все годы учебы нервничал.

Очень трудно постигал Меньшов актерскую науку.

Володя и тогда не понимал и до сих пор не понимает, насколько важны для студентов тренинги, придумывание этюдов, показы животных, упражнения на концентрацию внимания. При всей любви к педагогам и школе-студии, признавая даже, что это были самые важные годы его человеческого формирования, он остался пребывать в убеждении, что тренинги и этюды – не лучший способ раскрыть возможности студента. Теперь, когда мы сами стали педагогами, Володя считает: раз эта часть программы осталась для него непонятной, не пригодилась, то и, в принципе, не нужна. Я с ним не соглашаюсь, потому что мне-то как раз все, чему нас учили, помогло: именно поэтому я продолжаю традицию своих великих педагогов, обучая новое поколение, и даже считаю это в каком-то смысле своим долгом.

Со временем я поняла, что Меньшов – это отдельная система, им самим для себя созданная и только им самим востребованная. И такие случаи не редкость среди талантливых людей, не вписывающихся в любую систему, которую они не создали сами.

На фундаменте, который закладывают педагоги, будущий актер строит свое здание. В зависимости от дарования, работоспособности, любви к своему делу и, конечно, удачи, здания получаются разной высоты. А Меньшов споткнулся на фундаменте.

Но мне повезло – я разглядела в нем необузданный, бьющийся талант, не входящий в предлагаемые ему формы, а потому и не сразу заметный. И с тех пор никогда, ни разу в нем не усомнилась.

Дружба

На курсе я подружилась кроме Володи с Машей Стерниковой – прелестной, обаятельной курносой девочкой. Ей было только семнадцать, ее мама работала гримером во МХАТе. Жила моя подруга в Последнем переулке с мамой и отчимом в крошечной однокомнатной квартире с кладовкой, которую мастерица мама сумела переделать в комнатку для Маши. Там помещалась односпальная тахта без спинки, полочка над ней и узехонькая тумбочка. Я иногда засиживалась у Маши и, с разрешения мамы, оставалась у нее ночевать – и мы в этой кладовочке болтали до утра, а потом, едва заснув под утро, вскакивали от звона будильника и бодро бежали в институт.

В то время я была влюблена в трилогию Алексея Толстого «Хождение по мукам», влюбила в это произведение Машу, и мы с ней стали играть в героинь романа – Катю и Дашу, как мальчики в детстве играют в пиратов. Я была старше Маши на два года.

О Маше мечтали почти все наши курсовые мальчики. Они провожали ее до дома, пытались ухаживать, но бесполезно – у Маши была первая любовь. Любовь звали Алексей Стычкин, впоследствии ставший талантливым переводчиком. За него она и выйдет замуж и уедет с ним в Иран, чем загубит свою едва начавшуюся кинематографическую карьеру. Она успеет до отъезда сняться только в двух картинах, но очень удачно. Машино нежное дарование словно было создано для кино – но она поехала вслед за мужем, а когда через три года вернулась, подросли новые очаровательные девчушки и про нее подзабыли.

Я обожала Машу: мне в ней нравилось все, к тому же наша игра в сестер делала наше общение необычным. Но у меня, в отличие от Маши, первая любовь уже прошла, и я все свое свободное время и всю любовь, в самом святом и хорошем смысле, готова была отдать ей. Ни о каких однополых отношениях мы, разумеется, в то время даже не слышали, и дружба существовала как нечто чистое и настоящее и среди девочек, и среди мальчиков. А вообще-то ни на дружбу, ни на любовь у нас и времени-то особо не оставалось: сутки напролет мы были заняты делом – придумывали и репетировали этюды, танцевали, фехтовали, пели, слушали, открыв рты, интереснейшие лекции, спорили, гонялись за новыми журналами и читали ночами самиздат.

На дружбу с Володей времени оставалось еще меньше, чем на дружбу с Машей, – правда, мы жили в одном общежитии и иногда могли подолгу стоять в коридоре у окна и разговаривать после занятий (а где еще поговорить наедине?). Мы беседовали и о творчестве, и о том, что происходит на курсе, и Володя даже рассказал мне про какую-то свою любовь в Воркуте, где он работал в шахте. Вроде она, эта любовь, приехала в Москву…

Со временем Маша стала скрывать свидания со своим возлюбленным и от мамы, и от меня, как от «старшей сестры». Она перестала быть со мной откровенной и даже обманывала, что вполне естественно для влюбленной девочки, которую «старшие не понимают». Ее мама боялась, что Маша рано выскочит замуж и тогда прощай учеба; а я, наоборот, почему-то считала эту влюбленность вздором, ребячеством и думала, что это такая же игра, как наша с ней в сестер. Когда я узнала, что Маша меня обманывает, что у нее есть своя тайная жизнь, я была совершенно выбита из колеи. У меня сложились свои представления о дружбе, и я посчитала тайную жизнь подруги, о которой я даже не догадывалась, несовместимой с понятием дружба. Я очень обиделась и резко перестала общаться с Машей, сильно переживая наш разрыв. А Машу наш разрыв не огорчил вовсе – она была во власти любви.

И остался у меня в друзьях один Меньшов. Я не посвящала его подробно в свои переживания, но на всякий случай сверила представления о правилах дружбы – и они у нас оказались одинаковыми. У окна в коридоре общежития мы обсуждали серьезные темы, говорили о так называемых общечеловеческих ценностях, о том, что хорошо и что плохо, что справедливо, что нет. Разногласий не возникало. Кроме того, я сумела разглядеть и другие его достоинства. Оказалось, что молодой человек много читал, хорошо образован – как выяснилось, закончил школу с серебряной медалью. Поразило меня и его искреннее переживание, что Эварист Галуа в двадцать лет погиб, но успел за свою жизнь стать одним из основателей высшей алгебры, а ему, Володе, уже двадцать один, он четыре года потратил на поступление, и у него ничего не получается в деле, которое он считает своим призванием. Мне было девятнадцать, и я полагала, что мир уже принадлежит мне, что я почти завоевала его, что впереди бесконечно длинная жизнь, которая будет наполнена трудной, но радостной, интересной и, безусловно, успешной работой.

С этим молодым человеком мне было очень интересно разговаривать. Он был умен. Я до сих пор считаю, что красота мужчины – в уме.

Как встретить Новый год

В первый год учебы я сюрпризом приехала встречать Новый год в Брянск к маме и Юре. Они меня не ждали: сюрприз я тщательно готовила, а когда появилась, с шумом, подарками, со смехом и рассказами о своей интереснейшей московской жизни, мы все трое были счастливы: я очень любила их, моих родных, и они любили меня.

На второй год обучения поехать на праздник к маме у меня не получилось, потому что уже 2 января что-то важное планировалось в Москве, уже и не помню, что именно. Мы так были заняты в студии, что крайне редко удавалось куда-нибудь вырваться, да и рваться-то особо некуда: у меня в Москве, кроме Марка Соболя, никаких знакомых. Но примерно за неделю до Нового года мы с девочкой с нашего курса познакомились в антракте какого-то спектакля с двумя симпатичными молодыми людьми, которые предложили отпраздновать Новый год вместе с их друзьями в большой студенческой компании. Мы с радостью согласились: нам хотелось расширить привычный круг общения. Как уж мы сговаривались встретиться, не имея мобильных телефонов, я уже не помню, но уговор подтвердили обе стороны, и 31-го числа я начала собираться на встречу с новыми знакомыми.

И тут девочка, с которой мы вместе должны были пойти на праздник, неожиданно отказалась, чем поставила меня в тупик. Одной идти и страшно, и неудобно: мальчиков двое, а приду я одна? Но мне было так интересно посмотреть, как москвичи встречают Новый год, как живут, какие у других студентов места обитания! Хотелось познакомиться с ребятами из других вузов и, может быть, завести себе друзей, а вдруг и встретить свою любовь? Словом, я приоделась, навела красоту и отправилась навстречу новой жизни.

Так называемый «мой» молодой человек ждал один: его друг заболел и остался дома, так что мне было проще извиняться за отсутствие сокурсницы. Мы отправились праздновать Новый год в большую студенческую компанию вдвоем и пришли в какие-то трущобы в районе Якиманки, похожие на старую Трифоновку. В тесной и душной комнате сидели человек пятнадцать – совсем не студентов, а каких-то взрослых людей, знакомых друг с другом и с «моим» молодым человеком. Стол был накрыт обильно, но как-то все оказалось очень тесно, громко, а главное – совсем неинтересно. Для собравшихся, я поняла, такие встречи на праздники привычное дело, но мои ожидания компания совсем не оправдала, и я спросила молодого человека: где же друзья-студенты? Он промямлил, что ситуация изменилась не по его воле и встречать Новый год будем здесь. Я, конечно, всем улыбалась и благодарила за вкусную еду, хотя ощущение, что я не в своей тарелке, нарастало. Правда, я увидела то, что меня интересовало: как живут москвичи среднего достатка и как они празднуют. Люди оказались доброжелательными, только жили они скученно, в очень старых домах-бараках, но к тесноте, видимо, привыкли. Зацепиться хоть за что-нибудь интересное на этом застолье у меня не получилось. Я с трудом дождалась полуночи и, посидев для приличия еще минут пятнадцать, стала собираться. Как доберусь до общежития, я не очень понимала, думала – «хоть пешком». Никто не обратил на меня внимания, когда мы пришли, и никто не заметил, как я стала потихоньку уходить, извинившись перед «моим» молодым человеком. Тут он шепнул, что мы уходим вместе в другую компанию, и мы ушли, вежливо попрощавшись.

Молодой человек выпил много, но держался прилично и сказал, что сейчас мы пойдем наконец в совсем другую компанию: не туда, куда собирались вначале, но тоже к студентам. Только ему надо зайти на минуту домой захватить подарок. Я, конечно, согласилась. Мы вышли к знаменитому Дому на Набережной, вошли в один из его подъездов, поднялись на лифте, молодой человек открыл дверь своим ключом, и мы попали в квартиру, где тоже жили москвичи, но уже, очевидно, с очень хорошим достатком. В квартире было темно: видимо, все уже спали, хотя времени после наступления Нового года прошло совсем немного, может быть, час-полтора, трущобы от Дома на Набережной оказались недалеко. Квартира была огромной, и мы на цыпочках прошли в комнату молодого человека, нигде по дороге не зажигая света, под его «т-сс!».

Мы оказались в комнате, похожей на склад мебели, здесь даже стояла ненужная детская кроватка без матрасика. Мне стало жалко молодого человека. Мне показалось, что он как-то очень неприкаянно себя чувствствует у себя в доме. Ему было неуютно и в компании, с которой мы праздновали: он молчал, только пил и ел, и ему явно было неудобно передо мной. Я, фантазерка, сразу представила, что он, видимо, нелюбимый ребенок в семье, а любимый ребенок – новый, чья детская кроватка, из которой он вырос, выставлена за ненадобностью в неухоженную комнату нелюбимого сына. А может быть, у него и нет родителей? – подумала я. Может, он с бабушкой и дедушкой живет, раз спят уже в час ночи после Нового года? Хотелось сказать ему, чтобы не огорчался, что год только начинается, пусть скорей берет свой подарок – и вперед, туда, где весело, молодо, счастливо! Все это сказать не получилось, потому что подарок он искать не стал, а, несмотря на всю свою внешнюю интеллигентность, начал достаточно агрессивно предлагать мне разделить с ним скромное ложе. Получив от меня столь же агрессивный отпор и, очевидно, испугавшись шума, который я могу поднять, он оставил притязания и мгновенно уснул храпящим сном очень пьяного человека.

Мне было двадцать лет. Я была наивна и даже предположить не могла, что со мной такое может случиться и что любимый праздник так ужасно закончится.

Я подошла к окну и с тоской посмотрела на Кремль, на пустынный мост – ни одного прохожего, ни одной машины! Все празднуют Новый год! Я вдруг поняла, что очень устала и пешком до дома не добраться. Я стояла у окна и ждала рассвета и когда откроется метро. И вдруг в три часа ночи на Большом Каменном мосту появились редкие машины. Конечно же! Люди начали разъезжаться по домам из гостей!

Я стала тихонько выбираться из квартиры: коридор, лифт, парадное, улица! Ура, я на свободе! Я поеду, если повезет, на такси в общежитие, в свое родное общежитие! Я стояла на углу моста, было очень холодно, а я в капроновых чулочках, и у меня очень замерзли ноги, но как только я почувствовала, что они замерзли, возле меня остановилось такси! Само! Ведь должны в Новый год случаться чудеса! В те времена поймать такси в Москве было проблемой, а уж в Новый год… только чудом! Я быстро нырнула в теплое, гостеприимное нутро такси и по пустой Москве быстро доехала до общежития, вошла в его воздух, пахнущий разлитым по полу шампанским, а еще конфетами, мандаринами и молодым весельем: здесь только-только закончили праздновать. Я вдохнула в себя этот воздух и подумала вдруг о Меньшове, о том, что больше всего на свете я хотела бы сейчас увидеть его.

Дружба-любовь

Через какое-то время я получила письмо от бабушки, папиной мамы, которая каким-то образом меня разыскала. Огромное послание было написано в оскорбительном тоне по отношению к маме, ее обвиняли и в смерти папы, и во всех остальных смертных грехах. Потом я получила письмо от самой мамы, испугавшейся, что я поверю бабушке, которая ей тоже написала нечто угрожающее. Эта история стала для меня тяжелым стрессом. Я успокоила маму и для себя приняла решение вычеркнуть бабушку из своей жизни. Я не ответила на ее письмо: я никому не могла позволить обижать мою обожаемую маму.

Уже не осталось у меня подруг и я делилась переживаниями с Володей. Как-то незаметно наша дружба переросла в привязанность. А потом началась весна. Близились экзамены по общеобразовательным предметам. Наших мальчиков переселили на старую Трифоновку, чтобы освободить одно крыло общежития для ремонта, но ремонт все не начинался, и мы с Меньшовым забирались туда готовиться к экзаменам. Для бесед в нашем распоряжении теперь оказалось не только окно в конце коридора, но и целое крыло общежития с пустыми комнатами.

Подготовка к экзаменам довольно быстро переросла в тайные любовные свидания, предрассветные расставания со страстным желанием увидеть друг друга снова. Наши любовные отношения оставались для всех незаметными, и это придавало им особую прелесть.

Летом нас послали гастролировать с концертами на целину, в Казахстан. Естественно, там нас селили порознь: девочек отдельно, мальчиков отдельно. Пылкое сердце моего возлюбленного этого выдержать не могло, и он, потихоньку от меня, сказал старосте курса, который занимался расселением, что нас следует селить вместе. Так наш секрет оказался раскрыт, и я с удивлением обнаружила, сколько мужских сердец на курсе огорчилось моим выбором.

После целины мы на лето разъехались: Володя – к своим родным в Астрахань, я – к своим. Первый раз мы расставались в качестве влюбленных, и Володя взял с меня слово, что я буду писать ему каждый день, и он мне – тоже. Он объяснил, что это важно – быть в курсе дел друг друга. Мне это казалось дикостью: разве можно набрать новостей на каждодневное письмо? Но он настаивал и требовал с меня честного слова. Я дала его неохотно, но как только мы расстались, я стала ждать от него письма и сама писала много и с радостью. Вот тут-то мама и забеспокоилась о том, что, несмотря на явную влюбленность (писанина отнимала много времени) я не собираюсь замуж.

Ежедневные письма стали невероятным счастьем: прочитав одно, я с нетерпением ждала следующего. Так мы и поступали всю нашу жизнь: я уезжала с театром на гастроли, Володя на съемки или даже за границу, и письма нужно и должно было писать ежедневно. До сих пор помню, как одно из его писем из Парижа не дошло ко мне на гастроли, потерялось в пути, а оно было продолжением первого, и я очень и очень огорчалась.

Начало третьего курса ознаменовалось тем, что педагоги были неприятно удивлены, узнав, что мы с Меньшовым – пара. Володя не пользовался их симпатией, и кто-то из наших наставников даже попытался ненавязчиво меня вразумить, безусловно, желая добра: это, мол, непростительная ошибка, он не москвич, он беден, он бесперспективен и, наконец, так не делаются карьеры, а твоя, деточка, карьера может быть многообещающей! Меня злило, что всем известно о моей сугубо личной жизни. С юных лет я была интровертом и считала, что никто не имеет права давать мне советы и каким-либо другим способом участвовать в моих проблемах. Я и на Меньшова злилась, потому что это из-за него все стало известно и все принялись обсуждать мою жизнь…

Мы стали искать комнату. Каждый день бегали на улицу Горького под арку рядом с театром Ермоловой – там находилась справочная по сдаче жилья. Наконец повезло: мы нашли крошечную комнату в двухкомнатной квартире в Черемушках. Хозяйкой оказалась молодая женщина с двумя мальчиками-дошкольниками, она была малоразговорчива, ее муж сидел в тюрьме, и мы стали для нее удобными квартиросъемщиками, потому что приходили поздно, а уходили рано. Но нам пришлось трудно: снимать в Москве жилье – дорогое удовольствие. На этой квартире мы прожили год. А тем временем наше общежитие с Трифоновки перевели поближе к студии, до нее теперь какие-то пять минут ходьбы. И нам дали в новом общежитии комнату!

Наша свадьба – это отдельный аттракцион. Мы подали заявление и получили билет-приглашение в салон для новобрачных, где можно купить что-нибудь дефицитное и даже импортное. В предвкушении мы поехали в магазин на проспекте Мира, но, ознакомившись с ценами, вышли грустные: даже какую-нибудь мелочь, доступную нам по цене, отыскать не удалось.

В загс, когда пришло время, мы отправились в повседневной одежде: я в платьице, которое сшила мама год назад, а Володя – в своем единственном костюме. Загс находился на улице Космонавтов, и мы вместе с двумя свидетелями (нашими однокашниками) поехали туда к назначенному часу на трамвае. Все деньги до копейки отдали оставшимся в общежитии ребятам, чтобы они купили все необходимое и встретили нас уже с накрытым столом. «Всех денег», надо сказать, было немного.

Когда нас позвали в зал бракосочетаний и дама с лентой наперевес назвала молодоженов мужем и женой, я с ужасом заметила, что какой-то дядька открыл шампанское и разливает его по бокалам под постоянное щелканье фотоаппарата. Шампанское предназначалось мне, Володе и двум свидетелям. Бокал я, конечно, взяла, пригубила и на замечание того же дядьки, что шампанское горькое, ответила отрицательно: нет, сладкое, все в порядке. А сама понимаю, что праздник может закончиться в кутузке, потому что платить нам за чертово шампанское нечем. Дядька настаивает, что шампанское горькое, а я соколиным глазом слежу, чтобы он не вздумал открыть вторую бутылку, ведь жених и свидетели уже свои бокалы опустошили. Вежливо интересуюсь, с чего он взял, что шампанское горькое, и до меня донесся шепот свидетельницы, что нужно, оказывается, целоваться, а после я услышала шепот свидетеля, старосты нашего курса: «У меня есть три рубля» (он увидел ужас в моих глазах и понял его причину). И только тогда, немного успокоившись, я поцеловалась с мужем под все те же непрекращающиеся щелчки фотоаппарата…

Все закончилось. Нас наконец проводили в комнату, где не было никаких яств, но был фотограф, который непрестанно снимал нас в зале регистрации. Он поинтересовался, какие фотографии мы будем заказывать и добавил, что платить не сейчас, а при получении. «Все!» – сказал мой муж храбро. Ему назвали сумму. На ногах Володя устоял, но… Короче, у нас есть две фотографии с нашей свадьбы.

В общежитии ждал подготовленный ребятами стол – на сдвинутых тумбочках, накрытых чистой газетой, красовались бутылка водки, бутылка вина, хлеб, сыр и колбаса. И праздник удался!

Считается, что студенческие браки – это браки «пробные» и быстро распадаются, но мы уцелели. Когда мы только начинали жить вместе, Володя сказал, чтобы я не ждала от него в подарок бриллиантов, потому что дети в Индии голодают! Он меня ужасно этим насмешил, потому что я и не ждала подарков – знала, что его «состояние» складывается только из стипендии. С чего бы мне думать о бриллиантах? Да и вообще я совершенно равнодушна к драгоценностям.

Он так искренне это сказал, а я так искренне смеялась, что мы запомнили эту фразу на всю жизнь. Когда через много лет я приехала на кинофестиваль в Индию, то действительно увидела оборванных, нищих детей – под окнами роскошных витрин с бриллиантами, и в этом действительно было какое-то поражающее несправедливостью несоответствие.

Первый дорогой подарок, а именно маленький флакончик духов «Chanel № 5», я получила от мужа в день своего 25-летия. Чтобы купить эту роскошь, мой муж занял денег у Михаила Ильича Ромма. Выбор подарка меня покорил, такие духи могли себе позволить в то время только состоятельные женщины.

Потом подарков было много, разных, и мне, и Юле, с обязательным огромнейшим и очень красивым букетом – но никаких драгоценностей. Только на мой 50-летний юбилей я получила в подарок кольцо с крохотным бриллиантиком и тут же напомнила Меньшову сказ об индийских детях, и мы опять долго смеялись. Последний подарок, связанный с драгоценностями, был таким: 55 лет супружеской жизни называется «изумрудная свадьба», и в этот день мой муж со словами поздравлений протянул мне футляр. Я поблагодарила, открыла и ахнула: там лежал браслет с изумрудом. Ахнула я не от его красоты, а от того, что я не ношу браслеты и никогда не носила, а стоит браслет, наверное, дорого. И не расстраивать же мужа ядовитым замечанием, что за 55 лет брака можно было бы заметить, что я не ношу браслетов. Это раз. А два – теперь придется его надевать, чтобы муж видел, как дорог мне его подарок, а мне и часы носить нелегко, не то что браслет. Я набрала в легкие побольше воздуха, расцеловала мужа в обе щеки и сказала, что никогда ничего красивее не видела и очень ему благодарна! Дальше состоялся следующий диалог:

Володя:

– Значит, понравился подарок?

Я:

– Очень-очень!

– Тогда я поеду и оплачу его!

– Стоп! Так ты его не оплатил?

– Нет, он так дорог, что я оставил пока только залог. Понимающие в этом люди посоветовали показать его сначала тебе и, если понравится, оплатить всю сумму.

– Боже! Какое счастье! Бери браслет, отдай в магазин с благодарностью, забери залог и возвращайся, будем праздновать!

– Так тебе он не понравился?

– Очень понравился, но я не ношу браслетов! Ур-рра!

Разлученные

Когда после окончания студии мы оказались перед страшной правдой, что в Москве мы никому не нужны, – конечно, у нас был шок, но со временем он прошел. Я осталась в Москве в театре Пушкина, Володя уехал по распределению в Ставрополь, но любовь наша не только не закончилась, а только стала глубже. Скопив денег на самолет, он прилетал ко мне в Москву раз в месяц на пару-тройку дней. Я жила в общежитии театра, в комнате с другой молодой актрисой. На то время, когда приезжал муж, я просила ее пожить у тети, которая у нее, к счастью, жила в Москве. И поначалу моя соседка соглашалась легко и с пониманием, но потом делала это все с меньшей охотой и пару раз не уезжала вовсе. Конечно, мы с Володей писали друг другу огромные письма – часто, но уже не каждый день, иногда можно было поговорить по телефону, заказав междугородний вызов. У нас в общежитии в общем коридоре висел на стене телефон. Володя в Ставрополе вначале ходил на переговорный пункт, потом договорился и стал звонить в Москву из дирекции театра, разумеется, оплачивая счета. Еще была такая услуга на междугородних заказах – «за счет вызываемого», и я иногда именно таким образом звонила маме в Брянск.

Однажды, еще студентами, мы с Володей приехали на короткие каникулы к моим в Брянск, в их новую двухкомнатную квартиру в новом доме рядом с театром. Мама и отчим были счастливы там, им нравился город, они нашли общий язык с главным режиссером и подумывали, что имеет смысл перестать ездить в поиске лучшей доли и остаться в Брянске навсегда. Они купили в рассрочку кое-какую мебель и телевизор. В новую квартиру хотелось все новое, но даже то немногое, что мама с отчимом взяли (при том, что каждый месяц они высылали мне деньги), сказалось на их скромном бюджете. Приехав в гости, мы это заметили. Поначалу все шло хорошо, но за три дня до их зарплаты питались мы все только блинчиками и оладушками, которые мама пекла из оставшейся муки. На обратном пути, в Москву, мой молодой муж сказал: «Да они живут похуже нас с тобой. Мы иногда в ресторан ходим!» Я размышляла о том же, корила себя, что никогда не задумывалась в своей эгоистичной молодости, что им, моим дорогим родным, бывает так нелегко. Когда я вышла замуж, они стали присылать каждый месяц на десять рублей больше, а выплаты за взятые в рассрочку вещи уже на них висели. Между тем мы эти десять рублей приноровились почти каждый месяц оставлять в ресторане «Узбекистан». На эти деньги там можно было заказать бутылочку вина, овощной салат и две порции шашлыков или плова, или манты. Такой ужин стоил 8 рублей 50 копеек. Еще целых 1 рубль 50 копеек мы оставляли на чай. Надо сказать, что, по молодости и советскому воспитанию, я считала чаевые недопустимыми, мне казалось, что это оскорбительно для человека: ему суют деньги, а ведь он получает зарплату! Но оставлять ли чаевые, решал Володя: он почти с самого начала занимался финансами в нашей семье. Он вообще был лучше знаком с реалиями жизни, поскольку перед поступлением в институт четыре года работал, жил самостоятельной взрослой жизнью. Володя стеснялся, что в очередной раз не прошел в театральный, и предпочитал оставаться независимым от родителей, самостоятельно зарабатывал на жизнь, на поездку в Москву для следующей попытки поступления. Он работал токарем на заводе в Астрахани, во вспомогательном составе астраханского театра, в Баку на водолазном катере, в Воркуте на шахте. И каждое лето исправно возвращался в столицу снова поступать в театральный, хотя мечтал, конечно, о ВГИКе.

Володя мечтал стать киноартистом. Поселившись в первый год поступления в общежитии и пообщавшись со студентами и абитуриентами ВГИКа, он сразу и навсегда понял, что это – его мир. Ему в нем все интересно, и он будет в этот мир пробиваться. Вот четыре года и пробивался. Теперь шутит, что так долго поступал, чтобы оказаться на одном курсе со мной. Но если верить тому, что браки совершаются на небесах, это не такая уж и шутка: прожили-то мы в этом браке немыслимое количество лет!

…Конечно, нам не хватало пяти заказанных минут междугороднего телефонного разговора, но звонки, даже пятиминутные, были слишком дороги для нашего кармана. Однажды мы заметили, что разговариваем дольше, а нас никто не прерывает ужасным, громким, чужим голосом: «Ваше время истекло!» Мы испугались, что придет огромный счет, но, с другой стороны, возникла надежда, что нас случайно забыли отключить. В следующий раз история повторилась, а счет не пришел вовсе. Конечно, мы не каждый день пользовались этой открывшейся для нас возможностью разговаривать по часу, но делали это частенько. Мы поняли, что какая-то добрая душа обратила внимание на наши влюбленные голоса и решила позволить этой любви продлиться. Общая ли это душа девочек-телефонисток, которым, возможно, было интересно послушать «про любовь», или это душа их начальницы, которая вывела где-то красными буквами наши номера со словами «Любовь – не мешать»… Я не знаю, но благодарность сохранила до сих пор. Мы так нуждались друг в друге в этой непривычной взрослой и неприкаянной жизни, что наши часовые переговоры, наполненные тоской и любовью, стали спасением и счастьем.

Я не очень следила за своими эмоциями, разговаривая по телефону, но, поскольку аппарат находился в общем коридоре, старалась говорить тише. А однажды на Новый год Володя не позвонил. Не позвонил в двенадцать, как договорились, ни в час, ни в два… И я поняла, что он умер. Ничто другое не могло помешать ему позвонить. Я не знала, что мне делать, как мне жить дальше. Прорыдав в одиночестве до трех ночи, дождавшись, когда гости моих соседей разошлись, я все-таки бросилась к ним со своим горем, но им показались мои трагические слезы смешными.

Я оплакивала Володю всю новогоднюю ночь и все раннее утро следующего дня, но, когда я его уже окончательно похоронила, он позвонил. Выяснилось, что Володя прыгал зайчиком на новогоднем празднике в фойе театра: с утра и днем – для детей, а вечером – для взрослых. Он хотел подзаработать денег на самолет в Москву и так вымотался, что заснул крепчайшим сном, не дождавшись боя курантов. И только проснувшись, очухавшись и поняв, что я, возможно, уже лежу бездыханная, бросился звонить, объяснять, говорить нежные и нужные слова и вместе плакать!

В один из Володиных приездов мы случайно, на улице Горького, встретили нашу бывшую сокурсницу Валю Малявину, которая уже прославилась в кино, снявшись у Тарковского в «Ивановом детстве»: за это ее отчислили из школы-студии, и заканчивала она Щукинское училище. Мы поговорили немного о делах друг друга, Володя упомянул об идее поступать во ВГИК на режиссуру, и тут выяснилось, что Валя может достать телефон знаменитого Михаила Ильича Ромма, Володиного кумира, и чуть позже Валя телефон действительно достала и передала его нам.

Ожидание

Набравшись смелости, мы позвонили Ромму, и тот сам взял трубку. Володя говорил сбивчиво, объяснял, что хотел бы у него учиться, а Ромм выслушал, не перебивая, и пригласил Володю на беседу к себе. Позже выяснилось, что у Ромма открытый дом, что к нему всегда приходит много всякого люду – и сценаристов, и корреспондентов, и студентов, и вот таких, как Володя, мечтающих о поступлении. Впоследствии это стало примером и для нас: когда мы стали известными, нам тоже звонили люди, которым были нужны помощь или совет. И наш дом был тоже всегда открыт.

Володя унял внутреннюю дрожь, собрался и пошел под мое благословение. Я молила Бога, чтобы замечательный Ромм внимательнее отнесся к этому сокровищу и не пропустил, заметил в нем искру Божию, как пропустили наши педагоги в школе-студии.

Я ждала в общежитии исхода встречи. Володя вернулся вдохновленным и рассказал, что беседовали долго и ему показалось, что Ромм им заинтересовался. Я ничуть не удивилась: была уверена и в таланте, и в уме, и в начитанности своего мужа, и, если хотите, в необычном его восприятии обычных вещей. Главное, чтобы Ромм это разглядел за стеснительностью, неуверенностью и сбивчивостью, с которыми мой муж рассказывал о себе. И Ромм все, что нужно, разглядел и дал Володе задание написать работы, которые требуются для поступления во ВГИК, а потом передать их ему. Мы были на седьмом небе от счастья, и Володя снова уехал в Ставрополь, но уже с совсем другим настроением. И я нисколько не сомневалась, что его работы окажутся самыми лучшими.

Было еще много перелетов и расставаний за этот год. Однажды мы проспали, и, чтобы Володя не опоздал на рейс в Ставрополь, нам пришлось ехать в аэропорт на такси. Таксисту отдали все, что у нас было, до копейки. К регистрации успели, но мой муж тревожился, как я без денег доберусь из аэропорта обратно в общежитие, а я плакала, уткнувшись в его пальто, лежащее у меня на коленях. Мокрой щекой я наткнулась на что-то твердое в подоле его пальто, и мы обнаружили, что в кармане дырка, куда и провалилась мелочь. Разными ухищрениями мы подпороли подкладку (в дело шли и ногти, и зубы) и достали наконец драгоценные копейки.

Тогда нам казалось, будто все, что с нами происходит хорошего, – просто везение. Но чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что везение это божеское. Все – и добрые телефонистки, и случайная встреча с сокурсницей, и добытый телефон Ромма, и даже мелочь из подкладки!

Чтобы чувствовать Володю к себе ближе, расставаясь, я просила его оставлять мне рубашку, в которой он ходил в Москве: она хранила его запах почти до следующего приезда. Я держала эту рубашку под подушкой; когда ложилась спать, обязательно тыкалась в нее носом, вдыхала родной запах и быстро сворачивала в тугой узел, чтобы запах сохранялся дольше. Так, прижав узел крепко к себе, я спокойно засыпала, думая о Володе и желая ему поскорее справиться с заданием Ромма, чтобы мы поскорее оказались снова вместе.

К следующему его приезду «моя» его рубашка стиралась и гладилась, а та, в которой он ходил два дня в Москве, становилась «моей» и оставалась со мной.

Однажды мы поменялись ролями и не Володя приехал ко мне, а я отправилась к нему в Ставрополь на несколько дней. Он репетировал в это время главную роль в спектакле «104 страницы про любовь». В Москве пьеса Радзинского триумфально прошла в Ленкоме, которым в то время руководил Анатолий Эфрос, и, конечно, такая яркая пьеса ставилась во многих городах страны. Приехав в Ставрополь, я попросила позволения поприсутствовать на репетиции. Мне позволили, и я увидела своего мужа на большой сцене. Он был прекрасен. И это не суждение влюбленной молодой женщины. Он был настолько достоверен, что пока я сидела в зале, у меня закралась мысль: может быть, он и в самом деле не совсем равнодушен к своей партнерше, так искренне он играл расставание с ней. И я снова подумала, как легко педагоги, любимые и дорогие, пропустили неординарность этой творческой личности. Конечно, все равно может показаться, что его талант мне привиделся, потому что во мне говорила любовь. Я, конечно, очень Володю любила – и помню, что почему-то именно расставание в Ставрополе далось нам особенно тяжело. Но «ослепления» любовью не было.

У Володи есть роли в кино, которые он сыграл вскоре после окончания студии, еще молодые роли: один «Счастливый Кукушкин» чего стоит! Так что говорила во мне не только любовь, а умение разглядеть талант. Кстати, так нелюбимая Володей характерность проявилась впервые как раз в «Кукушкине» – и очень кстати, и очень смешно и профессионально! Это была дипломная работа его сокурсника по ВГИКу. Да и другие взрослые фильмы – и «Человек на своем месте», и «Собственное мнение», и особенно «Последняя встреча» – яркое свидетельство, что актер он прекрасный.

Вообще у меня есть чутье: я по каким-то неявным признакам вижу – чувствую – в человеке дар творчества. Я говорю не только про Володю. Увы, это чутье порой не срабатывает в потоке абитуриентов. Поток бывает так многолюден, что чутье устает, притупляется.

Володя написал свои работы для ВГИКа и прислал мне, чтобы я передала их Ромму. Это была довольно увесистая папка. Я позвонила из телефона-автомата Михаилу Ильичу, он опять сам взял трубку, и я бодро доложила, что Володя Меньшов написал работы и я готова их передать. Михаил Ильич меня выслушал и вежливо спросил: «А кто это, Володя Меньшов?» Я опешила. Я была уверена, что он, конечно же, помнит Володю и очень ждет его работ, а при моих словах воскликнет: «Ну наконец-то! Несите же их скорее!» Я была так в этом уверена, что от неожиданности прокричала в трубку с обидой и укоризной: «Как?! Вы не помните Володю Меньшова?! Он приходил к вам на встречу, и вы дали ему задание написать работы для поступления во ВГИК!» Через короткий смешок Ромм спокойно произнес: «Да? Ну хорошо, приходите и приносите работы». И я, как в лихорадке, понесла папку и отдала ее Михаилу Ильичу, ему самому, прямо в руки. Но как это случилось, я не помню совершенно. Я так нервничала, что помню только сам момент передачи. Ни как добиралась, ни как подошла к двери – помню только себя уже стоящей в крошечном коридоре и как Михаил Ильич берет из моих рук папку. Все. Внизу на папке был написан мой телефон в общежитии – как телефон Меньшова.

Ромм тогда еще жил на Большой Полянке. После него в эту квартиру въехал Алексей Баталов, с которым много позже жизнь тоже сведет нас.

Возвращение в столицу

Вскоре приехал Володя. Он закончил сезон в Ставрополе и возвращаться туда не собирался, надеясь хоть как-то устроиться в Москве, – жить врозь было невыносимо. Я с удивлением вспоминала свое упертое нежелание выходить замуж, вспоминала, как боялась быть связанной обязательствами. Как это было глупо, думала я. Вот я в Москве, ничем не связана, могу в свободное время пойти по своему усмотрению куда угодно: на выставку, в кино, в театр или в гости… Но выяснилось, что без Володи мне это все совершенно неинтересно. Интересно – только вместе, когда обсуждаем и делимся мыслями, и спорим до хрипоты, и прыгаем при этом молодыми козлами, и хохочем без умолку, и радуемся жизни, и счастливы, что обрели друг друга, таких разных почти во всем, зато следуя поговорке, что любящие смотрят не друг на друга, а в одну сторону. Мы действительно смотрели в одну сторону – но и друг на друга тоже!

Поскольку из Ставрополя Володя уехал насовсем, мы попросили у моей соседки позволения разделить комнату занавеской: хоть ненадолго, пока нам совсем деваться некуда, а потом, Бог милостив, что-нибудь придумается, не может не придуматься. И стали ждать вестей от Ромма.

Каждый прожитый день казался вечностью, и однажды вечность прорезалась звонком, и Володю позвали к телефону. Звонил Ромм, он сказал, что прочел работы и приглашает на встречу. Сговорились о дне и часе встречи и стали ждать с трепетом уже ее.

В означенный день Володя решил пожарить картошку и пообедать, чтобы предательское урчание в животе не помешало длиться общению столько, сколько будет нужно Михаилу Ильичу. Должна сказать, кстати, что жарил картошку Меньшов потрясающе, она у него получалась фантастически вкусной, и, хотя, кроме картошки и лука, там ничего никогда не было, вкусовое ощущение складывалось другое – казалось, что она или с грибами, или еще с чем-то необыкновенным. Некоторые едоки, когда настали новые времена, даже предлагали Володе подумать и, если вдруг с кино возникнет заминка, открыть кафе, где будет только его жареная картошка, мол, ажиотаж и немалая прибыль обеспечены. По сей день любая моя диета рушится, если Володя решил пожарить картошку. Устоять невозможно, и вкуснее ничего в жизни я не ела, а объехала я почти весь свет и испробовала почти все кухни мира.

Володя любит рассказывать, с чего это он научился так хорошо жарить картошку. Когда мы стали жить вместе, я, как всякая добропорядочная женщина, решила, что должна кормить мужа. Готовить нам было некогда: целый день в институте, а там столовая, но вот в воскресенье!.. Я купила большую кастрюлю, литров на пять, и решила сварить щи. На рынке мы купили морковки, капусты, и я попросила мясника отрубить 200 граммов мяса с косточкой. Мясник посмотрел на меня с интересом, переспросил, правильно ли он меня понял, я уверенно подтвердила – двести – и он, исхитрившись, отрубил кусок нужного веса.

Я сварила замечательные щи. Мне они очень понравились. Судя по тому, что через час после обеда Володя съел еще тарелку, а еще через час и еще одну, ему они понравились тоже. Но еще через час выяснилось, что он абсолютно голодный и что щи мои совсем не жирные. Я обиженно возразила, что это – если смотреть сверху. А вот если смотреть сбоку, то жир очень даже виден! Ну да, сказал мой муж, а уж если лечь на пол! И это «если лечь на пол» осталось с нами навсегда. И так же навсегда я потеряла статус человека, умеющего готовить.

Муж мой понял, что при таком питании можно ноги протянуть, и взял этот вопрос на себя, начав с жареной картошки.

Володя любит вкусно поесть и готовить тоже любит: возможно, потому, что жил в Баку, а там, кажется, едой заправляют мужчины. Но и мама его, говорит, очень хорошо готовила. Володя любит узнавать рецепты и осваивать их. На Володином курсе во ВГИКе учился Анвар Тураев, будущий председатель Союза кинематографистов Таджикистана, – он поделился рецептом плова, и Володя научился готовить его так искусно, что это блюдо, пожалуй, можно сравнить с жареной картошкой!

…Но тогда, в день назначенной встречи с Роммом, на последнем этапе приготовления картошки, острый нож неудачно соскользнул и сильно порезал Володе кисть. Ужас! Кровища хлещет, остановить ее не удается, а время уже поджимает: можно опоздать к назначенному часу. Намотали на руку какие-то тряпки, сверху прикрыли бинтом, но вид этого сооружения оказался ужасен и даже непристоен. Тогда мы все сняли и решили заклеить рану пластырем, а руку держать повыше. Так и сделали. Володя помчался в метро, и все складывалось удачно, пока перед нужной остановкой поезд не дернулся. Володя инстинктивно схватился за поручень, пластырь отскочил, и тяжеленные капли крови стали падать прямо на газету мирно дремлющего внизу пассажира. Меньшов выскочил из вагона с двумя мыслями: что делать с рукой и что подумает пострадавший пассажир, когда проснется и обнаружит перед собой окровавленную газету.

Выйдя из метро, Володя заметил аптеку и справедливо решил, что там помогут. Увидев столько крови, сотрудницы аптеки уверили, что никакой пластырь кровь не удержит, и намотали ему на руку чуть ли не все бинты, имевшиеся в наличии. И вот в назначенное время Меньшов, белый как смерть, с ладонью размером с голову, позвонил в дверь Михаилу Ильичу.

Ромм, увидев забинтованную руку, даже испугался, но Володя его успокоил, вкратце объяснив ситуацию. Как ни странно, впоследствии многие важные Володины решения не обходились без каких-нибудь кровавых травм: не опасных, но всегда кровавых, как будто, принимая решения, он расписывался кровью.

Михаилу Ильичу работы Володи понравились.

В разговоре выяснилось, что уже с прошлого года Ромм ведет студентов режиссерского факультета, что его воспитанники уже переходят на второй курс, но набирали состав мастерской педагоги-помощники, потому что Михаил Ильич во время экзаменов болел, и теперь мастер хочет расширить состав курса, донабрав еще пару человек. Так, сразу на второй курс, Михаил Ильич взял к себе еще двух учеников – Никиту Михалкова и Владимира Меньшова.

Счастью нашему не было предела, но радовались мы рано.

В те времена выпускник института был обязан отработать по распределению три года, а Володя отработал в Ставрополе только год, и Ромм по закону не имел права взять его на курс, но сказал, что проблему эту постарается решить. Решалась проблема очень долго и решилась неожиданным образом – Володю взяли в аспирантуру. В истории ВГИКа Меньшов оказался единственным аспирантом на кафедре режиссуры. Ни до, ни после него такого больше не случалось. Это придумали специально для Володи Меньшова, о котором так хлопотал Михаил Ильич.

Володе дали место во вгиковском общежитии, и мы с соседкой, сняв занавеску, опять остались вдвоем. День я проводила вместе с мужем, а вечером он уходил в свое общежитие, и я провожала его, глядя из окна девятого этажа. На площади перед метро он делал для меня несколько танцевальных па, завершающим аккордом которых была «ласточка». Редкие в этот час прохожие поглядывали на него с удивлением, но ему это не мешало: он смешил меня. И не знал, что я совсем не смеялась, а всегда плакала. Этот год, прожитый в долгих разлуках, привил мне стойкое ощущение тоски и боли перед расставанием, даже недолгим. Я всегда плакала перед разлукой.

Необычное положение Володи во ВГИКе было, с одной стороны, замечательным: на правах аспиранта он мог видеться с Михаилом Ильичом чаще, чем студенты. Володя даже встречался с ним в неформальной обстановке, и мы вместе несколько раз бывали у Ромма дома и пару раз на даче. Но, с другой стороны, Володино положение не давало ему права снимать, а именно к этому он больше всего стремился. Государство не выделяло аспирантам средств на производство фильмов, аспирант должен заниматься наукой, готовить диссертацию. И Володя не мог снять ни курсовые работы, ни дипломную.

И все же Володя снял свой первый, пусть и крошечный, фильм. Он договорился с ребятами с операторского факультета и с нашим театром, где нужно было отснять фрагменты спектакля «Аленький цветочек» и реакцию маленьких зрителей. Ну и еще несколько сцен за кулисами и на сцене. Что-то пришлось снимать ночью: монтировщики декораций и осветители театра работали за небольшую плату, а актеры – из любви к киноискусству. В то время я играла в «Аленьком цветочке» Аленушку, а Валера Носик – Бабу-ягу.

Фильм у Володи получился очень милый, и в нем уже можно было разглядеть почерк настоящего мастера. Называлось кино «К вопросу о диалектике восприятия искусства, или Утраченные грезы» – недавно на экраны страны как раз вышел фильм «Утраченные грезы» с красавицей Сильваной Пампанини и ее женскими страданиями. Сюжет миниатюры Меньшова был таков: пятилетняя девочка приходит с мамой в театр и, затаив дыхание, смотрит «Аленький цветочек». В антракте она отправляется вместе с мамой за кулисы, потому что мамина знакомая актриса (которая играет Кикимору) ждет их, чтобы купить у мамы туфли, которые той оказались малы. За кулисами постепенно девочка начинает избавляться от иллюзий, на ее глазах рушатся представления «о добре и зле». Страшная Кикимора, оказывается, может по-свойски щебетать с мамой! А потом девочка увидела в открытой двери гримерной, как артисты играют в домино, а под лестницей неземная сказочная Аленушка сидит с сигаретой, да еще и в обнимку со страшенной Бабой-ягой, и вместе они над чем-то дружно смеются. А после третьего звонка мама ведет девочку обратно в зрительный зал, и девочка, проходя по сцене, видит, что деревья, оказывается, не настоящие – полые внутри, а трава – это зеленые коврики из кисточек, а сам аленький цветочек сшит из тряпочек и сверху украшен блестками: ей его даже дали подержать. Ну совершенно он не красивый и, уж конечно, не волшебный! Девочка возвращается в зрительный зал настолько разочарованная увиденным за кулисами, что берет протянутое мамой яблоко и грызет его, равнодушная к зрелищу на сцене, пока все дети громко сопереживают Аленушке. Но потом… то ли музыка была чарующей, то ли яркий свет упал на цветочек аленький, то ли Аленушка так жалобно просила ветер помочь ей… и яблоко отложено в сторону, а в глазах у девочки – прежняя вера в происходящее на сцене, даже ротик приоткрылся, и вот уже наша маленькая героиня вместе со всей детворой снова сопереживает Аленушке, а цветочек так сверкает в Аленушкиной руке, что, конечно же, все закулисные разочарования забыты, и маленькие ладошки радостно хлопают, благодаря артистов за прекрасный спектакль. Вот она, волшебная сила искусства!

Наша заграница

Через год после свадьбы мы решили отправиться в «свадебное путешествие» – скопили немного денег, чтобы на недельку съездить в Прибалтику. Вернее, так решил Володя, и я с удовольствием подчинилась. Он всегда придумывал для нас какую-нибудь интересную жизнь. Однажды, когда мы уже много лет прожили вместе, мне пришлось ехать на гастроли в Ленинград, и Володя пришел на вокзал меня проводить. Я грустила, как всегда перед разлукой, тем более что назавтра у меня был день рождения. Я сказала, что мне будет невыносимо тоскливо без него, он меня утешал, а, когда поезд тронулся, быстро отодвинул ошарашенную проводницу и запрыгнул в вагон. Какое немыслимое и неожиданное счастье! Володя расположился на моем месте и вскоре, неожиданно для себя, заснул, а я сидела у него в ногах, совершенно счастливая. За проезд его мы, конечно, заплатили, и на следующий день, после спектакля, мне был устроен прекрасный день рождения: с ленинградскими друзьями, в ресторане, с очень вкусной едой. Это уже наступили времена, когда мы могли позволить себе такую роскошь. А вообще сюрпризов друг для друга придумывалось множество, и жили мы весело и счастливо. А первое совместное путешествие состоялось в нашу тогдашнюю заграницу – Прибалтику.

От заведующей учебной частью школы-студии МХАТ мы получили адрес ее друзей, живущих под Ригой, с заверениями, что едем мы к чудесным людям, которые с радостью примут нас на несколько дней. Воодушевленные такой рекомендацией и в предвкушении новых впечатлений, мы отправились в путь. Примчались на Рижский вокзал почти впритык и вдруг поняли, что не позаботились о еде в дорогу. Бежать куда-то в окрестные магазины – поздно, и в буфете Рижского вокзала мы наскоро купили роскошного, жирнющего угря, вскочили в поезд и, едва усевшись на свои места, тронулись. Есть захотелось почти сразу, вагона-ресторана в составе не оказалось – поезд утренний, места сидячие, почти как в нынешнем «Сапсане». Угорь оказался хорош, но даже хлеба к нему у нас не было. Пока ехали, дважды перекусывали этим угрем и наелись так, что жирный вкус его помнился несколько лет.

В Ригу прибыли вечером и на пригородном поезде отправились к друзьям нашей чудесной заведующей Натальи Григорьевны. Мы пришли по адресу, когда уже стемнело, позвонили в дверь – тишина. А у нас, кроме этого адреса, никаких вариантов! В ужасе мы позвонили снова: и внутри послышалось какое-то шевеление. Тогда мы стали звонить и стучать громко, пока через продолжительную паузу за дверью не прозвучало сдавленное «кто там». Мы счастливо загалдели, что это мы, что адрес нам дала Наталья Григорьевна, что она заведует учебной частью школы-студии МХАТ, где мы учимся, что она сказала, вы можете нас приютить на пару-тройку дней, потому что вы с ней друзья и к тому же очень хорошие люди! Опять тишина. Потом какое-то шарканье, потом долгая возня с замком, потом дверь приоткрылась, и мы в эту щель по одному влезли. Вещей у нас с собой – только средних размеров сумка.

Двое пожилых людей смотрели на нас недоверчиво, исподлобья, но все-таки проводили на кухню и предложили чаю. После угря предложение оказалось очень кстати, и мы закивали, что, мол, будем с удовольствием. Кроме пустого чая, ничего больше нам не предложили, и мы пили чай, а нас молчаливо и мрачно разглядывали. Я от неловкости щебетала, говорила про Наталью Григорьевну, про ее сына, которого она очень любит, и когда я упомянула о сыне, глаза пожилой пары немного потеплели, и я увидела, что они наконец нам поверили, да и причина их недоверчивости выяснилась. Оказалось, что вчера их обокрали: вынесли почти все, и они решили, что сегодня воры (мы) пришли снова, за оставшимся. Когда хозяева поняли, что это не так и мы действительно студенты, им стало полегче, но не стало веселей. Нам предоставили веранду, и мы, успокоившись, что все прояснилось, заснули крепким юным сном, тесно прижавшись друг к другу и от любви, и от холода: веранда оказалась неотапливаемой.

Проснувшись утром, мы на целый день укатили в Ригу, были ею очарованы, старым городом в особенности. Сходили в Домский собор на концерт органной музыки, а перед концертом попали под сильный ливень, промокли до нитки, а у меня на ногах тряпочные туфельки, и они тоже промокли насквозь. Я поняла, что если сейчас что-нибудь не придумаю, то буду стучать зубами громче, чем звучит орган. Володя был в туфлях и носках, и я попросила у него носки. И вот под органную музыку мы потихоньку сняли с него носки, надели их на мои ледяные ноги, задвинули мокрые туфельки под скамью, Володя спрятал босые ноги в свои туфли, и мы наконец смогли начать воспринимать высокое искусство. Оба слышали орган впервые, и его звучание нас заворожило. Мои туфельки немного подсохли, но с мужниными носками я расставаться не хотела. Мы были влюблены, счастливы и совершенно свободны. Весь оставшийся день я бродила по городу в женских туфельках и мужских носках, и меня это нисколько не беспокоило. И еще мы зашли на рынок и купили мне красивую черную рубашку мужского покроя за пять рублей. А когда возвращались в наше временное жилище, заметили, что кошелька-то у нас нет. Я вспомнила, как достала из него пять рублей и отдала продавцу, потом взяла рубашку… и так была ею увлечена, что кошелек оставила на прилавке. Мы погоревали, но поскольку назавтра опять собирались в Ригу полюбоваться городом, я решила, что кошелек нам вернут, когда мы покажем купленную рубашку и напомним о себе. Муж мой сильно в этом сомневался.

Назавтра я проснулась от странного треска – Володя рвал подкладку сумки (вспомнив о случае с мелочью в подкладке своего пальто), надеясь, что кошелек провалился туда. Но, увы.

Деньгами в нашей семье распоряжался Володя, и он умело рассчитывал, что мы можем себе позволить, имея скромный бюджет. В пропавшем кошельке осталось тридцать рублей – деньги немалые, но, к счастью, не все, что у нас имелись. В кошельке лежали деньги, выделенные моим расчетливым мужем на два дня шикарной жизни в Риге: на билеты в музей, на концерт в Домском соборе, на кафе и покупки. Кое-что нам все-таки удалось: Домский собор, кафе, где мы впервые отведали взбитые сливки, и, наконец, черная рубашка. А в музей мы не попали, и второй день в Риге обошелся и без сливок и без покупок, потому что на рынке кошелька нам не вернули, чем очень меня разочаровали, и я сразу разлюбила черную рубашку.

Уже вечером мы поехали в Таллин. Ехали ночью, прибыли рано утром и подивились, что уже в шесть утра открыты маленькие кафешечки, и это было очень кстати: кофе и булочки оказались чудесными. Мы отправились смотреть Таллин, и он тоже нам очень понравился. Впечатлила непривычная архитектура: все узехонькое и изящное. После наших просторов все было внове, а особенно запомнилась улица Лабораториум. Набродившись по городу, поздно вечером мы вернулись на вокзал: решили переночевать там, об отеле с нашими средствами не могло быть и речи.

Чудесно проспав ночь на вокзале, с утра я отправилась чистить зубы и была поражена неухоженностью дамской комнаты. Такой чистый и изящный город – и совсем не соответствующий этой красоте туалет. На следующий день в Таллине мы планировали снова погулять по городу, а вечером, если повезет, посетить ресторан «Старый Томас». В первый день мы познакомились с ребятами-студентами, которые тоже «дикарями» приехали сюда и про этот ресторан нам рассказали. Оказалось, «Старый Томас» – очень модное место, и попасть туда трудно, но, если попадешь, тебя посадят за столик и взять ты можешь просто чашку кофе. И никто на тебя не будет косо смотреть, и ты имеешь право с этой единственной чашкой сидеть и слушать музыку хоть до закрытия ресторана. Такой вариант нам очень подходил. А еще новые знакомые показали нам дом и окна знаменитого певца Георга Отса, любимца публики всего огромного Советского Союза. Его бархатный лирический баритон завораживал, а его Мистера Икс – с арией «Всегда быть в маске!» – знал, наверное, каждый ребенок.

Нам удалось попасть в «Старый Томас» – не знаю как! Просто очень хотелось, и мы попали. Говорят, влюбленным Бог помогает! Нас провели внутрь и посадили за столик на двоих. В зале было тесновато, но уютно. Мы заказали два кофе и два пирожных, но запомнилось только одно, потому что тоже стало открытием: в Москве таких не делали. Это был бисквит, покрытый сверху застывшим фруктовым желе со свежими ягодами – вкусно и необычно.

Из-за потери денег наше «свадебное путешествие» вместо недели продлилось всего четыре дня, но, несмотря на злоключения, осталось в памяти как одно из самых прекрасных событий нашей молодости. После я много раз приезжала на гастроли и в Ригу, и в Таллин и всегда возвращалась в места, полюбившиеся нам тогда. И эти места долгое время были целы и невредимы: даже рынок с лоточком, где покупалась злосчастная черная рубашка, долгое время оставался таким же, каким мы его в первый раз увидели. В последнее посещение Риги я обнаружила, что на месте рынка возникла какая-то современная постройка, а вход в кафе, где мы попробовали экзотические взбитые сливки и куда раньше вела лестница, теперь залит свежим асфальтом, а само помещение кафе отдано банку. Но цвет у старого асфальта другой, и мы с ним помним былое… В Таллине улица Лабораториум осталась такой же, а «Старый Томас» соседствует теперь с пафосными ресторанами и выглядит старичком, но своего законного места другим пока не уступает.

Счастье

Нам хорошо жилось вдвоем. Володя, не предупредив, приходил на мои спектакли и в антракте присылал мне смешные записки «от тайного воздыхателя». Но за время наших разлук я получила от него такое количество писем, что почерк «воздыхателя» разгадывала в первую же секунду, и записки наполняли меня тихой нежностью. А уже дома требовательный «воздыхатель» делал мне замечания по спектаклю. С чем-то я соглашалась, с чем-то спорила…

Пару раз вместе с Володей я была у Михаила Ильича Ромма в его красивом кабинете. Он уже переехал с Полянки и жил в большой квартире на Советской площади, напротив памятника Юрию Долгорукому. Жил он с женой, актрисой Еленой Кузьминой, ее дочерью от первого брака Наташей, которую любил бесконечно и считал своей, ее мужем Сашей Аллилуевым и их сыном Мишей, названным в честь Ромма. Саша – из семьи тех самых, не очень счастливых Аллилуевых. А однажды мы с Володей случайно попали в гости, и в этих гостях был сын Светланы Аллилуевой Иосиф. За ужином все встревоженно обсуждали ближайший приезд в Москву дочери Сталина, и чувствовались в этих разговорах не только встревоженность, но и затаенный страх, даже почти ужас.

Как-то мы пришли к Михаилу Ильичу ненадолго, по делу. Происходило это днем, в жаркую погоду, и пришли мы к Ромму с какого-то праздника. Было так душно, что мне, совершенно непьющему человеку, от жары и бокала шампанского на празднике, стало худо. Я вся позеленела и, как школьница, спросила Михаила Ильича, можно ли выйти. Мне было ужасно неловко, но Михаил Ильич сразу все понял и очень тактично и нежно, приговаривая: «Конечно-конечно, это у нас здесь!» – проводил куда нужно. А из комнаты Елены Александровны, жены Ромма, раздалось ироничное и громкое: «Пить надо меньше!» И хотя это было не по адресу, я поняла, что больше никогда не посмею показаться этим людям на глаза.

Но пару раз мне пришлось еще встретиться с Михаилом Ильичом в неформальной обстановке у него на даче. Ромм писал книгу, надиктовывая ее на магнитофон, и приглашал нас послушать отдельные главы, а потом обсудить и разобраться, насколько это интересно молодым. У Ромма была небольшая дача, в отличие от дачи певицы Зыкиной по соседству – с просторным участком, который хорошо просматривался из окна кабинета Михаила Ильича на втором этаже.

Отрывки из книги были совершенно замечательные, остроумные, написанные в ироничной и в то же время простой манере, – таким вообще был стиль общения у Михаила Ильича. Послушав и обсудив, мы шли обедать на застекленную веранду, выкрашенную в белый цвет, небольшую, круглую и очень солнечную. На веранде помещался только массивный круглый стол со стульями. На низких подоконниках высоких окон всегда лежали яблоки. И еще на веранде от яркого солнца как-то особенно пахло бесконечным, как в детстве, летом.

Михаил Ильич любил своих учеников и помогал им и защищал их. Он был добрым ангелом для Володи.

Еще во время учебы во ВГИКе Володя решил написать пьесу по роману Мариэтты Шагинян «Месс-менд», популярному в 20-е годы. Пьеса получилась прекрасной, и ее взял для постановки очень модный в то время ленинградский ТЮЗ, руководил которым Зиновий Карагодский. Театр уже вовсю репетировал, была назначена премьера, но тут выяснилось, что Мариэтта Шагинян категорически отказывает использовать свое произведение. Причина была в том, что Володя написал пьесу, не спросив ее разрешения. Да он даже и не знал, что это нужно делать, – на первых порах мы были дремучи в отношении авторских прав, считали, раз книжка издана, дальше каждый может поступать с ней по своему усмотрению. Шагинян о готовящейся премьере узнала, возмутилась таким небрежением к ее авторству и пьесу Меньшова ставить запретила. Характер у восьмидесятидвухлетней Шагинян был суровый, добиться аудиенции у нее никак не получалось, по телефону ни о чем договориться тоже было невозможно – она очень плохо слышала, и премьера оказалась под угрозой. Володя кинулся к Михаилу Ильичу со слезной просьбой написать Шагинян письмо, вдруг поможет! И Михаил Ильич написал, дескать, пьесу создал его талантливый ученик Володя Меньшов, он, мол, по молодости и глупости, не удосужился сам попросить разрешения у автора. Ну и далее в том же духе… Письмо Володя опустил в почтовый ящик 31 октября, а 1 ноября Михаил Ильич умер.

Письмо Мариэтта Шагинян получила вместе с газетой, где публиковалось известие о смерти Михаила Ильича Ромма. Это стечение обстоятельств произвело на нее такое сильное впечатление, что запрет она сняла, письменно подтвердив, что из уважения к Ромму позволяет его ученику делать с ее романом все, что ему заблагорассудится.

Ромм умер внезапно, 1 ноября 1971 года. И даже из гроба протянул руку помощи своему ученику. Царствия Небесного этому замечательному человеку, так много значившему в нашей жизни и так много для нас сделавшему.

После смерти Михаила Ильича мы продолжали общаться с Наташей и Сашей Аллилуевыми. Елена Александровна Кузьмина, жена и муза Ромма, пережила его на восемь лет, сразу превратившись в сухонькую старушку. Сын Наташи – молодой и красивый юноша, похожий на своего кровного деда Бориса Барнета, отца Наташи, вдруг умер совсем юным. Вскоре распался брак Наташи и Саши. Потом тихо ушла из жизни и сама Наташа, не выдержав свалившихся на нее несчастий. Остался Саша Аллилуев, но уже в другой квартире, с другой женой, и наши отношения с ним потихоньку сошли на нет.

Такой теплый, живой, гостеприимный, умный и интеллигентный дом с уходом его главы растворился в тумане – как будто его никогда и не было, как будто он нам приснился в чудесном, волшебном сне.

Трещина

Юля родилась через шесть лет нашего брака, когда коляски с детьми стали предметом моего особого внимания. Пришла пора. У каждой пары она приходит в свое время. Ожидая Юлино рождение, мы понимали, что Володе придется искать подработку, потому что наших доходов на троих явно не хватит. Недалеко от общежития я обнаружила объявление: булочной требовались разнорабочие с графиком сутки-трое. Нам это подошло, а когда директору магазина стало известно, что соискатель на должность разнорабочего учится в аспирантуре, Володю тут же повысили до замдиректора. Оклад повыше, работа, по сути, такая же, но с материальной ответственностью: если что-то пропадет из вверенных продуктов, а там были и хлеб, и конфеты, и кондитерские изделия, недостачу придется компенсировать из зарплаты. Мы верили в честность нашего народа и потому согласились. И впрямь: доплачивать, по-моему, ни разу не пришлось. А ночами кабинет директора и подсобка оказывались в распоряжении Володи и превращались в творческую лабораторию: туда приходили его вгиковские сокурсники, фонтанировали, обсуждали, придумывали, чтобы потом воплотить придумки в курсовых и дипломных работах. Должность замдиректора надолго закрепилась за вгиковскими студентами – уже после ухода Володи с «поста».

Приближалось пятидесятилетие ВГИКа, и Володе поручили снять к этой дате фильм. Какое неожиданное счастье и какая замечательная возможность на законных основаниях встретиться с легендарными выпускниками института, а теперь маститыми режиссерами, педагогами и популярными артистами! Можно будет взять у них интервью, придумать для каждого интересные, глубокие, небанальные вопросы! Словом, работа очень творческая: и сценарий, и сами съемки, и монтаж…

Забирать нас с Юлей из роддома Володя приехал со съемочной площадки фильма «Ватерлоо», где фиксировал для истории воспоминания о ВГИКе Сергея Бондарчука. Володя так понравился знаменитому режиссеру, что Сергей Федорович даже предложил подыскать ему место в съемочной группе, и это было бы очень интересно и полезно, но, увы, не сложилось – жена, родившаяся дочь и, конечно, фильм к юбилею!

Появление ребенка в семье меняет в ней все: жизнь перестраивается под нужды малыша, внимание членов семьи подчинено только ему. У нас таким членом семьи оказалась я одна и полностью сосредоточилась на проблемах. После диагноза «неправильное предлежание» мы с дочкой бегали по врачам, нужно было два раза в день делать массаж Юлиной ножки, у меня не хватало молока, и я, с детенышем на руках, ездила за ним раз в два дня на трамвае в другой конец города. С Юлей нужно было обязательно гулять, а еще бесконечно стирать вручную, потому что стиральной машины у нас не было, и гладить немыслимое количество пеленок и подгузников: одноразовых памперсов тогда, разумеется, не существовало. И все это на фоне постоянного недосыпа – так что неудивительно, что я находилась в состоянии сумасшедшей усталости. Муж отсутствовал по уважительной причине: срочные съемки к юбилею ВГИКа. Я это понимала, но мне было очень и очень тяжело все тащить на себе. Я не успевала поесть и уж тем более что-либо приготовить. Питалась я в основном хлебом и молоком, наскоро купленным в магазине на первом этаже нашего дома, опять же, с Юлей на руках. А где оставить?

Володя говорил: «Потерпи немного, я вот-вот закончу съемки, и уж тогда…» Я терпела и ждала. Думаю, что он в полной мере не осознавал, что это такое – оказаться один на один с новорожденным. С утра Володя уезжал во ВГИК и возвращался поздно вечером, он как будто даже не сразу понял, что нас теперь трое и нужно перестроиться: например курить на кухне. Думаю, что мы с Юлей оказались в какой-то степени обузой в тяжелое для режиссера время: Володя работал над первой самостоятельной картиной, а к этой работе он стремился всю жизнь. Но обстоятельства сложились так, как сложились. Если бы не родился ребенок, его бы дома ждала приветливая жена с худо-бедно приготовленным ужином, но его ждала измотанная женщина и бессонная ночь с пищащим детенышем. Я его ни в чем не упрекала, понимая, что он действительно очень занят и что это его шанс пробиться. Мама научила меня справляться с проблемами самой, и это мамино правило заставило сжаться в комок и справляться самой. Но силы были на исходе.

Все это время, с момента рождения Юли, Володя был мне не нужен ни в качестве мужа, ни в качестве любимого. У меня на него не оставалось сил. Он был мне необходим только как кто-то, кто способен помочь с ребенком. Я очень любила Володю, хотела, чтобы с кино у него все получилось, и взяла все на себя, но разговоров о фильме, о том, как идет работа, не случалось совсем. Эта тема оставалась у меня на периферии сознания, а главным были повседневные заботы: беспомощное дитя и его проблемы. Ничего больше. Видя мою загнанность, Володя даже предложил вставать по ночам по очереди, но через пару его «вставаний» затея провалилась. Это материнское ухо устроено так: мать от усталости может спать при любом грохоте, но писк детеныша ее обязательно разбудит. Папы этим природным даром не наделены, поэтому в его «смену» просыпалась все равно я, потом долго будила его, потом отвечала на вопросы, что надо сделать, что где взять, хотя все лежало приготовленным заранее. В результате не спали мы оба, и очередность становилась бессмысленной. Так что я решила вставать по-прежнему одна.

Мама с Юрой приехали к нам на пару недель в свой отпуск, чтобы помочь. Наш театр был на гастролях, и я поселила своих родных в одну из пустующих комнат. Моя соседка к тому времени тоже от меня переселилась, так что вся квартира оказалась полностью в нашем распоряжении.

Как-то так глупо получилось: бывают же такие нелепые совпадения… Мы с мамой узнали одновременно, что Володя мне изменил. Сам он в этот момент тоже присутствовал, и по его испуганному и изумленному лицу стало понятно, что это правда. Он мгновенно собрался и уехал во ВГИК. Я мгновенно побежала в ванную, где у меня началась дикая рвота. Много позже я играла такую же сцену в спектакле «Я – женщина». В пьесе Мережко героиня узнает об измене мужа и у нее начинается рвота. Пьеса вообще была написана почти в документальной манере, но вот точность этой детали я оценила по достоинству.

Я вернулась из ванной к маме. Внутри меня произошли какие-то изменения, и я пока не понимала, какие именно, но сказала маме твердо, что с Володей я разведусь. Она: «Да-да, конечно». Больше на эту тему в тот день никто не произнес ни слова. Юру мы отправили с коляской на улицу, он с первого взгляда влюбился в Юлю, называл ее Кнопка-Пуговка, был счастлив прикоснуться к крохотной ручке и гулял с ней в совершенно блаженном состоянии. Юра умер, когда Юле исполнилось два года, и мне очень жаль, что судьба так рано лишила их обоих общения друг с другом. Юра стал бы изумительным дедом, и маленькой девочке было бы полезно иметь рядом так бескорыстно влюбленного в нее пожилого господина.

Володе, вернувшемуся из ВГИКа поздно, я тоже не сказала ничего – и он не произнес ни слова. Так прошло три дня – тема не обсуждалась. Эти дни пролетели как в бреду, и я их не очень помню: занималась обычным уходом за маленьким ребенком, только в менее напряженном режиме, потому что помогали мама и Юра. Все эти дни я жила, постоянно думая, как с достоинством выйти из сложившейся ситуации. Меня огорчало, что мама с Юрой невольно стали свидетелями моей драмы, но я не собиралась с ними ее обсуждать. Я привыкла с давних пор все личное от мамы прятать. Это не мешало мне любить ее безмерно, но вход в мою личную жизнь был закрыт для всех. Мама это понимала и никогда не пыталась даже что-либо разузнать или посоветовать.

С Володей я тоже не хотела говорить, пока мои рядом. В моем представлении идеальная ситуация выглядела следующим образом: как только мы проводим маму и Юру в Брянск, спокойно сказать Володе, что брак наш закончился, и предложить ему от нас съехать. Володя – человек взрывного темперамента, и потому реакция могла быть разной. Именно поэтому я не хотела, чтобы рядом присутствовал кто-нибудь еще, пока мы выясняем отношения. Да я и выяснять ничего не хотела. Если бы Володя начал бурно возражать, я бы переждала бурю и после повторила бы свое предложение и повторяла бы до тех пор, пока бы он не понял, что это не предложение, а ультиматум.

Через эти три дня, снова отправив Юлю с Юрой на прогулку, а Володю во ВГИК, мама предложила мне поговорить. Я считала, что говорить особенно не о чем – дело решенное, – и удивилась, что мама нарушила правило не преступать границ моего личного пространства, но и отказать маме в беседе не считала возможным.

Мама сказала, что разводиться сейчас не стоит.

Поскольку я всегда чувствовала, что мама вовсе не в восторге от моего мужа, это ее заявление меня удивило.

– Почему же? – спросила я.

– Потому что ты его любишь.

– Вовсе нет.

– В тебе сейчас говорит обида, но ты его любишь. А разводиться можно только тогда, когда любви не осталось. Это первое… Второе – Юля. Это сейчас ты в отпуске – и то валишься с ног. А начнется сезон – и ты начнешь работать. Куда ты денешь Юлю?.. Конечно, если бы мы могли взять девочку к себе, это бы облегчило твою жизнь, но мы тоже работаем, и мы не молоды. Но и это не главное. Главное – что ты его любишь. Володя закончит съемки, станет посвободнее, ты начнешь работать. А вдвоем все-таки с маленьким ребенком легче, и как раз обоюдная забота о нем может многое поправить и прояснить.

У меня включились мозги. Я ведь как считала: я сейчас все делаю сама, без участия мужа, ну, и дальше так будет. Сожму зубы и справлюсь. А представить, какой будет моя жизнь, когда откроется сезон, я была не в состоянии. Я вообще ничего не могла представить. В моей душе пылали обида и оскорбленное достоинство. Именно потому, что я его любила, маме это было видно – и любила я его очень сильно.

Мозги стали шевелиться и нашевелили мне, что маму стоит послушать. Про любовь к мужу мозги категорически с мамой не соглашались, а вот про маленькую Юлю – действительно, пожалуй, мама права: одна я совсем пропаду. Да ладно я: может не выжить ребенок. Ему нужна здоровая мама. Без мамы ребенок погибает, – размышляла я, – моя мама потеряла свою в трехлетнем возрасте, и даже эта потеря сформировала в ней немало детских комплексов, перешедших и во взрослую жизнь.

Значит, не развод?.. А как жить с убитым сердцем? Так и жить. Ради Юли, решила я.

Мы с мужем по-прежнему играли в молчанку. Когда уехали мои родные, попытка Володи объяснить, что это была случайная глупость, успеха не имела: я не хотела ничего обсуждать.

Мы разошлись через три года после этой истории, но разошлись именно из-за нее – вернее, она стала причиной дальнейшего разрушения любви. За эти три года много всего хорошего произошло, но починить разрушенное так и не получилось.

Ленинградский ТЮЗ выпустил премьеру по Володиной пьесе «Месс-менд». Спектакль получился прекрасный, ребята играли заинтересованно, молодо и виртуозно. Нас пригласили на премьеру, и мы приехали, и я гордилась Володей. Он написал еще одну замечательную пьесу – «Требуется доказать»: пьеса о конформизме и предательстве, но на таком современном материале, что поеживаешься и невольно примеряешь ситуацию на себя. Пьесой заинтересовались Юрий Любимов и Роберт Стуруа. Роберт, прочтя пьесу, сразу сказал, что ему поставить ее не разрешат, Любимов же долго раздумывал. Встретившись с Володей у себя в кабинете, он все время понижал голос, жестами показывал, что везде прослушка, выглядел странно испуганным и в результате пьесу взять так и не решился. Она и впрямь по тем временам была острая.

Развод

Я очень хорошо по-человечески относилась в Володе. С самого начала нашего обучения в школе-студии я не сомневалась, что он талантлив. И эти пьесы были подтверждением моей уверенности – но они не вернули мне любовь. Это, наверное, выглядит странным, но происходило именно так. Я чувствовала, как любовь уходит каждый день, по капле, а ее место занимает дружеское чувство. Я стала относиться к нему как к брату.

Фильм к 50-летию ВГИКа, который Володя так увлеченно снимал, не приняли, смыли на серебро из-за Тамары Федоровны Макаровой – кино напугало ее своей неординарностью. Я не видела материал – была привязана к грудничку, но те, кто видел, отзывались о нем очень хорошо, оценив по достоинству прекрасный, добрый юмор. Хвалили Володин фильм, в частности, ставшие впоследствии нашими покровителями Юлий Дунский и Валерий Фрид – выдающиеся сценаристы замечательных картин «Служили два товарища», «Экипаж», сериала «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» и многих других.

Тогда главным человеком во ВГИКе и главным режиссером Советского Союза считался Сергей Аполлинариевич Герасимов. Он был царь и бог. И вгиковское начальство, оценив Володину работу восторженно, все-таки решило показать ее Тамаре Федоровне Макаровой – жене главного режиссера страны и одновременно профессору ВГИКа. Герасимова Володя представил в фильме таким образом: Сергей Аполлинариевич показывал студентам, как нужно играть сцену из «Скупого рыцаря» и произносил на крупном плане: «Я царствую… но кто вослед за мной?..» Володя остроумно обыграл эти документальные кадры, и фраза прозвучала с подтекстом, эпизод выглядел симпатичным и смешным, но именно эта, по сути, безобидная деталь вызвала негодование Тамары Федоровны. В категоричной форме она приказала фильм смыть. Не положить на полку, не переснять то, что не понравилось, а смыть! Жену Царя ослушаться не посмели.

По иронии судьбы недавно Володя снимал фильм уже к столетию ВГИКа и сокрушался, что те старые кадры уничтожены – уникальные интервью с теми, кто составлял гордость нашего кинематографа.

Но смытый фильм дал нам возможность познакомиться и даже подружиться с совершенно замечательными людьми: Дунским и Фридом. Володя брал у них интервью, потом успел показать материал, их одобрение немного смягчило удар, но в целом эту несправедливость Володя переживал очень остро.

Юлий Теодорович Дунский и Валерий Семенович Фрид вместе учились в школе, вместе учились во ВГИКе, вместе отсидели десять лет, попав в лагеря еще совсем молодыми, а в наши дни жили в одном доме, на одном этаже и вместе писали сценарии. Они были, казалось, одним целым, но на самом деле совсем по-разному устроенными людьми. Дунский почти всю жизнь оставался холостяком и женился лишь незадолго до своего трагического ухода. А Фрид был женат с младых ногтей и даже как-то причудливо: почти одновременно на двух разных женщинах. Дунского величали по имени-отчеству, а Фрида почти все, вне зависимости от возраста, называли «Валериком». Дунский был почти всегда серьезен, Валерик – балагуром и запомнился мне почти всегда смеющимся. Мы часто с Володей думали о том, как им удается работать вместе, таким разным, и кто у них главный?

Дунский и Фрид, при всех различиях, почти всегда совпадали в оценках – событий, явлений, личностей. Оба обладали прекрасным чувством юмора с общим пониманием природы комического. Их сценарии читались с наслаждением и всегда оказывались чуть лучше фильмов, по ним снятым.

У них собирались чудесные компании талантливых людей, и мы с Володей были согреты участливостью и опекой Юлия Теодоровича и «Валерика» и часто приходили к ним в гости даже с маленькой Юлей. Они много раз помогали нам, рекомендуя, например, Володю в качестве сценариста, который может исправить, довести до ума безнадежный сценарий, и это приносило нам деньги, которых так не хватало.

Юля тоже очень полюбила этих чудесных людей, и, когда Юлий Теодорович покончил с собой в 1982 году, она, подросток, написала стихи на его смерть. Стихи, конечно, детские, неловкие, но очень трогательные и насыщенные глубокими переживаниями.

Как муж и жена мы с Володей жили трудно, безрадостно. Я совершенно закрылась. Думаю, что и у Володи на душе было невесело. Поначалу он чувствовал себя виноватым, но человек не может чувствовать себя виноватым все время, а ситуация никак не менялась. Стало накапливаться раздражение друг другом и, когда дошло до края, я сказала: «Давай разведемся». И он сказал: «Давай». И мне сразу стало легче…

Сказав «давай разведемся», я не шутила, не шантажировала, не погорячилась. Я сказала то, что давно наболело, а вызрело только сейчас. Любовь ушла совсем.

Думаю, что Володино «давай» было не столь решительным, скорее спонтанным, хотя и понимаю, что от такой нашей жизни он тоже устал.

Володя прекрасно сыграл в дипломном фильме своего сокурсника Саши Павловского «Счастливый Кукушкин». Сценарий они писали вдвоем, снимали они, по сути, тоже вместе, хотя Володя в титрах как режиссер и не значился.

Именно после этой работы Алексей Сахаров решил пригласить Володю на главную роль в картину «Человек на своем месте». Сахаров случайно увидел короткометражный дипломный фильм и влюбился в Меньшова сразу и навсегда, они потом многие годы дружили. А в «Счастливом Кукушкине» Володя снялся тоже случайно: никак не могли найти главного героя, а время съемок поджимало, и Шурик (так мы ласково называли Павловского всю жизнь) вспомнил, что Меньшов по первой профессии актер, и умолил Володю сняться. Меньшов отбрыкивался, но, чтобы не сорвать график съемок, в последний момент согласился. В итоге цепь случайностей определила дальнейшую Володину судьбу.

На Всесоюзном кинофестивале Меньшова наградили премией за лучшую мужскую роль, картина «Человек на своем месте» вполне могла получить и Государственную премию, но оператор фильма Миша Суслов не ко времени решил эмигрировать в США, и представление к Госпремии не состоялось. Много позже мы с Володей оказались у Миши в гостях в Лос-Анджелесе. Карьеры большой он в Америке не сделал, но позже преуспел в России: снял, кроме прочего, замечательные сериалы Сергея Урсуляка.

Начав сниматься в кино, Володя стал неплохо зарабатывать, и я, взглянув на скудный гардероб мужа, решила перед разводом его приодеть. Купила брюки, рубашки, костюм, две пары обуви. Особенно запомнился костюм и туфли под крокодила, невероятно красивого цвета – темного бордо. Володя воспринял мой жест как знак примирения, но он ошибался.

И вдруг известие: мне дали квартиру. Это было счастье совершенно непередаваемое, счастье во всех смыслах, и в смысле развязки в наших с Володей отношениях – тоже.

А получила я квартиру очень необычным образом.

Живущие в общежитии актеры со временем получали комнаты в коммуналках, и я тоже мечтала об этом. В театре пообещали «комнату за выездом» – то есть когда кто-то освободит жилплощадь. Выезжать планировала семья нашего рабочего сцены – Управление культуры выделяло ему, заслуженному человеку, отдельную квартиру. Вообще в то время, как правило, отдельную жилплощадь получали те, кто долго прослужил на одном месте, долго прожил в коммуналке в стесненных условиях. Быт довоенной и послевоенной Москвы точно спет Высоцким, но его приметы оставались повседневностью и в 70-е годы – на тридцать восемь комнаток всего одна уборная. Словом, я ждала комнату в коммуналке, как манны небесной, ждала, когда переселится наконец семья рабочего сцены, но тут услышала от них, что на «мою» комнату появились претенденты, какие-то совсем чужие, не театральные люди, явившиеся со смотровым ордером. Квартирный вопрос в Москве стоял всегда очень остро, и я это понимала, но к тому времени уже проработала в театре восемь лет, сыграла много ролей, играла успешно и рассчитывала, что заслужила комнату. Наконец даже те актеры, которые пришли в театр позже меня, уже получили жилье! Это было так несправедливо! Со слезами я побежала к директору театра, который мне и обещал эту комнату. Он подумал и сказал: возьмите с собой какого-нибудь народного артиста и идите в Управление культуры отбивать комнату обратно.

Легко сказать – «возьмите с собой»…

Своими проблемами я никого тревожить не стала: стеснялась, не понимала, какие слова подобрать, чтобы «взять с собой»! Но действовать следовало срочно, и я пошла в Управление культуры одна – рассказать о своей беде и попробовать восстановить справедливость. Встретила меня занимающаяся вопросами жилья сотрудница – Наталья Сергеевна Бобинова. Прошло полвека, а я помню эту замечательную женщину и благодарна ей до сих пор. Она внимательно выслушала и объяснила, почему комнату, пусть самую крохотную, мне до сих пор не дали и не дадут. Оказывается, в отношении тех, кому жилье предоставляется впервые, положено соблюдать нормы из расчета 9 квадратных метров на человека. А нас трое. Комнату в 27 квадратных метров найти практически невозможно, потому и не дают. «Вам по метражу, – сказала Наталья Сергеевна, – положена, скорее всего, двухкомнатная квартира. Пишите заявление». Я заплакала еще горше, понимая, что в обозримом будущем своего жилья мне не видать, ведь речь уже идет об отдельной квартире, а не о комнате в коммуналке. Заявление я, конечно, написала, но плакала не переставая и все спрашивала, нельзя ли обойти это правило девяти метров? Нам, мол, совершенно спокойно хватит этих девяти на троих. Наталья Сергеевна сказала, что, увы, это невозможно.

Стоит ли говорить, что квартиры я не ждала? Но вдруг, всего лишь через год, мне ее дали – двухкомнатную, 28 метров, в центре, на Разгуляе! Рядом с домом Василия Львовича Пушкина, дяди «нашего всего», в котором Александр Сергеевич часто бывал! Я точно обгоняла Гёте по количеству счастливых минут в жизни!

В общей сложности я была невменяемо счастлива, наверное, сутки. Вначале я не могла поверить, что квартиру вообще дали: может, ошибка? Потом не могла поверить, что отдельную! Потом – что двухкомнатную! Потом – что в центре! Но все оказалось правдой, благодаря спокойной, справедливой и прекрасной женщине Наталье Сергеевне. Спасибо, спасибо и спасибо ей! Тогда я не поблагодарила ее, это было не принято, к тому же минул год с нашей встречи, да и квартиру выделяло Управление культуры, а не конкретный человек, но я-то точно знала, что вначале была она, эта чудесная, рассудительная женщина, а вернее – ангел, посланный Богом нам в помощь!

Теперь следовало оформить постоянную прописку в Москве мужу и дочери: у меня она появилась автоматически, когда мне предоставили жилье. Разумеется, я прописала в новую квартиру и Володю – под возмущенные вздохи двух моих тогдашних подруг, которые знали о нашем намерении расстаться: «Вы же разводитесь, зачем ты его прописала? Мало ли что?» Я считала себя благородным человеком, и мы с мужем много вместе натерпелись за эти годы. Я уважала в нем талант и совсем не хотела мешать его карьере, которая только-только начинала складываться. И я не ждала от него никаких «мало ли что».

Я сказала Володе, что получила квартиру, что я его туда пропишу, но что переедем мы вдвоем с Юлей, а ему придется съехать из театрального общежития и подыскать себе жилье, благо деньги у него в связи со съемками появились. Володя не ждал такого поворота: он думал, раз я покупаю ему красивые вещи, то все-таки, может быть, я изменила свое решение развестись. Я его не изменила, но увидев, что ждал он другого, сказала мягче: «Давай просто попробуем пожить отдельно». Я думаю, он меня не понимал, возможно, в его глазах мое решение выглядело странно, но он не мог не чувствовать, не видеть, что наши отношения давно изменились кардинально.

И ему пришлось согласиться. Володя только попросил не разводиться официально, потому что ему предстояли поездки за рубеж, а разведенному меньше доверия, и с выездом могли возникнуть проблемы. Я ответила: «Конечно, когда нам понадобится официальный развод для создания новой семьи, тогда и оформим!»

Володя начал ездить за границу и привозил нам с Юлей подарки. Юлины я брала, свои возвращала.

Попытка примирения

Чтобы помочь обустроить новую квартиру, в свой отпуск приехала мама, и мы вдвоем дружно сделали ремонт. Поняв, что спасти брак нам с Володей не удалось, мама согласилась, что ей стоит перебраться в Москву, ближе ко мне. До выхода на пенсию ей оставалось доработать один сезон, да и жить в Брянске, где все напоминает о Юре, стало тяжело. На нашем семейном совете мы решили, что кое-что из мебели она перешлет контейнером мне, я буду постепенно обживаться, и мы начнем искать варианты обмена маминой квартиры на комнату в Москве. Так со временем все и сложилось, а начинала я жизнь в новой, совсем пустой квартире, с матраца на полу: больше там не было ничего.

Я перевела Юлю в садик недалеко от дома, а с переездом мамы в Москву впервые смогла вздохнуть свободно и постепенно начала выходить из состояния сумасшедшей загнанности.

Я по-прежнему много работала, а мама окружила нас с Юлей любовью и заботой. Она к этому времени научилась печь вкусные пироги, и маленькая Юля первые кулинарные шаги делала под руководством бабушки.

Володя приходил за Юлей по воскресеньям, забирал ее на целый день, она всегда радовалась встречам с папой и возвращалась довольной и счастливой. Со временем я совсем выпустила Володю из зоны своего внимания. Ничего не знала про Володину жизнь, фильм «Человек на своем месте» не посмотрела: все наше совместное прошлое представлялось мне чем-то далеким.

Через год после нашего расставания Володя завел речь о том, что, может быть, пора снова начать жить вместе. Я была удивлена: неужели он до сих пор не понял, что я ушла от него навсегда? Снова жить вместе? Нет, нет и нет!

Я постаралась как можно деликатнее от этой идеи отказаться.

Тогда Володя попросил поговорить со мной любимого Валерика, в надежде, что ему удастся меня вразумить. Володя продолжал общаться с Дунским и Фридом, я же довольствовалась тем, что приглашала их на свои премьеры, и они любезно откликались. Словом, дружба наша с Фридунскими, как мы их величали, не прерывалась, хотя и встречались мы теперь с ними порознь.

Валерий Семенович вызвал меня поговорить, и я помчалась на Тверской бульвар, где мы условились встретиться после репетиции, недоумевая, зачем я понадобилась. Валерий Семенович обладал огромным обаянием и тактом. Он знал, что я отношусь к нему с любовью и доверием. Возможно поэтому он и согласился поговорить со мной на такую щекотливую тему, но как только мы на эту тему вышли, я сразу сказала, что она обсуждению не подлежит, что тема закрыта. Сказала так категорично и горячо, что умница Фрид, в отличие от Володи, понял, что решение принято окончательно. Вспомнилось, как однажды в гостях у Дунского с Фридом я вдруг услышала, что у Валерика двое детей от разных жен родились почти в одно и то же время. Изумившись, я сказала, что это, наверное, недоразумение, такое просто невозможно, и смущенно улыбающийся Фрид ответил мне: «Возможно. Такое бывает…» Я сгорала со стыда, я выглядела дурой – но была я наивна, именно наивна и чиста, а не глупа. Может быть, Фрид тоже вспомнил этот эпизод, когда согласился помочь Володе? Может быть, он считал меня неразумной, маленькой, не отвечающей за свои поступки? Быть может. Но то, что это не так, он понял сразу.

Через два года Володя опять завел речь о том, чтобы снова начать жить вместе, и я опять отказалась. «Тогда, – сказал он, – я, пожалуй, женюсь». И я поддержала его в этом намерении. Поддержала искренне, потому что считаю, что женщина может жить одна, а мужчина устроен по-другому и ему желательно жить в паре, окруженным женским вниманием. Я и сейчас так считаю – и не осуждаю старых вдовцов, которые недолго вдовствуют и женятся вновь. А тогда я сразу предложила Володе исполнить наш давний уговор и официально развестись, чтобы он мог жениться, но Володя сказал, что это пока не требуется.

Юля стала бывать в новом доме папы и тоже всегда возвращалась оттуда в хорошем настроении. Она подружилась с новой папиной избранницей. Знаю, что ее звали Оля. Больше ничего. Я никогда ее не видела и кто она, меня совершенно не интересовало. Только однажды он пришел ко мне взять какие-то книги, долго перебирал их, потом долго играл с Юлей, а потом я случайно услышала, что его дама ждет внизу, в подъезде. Володино промедление затягивалось и становилось просто возмутительным. Я предложила немедленно даму позвать и напоить чаем, потому что на улице холодно. После моего предложения Володя разозлился и быстро ушел. Мне даже кажется, именно после этого случая Володя перестал нам привозить деньги. Думаю, что и новость о женитьбе, и «верно ждущая дама» стали попыткой вызвать у меня ревность. Но моя женская сущность была к нему холодна, как собачий нос: этого нельзя было не заметить, и это не могло не обидеть.

Женихи

Были и у меня два предложения руки и сердца. Оба претендента оказались героями не моего романа. Возможно, моя женская природа замерла, и поэтому знаки внимания меня не волновали. Совсем. А эти двое довольно долго пытались ко мне пробиться.

Первый был романтиком, строящим воздушные замки, и поначалу мне даже показалось, что у нас много общего. Милый, трогательный человек, очень деликатный и хорошо воспитанный, но странно неуверенный для своего возраста. Он видел все мои спектакли и был влюблен в меня как в актрису. И предложение руки и сердца прозвучало слишком витиевато, как будто претендент заранее сомневался в успехе этого предприятия. Услышав в ответ даже не отказ, а шутку по поводу его предложения, он не удивился, но очень-очень расстроился и довольно скоро исчез из моего поля зрения.

Второй, наоборот, выглядел крепко стоящим на ногах. Не молод, далеко за тридцать, но при ближайшем рассмотрении оказался «маменькиным сыночком» с трехкомнатной, дорого обставленной квартирой в центре и, соответственно, мамой, хорошо выглядящей женщиной с бриллиантами в ушах, которая жила в той же квартире. Она заранее все за него и даже за меня продумала и радовалась, что у нее теперь будет готовая пятилетняя внучка Юля. С чего она так решила – не совсем понятно. Видела я ее всего один раз, но все, что она решила, она, в эту единственную нашу встречу полунамеками старалась до меня донести.

Ее сын прежде никогда не был женат. Симпатичный человек, к миру искусства отношения не имеющий, физик, работал в каком-то научно-исследовательском институте, милый и поразительно скучный. Допускаю, что такие люди весь свой азарт исчерпывают на работе. Дважды он помог мне с моей мамой. Один раз понадобилось отвезти ее к врачу, и машина, которую он организовал, ждала, чтобы после приема отвезти нас обратно. И второй раз мы провожали маму в Брянск, и он донес до вагона ее чемодан. Позже он представил организованную машину как поступок «ради меня» и еще добавил: «И я ведь нес на вокзале тяжелый чемодан Ирины Николаевны!» Это было настолько неожиданно и произвело такое мощное впечатление, что я с облегчением попросила его больше никогда не звонить. Я понимала, он рассчитывает на какие-то серьезные отношения и мама его – тоже, а мне он ну совершенно безразличен, и я не знала, как прервать это бессмысленное знакомство. А уж ссылки на поступки ради меня были просто комичны. Стало понятно, я столкнулась с не выросшим мальчиком, любимым маминым сыном.

Мужчина обиделся и сказал, что вообще-то пришел с предложением руки и сердца. Этого заподозрить тоже было нельзя: ни цветов в руках, ни соответствующей моменту одежды не наблюдалось. Видимо, мама воспитала его в уверенности, что он сам по себе желанный подарок для любой женщины. Я думаю, он так и не понял, что, собственно, случилось и почему я прошу больше мне не звонить, не понял и то, что помочь пожилой женщине донести чемодан – это вовсе не подвиг, если тебе не три года.

В обоих случаях я думала: как мало все это похоже на любовь. И еще: почему мне до сих пор не встретился достойный человек?

О странностях любви

Володя пригласил меня на предварительный просмотр своего – своего! – фильма «Розыгрыш». Кино оказалось чудесным. Доброе, умное, с прекрасными актерами, с модной темой – создания молодежных музыкальных групп. Я искренне радовалась за него: наконец-то у Володи ВСЁ получилось, и он был совершенно счастлив. Фильм представили к Государственной премии и эту награду он получил.

За время нашей разлуки я снялась в восьмисерийном телевизионном фильме «Такая короткая долгая жизнь» с прекрасным сценарным материалом, восхитительными партнерами – все в превосходной степени, да к тому же огромным зрительским успехом. «Такая короткая долгая жизнь» стала одним из первых наших телевизионных сериалов, к вечеру улицы Москвы пустели: люди торопились к очередной серии. Фильм получился очень интересным, достоверным и трогательным.

Кроме того, я выпустила спектакль «Невольницы», тоже нашумевший в столице. Но Володю я на свои премьеры не приглашала. Наши пути к тому времени уже разошлись, и ему тоже стало понятно, что вернуться к прошлому невозможно. Впрочем, мне было приятно приглашение посмотреть «Розыгрыш». Наверное, думала я, в какой-то степени он считает этот фильм нашей общей победой. Во всяком случае, мечтали-то мы о Володином режиссерском поприще вместе!

Жизнь шла своим чередом. Однажды летом, отправившись на гастроли и проезжая мимо Орла, где снимался в это время Володя, я услышала Юлино жалобное: «А здесь мой папочка!» И впервые подумала, что Юля, наверное, скучает по отцу. И еще, что, может быть, зря я не сообщила Володе телеграммой, когда мы будем проезжать Орел: побыл бы он с Юлей, пусть и пятнадцать минут, на перроне. Мне казалось это ерундой, а он, зная о нашей предстоящей поездке, просил обязательно прислать ему телеграмму. Я росла без папы и не знала, что это такое – иметь папу: мне всегда хватало мамы. Но Юля-то виделась с папой каждую неделю…

А позже, уже в Москве, Володя готовил статью о Ромме и попросил меня о помощи: поискать в нашей с ним переписке фрагменты, где он пишет о Михаиле Ильиче. Володе нужно было восстановить какие-то подробности, он сказал, что ему это очень важно и очень нужно и что дело срочное. Все письма хранились у меня, и я ответила, что поищу. Стала искать, перечитывая письма… И погрузилась в то время, а с ним и в те чувства нашей такой юной, чистой и горячей любви. И все вспомнилось: все-все ее детали, и смешные, и глупые, и трогательные, и горькие. Я стала плакать и чувствовала, как со слезами оттаивает мое заледеневшее сердце. Мне стало жаль нашей любви – такой необъятной и такой необыкновенной…

Когда Володя в следующий раз пришел к Юле, я впервые за долгие годы посмотрела на него внимательно. Я увидела его женским, а не сестринским взглядом. Я увидела, что он все еще ходит в тех вещах, которые я купила ему перед расставанием. Прошло почти четыре года, и вещи поизносились. Он сразу почувствовал мой изменившийся взгляд, а я сразу почувствовала, что он его почувствовал. Мы не сказали друг другу ни слова. Все было как обычно, но воздух вокруг нас переменился.

Вспомнилось сейчас, как однажды я оказалась в одном купе с Мариной Ладыниной. Мы ехали в Киев на какой-то кинематографический праздник. Марина Ладынина, любимая и популярная актриса, соперничавшая с Любовью Орловой, теперь была немолода и почти забыта, но кинематографисты старались ее не бросать и приглашали на какие-то общие праздники. Мы познакомились с ней только сейчас, в купе. Ладынина была приветлива, доброжелательна и грустна. Она все время смотрела в окно, а потом вдруг заговорила. Не со мной – с самой собой в моем присутствии. Уже давно умер ее трудный и неверный муж Иван Пырьев, давно стихли сплетни и разговоры: и об их разводе, и о новых влюбленностях Пырьева. Ладынина пережила Пырьева на тридцать пять лет, замужем за ним была двадцать. Она смотрела на дорогу и говорила несвязным монологом: словам нужно было вылиться из измученной, одинокой души. Она говорила, как много раз ездила по этой дороге, как эта дорога ей дорога́ и как хорошо она знает каждый кустик, растущий вдоль пути, как она эту дорогу любит, как она сейчас любуется каждым подросшим деревцем. Это она говорила внятно. Но между этими внятными словами произносилось и много совсем невнятных, путаных, но почему-то понятных и пугающих обнаженностью сердечной муки. Слов о любви к тому безвозвратно ушедшему времени, к умершему мужу, к их непростой, такой далекой жизни. И все она давно простила, и остались у нее только любовь непроходящая, и вот эта дорога – начало их счастливых дней, и теперь, наверное, ее с ней последняя встреча. Дорога должна быть милостива и должна выслушать ее послание-признание, потому что больше у нее никого нет: ее ничто не связывает с той, прошлой, незабываемой и счастливой жизнью. Кроме тебя, дорога, – ты же все еще существуешь, как пока и я. И только мы с тобой все помним. Больше не осталось никого. Но осталась любовь, прими ее и передай ему…

Потом мы молча легли спать, и в следующий раз я увидела Марину Алексеевну на сцене Дома кино. Ей вручали приз «За честь и достоинство». Ладыниной было, по-моему, уже лет девяносто, и я не могла сдержать слез и плакала долго и горько, глядя на нее и вспоминая ее молитвенный монолог – прощание с дорогой и с дорогим прошлым.

…Через какое-то время мы с Володей решили попробовать склеить то, что, как оказалось, разбилось не до конца.

По маминой линии у меня три или четыре поколения – священнослужители. И, возможно, их молитвами все случилось так, как случилось. За годы жизни врозь у каждого из нас могло произойти многое, что помешало бы нам воссоединиться. Например, если бы мне встретился достойный человек и я бы его полюбила. Но… он не встретился. Или если бы у Володи родился ребенок. Но… он не родился.

Чужие драмы

Приближалось 1 сентября, и мы с Юлей готовились пойти первый раз в первый класс. Поскольку школа была с углубленным изучением французского языка, требовалось пройти собеседование, и я порадовалась, какая у меня умненькая дочь. Володя захотел, чтобы на празднике первого шага в школьные годы Юлю держали за руки и мама, и папа. Мы отвели Юлю в школу, а встретив из школы, сказали, что папа теперь будет жить с нами. И услышали совершенно ошеломивший вопрос: «А как же Оля?»

Устами младенца глаголила истина. Вопрос был справедлив и меня ошеломил в первую очередь тем, что именно его я задала Володе, когда речь зашла о нашем возможном воссоединении.

Когда я спросила Володю: «А как же Оля?» – Володя ответил, что с Олей он уже расставался не однажды, но на этот раз расстался окончательно, задолго до нашего разговора. Уже месяц он не живет в ее квартире, так что трагедии никакой нет: ему нужно только поехать и забрать свои вещи.

Он ошибался. Если не трагедия, то драма случилась. Собранные вещи ему отдали спокойно, добавив: «Да куда ты денешься? Все равно придешь обратно, как обычно!» А вот после слов: «Я возвращаюсь к Вере», – началась драма. Наверное, эта женщина очень его любила, даже если и понимала, что он каждый раз возвращается к ней от безысходности. Наверное, скрывала от себя эту правду и надеялась, что своей любовью в конце концов завоюет его сердце. Володины слова о возвращении к жене, где есть ребенок, лишили ее надежды. Это, конечно, мои домыслы: со слов Володи я только знаю, что Оля после его заявления испугалась, никак не хотела его отпускать и припомнила все плохие слова, сказанные им в минуту раздражения в мой адрес. Она искренне желала уберечь его от меня. Володя признался, что расставание оказалось для Оли неожиданно драматичным и он сам был этим потрясен.

Когда Володя рассказал нашему общему другу, что мы снова вместе, друг совсем не порадовался за нас: он считал, что с Олей Володе было бы лучше. Но случилось так, как случилось. Неисповедимы пути Господни. А друг меня удивил – и не он один.

Чуть позже из наших разговоров с мужем я узнала, что некоторые наши общие знакомые рассказывали ему обо мне разные неприглядные небылицы. Володя слишком хорошо меня знал, чтобы им поверить, но сам факт желания очернить человека ложью меня тогда неприятно удивил.

Наша новая жизнь

Снова вместе

Мы стали взрослее, исчез щенячий восторг от того, что мы просто рядом. Но стало понятно, что, при всех невероятных различиях, мы дополняем друг друга. Однажды Володя признался, что чуть не умер, когда мы были врозь. Подробностей я выяснять не стала, но в семье появилась тема алкоголя, тяжелая и трудная тема.

Володя, человек по природе открытый, окунувшись в кинематографический мир, приобрел массу друзей и искренне восторгался талантами каждого. Мы стали встречать Новый год в Доме кино, ходить туда на премьеры, а летом ездить в Пицунду – в Дом творчества кинематографистов. Володя был знаком со всеми, и все были знакомы с ним. После трудных лет в школе-студии, после аспирантуры, не дающей права снимать, и, наконец, после всех переживаний, когда безжалостно смыли его фильм к 50-летию ВГИКа, Володя снял наконец свою первую полнометражную картину. «Розыгрыш» положительно оценила критика, фильм пользовался огромной популярностью в молодежной среде, его юные артисты сразу стали звездами, а сам Володя получил Государственную премию. Он имел полное право чувствовать себя своим в таком желанном и таком талантливом кинематографическом мире и держать себя на равных с коллегами. Он был счастлив, и я была рада за него. Володя старался меня со всеми познакомить и каждого нового друга представить в самом выгодном свете.

Кинематографисты – особая нация, анклав на карте остального творческого мира. Внутри него легко уживаются мощные мыслители и пустомели, таланты и случайные люди. Они то и дело пересекаются: где-то вместе снимались, или гастролировали с программой «Товарищ кино», или в свободное от съемок время выходили на одну сцену. Они легко делятся друг с другом своими секретами, секреты вскоре становятся известны всему киносообществу и перестают быть таковыми. Они быстро ссорятся и так же быстро мирятся. Они открыты для любого общения. Может сложиться впечатление, будто внутренний мир этих удивительных людей, любимцев публики, распахнут для каждого желающего на него взглянуть. Но это совсем не так. Далеко не любому доступна эта открытость – только для своего круга. Возможно, это только способ существования в огромном сообществе конкурентов – не раскрывая глубин своей души. Потому и может показаться, что глубин никаких не существует.

Театр устроен по-другому. Народу там меньше: в нашей труппе, например, всего 50–60 человек, работают люди подолгу на одном месте и каждого со временем хорошо узнаешь и в соответствии с этим опытом выстраиваешь отношения. Но киношников много больше. В просторном ресторане Дома кино все ходят от стола к столу, чокаются, целуются, делятся новостями. На кинофестивалях народу еще больше, все знают друг друга, все знают друг про друга: кто напился, кто женился, кто развелся, кто где снимается.

Мне все это разношерстное сообщество показалась цыганским табором: я по природе своей человек закрытый, быстро устаю от толпы и не то что дружить, а просто быть в курсе текущих дел большого количества людей мне не под силу. Думаю, что и меня этот мир, чувствуя мою настороженность, не жаловал. В нем легко становятся близкими едва знакомые, сразу переходят на «ты», а для меня это всегда проблема: мое «вы» многих обижало. Особый мир, особые отношения. Помню, как про одного кинодеятеля Фридунские сказали: «Мы его не уважаем, но очень любим!» И, пожалуй, это самая верная формула существования кинематографического мира. Но мне этот мир близок не стал: я попала в него уже сложившимся человеком и чувствовала себя там неуютно. Конечно, это свойство характера – и, возможно, я не сумела оценить по достоинству простоту, легкость и щедрость, с которыми меня приглашали в свой мир, где запросто можно стать своей, если тебя приглашают. Володя стал своим сразу – я так и не стала никогда.

Володя любил чужие премьеры, восторженные поздравления после них, он вообще любил посиделки с друзьями и задушевными разговорами. Мне это всегда было в тягость, и мы в этом смысле с трудом понимали друг друга. Мы начали узнавать, насколько мы разные, и учиться жить, учитывая это.

«Москва слезам не верит»

После успеха «Розыгрыша» Володя искал материал для следующего фильма, искал тщательно, понимая, что успех первой картины заставит пристальнее смотреть на вторую. Вдруг первый успех – случайность, везение? – это не такой редкий случай. А вот если и второй фильм получится, тогда можно говорить о серьезном художнике.

Прошло года два, и однажды Володя рассказал, что обратил внимание на сценарий, написанный для конкурса фильмов о Москве. «Никто им почему-то не заинтересовался, а мне, – сказал Володя, – кажется любопытной история… Если доработать, кое-что переделать, может получиться интересная вещь». Автором был Валентин Черных, которого Меньшов неплохо знал, снимался в картинах по его сценариям – «Человек на своем месте» и «Собственное мнение»».

Позже Володя дал мне сценарий почитать, я прочла, и он мне не понравился совсем, показался грубым, плоским, где все «по верхам», и Володя, выслушав мое мнение, понес его на суд великим сценаристам, любимым Фридунским. Им сценарий тоже не понравился, но Володя не сдавался, уверяя, что после поправок все изменится к лучшему.

Со списком из сорока четырех поправок Володя отправился к автору, но Черных, ознакомившись с предложениями Меньшова, сказал, что менять ничего не хочет, что это огромная работа: чем сидеть над поправками, ему проще написать что-нибудь новое. «Хочешь, поправляй сам, – сказал он, – но автором останусь я один».

Изначальный сценарий Черныха был опубликован в «Искусстве кино», так что можно его прочесть, сравнить с фильмом.

И Володя начал поправлять сам, работал увлеченно, долго, сценарий видоизменялся, разрастался и превратился в двухсерийный. По ходу дела он говорил, что может получиться интересная роль для меня, хотя это и не совсем мое амплуа – в институте и театре я играла в основном иностранок и классических героинь.

И вот сценарий готов, и Володя дал почитать его мне, я прочла, и он снова мне не понравился. Да, новый вариант стал лучше, объемнее, глубже, все пазлы сложились – а все равно мне это было не близко, и героиня тоже мне не понравилась.

Володя смолоду записывал в маленькие записные книжечки, которые всегда носил с собой, наблюдения, любопытные моменты, остроты, случайно услышанные смешные фразы. Народ у нас с юмором, припечатать острым словом умеет, так вот эти записные книжки очень Володе пригодились в правках сценария – кое-что из них перекочевало к Людмиле и Гоше. Катерина же и остроумием не отличалась, и вообще написана «положительной героиней», а это самое неблагодарное амплуа. Положительных героинь играть тяжело – зацепиться не за что: все у них правильно, они хорошие, без изъянов, только любят почему-то плохих, как и в жизни.

Мне было уже 37, я много играла в театре и хорошо понимала разницу между выигрышным и невыигрышным, а значит, тяжелым материалом. Но Володя говорил, что я не понимаю главного: кино – это не театр, у образа Катерины другая задача, это – роль-судьба.

Допустим, но как играть судьбу? Она же должна быть живым человеком!

Исправленный, обновленный сценарий Фридунским тоже показался лучше, но все-таки браться за фильм они Володе не советовали. Но он проделал такую большую работу, так глубоко погрузился в жизнь этих трех девушек, приехавших покорять Москву, так сроднился с персонажами, что уже не мог с ними расстаться. Позже, когда фильм стал рекордсменом в прокате и получил множество наград, Володя признался в одном из интервью: «Катерина – это я. Я сам прошел такой же путь».

Отказаться от фильма, который он выносил и собрал в голове, Володя не мог: слишком много сил и любви было вложено, и вскоре «Мосфильм» приступил к запуску картины, начались поиски и пробы актеров.

В первоначальном сценарии героиню Раи Рязановой звали по-другому, но Володя дал ей имя своей мамы, назвал Тосей. А Раечку он заметил еще совсем юной в фильме-спектакле 1968 года «Гуля Королева» и пригласил без каких-либо сомнений в правильности выбора.

Меньшов хотел, чтобы Людмилу сыграла Анастасия Вертинская, он снимался с ней в «Человеке на своем месте». Тогда, в 1971 году, на время съемок картины Сахарова пришелся день рождения Вертинской, и Володя сочинил для нее стихи. Стихи он сочинял в своей жизни дважды: первый раз – когда мне исполнилось 27, и второй – на день рождения Вертинской. Это было время, когда мы с Володей расстались, а позже он прочел мне сочинение, адресованное Вертинской, и стало ясно, что он был очарован и, очевидно, влюблен в эту прелестную актрису. Володя надеялся, что роль Людмилы ей понравится, но, увы, Вертинская сказала: это все не мое.

Роль Катерины досталась мне благодаря удачному стечению обстоятельств. Володя, конечно, хотел, чтобы играла я, но знал, что сценарий мне не нравится, а это тоже повод сомневаться. И еще он считал, что «борьба» за главную роль должна быть честной, и в пробах предложили участвовать Маргарите Тереховой и Ирине Купченко. И Терехова, и Купченко – великолепные актрисы, у каждой за плечами уже были блестяще сыгранные роли в кино, их вполне заслуженно любили и публика и мосфильмовское начальство. Я рядом с ними – театральная актриса, «широко известная в узких кругах»… Нет, честной борьбой я бы, пожалуй, это не назвала.

Поскольку сценарий меня не захватил, то и страстного желания победить в «борьбе» и сыграть роль Катерины у меня не возникло, и я совершенно спокойно ждала, как разрешится ситуация.

Маргарита Терехова снималась в это время в «Трех мушкетерах» и потому участвовать в пробах не смогла. Ирине Купченко не понравился сценарий. Таким образом, остались претендентки с не такими громкими именами, а вот среди них я «борьбу» выиграла – утвердили меня. Если бы Терехова или Купченко дали согласие участвовать в пробах, Катериной стала бы одна из них, в этом у меня нет никаких сомнений. Но сложилось по-другому, и Катериной оказалась я. И сыграла роль-судьбу, и полюбили зрители мою положительную Катерину, потому что у большинства наших женщин такая же судьба, разве что в руководители не все выбиваются. А остальное – как у Катерины: тащат на себе детей, часто в одиночку. Но… полюбили мою Катю везде – не было страны, где бы ко мне не подошла пошептаться женщина со словами, что эта история про нее. Так было и во Франции, и в Канаде, и в Индии… И даже в Гвинее. Когда в мою сторону робко направилась темнокожая дама в экзотическом ярком тюрбане, у меня мелькнула мысль: «Неужели?» Через юную переводчицу она доверительно сказала то, что мне уже приходилось слышать множество раз: эта история – про меня!

В день моих проб Володя, совсем далекий от религии человек, пошел в церковь и поставил свечку с тихой просьбой, чтобы мосфильмовское начальство утвердило меня на эту роль. Признался он мне в этом через пару лет после того, как фильм уже вышел на экраны. А в том, что я сыграла хорошо, – и вовсе лет через десять. Посмотрел картину, когда ее в очередной раз повторяло телевидение, посмотрел отстраненно, и вдруг сказал: а знаешь, ты хорошо сыграла Катерину.

Отстраненно – это значит без сопутствующих тяжелых воспоминаний о съемках, которые дались Володе так тяжело, что помнились долго. Помнились недоброжелательностью оператора и необязательностью директора картины, злобой, которую обрушили на него коллеги и пресса.

Спасибо тебе, дорогой мой человек, что, несмотря на все советы – и мои в том числе, – ты взялся за это кино, и «Москва слезам не верит» случилась в нашей жизни. Этот фильм принес нам немало переживаний, но в результате разделил нашу жизнь на «до» и «после» – и «после» стало еще прекраснее, чем «до». Мы узнали, что такое большой успех в других странах; мы узнали, что такое сумасшедший успех в нашей, а еще мы узнали, что такое потерять друзей, когда успех так велик. Мы даже узнали, что коллеги написали на Володю два доноса в КГБ и поэтому его долго не выпускали за рубеж. Когда у Юли случился огромный успех с программой «Я сама», а коллеги устроили ей обструкцию, дочка спрашивала нас со слезами: за что они со мной так? И мы, умудренные опытом успеха и существования в нем, смогли объяснить: цена БОЛЬШОГО успеха, увы, такова.

В первый год «Москва слезам не верит» посмотрели 90 миллионов человек. Фильму уже исполнилось сорок лет, а его все еще смотрят и, судя по отзывам молодых, он все еще не состарился.

Мы уже начали съемки, но у нас до сих пор не было героя. На роль Гоши пробовались несколько хороших артистов, но Меньшов продолжал искать: претендентам никак не удавалось угадать интонацию, присущую образу, который однажды создал Черных и который кочевал у него из сценария в сценарий – цельная личность с мощным мужским началом и легкой наглинкой. Сам Володя в двух картинах по сценариям Черныха сыграл именно такого героя и на пробах пытался подсказать эту чертовщинку сильного мужского характера, едва не переходящую в наглость, но… не переходящую и потому даже обаятельную. А сам герой относится к ней с хорошим юмором, как к само собой разумеющемуся. «На том простом основании, что я мужчина!» – реплика Гоши.

Однажды на пресс-конференции в Риме, где в эти годы феминизм все больше входил в моду, дамы-журналистки грозно пытали меня вопросом: «Что это, мол, за основание такое?» А мягко улыбающиеся очаровательные мужчины интересовались, где я купила такие красивые белые сапоги.

Так вот, ухватить это обаяние нормального сильного мужчины, с легкой наглинкой и юмором, у актеров не получалось, и Меньшов все больше приходил в уныние. Но тут ему случайно попался на глаза старый фильм «Дорогой мой человек» с Баталовым в главной роли, его повторяли по ТВ, и Володя подумал: а почему бы и нет? До этого искали актера другой возрастной категории – пробовались сорокалетние, а Баталову было за пятьдесят.

Меньшов вдруг понял, что это просто чудо, что он увидел на телеэкране Баталова. Баталов – народный любимец, начинал карьеру как раз с образов, что называется, «простых людей», и его участие так бы украсило картину!

Володя Баталову позвонил, предложил прочитать сценарий. Баталов сценарий прочел и от съемок отказался, сославшись на занятость во ВГИКе и дела в Союзе кинематографистов. Но, к счастью, через пару дней Алексей Владимирович, перечитав сценарий, перезвонил Володе и дал согласие. Эта новость вызвала в группе всеобщее ликование.

Работа над фильмом была трудной: тема представлялась немодной. В соседнем павильоне Тарковский снимал «Сталкера»: вот это – тема модная, а тут какие-то девчонки со своими любовями… Так думали многие в нашей группе. Оператор Игорь Михайлович Слабневич, уважаемый оператор, до «Москвы…» пять лет снимал танки, работая на картине «Освобождение». После военного оборудования перейти на женские лица непросто, особенно если ты относишься к работе как к халтуре. Слабневич любил выпить, нередко приходил на площадку нетрезвым, во время съемок добавлял и потому мог позволить себе оскорбительные реплики: снимаем какое-то дерьмо. Слабневич был фронтовиком, с Меньшовым разница в возрасте – двадцать лет, и Володя относился к Слабневичу с уважением, сам пригласил его на картину и поставить на место не считал возможным.

Снял Слабневич наши лица, прямо скажем, не лучшим образом. Ира Муравьева, увидев себя на экране, расплакалась. Я не расплакалась, потому что весь период работы над картиной держалась как партизан. Тяжелее, чем мне, было разве что самому Володе: он называл себя одиноким бегуном на длинной дистанции, и это было правдой.

Когда что-нибудь на съемках не ладилось, от режиссера всегда доставалось мне. В том числе и потому, что Володя думал, будто все считают, что роль Катерины досталась мне по блату. Возможно, так никто и не думал, но Володе так казалось. И на его несправедливые претензии я ничего ответить не могла, потому что понимала, это будет выглядеть как свара между мужем и женой. Не могла я и возразить, если меня что-либо не устраивало, скажем, в гриме или костюмах. Молчала, что бы ни происходило: запретила себе реагировать, понимая, что Володе сейчас тяжелее всех.

Потом в группе заметили, что я невольно стала «мальчиком для битья», и, когда что-нибудь не ладилось, «светики» (так ласково называют осветителей) прятали меня от Меньшова. Я была им благодарна, хотя мы все – и я и светики – относились ко всей этой ситуации с юмором.

Когда фильм вышел, старожилы говорили, что такие очереди в кассы не выстраивались со времен «Чапаева» и «Тарзана». Через два дня после премьеры Володя вышел из метро «Пушкинская» и увидел площадь, заполненную народом. Он не сразу даже понял, что это очередь на наш фильм. Очередь была огромной, и последним в ней стоял сам Александр Сергеевич. И это в феврале, который в 1980 году выдался лютым. И так происходило по всем городам и весям Советского Союза. Невероятный успех! Но… только среди зрителей.

Киносообщество отвернулось от картины с презрением, рецензии выходили уничтожающие, на одном из собраний «Мосфильма» даже решили обсудить неприличный успех «Москвы…», и Райзман, тот самый замечательный Юлий Яковлевич Райзман, у которого я позже снимусь во «Времени желаний», выступил с пламенной речью, утверждая, что «Москва слезам не верит» – позор «Мосфильма» и «надо с этим что-то делать»! И множество режиссерских голосов, в присутствии сидевшего на собрании Меньшова, поддержало Райзмана криками: «Да! Правильно! Позор!»

Михаил Александрович Ульянов на встречах со зрителями уговаривал их не ходить смотреть эту глупую и позорную сказку. Тот самый Ульянов, который сам вышел, как говорится, «из народа»…

Меньшов ходил черный и даже дошел до мысли: «Зачем, зачем я сделал это кино?»

Очереди у касс не становились меньше, люди смотрели картину по несколько раз, но журналисты, киноведы, весь «кинематографический мир» – никак не унимались. От коллег-режиссеров можно было услышать, что такое кино способен сделать любой: просто вкус и чувство собственного достоинства не позволяют снимать подобную пошлятину на потребу публике.

Где-то через год после выхода картины «Мосфильм» заплатил режиссерам Меньшову и Митте вторые постановочные за «Москва слезам не верит» и «Экипаж». Оба фильма обожали зрители, они принесли большие деньги государству и, поощряя успешное в прокате кино, «Мосфильм» бросил клич режиссерам: снимайте зрительские фильмы и зарабатывайте! И кое-кто даже бросился снимать, забыв про тонкий вкус и оскорбленное достоинство. Только почему-то ничего стоящего в популярных жанрах, востребованных публикой и обеспечивающих прибыль, на экраны СССР больше не вышло. Повторить или даже приблизиться к успеху Меньшова и Митты не удалось.

Наше кино отметили Государственной премией СССР, множеством других премий, в том числе учрежденных зарубежными прокатчиками. Я получила приз «Сан-Мишель» в Брюсселе, и, наконец, фильм удостоился «Оскара», что вызвало у нашего киносообщества шок и злобное шипение: мол, и в Штатах совсем с ума посходили, такой дешевке «Оскар» присуждать! Сейчас молодые кинематографисты не могут поверить, что с таким энтузиазмом травили картину, ставшую классикой отечественного кино. Спрашивают Володю: «Неужели это правда?» Увы, правда, очень горькая для нас.

Мы в те времена к зарубежным наградам относились спокойно. Прекрасный советский кинематограф не слишком интересовал зарубежные страны, и редкие заграничные награды нашим фильмам ничего не меняли в жизни их создателей. Да и материальная сторона вопроса не главенствовала: продавали наше кино за рубеж по очень скромным ценам. Но на фоне разгромных рецензий в прессе и оскорбительных высказываний выдающихся деятелей искусства каждая, даже самая незначительная награда «Москве…» согревала истерзанное сердце моего мужа, а меня – наполняла радостью. Потому и «Оскар» я восприняла как награду за долгое и тяжелое страдание Володи, который хотел подарить людям светлый, добрый, сердечный фильм, какой, по его выражению, «сам хотел бы посмотреть». И у него это получилось, и люди приняли его подарок, но Володя хотел понять, почему же его работу не принимают собратья по киноискусству? Некоторые друзья говорили нам, что это зависть, некоторые близкие друзья после выхода фильма перестали быть друзьями, а Володя не мог поверить, что дело в одной только зависти.

Вначале стало известно, что мы попали в номинацию на присуждение «Оскара». И это уже стало в каком-то смысле победой, ведь Володино имя оказалось в одном списке со звездами кинорежиссуры: Акира Куросава (Япония), Франсуа Трюффо (Франция), Карлос Саура (Испания), Иштван Сабо (Венгрия), Владимир Меньшов (СССР). И позже мы получили письмо из оскаровского комитета: нас приглашали присутствовать на торжественном вручении главной кинематографической награды земного шара, как воспринимают ее многие. Приглашали господина Меньшова с супругой. Отель, питание, напитки, пропуск на интересующие мероприятия и, разумеется, на церемонию вручения – все это комитет нам гарантировал, а вот дорогу требовалось оплачивать самим. С этим приглашением Володя отправился на прием к руководителю Госкино, Филиппу Тимофеевичу Ермашу. Денег у нас на билеты не было, да и вообще без первого лица советской кинематографии поездка в Америку состояться не могла. Ермаш посмотрел список претендентов и с усмешкой сказал, что аутсайдер здесь очевиден: ехать незачем. И Госкино послало в США письмо с извинениями: мол, господин Меньшов с супругой на церемонию прибыть не могут в связи с «невероятной занятостью режиссера».

Конечно, Володя огорчился. Он не рассчитывал ни на какого «Оскара» – при таких-то конкурентах! – но поехать и вживую посмотреть церемонию было бы интересно: у нас телевидение ее никогда не показывало, да и тут особый случай: пригласили-то лично его, Владимира Меньшова.

30 марта Володя прильнул к приемнику, чтобы узнать из программ «Голоса Америки» или Би-би-си, кто же все-таки получил «Оскар». Слышно было плохо, у нас тогда вражеские станции нещадно глушили, и разобрать слова в эфире не всегда удавалось. Володя нужной информации не нашел, но понял, что главная новость этого дня – какое-то происшествие, правда, из-за помех не смог разобрать, что именно случилось.

Наутро выяснилось: произошло покушение на президента Рейгана и церемонию «Оскара» перенесли на следующий день, то есть на 31 марта. Слушать 31-го мы уже не стали: почти ничего не слышно, да и час поздний – разница во времени все-таки семь часов. Поэтому, когда у американцев закончился праздник, у нас уже наступило 1 апреля, а в нашей стране это, как известно, День смеха и розыгрышей, так что, когда Володю с утра начали поздравлять с «Оскаром», он, по его словам, «оценил шутку по достоинству». Я поехала в театр, и туда пришел журналист, сейчас уже не помню, какой именно газеты, с известием о присуждении «Оскара», но как-то неуверенно заглядывал мне в глаза: мол, а вдруг это розыгрыш? Я сказала: «Вечером из программы «Время» узнаем поточнее», – но сердцем почувствовала, что это правда. Может быть, потому, что в таком исходе мне виделась высшая справедливость, да и своевременный щелчок по носу всем, кто настырно награждал «Москву…» презрительными насмешками.

В этот же день Володю вызвали в Госкино и подтвердили, что «Оскар» достался ему. Володя с горечью спросил Ермаша, может быть, все-таки стоило рискнуть и отправить его на церемонию? И тогда бы не испуганный атташе по культуре Дюжев получал статуэтку, стыдливо приговаривая: «Нет-нет, я не Меньшов!» – торопливо ретируясь на свое место, а режиссер картины гордо держал бы в руках награду и речь бы неплохую сказал…

Но на душе у нас все равно был праздник, и мы смогли наконец немного отвлечься, отдохнуть от негативных эмоций, которые обрушил на наши головы «кинематографический мир».

На мировую премьеру в Париж мы поехали с Ириной Муравьевой. Афиша, которую выпустил «Совэкспортфильм», размером 50 на 70 сантиметров, представляла собой крупный план Людмилы – почти во весь плакат. Чуть меньшим размером фигурировал Гоша, позади них – Тося, и в самом низу, в кружочке, размещались два силуэтика Алентовой и Табакова, размером с ухо Баталова. Французы недоумевали, как можно было сделать афишу без главной героини, и сокрушались, что им прислали из СССР такую ерунду. Потом повели меня в метро, чтобы показать, что сделали они – французам пришлось заменить рекламный плакат «Совэкспортфильма» на свой. Французская афиша оказалась полтора на два с половиной метра – портрет Катерины с гвоздиками в руках, а в левом углу – поясной план Гоши. Французы тараторили возмущенно, что, кроме той странной афиши, даже фотографий никаких они не получили – пришлось использовать кадр прямо с кинопленки. И меня спрашивали, почему так случилось? Я понимала почему: мосфильмовский фотограф съемки «Москвы…» не жаловал, проявлял удивительную леность, снимал мало и плохо. Сказать французам правду мне было стыдно, и я только пожимала плечами.

Но в результате, как ни странно, многие недостатки фильма пошли ему на пользу. Снимали мы, естественно, на советскую пленку «Свема» («Кодак» выделяли в редких случаях – избранным, к которым Меньшов не относился) и потом в иностранной прессе написали, что цветовое решение картины соответствует колориту 50-х. Даже то, что наши лица были сняты Слабневичем так небрежно, добавило картине узнаваемости и точности: тогда женщины в массе своей и волосы сами без стилистов укладывали, и макияж их был очень скромен. Правда, когда однажды я оказалась по делам у замдиректора «Мосфильма» Николая Иванова, он, посмотрев на меня пристально, спросил: «Это вы снимались в фильме Меньшова?» И, услышав положительный ответ, прибавил: «Оператору Слабневичу надо оторвать руки…» Да, Слабневич не выбирал выгодные ракурсы – как получилось, так и получилось, но в итоге наши лица выглядели в стилистике эпохи, а после столь долгой жизни на экране и нам стали казаться прекрасными: мы-то повзрослели на сорок лет!

Когда картина получила все возможные и невозможные награды, Игорь Михайлович Слабневич начал иногда позванивать Володе со словами: какой, мол, мы с тобой фильм сделали, а?! К чести Меньшова надо сказать, что он ни разу не напомнил Слабневичу, сколько горьких минут, складывающихся в часы и даже дни, тот ему доставил. Не поминал ни грубые высказывания о ничтожности сценария, ни его профессиональную небрежность и всегда поздравлял Слабневича с праздниками.

И Черныху Володя был благодарен: считал, что сама идея дорогого стоит. Свой изначальный сценарий Черных напечатал в «Искусстве кино», а после выхода фильма издал книгу под таким же названием, да еще и с моим портретом на обложке. Книга толстенная. Я собиралась ее прочесть, но, открыв случайно в середине, наткнулась на такую невероятную пошлость, что желание читать ее тут же пропало. Более того, захотелось, чтобы портрет мой немедленно убрали с обложки и, желательно, изменили название: я хотела откреститься от этого опуса любыми способами. Я вообще не понимала, как можно было разместить мою фотографию без моего согласия?

Черных знал, что мне его сценарий не нравится, и отношения у нас сложились холодно-вежливые. Возможно, поэтому он решил, что проще поставить мою фотографию на обложку, ничего не согласовывая, и я буду вынуждена принять ситуацию как данность. Так и случилось. И я, конечно, давно оставила обиды, потому что важнее всего, что фильм появился на свет, а взаимные недовольства при такой длительной работе неизбежны. Жизнь научила меня, что ничего совершенного, идеального не существует.

Когда в нашей стране случилась перестройка, президент США Рональд Рейган дважды по чьему-то совету посмотрел «Москву…» перед встречей с Горбачевым. Как писали тогда, «чтобы понять природу загадочной русской души и вообще Россию». Казалось, что нас в то время страстно полюбили на Западе, но впечатление это скорее было самообманом. Однажды меня попросил об интервью журнал «Америка». Выпуск планировалось целиком посвятить советским женщинам, и редакция выбрала наиболее подходящие для нее символические фигуры. Название материала заявлялось пафосное: «Девять великих женщин – наших современниц». Разумеется, я согласилась. Приятно попасть в «великие» по версии американского журнала, тем более что после выхода фильма прошло уже немало лет. Кто остальные восемь «великих», я не знала.

Интервью с фотосъемками решили проводить в верхнем зрительском фойе театра Пушкина: оно у нас красивое, с лепниной, старинными зеркалами и мебелью. В день записи интервью приехала многочисленная группа с камерами, микрофонами и подсветкой. Интервьюер – дама средних лет, американка, хорошо говорила по-русски. Меня много снимали в разных ракурсах и позах, а вопросы американки мало отличалось от обычных наших интервью: родился, учился, женился и т. д. Смущал только звучащий рефреном вопрос: не обидно ли мне, что фильм снят в Москве, а не в Голливуде. Мол, после съемок в Америке в таком популярном фильме, да еще и с «Оскаром», я могла бы больше никогда не работать: была бы обеспечена до конца своих дней. Поначалу я отвечала вежливо, несмотря на снисходительность тона дамы-интервьюера, говорила, что мне не обидно, что я, наоборот, горжусь своей страной. Дама сердилась на мою непонятливость, вопрос то и дело повторялся в разных вариациях все назойливее, и американка все больше раздражалась: я, дескать, не понимаю, какие у меня были бы деньги! Такой успех в Америке – это и своя вилла, и своя яхта, и бриллианты, и все, что душа пожелает… Я не люблю снисходительного тона по отношению к себе и своей стране и при необходимости тоже умею разговаривать, как говорит моя дочь, со сталью в глазах. И я ответила сухо, что если человек родился у бедной матери, он ведь не станет ее меньше любить за то, что она бедна? Моя страна заплатила мне столько, сколько смогла и сочла нужным, потому предлагаю эту тему закрыть.

Я потом видела этот журнал: в нем остались только восемь великих женщин.

После выхода фильма в прокат мы стали получать письма от зрителей: они приходили и на «Мосфильм», и ко мне в театр, и даже на домашний адрес. В основном просили выслать автограф или фото с автографом – или просто удивлялись, как схожа судьба героини с судьбой автора письма. Из всего этого вороха писем я запомнила одно – без обратного адреса и весьма лаконичное: «Хотела расстаться с жизнью. Посмотрела ваш фильм. Буду жить». И меня пронзило понимание, что наш фильм стоило снять только ради одного этого письма.

Будни

В Испании «Москву…» пустили в прокат еще до мировой премьеры, и поначалу я не могла понять, как такое случилось. В Мадрид меня пригласили прокатчики, когда наша картина уже несколько недель шла в местных кинотеатрах, ее показывали с утра до ночи, и публика штурмовала залы.

Моим пребыванием активно занимались – много снимали в самых красивых местах этого прекрасного города, в том числе и около самого дорогого отеля и в его интерьерах, правда, поселили меня в отеле весьма скромном.

Привели меня и на дискотеку, где по всему залу бегущей строкой неслись слова: «Испания приветствует Веру Алентову». Я впервые оказалась на таком мероприятии и чувствовала себя не слишком комфортно – звучала невероятно громкая музыка, яркий свет слепил, пронзая молниями почти абсолютную темноту танцпола, заполненного огромной людской массой. Звуковые и световые эффекты утомили меня быстро, и я с радостью покинула модное заведение.

На следующий день меня повели на корриду, в которой участвовал знаменитый тореадор, и, надо сказать, зрелище оказалось захватывающим. Я увидела бой равных противников, и это было страшновато. Победил тореадор, но мне сказали, что так случается не всегда, и я, впечатленная увиденным, понимала: это правда. Перед входом на арену красовался памятник знаменитому тореро, которого бык поднял на рога. Скульптор с необычной документальностью запечатлел последние минуты этой смертельной схватки.

В финале нашей корриды над ареной и трибунами разнеслось эхом: «Здесь присутствует Вера Алентова», – и победитель-тореадор прислал мне на трибуну отсеченное ухо поверженного быка. От этого неожиданного подарка мне стало как-то сразу не по себе, хорошо еще, что ухо взяли сопровождающие меня испанцы. Мне объяснили, что я удостоена великой чести, но традиция предполагает и более высокий уровень чествования – если корриду посещает высокопоставленный гость в рамках государственного визита, ему достается бычий хвост.

Когда через несколько лет я оказалась в Испании снова, уже в другом городе, меня опять пригласили на корриду, и не пойти было невозможно – отказ восприняли бы как неуважение к принимающей стороне, хотя для знакомства с этим явлением культуры мне вполне хватило одного раза… Второй оказался ужасным. Тореадор был молод, неопытен, да еще и труслив. При каждой опасной ситуации он тут же прятался за специальные ширмы. Ширм расставили много, прятался тореро часто, и в результате бой скорее походил на убийство быка – убийство исподтишка пикадорами на лошадях. Публика негодовала, а мне было до слез жалко несчастное животное…

Еще в свой первый приезд я заметила, что у радушных, шумных и темпераментных испанцев главное слово – «маньяна» – завтра. Оно звучало повсеместно, все дела назначались на завтра, а праздник – сегодня, каждый день, вернее вечер. Жизнь начинается вечером, а середина дня – святое время – сиеста, когда замирает все.

В свой первый приезд я с интересом знакомилась с местными обычаями, и вот наконец наступил день, когда я должна была присутствовать на показе нашего фильма в одном из мадридских кинотеатров. Посмотреть «Москву…» пришли члены королевской семьи и Карлос Саура, который тоже был номинирован на «Оскар» вместе с Меньшовым. Погас свет, включился проектор, и началась казнь египетская – совершеннейший кошмар для меня. Оказалось, что наш двухсерийный фильм, продолжительностью два часа двадцать минут, прокатчики сократили на сорок минут, чтобы уместить два лишних сеанса в день. Оказалось, что испанская публика все это время смотрела наше кино в таком усеченном виде, а прокатчики зарабатывали деньги. Я сидела в зале, смотрела на экран и наполнялась все большим ужасом от несуразности зрелища. Мне было стыдно перед Саурой и королевской семьей, и я не могла взять в толк, как можно рваться в кинотеатры на такую немыслимую грубую поделку. После показа ко мне ринулась пресса с микрофонами и камерами, и я, негодуя, сказала, что это невероятное свинство и обман, что зрителю представлено не кино, а его краткое содержание в самом примитивном виде и озвучен фильм отвратительно – одной актрисой все женские роли и одним актером все мужские.

Я думала, у меня выпрыгнет сердце. Представители прессы мне сказали, что темпераментом я похожа на испанку.

Прокатчики чувствовали себя неуютно и на следующий день повезли меня в Толедо – древнюю столицу Испании. В местной городской церкви хранится картина Эль Греко «Погребение графа Оргаса», прославившая художника; там, в Толедо, Эль Греко и похоронен. В этом очаровательном городе есть что посмотреть, но я была так оскорблена вчерашним показом, что не могла находиться рядом с прокатчиками и ограничилась только картиной Эль Греко. Сопровождающие заглядывали мне в глаза, но ничего, кроме отблеска толедской стали, в них не увидели. На все предложения показать мне Испанию я отвечала категорическим отказом и назавтра улетела в Москву. Мне было так обидно, что я подумала: никогда больше не хочу приезжать в Испанию, но случилось так, что еще четыре раза я сюда возвращалась, побывала в разных городах, хотя неприятный осадок от первого визита оставался надолго.

Когда я вернулась из Мадрида в Москву, такой же гневный монолог выслушало от меня и начальство Госкино. Я спрашивала: а кто-нибудь вообще следит за тем, как демонстрируются наши фильмы за рубежом? Выяснилось, что наше кино покупают на Западе крайне редко и продаются наши фильмы дешево, а «Москву…» продали еще до того, как она получила «Оскара». Так что испанские прокатчики на нашей картине обогатились, а начальство Госкино слушало меня и, почесывая затылок, размышляло, каким бы штрафом наказать испанцев за своевольничание. Ничего не придумало. И неудивительно: снявши голову, по волосам не плачут!

Помню, как я, предельно уставшая, прилетела в Дели, на кинофестиваль. Накануне играла несколько спектаклей и надеялась отоспаться в самолете, – перелет предстоял долгий. Но так получилось, что рядом всю дорогу плакал малыш и поспать совсем не удалось. Я вышла на трап в джинсах и свитере, не выспавшаяся, без косметики и с неуложенными волосами и вдруг увидела бегущих по летному полю фотографов и световые блики фотовспышек. Я даже не сразу поняла, что все они ринулись ко мне. Наш фильм получил приз Американской киноакадемии, и журналисты знали, что я прилечу на кинофестиваль, а я и не предполагала, что бывает такой ажиотаж. Мне и в голову не могло прийти, что меня станут снимать на трапе самолета: иначе я бы как-то постаралась привести себя в надлежащий вид. Я, конечно, попыталась выйти из ситуации, фотокорреспондентам улыбалась, но чувствовала себя очень неуютно, представляя, как ужасно получусь на фото. Однако назавтра вышел журнал с прекрасной фотографией на обложке. Тогда не существовало фотошопа, но из массы снимков выбрали самый удачный ракурс с наилучшим освещением.

Эти фото из индийского журнала я вспоминала с тоской, когда журнал Time решил взять у нас с Володей интервью и текст тоже снабдили фотографиями. Снимали нас во время беседы, и на фото мы выглядим не лучшим образом, в неудачных ракурсах. Например, Володя берет маленький бублик-сушку – мы пили чай, – а выбрали кадр, когда бублик оказался у Володи за щекой, и выглядело это, как будто у моего мужа флюс или даже какое-то уродство. Да и я там совсем не звезда, а по американским понятиям – так и просто «Золушка». Нам сказали, что фотографии должны быть документальными, без прикрас. Ради бога: но почему ни одной хорошей?..

В Дели был мой первый фестиваль, и он выдался очень насыщенным: много интервью и встреч, визит на индийскую киностудию, знакомство с Шаши Капуром – продолжателем самой популярной кинематографической династии Индии. Шаши был женат на англичанке и сам выглядел как истинный денди: красивый, подтянутый, в дорогом европейском костюме, идеально сидящем. К концу фестиваля я валилась с ног и, устроившись в кресле самолета, уносящего меня в Москву, мечтала о сне, как о манне небесной. Никаких бизнес и первых классов тогда не существовало: все были равны, кто какой билет купил, тот там и сидит. Оглядевшись по сторонам и увидев, что поблизости нет детей, я дружелюбно улыбнулась сидящей слева даме, которая скромно держала на коленях накрытую корзиночку, облегченно вдохнула и закрыла глаза. Через минуту я подпрыгнула от громкого и совершенно непонятного звука слева. Взглянув очумело на соседку, я увидела ее восторженную улыбку, а на коленях ее – вовсе не корзиночку, а клетку с птицей. «Это говорящий попугай, – шепнула мне доверительно дама. – Он еще младенец, говорить пока не умеет, но кричит знатно!» О да! Кричал младенец действительно знатно, разнообразно и часто, а в паузах весь салон напряженно ждал, когда он опять вскрикнет. О сне не могло быть и речи. Словом, полет на славу удался только попугаю!

В парижском метро по соседству с афишей фильма «Москва слезам не верит» висела другая, с лицом – иначе не скажешь – собаки. Увидев его – с огромными глазами и локонами, украшающими длинные уши, – я сказала себе, что хочу иметь такое же чудо. Порода называлась американский кокер-спаниель, и, вернувшись в Москву, я описала Володе увиденную в Париже невероятную собачью красоту. Он этой красотой тоже очаровался и конечно же мы решились на покупку, но не тут-то было: выяснилось, что американские кокер-спаниели в России отсутствуют. И только через несколько лет порода появилась в стране, и мы отправились, по наводке Виталия Соломина, к заводчику посмотреть щенков. Их оказалось несколько, но один палевый комочек смело зашагал к нам походкой Володи. Выяснилось, что и дни рождения у них совпадают – 17 сентября, – и последнее обстоятельство стало решающим.

Они и правда были похожи, Володя и голубых кровей Глорк-Гелиос, в просторечье – Гаврюша, любимый и ненаглядный пес, проживший с нами одиннадцать с половиной лет, и после смерти которого мы больше так и не смогли завести себе собаку.

Наша с Володей жизнь была насыщенной: мы, как и прежде, много читали, ходили в Пушкинский музей на привозные выставки, стоически отстаивая огромные очереди, смотрели новые фильмы в Доме кино, ходили на театральные премьеры… На кинофестивале 1987 года увидели Ванессу Редгрейв и Настасью Кински, а однажды фотограф поймал в кадре Володю, когда тот случайно встал между Федерико Феллини и Джульеттой Мазиной в пресс-баре фестиваля. Это фото после подарили нам, и прекрасный миг счастья, запечатленный на снимке, хранится у нас как реликвия.

Председателем жюри в том году был блистательный Роберт Де Ниро. Он вышел на авансцену, чтобы сказать несколько слов, в совершенно мятом льняном костюме: в то время последний писк моды – мятый шелковый лен, чего в Советском Союзе еще не знали. Де Ниро оказался еще и не совсем трезв, но публика сразу приняла его за своего, простила чуть заплетающуюся речь и пожалела бедолагу: как же не нашлось никого, кто отгладил бы одежду великому артисту? Был в составе жюри и Миклош Янчо, мой первый именитый режиссер, с которым так и не удалось закончить работу над фильмом. С тех пор прошло двадцать лет, но и в этот раз мы с ним не увиделись.

Меньшова к тому времени уже стали выпускать за границу и, возвращаясь из поездок, Володя так интересно рассказывал нам о замечательных местах, в которых побывал. А когда появилась своя видеокамера, то еще и показывал все, на чем останавливался его взгляд. Поскольку по природе Володя человек любопытный и подвижный, он ухитрялся снять для нас с Юлей самые интересные и удивительные достопримечательности. А еще он привозил нам чудесные подарки: модные девчоночьи вещички для Юли, вельветовые и джинсовые, сарафаны и топы, брючки и пиджаки. Привез мне кожаное пальто, а я кожу вообще-то не любила, потому что видела у нас в то время только кожаные пальто черного цвета, и мне они напоминали фашистские плащи. Володя привез кожаное пальто цвета бордо. Он ни разу не ошибся в наших с Юлей размерах, и каждая обновка радовала. В стране по-прежнему был дефицит красивых и модных вещей. Существовал магазин «Березка», где за сертификаты можно что-то купить, но у нас сертификатов не было. Заграничные покупки делались в основном на сэкономленные суточные, которые выдавали валютой. Бархатное черное пальто, которое привез мне Володя из-за границы, снялось в фильме «Москва слезам не верит», а дубленка – мечта каждого живущего в СССР – в картине «Время желаний».

А еще благодаря успеху «Москвы…» мы получили трехкомнатную квартиру в Олимпийской деревне, переехали из своей 28-метровой в 70 метров, и зарубежные поездки оказались очень кстати – нужно было обставить и украсить новое жилье. Володя привез из Италии две очень красивые люстры и еще милые мелочи, например яркие рамки для фото: красные, желтые, белые, разных размеров и форм.

Я тоже старалась порадовать Юлю и Володю подарками, оказываясь за границей. Привезла, например, из Кувейта видеомагнитофон – восторженный визг домашних – огромное счастье для приезжающего. Свой видеомагнитофон давал возможность увидеть так много нового!

У каждого члена нашей семьи было домашнее прозвище. Прозвища время от времени менялись, но одно закрепилось за мной и существует по сей день. Возникло оно после того, как однажды я получила странное письмо. Автором был мужчина, воспринявший картину «Москва слезам не верит» так близко к сердцу, что обращался ко мне точно к святой. Такое благоговейное отношение он объяснял тем, что когда-то, уважая и любя Василия Макаровича Шукшина, боготворя его так же, как сейчас боготворит меня, он так и не успел о своих чувствах Шукшину написать, – Василий Макарович умер. И вот, наученный горьким опытом, автор решил заранее сообщить мне о своей любви и моей значимости в его жизни, чтобы снова не опоздать. А то, мол, мало ли что.

Мне еще не исполнилось сорока и не казалось, что смерть стоит у меня на пороге… Письмо поразило искренним порывом, но и обескуражило аргументами автора. Я показала письмо Володе, и он, прочитав, учтиво произнес: «Теперь я буду тебя Василием Макаровичем величать!» Мы оба грохнули от смеха, а домашнее прозвище «Василий Макарович» закрепилось за мной надолго. Со временем оно превратилось в фамильярное «Василий» и, в конце концов, стало и вовсе кошачьим «Васькой». Приходится откликаться по сей день.

После успеха «Москвы…», а в особенности после «Оскара», Володей заинтересовались итальянцы, пригласили в Рим на переговоры и предложили сценарий, который оказался из рук вон плох. Володя предложил подумать над поправками, итальянцев это немного смутило, но тем не менее они расстались, рассчитывая на повторную встречу через какое-то время. Позже итальянцы приехали в Москву решать какие-то вопросы на «Мосфильме», и Володя пригласил их в гости – удивить фирменным пловом. У нас тогда не было принято приглашать гостей в рестораны, да и ресторанов-то было не так много.

Накануне Володя закупил ингредиенты на рынке, в том числе и коричневый рис – мы где-то услышали, что именно из него готовится настоящий азиатский плов, хотя прежде Володя всегда использовал особый сорт белого.

Приготовление плова началось, и вскоре по дому распространились божественные запахи. Готовил Володя, как всегда, по рецепту, который когда-то в юности передал ему сокурсник Анвар Тураев, но – кошмар! – коричневый рис повел себя подло, совсем разварился и получился не роскошный Володин плов, в котором каждая рисинка отдельно, а густая рисовая каша. Что делать? Угощать гостей этим? Исключено! И мы в срочном порядке позвали на выручку жену нашего друга, которая блестяще готовила пельмени. Она примчалась и начала сноровисто лепить, предложив по ходу дела удивить иностранных гостей шутливой сибирской традицией: положить в один из пельменей маленькую рубашечную пуговку. Согласно поверью, все желания счастливчика, которому достанется пуговка, будут исполняться весь последующий год. Идея показалась нам симпатичной: мы так и сделали.

Пельмени удались на славу, шумные и говорливые итальянцы пришли в полный восторг, нахваливали ужин, мы от души потчевали гостей, но вот пуговка, как ни странно, не попалась ни нам, ни им. Пельмени съедены все до единого, а мы так и не дождались счастливчика! За чаем мы все-таки решили рассказать о нашем секрете, итальянцы шумно удивлялись вместе с нами исчезновению пуговки, расспрашивали о сибирской традиции, смеялись, обсуждая, как бы использовать ее в итальянской кухне, в какое блюдо положить? И тут один из них смущенно признался, что пуговка у него, достал ее из кармана, продемонстрировал и объяснил, что подумал, будто хлебосольные хозяева случайно допустили оплошность, он не хотел ставить нас в неловкое положение и потихоньку спрятал пуговку в карман. Но теперь, когда ему объяснили и он все понял, эта пуговка станет его талисманом! Все смеялись, поздравляли счастливчика и шумно прощались до следующей встречи. Володя напомнил о поправках к сценарию, и мы расстались довольные друг другом.

Через какое-то время итальянцы позвонили Володе, пригласили на очередные переговоры в Рим и сообщили, что в главной роли уговорили сняться Марчелло Мастроянни. И вот Володя приехал в Италию, познакомился с Мастроянни и передал свои поправки к сценарию, но итальянцы, к изумлению Меньшова, даже не стали их рассматривать, сообщив, что сценарий их совершенно устраивает. Но вот незадача: он совершенно не устраивал Меньшова. Володя, конечно, с радостью поработал бы с Мастроянни, но только в том случае, если сценарий будет доведен до ума. Оказалось, это невозможно. С автором сценария заключен такой договор, что, если вносить правки, придется платить ему огромную неустойку. Так что снимать придется без изменений… Но зато с Мастроянни! Тогда, сказал Меньшов, вы его будете снимать без меня. Итальянцы изрядно удивились, но Володя не поддавался ни на какие уговоры. Он со всеми мило попрощался, высказал Мастроянни сожаление, что не придется поработать вместе, и уехал. Мне по приезде сказал, что удивлен, как большой артист Мастроянни дал согласие участвовать в фильме по такому откровенно плохому сценарию! Дальнейшей судьбы этого проекта мы не знаем.

Я горжусь Володей. Он может снимать только тот материал, в который влюблен. И, может быть, именно поэтому его фильмы живут так долго.

«Любовь и голуби»

Следующий фильм Меньшова мог, я уверена, получить второй «Оскар» или приз какого-то знаменитого кинофестиваля, но вместо наград принес очередные испытания и горькие переживания.

Мы вместе посмотрели спектакль «Любовь и голуби» в «Современнике», наплакались и насмеялись – постановка была очень хороша, – и Володя сразу, как только мы вышли из театра на Чистопрудный бульвар, сказал, что хочет это снимать.

Мне идея показалась не самой удачной. Я высоко ценила Володино дарование и считала: раз уж пьеса воплощена на сцене другими людьми, любая, даже самая интересная, киноверсия будет восприниматься как нечто вторичное. Позже мы с удивлением услышали от Табакова, что театр считает спектакль «Любовь и голуби» позором в своих стенах. Очень любя Табакова, с этим его высказыванием Володя согласиться никак не мог.

Меньшов познакомился с автором пьесы Володей Гуркиным, съездил к нему на родину, посмотрел вживую людей, с которых Гуркин так талантливо слепил незабываемые образы, и началась увлекательная работа: нужно было превратить пьесу в сценарий, подобрать актеров, отыскать подходящие места для съемок.

Роль Раисы Захаровны Володя предложил мне, но в пьесе ей отводился лишь маленький эпизод. Стал дотошно спрашивать Гуркина, какая она? Хотя бы где работает? И выяснилось, что Гуркин отнесся к этому персонажу умозрительно и никак ее конкретно не представлял. Володя посчитал, что персонаж заслуживает большего. Он стал искать решение, которое позволит создать объемный, запоминающийся образ. И как-то, услышав от общего знакомого, что его жена увлеклась «паранормальными явлениями», мы напросились к ним в гости. Володя решил познакомиться с любительницей мистики и, вдохновившись, наделить Раису Захаровну подсмотренными чертами. И действительно, персонаж получился в итоге смешной, с узнаваемыми деталями – в то время было модно верить во всевозможные чудеса. Так что образ Раисы Захаровны, выросший в фильме до внушительных размеров, – целиком заслуга Меньшова.

В это же время я получила приглашение на пробы в картину «Время желаний». Мне очень понравился сценарий, я пришла на «Мосфильм», мы поговорили с Райзманом об образе, который предлагалось сыграть. Сноровистые женщины, наши будущие бизнесвумен, еще не оформились окончательно как явление, но уже вовсю о себе заявляли, однако образ этот до тех пор никто не воплотил ни в литературном, ни в сценарном материале. Сценарий был написан прекрасным современным языком, и жизненная проблема, которую он исследовал, представлялась хотя и не новой, но заслуживающей внимания.

После несколько проб с разными актерами Юлий Райзман утвердил меня на главную роль. Володя посчитал, что, выбрав меня, мэтр таким образом извинялся за свое пылкое выступление на собрании «Мосфильма», в котором «Москва слезам не верит» называлась позором студии…

Мне так не показалось. Но, естественно, тема эта в наших с Райзманом разговорах не возникала, тем более минуло уже три года с тех пор.

Сроки съемок у Райзмана и Меньшова совпадали, и поэтому я ушла из фильма «Любовь и голуби». Мне было интересно поработать с таким мастером, как Райзман, и роль у него предлагалась большая, разнообразная и захватывающая. Знаю, что на роль Раисы Захаровны пробовалась Татьяна Доронина, а сыграла ее, как известно, Людмила Гурченко. Интересно, что и на мою роль во «Времени желаний» Райзман пробовал в числе прочих тоже Людмилу Гурченко.

Я начала съемки в Москве, Володя уехал снимать в Медвежьегорск. Все участники его фильма вспоминают экспедицию со светлой радостью, говорят, что это было настоящее актерское счастье. Лучшего зрителя, чем режиссер Меньшов, они вспомнить не могут: он так заразительно смеялся после каждой сцены, что едва удерживался на ногах, а порой и валился от хохота, и у актеров вырастали за спиной крылья.

Многие приехали в Карелию с детьми: с папой отправилась на съемки наша Юля, Даша Юрская приехала со своими родителями, Александр Михайлов прихватил с собой сына – мальчик даже снялся в небольшом, но важном эпизоде. Фильм получился чудесный, сверкающий народным юмором, с прекрасными актерскими работами и интересными режиссерскими решениями. И еще фильм отличился невероятными по смелости находками: одно падение Михайлова в море из дверей собственного дома чего стоит! А ветви деревьев, которые в нужный момент взрываются букетами цветов! И много-много других милых сердцу мелочей и точных режиссерских решений, например деревянные мостки, которые явились, по сути, сценой, и в этой почти театральной условности мог вполне органично появиться даже военный оркестр в финале картины.

…А в это время в стране набирала обороты антиалкогольная кампания. И когда картину сдавали мосфильмовскому начальству, выяснилось: «сверху» уже поступили замечания, что в советском кино слишком много пьянства, и несмотря на то что фильм «Любовь и голуби» снимался строго по сценарию, утвержденному «Мосфильмом», руководство принимать картину отказалось.

Меньшову предложили вырезать и перемонтировать сцены, где так или иначе возникала тема выпивки. Володя сказал, что это невозможно, потому что замечательный, неповторимый образ Юрского – дяди Мити – придется вырезать целиком. Володя отказался что-либо менять, и тогда перемонтировать фильм предложили другому режиссеру.

И, что удивительно, тот согласился и приступил к переделке картины.

Меньшов ходил по квартире из угла в угол, как загнанный зверь. Он решил категорически снять свою фамилию из того, что намонтирует другой режиссер. Но как отказаться от своего детища, в которое вложено столько сил, столько любви?! Я не знала, чем можно помочь. Вернее знала, что помочь нельзя ничем. Мысли у Володи возникали самые ужасные. Не было только одной – бежать жаловаться на свою страну в американское посольство, бить себя в грудь с криками, что, мол, лауреата «Оскара» так притесняют.

Надежда была только на Бога.

Ну что ж, перемонтировал приглашенный режиссер Володину картину, посмотрело начальство на плачевный результат, почесало затылок и вызвало Меньшова на ковер, и давай его уламывать, чтоб взялся переделывать сам. Меньшов уперся и сказал: переделывать ничего не буду, могу только убрать один эпизод, правда, потом Володя жалел, что и на это согласился.

В вырезанном фрагменте случайный прохожий, замечает кружки с пивом, которые оставили на пристани Вася и дядя Митя. Он останавливается, оглядывается по сторонам и, убедившись, что пиво ничейное, выпивает одну за другой шесть кружек. Причем выпивает «по-честному», в одном кадре, без монтажных стыков. Володя долго искал мужика, который способен на такой фокус, ему было нужно, чтобы все происходило на глазах у зрителя без кинематографических уловок. И такой талант нашли, и получилась отличная смешная сценка, но, поскольку прямого отношения к сюжету она не имела, эпизод можно было убрать, не ранив фильма.

Вся эта немыслимая, глупая, трагическая история длилась полгода. Меньшов места себе не находил, начальство злилось, но в конце концов картину с вырезанным эпизодом приняли. Однако дали фильму вторую категорию и уж, конечно, ни на какие фестивали не отправляли. Вторая категория означала не только низкие постановочные, но, самое главное, искусственное сокращение аудитории – копий напечатают минимальное количество, в центральных кинотеатрах фильм не покажут, он пройдет «вторым экраном», в малых залах.

Но и этот фильм Меньшова тоже жив до сих пор. Он пробился сам, несмотря на все преграды, несмотря на то что был спрятан на задворки. Через все тернии он пробился к зрительской любви. Ему исполнилось уже больше тридцати пяти лет, но он до сих пор живет в зрительских сердцах, разобранный на цитаты. И его любят едва ли не больше, чем «Москва слезам не верит».

Через семь лет после выхода картины режиссера Меньшова с супругой пригласили в испанский город Торремолинос на международный фестиваль комедийных фильмов.

Прилетев, мы погуляли по Малаге – родине Антонио Бандераса, подышали морским воздухом, подивились красоте города, украшенного яркими апельсинами, густо висящими на ветках зеленых деревьев. Апельсины декоративные – есть их нельзя, и возникало ощущение, будто ты находишься в декорациях сказки. Нагулявшись, мы отправились в свой маленький отель, его держал очаровательный человек из тех испанских детей, которых приютил Советский Союз в 30-е годы ХХ века, он прекрасно говорил по-русски.

Володя помнил мой первый визит в Испанию по моим возмущенным рассказам и потому решил проверить копию фильма, которую будут через два дня показывать в фестивальном зале. Взяв в помощники нашего радушного хозяина, он на всякий случай отправился с ревизией. И, как выяснилось, правильно сделал. Фильм оказался сопровожден грубыми и безграмотными титрами, Меньшов схватился за голову и сказал, что в таком виде кино показывать нельзя. Целый час он нервно ходил вокруг кинозала, размышляя, как спасти ситуацию, под уговоры нашего отельера, что, может быть, как-то обойдется. Вдруг Володя остановился, резко повернулся к своему спутнику и спокойно сказал: «К черту титры, ты будешь вживую переводить! Пошли!» И двое суток они сидели в зале, наплевав на сиесту, и бесконечно крутили пленку, подыскивая точный испанский эквивалент русскому остроумию. Отельер поначалу испугался такой ответственной роли, но вскоре вошел в раж, увлекся творчеством и в результате справился с задачей великолепно! Зал был взят – хохотал неистово, и наш чудесный бывший соотечественник принимал поздравления с грандиозным успехом вместе с Меньшовым.

Картина «Любовь и голуби» получила главный приз фестиваля – «Золотую ладью».

Но самым главным призом, конечно, стала именно реакция зрителей. Хохот в огромном переполненном зале стоял невообразимый. Казалось бы, шутки в фильме скорее «для внутреннего пользования», наши реалии не будут понятны заграничной публике, да и вообще русский дух, которым пропитано кино, не окажется настолько близким в Андалусии… Но выяснилось, что язык, которым разговаривает Меньшов со зрителем, универсален и понятен. Горящие глаза в зале и горячие рукопожатия зарубежных коллег-кинематографистов дают мне право утверждать, что фильм «Любовь и голуби» мог собрать богатый урожай призов, если бы…

«Ширли-мырли»

Следующий Володин фильм случился очень не скоро. Поиски интересного материала затянулись по объективным причинам: время наступило раздрызганное и раздрызганность эта длилась годы. Володя хотел снять серьезное кино о времени перемен, но сценарий никак не складывался в его голове. «Ширли-мырли» он снимать вообще не собирался, просто помогал молодым ребятам Андрею Самсонову и Виталию Москаленко писать сценарий. Работали они дружно, много смеялись, и в результате Володя, вложив в сценарий немало сил, влюбился в него и понял, что именно это и будет кино о настоящем времени – времени перемен, и жанр фарса для него самый подходящий.

Поскольку в стране все разрушалось и растаскивалось, государство, обнищав, денег на кино не давало, а если даже и давало, то крохи. Появилось в кинематографическом обиходе новое слово: продюсер. Раньше был директор картины, который распоряжался деньгами, выделенными государством, и отвечал за каждую копейку, а теперь возник продюсер, который или где-то деньги доставал, или давал свои. Таким продюсером для фильма «Ширли-мырли» стал Владимир Досталь, тогдашний директор «Мосфильма». Ему понравился сценарий, и он решил в него вложиться.

Жанр фарса сопутствовал и судьбе картины. Еще до того, как «Шырли-мырли» вышел на экраны, его ухитрились украсть – сняли видеокамерой прямо в просмотровом зале, с макушкой Меньшова на первом плане, – Володя делал последние правки фильма. В таком виде, с макушкой режиссера, он и продавался на пиратских видеокассетах.

С «Ширли-мырли» мы побывали с Володей и на Каннском фестивале, правда, не в конкурсе, а на кинорынке. Прошли мы и по красной дорожке и посмотрели церемонию открытия, официальную и скучную в тот год. Открывала ее великая Жанна Моро в роскошном красном платье, но и это церемонию не спасло. Самое сильное впечатление на нас, да и на всю публику, произвело платье возлюбленной нашего мелкого служащего, занятого на кинорынке чем-то не слишком важным. Она приехала специально на открытие. Платье ее было совершенно, ну совершенно, прозрачным, я даже не знаю, что это за ткань. Под ней – лишь узенькая полосочка лифчика с маленькими треугольничками на сосках, да внизу – куцый треугольничек на причинном месте. Больше ничего. Рядом важно вышагивал служащий кинорынка – толстенький, с усами, в два раза ниже спутницы. Это сейчас никаким нарядом никого не удивишь, а четверть века назад весь фестиваль ахнул. И на следующий день фото нижней части тела нашей соотечественницы украшала все французские газеты. На первых полосах! Иногда она была и во весь рост, но чаще – только низ, и в паре с изумленной физиономией какого-нибудь популярного французского деятеля мужского пола. Ничего более любопытного не случилось на том Каннском фестивале, где мы представляли наш гротескный фарсовый фильм.

…«Ширли-мырли» снимали весело. Кино оказалось наполнено потрясающими актерами, народные кумиры соглашались играть даже маленькие роли – Меньшова актеры любили. В фильме был занят весь цвет отечественного кино: Олег Ефремов, Леонид Куравлев, Нонна Мордюкова, Ролан Быков, Армен Джигарханян, Инна Чурикова, Олег Табаков, Любовь Полищук, Евгений Весник, и даже Всеволод Санаев, которому исполнилось уже 82 года, и даже Нина Алисова, наша первая Лариса в «Бесприданнице» Якова Протазанова – мама прекрасного оператора Вадима Алисова.

В «Ширли-мырли» у нас с Валерием Гаркалиным – по четыре образа. У него четыре брата-близнеца, у меня – четыре подруги братьев. Это ли не счастье для актера? Конечно, счастье! Директор фильма Александр Литвинов тоже это понимал и, вызвав нас, сообщил, что денег на такое количество звезд, согласившихся играть крохотные эпизоды, не хватает. Поэтому мы с Валерием будем довольствоваться в основном счастьем от хороших ролей, а заплатить он нам может сущие копейки. Мы безропотно согласились: ведь счастье – дороже денег!

Нашему любимому Валерию Фриду (Дунского уже не было в живых) кино очень понравилось, и он порадовал меня неожиданным комплиментом – не узнал в образе цыганки и спросил Володю, где он взял актрису, похожую на меня.

Жанр фильма – площадной и грубоватый. И Меньшов опять оказался мишенью для критики, пресса, как водится, приняла картину в штыки, посчитав ее пошлой и безвкусной. Система проката к моменту выпуска фильма развалилась полностью, премьеры как таковой не случилось, и мы не сразу поняли реакцию публики. А она оказалась неоднозначной: кто-то фильм принял и полюбил сразу, кто-то не принял и не понял. Я считала, что грубоватых шуток в «Ширли-мырли» даже для этого жанра многовато, но еще я считала, что фильм своей стилистикой во многом опередил время и очень точно отразил эпоху, в которой мы тогда жили. Чтобы увидеть и понять эту точность, многим потребовалось расстояние во времени. Я оказалась права. Только года через три стали приходить восторженные отзывы о фильме. Приходили они и от зрителей, и от актеров, которые в фильме снимались. Правда, Инна Чурикова призналась прессе, что жалеет о своем участии в картине, зато Нонна Мордюкова сказала Володе, что фильм сразу не посмотрела, а когда увидела через пару лет, оценила по достоинству и хохотала от души.

Я считаю, что «Ширли-мырли» можно рассматривать как документ эпохи с совсем небольшой долей гротеска. Да, так мы и жили, и никто из режиссеров точнее об этом времени ничего не снял!

«Зависть богов»

Фильм «Зависть богов» – последний и самый большой подарок мне как актрисе от режиссера Владимира Меньшова. Да, пожалуй, и как женщине от любящего мужчины.

В этот раз перерыв между фильмами у Володи вышел сравнительно небольшим. Сценарий он писал вместе с прекрасной молодой сценаристкой Мариной Мареевой, и получился великолепный рассказ о любви-страсти двух уже взрослых, несвободных людей, живущих к тому же в разных странах.

Я прочла сценарий, поняла, что без интимных сцен в фильме не обойтись, и занервничала. Сейчас актрисы оголяются в кадре легко, а нашему поколению это было внове, на раздевание звучала внутренняя команда «стоп». Анатолий Лобоцкий, прекрасный актер, замечательный партнер и красивый человек, был моложе меня: это тоже беспокоило. И как их, эти сцены, снимать – ни режиссер, ни оператор, ни тем более актеры пока не представляли. Понятно, что они должны быть в меру откровенными, но ни у кого из нас подобного опыта не существовало.

И главный вопрос – по сценарию героиня изменяет мужу, но как сыграть отношения, чтобы стало понятно: речь не о пошлом адюльтере, а «солнечном ударе»? Всеми этими мыслями я была поглощена во время съемок, но именно на фильме «Зависть богов» между нами с Володей возникла удивительная, почти мистическая связь. Возникло ощущение, что мы стали одним целым. Он тонко чувствовал движение моей души, а я его – без слов или до слов режиссерских решений. Впервые нам работалось так легко. Мы были созвучны с ним во всем.

Толя Лобоцкий оказался на редкость интеллигентным партнером: когда снимаешься в откровенных сценах, это очень важно. После выхода картины на экраны желтая пресса приписывала нам с Лобоцким роман, что тоже хорошо: значит, поверили в нашу любовь.

Рада была я встретиться на съемочной площадке с Сашей Феклистовым.

Жерар Депардье произвел на всех отличное впечатление своим недолгим, но очень продуктивным присутствием. Он прилетел из Праги на личном самолете и пробыл на съемках ровно три дня. Это была для него большая нагрузка, но отработал он честно, без каких-либо звездных капризов и поблажек. И после съемок дал пресс-конференцию прямо в павильоне «Мосфильма». Это сейчас гастроли западных звезд в столице – в порядке вещей, а двадцать лет назад приезд Депардье стал событием.

В общении он оказался прост и обаятелен, в работе вдумчив и исполнителен. Потом Депардье еще несколько раз приезжал в Москву, продвигая на российский рынок вина со своих виноградников, и приглашал нас в Володей их испробовать. Мы с удовольствием приходили в ресторан и чудесно общались с французской знаменитостью. На одной из встреч Депардье познакомил нас с родственником жены – по-моему, тогда ею была Кароль Буке. Родственника приставили к нему в качестве сторожа, потому что Депардье в подпитии становился буйным, и, чтобы подпитие исключить, этот родственник не отходил от Жерара ни на шаг. К концу вечера соглядатай оказался совершенно «никаким», а Жерар шумно и дружелюбно продолжал с нами общаться и крепко стоял на ногах.

На «Зависти богов» и с деньгами все было хорошо: нашелся человек, который вложил деньги в создание картины – из любви к искусству и Меньшову. И деньги, я полагаю, немаленькие. Жерару Депардье заплатили столько, сколько он запросил.

В результате у нас все сложилось. И придумали, как снять интимные сцены, и большая любовь читалась, и трагедия разлуки – тоже. Фильм получился пронзительным, и его тоже полюбили зрители, полюбили – и не осудили мою Соню. И снова некоторые женщины подходили и тихо говорили мне со священным испугом: «Так случилось и со мной…»

«Зависть богов» выбрали для показа на Каннском фестивале, и мы были горды этим обстоятельством, потому что пресса опять бесновалась, но теперь уже по поводу моей «старости», а еще того, что в фильме наверняка присутствует только моя голова, а все остальное – дублерши…

Но в результате не очень понятных интриг на фестиваль в Канны «Зависть богов» не пригласили. Изменили решение в последний момент. Отборщик фестиваля, которому картина очень понравилась и который, собственно, стал инициатором приглашения «Зависть богов», пребывал в шоке. В его многолетней практике такое случилось впервые…

А дублерша у меня действительно была. Всего в двух кадрах: первый – когда на барже Соня голая встает с постели, и второй – кадр массажа, когда рука Андрэ скользит по животу и бедру Сони. Когда Меньшову впервые задали вопрос, была ли у Алентовой дублерша, он ответил «нет» – и мне запретил признаваться, что была, хотя я не считала это зазорным. Володя сказал, что из-за двух кадров с дублершей разнесут всю картину. Костерила меня критика нещадно, в основном дамского пола, что несколько озадачивало. Я считала общеизвестным фактом, что западные актрисы редко соглашаются сниматься голыми: им подбирают для таких сцен дублерш, и это нормальная практика: роль-то все равно сыграна актрисой.

Даже если бы оказались правы все меня критикующие и по экрану двигались бы сплошные мои дублерши, говорю текст и играю все-таки я! Так в чем проблема?

Не судьба

Всю жизнь сопровождала нас любовь к венгерскому драматургу Ференцу Мольнару, глубокому знатоку театра и человеку с превосходным чувством юмора, созвучного нашему. Когда-то Володя хотел снять фильм по его пьесе «Олимпия»: в ней все персонажи абсолютно великолепны, и в роли Олимпии он видел меня. Это были юношеские мечты, но через много лет он решил вернуться к этой замечательной пьесе и воплотить мечту. Временное название у не сложившейся в итоге картины было «Салонная драма». Из Олимпии я, конечно, давно выросла, но подросла Юля, которая на эту роль очень подходила. А я с радостью сыграла бы ее мать, тоже написанную превосходно. Идея – снять нас вместе с Юлей – Володю очень увлекла, и он уже стал мысленно подбирать остальных актеров.

Государство денег на фильм выделило «как всем» – то есть очень мало. На эти государственные средства Володя и изумительный оператор Вадим Иванович Юсов съездили в Чехию и подобрали там очень красивую натуру, а пошивочный цех «Мосфильма» сшил основным героиням роскошные костюмы и изготовил не менее роскошные шляпы.

Юсов работал с Сергеем Бондарчуком, Георгием Данелией, Андреем Тарковским и теперь очень хотел поработать с Володей. А художница по костюмам Наташа Монева работала с Володей еще на фильме «Любовь и голуби». Костюмы для «Салонной драмы» она придумала с таким мастерством, выдумкой и любовью, что каждая деталь вызывала восхищение. Хватило денег и на то, чтобы снять небольшой эпизод-пробу… Но, увы, этот проект так и не осуществился. Остальные деньги нужно было где-то доставать, а режиссеров старой школы учили хорошо снимать, то есть делать свою работу, а доставать деньги – это другая профессия. «Знающие люди» сводили Володю к парочке богатых людей, но он вернулся от них раздраженным. Как и о чем с ними говорить, он не знал, расхваливать то, что еще не сделано, не считал возможным. И, если честно, Володя вообще просить не умел. Мне он сказал, что это какое-то унижение и что больше он ни к кому не пойдет и ничего просить не станет.

Я всегда за справедливость, но мне кажется, что режиссерам, чьи фильмы успешны и не сходят с экранов много лет, государство должно выделять деньги не «как всем», а столько, сколько им нужно. Они должны быть на особом положении.

Много лет назад Володе не удалось поставить спектакль с Табаковым и Смоктуновским по пьесе Мольнара «Комедия в замке», а теперь не случился и фильм по его же пьесе «Олимпия».

Что-то у нас с Ференцем не заладилось. Я фаталистка и понимаю, что это значит – не судьба. И хотя мне жаль, что порой прекрасные идеи не осуществляются, я отношусь к этому со смирением.

…Очень люблю, когда Володя вдруг выпадает из разговора и взгляд его перемещается в какую-то другую реальность. Через минуту-другую он из нее возвращается, но не окончательно: пытается вспомнить, о чем шла беседа здесь, в этой реальности. Это означает – в Володиной голове и в сердце его рождается новая идея: сценария ли, фильма ли. И он увлечен ею. Дай ему бог как можно дольше увлекаться новыми идеями.

Юля

Пора

Юля родилась 28 июля 1969 года. Родилась после шести лет нашего брака, потому что я очень этого захотела. Когда сегодня я слышу жалобы женщин о сложностях с зачатием ребенка, о многолетнем лечении в попытках стать матерью, понимаю, что наше поколение хотя и жило в голодное, холодное и неустроенное военное время, но женским здоровьем обладало гораздо более крепким. Мы решали проблемы прямо противоположного толка. Нам казалось, что забеременеть можно даже от горячего взгляда возлюбленного, и мы предпринимали все возможные меры, чтобы детей раньше времени не появилось. И порой в ход шли самые радикальные средства, если, несмотря на все предосторожности, дитя все-таки зарождалось. Церкви в нашей жизни не существовало, религиозными ограничениями наши юные головы и сердца отягощены не были. По скудным знаниям, почерпнутым в редких книгах, где касались темы интимной близости, мы четко усвоили, что до трех месяцев эмбрион – вовсе не ребенок еще, а случайная субстанция, поэтому до трех месяцев от нее можно избавиться. Много позже, при мощном развитии медицины, стало возможно спасать совсем крошечных зародившихся малышей, да и церковь теперь активно воздействует на умы прихожан. Люди стали иначе понимать суть вещей, и это заставляет многих женщин отмаливать грехи молодости. И меня в том числе.

Наша с мужем неустроенная жизнь, сначала студенческая, а потом и взрослая, скитание по общежитиям, хроническое безденежье – это ли не причина повременить с детьми? Но на самом деле причина в другом. Мы были круглосуточно заняты делом, которому себя посвятили, и в данном случае мы – это не только я и Володя, а все наше поколение. Читая воспоминания одногодок, нахожу схожие мысли. Мы были целиком заняты карьерой – в лучшем смысле этого слова. В период нашей юности случилось столько открытий в науке, человек полетел в космос, появились города ученых – подмосковная Дубна, новосибирский Академгородок, Звездный… Зазвучали новые громкие имена в самых разных областях, в том числе и в искусстве, появились новые модные театры: в Москве – «Современник» и «Таганка», а по всей стране – новые молодежные коллективы. И мы находились в эпицентре этих событий, и я совсем не думала о детях. Совершенно спокойно я смотрела на младенцев: они не вызывали во мне никаких чувств.

Теперь мне иногда приходится слышать, как пожилые актрисы сожалеют, что всю жизнь отдали карьере, не завели в свое время детей и на склоне лет остались одиноки. Возможно, потому, что я фаталистка, я ни о чем не жалею: пожалуй, если бы начала жизнь сначала, так бы ее и прожила. Мне кажется, все, что со мной происходило, было вовремя и мне на пользу. Моими поступками управлял не расчет, не умение заглянуть в будущее, а скорее движение сердца.

На шестой год нашего брака я поймала себя на том, что стала заглядывать в коляски с малышами и вообще умиляться их существованию. Мы по-прежнему жили очень неустроенно, но ничто не помешало появлению малыша. Я была готова стать мамой, и я ею стала.

Конечно, я понимала, что с ребенком на мою крошечную театральную зарплату и на стипендию Володи во ВГИКе нам не выжить. Мы стали искать, где Володе подработать, он пошел устраиваться разнорабочим в булочную, а директор магазина, очаровательная русопятая блондинка Валя, гордо носящая фамилию Рабинович, предложила Володе стать заместителем директора. Вообще, сказала она, все должно происходить по правилам: жена должна брать фамилию мужа, а человек, получающий второе высшее образование, не должен быть разнорабочим. С Валей Рабинович мы до сих пор перезваниваемся, она всегда радуется успехам нашей семьи – и она была первым человеком, кому мы показали новорожденную дочь по дороге из роддома домой. Шли пешком мимо булочной, постучали в окно Валиного кабинета и показали ей спящую мордашку Юли, приоткрыв одеяльце.

Все милые вещицы, что связала мне мама, пришлось отнести в комиссионный магазин, и на вырученные деньги мы купили приданое для новорожденной. Первые распашонки я сшила сама: по совету бывалых мам, взяла старенькое и потому мягкое трикотажное белье своего отчима. У новых, купленных, грубые швы, они будут беспокоить малыша, говорили опытные мамы. Когда Юля родилась, мои родные купили для нас маленький холодильник, да еще театр подарил коляску. Вот и все наше богатство.

Тогда не было УЗИ, не было и никаких обучающих курсов для будущих родителей. Оплачиваемый декретный отпуск молодой мамы составлял 56 дней до рождения ребенка и 56 после. Я была очень худенькая, и никаких изменений в фигуре долго не происходило. Я спокойно продолжала играть в театре и готовилась сниматься в главной роли в фильме-опере «Псковитянка». Главный режиссер театра Борис Равенских не так ревниво относился к участию актеров в телепроектах (если сравнивать с кино), а уж этот случай оказался особенным: на роль Ивана Грозного пригласили любимого актера Равенских Афанасия Кочеткова. Так что и мне отказать причин не нашлось, и театр дал разрешение на съемки в свободное от основной работы время. Все роли в фильме играли драматические актеры, а «пели» они под фонограмму, записанную прекрасными оперными певцами. Арии, разумеется, нужно было выучить, чем я вдохновенно занималась. Беспокоил меня в этот период только токсикоз: я почти ничего не могла есть и еще остро реагировала на запахи. К началу съемок все свои арии я знала назубок, а токсикоз, надеялась, утихомирится сам собой, когда я погружусь с головой в съемочный процесс.

В огромном телепавильоне выстроили декорации Пскова, с узкими улочками и дворами, заполненными реквизитом-утварью: бочками, телегами и еще множеством мелких бытовых деталей XVI века. Постоянно звучала громкая музыка, под которую актеры репетировали свои партии. В специально отгороженном для режиссера закутке на экране монитора появлялись наши поющие лица крупным планом. Нам нужно было следовать мизансцене, выстроенной режиссером, и при этом точно соответствовать манере оперного певца, чей голос будет звучать в фильме. Похожая история в современном шоу-бизнесе: всегда заметно, если исполнитель даже совсем чуть-чуть ошибается, если фонограмма убегает вперед или, наоборот, отстает. Но одно дело, когда речь о репертуаре, который исполняется много лет своим собственным голосом, другое дело – вжиться в чужое пение. Губы должны идеально совпасть со звуком, причем у всех занятых в сцене, а репетировали мы длинными музыкальными отрывками. Если кто-то из актеров чуть не совпадал с фонограммой, режиссер кричал: «Стоп!» – и сцена начиналась заново. Это было, конечно, утомительно, но увлекательно и ново.

Наконец все отрепетировано и готово к съемке. И тут возникли неожиданные для моего положения обстоятельства. Все вроде бы осталось по-прежнему, не изменились мизансцены, но телеги и кадки, пустые на репетициях, наполнили сеном и водой, а в телеги впрягли настоящих лошадей. Их привели в самую последнюю очередь, чтобы не случилось стресса от яркого света, ездящих телекамер и большого количества народа, но избежать стресса лошадям не удалось, и выразился он в том, что почти вся съемочная площадка стремительно покрылась навозом. Отметилась каждая лошадь: стрессоустойчивых в этой команде «кинозвезд» не оказалось. При моем обостренном восприятии запахов съемка в декорации, наполненной свежим навозом, превратилась в изощренную пытку – токсикоз разошелся!

Никто о моем положении не знал, и говорить о нем я не собиралась. Я понимала, что, если бы и сказала, кроме излишней суеты вокруг меня ничего бы не изменилось. Ситуация складывалась совершенно безвыходная, а если учесть мою стеснительность и святое отношение к работе, то и психологически мне было очень тяжело. К счастью, из-за появления на площадке лошадей, пауз и криков режиссера «стоп!» возникало предостаточно, и я сбегала из павильона в каждую паузу, благо дамская туалетная комната находилась рядом.

Работа над фильмом закончилась, когда я уже была мамой четырехмесячной дочери: монтажный период и дополнительная техническая работа занимают много времени. Настал час, когда всех участников съемок пригласили на предпремьерный показ в небольшой, уютный просмотровый зал телецентра на Шаболовке. Все пришли принаряженные и взволнованные. Потушили свет, загорелся экран, и при первых же мощных звуках музыки великого Римского-Корсакова… я пулей вылетела из зала в судорожных поисках дамской комнаты. Где-то я читала, что женский организм после токсикоза может навсегда сохранить отвращение к однажды возникшим раздражителям. Это могут быть и продукты, и запахи духов… Но выяснилось, что явление распространяется и на пищу духовную.

Однако это все случилось позже… А пока я только-только поняла, что нахожусь в интересном положении, и купила книжку для беременных с рисунками, наглядно объясняющими, как развивается плод от месяца к месяцу. Я внимательно рассматривала картинки и пыталась соотнести их с тем, что находится у меня в животе. К врачам я не ходила, так как меня ничего не беспокоило. Токсикоз через три месяца утихомирился, живот, правда, не рос, но меня не волновало и это: я знала, что мама играла спектакль за десять дней до моего рождения, и живота у нее тоже не было. Впрочем, мама все-таки посоветовала сходить к врачу, я послушалась, сходила, все разузнала: время рождения ребенка определили на конец июня.

Живот выкатил вдруг – и неожиданно сразу большой, как раз когда я ушла в декрет в конце мая. Никаких магазинов для беременных у нас в то время не существовало, и мама срочно выслала мне три своих платья 50-го размера, потому что выйти на улицу было буквально не в чем.

Забавные истории

Неожиданный звонок из театра от нашей заведующей труппой с нижайшей просьбой сыграть Аленушку в ближайшем спектакле «Аленький цветочек» застал меня врасплох. Отмена спектакля в те времена грозила театру неприятностями и лишением премий, отменяли спектакли только в самом крайнем случае.

На роль Аленушки обычно назначались три исполнительницы, потому что это был единственный наш детский спектакль, его играли часто, а в каникулы даже трем Аленушкам приходилось тяжело. Каждый день в 10 утра начинался первый спектакль (и первого января тоже!), а в 13:30 – второй. Но в конце мая из Аленушек в наличии осталась я одна – и то в декретном отпуске. Куда делись две другие, уже не помню.

На уговоры нашей завтруппой я лишь растерянно пролепетала, что она давно меня не видела: сейчас мое положение спрятать трудно. Но страх подвести театр оказался так велик, что эта отважная женщина сказала: «Верочка, русская красавица всегда была крупной женщиной». Смешно! Из «крупного» у меня был только живот, все остальное оставалось хрупким и узким: и плечи, и руки, и бедра. Когда Юля родилась, я ушла из роддома в тех же вещах, что ходила до беременности. Но завтруппой умоляла, просила выручить, говорила, что иначе катастрофа, и я сказала: «Хорошо, давайте попробуем…»

В означенный день я приехала в театр, чтобы примерить костюм и оценить, насколько это вообще возможно. В сарафан Аленушки я влезла, расстегнув все пуговицы до пупа, которые, к счастью, располагались спереди. Костюмеры приготовили басочку – короткую жилетку на широких бретелях, плотно присборенную на груди и расшитую бисером. Она своими сборками уравновешивала живот.

Уравновешивать она, конечно, уравновешивала, но то, что Аленушка беременна, мне казалось, видно невооруженным глазом. Однако костюмеры с завтруппой уверяли, что мне потому так кажется, что я привыкла играть, будучи тоненькой, и что на самом деле живот не так уж и заметен. И русская женщина, повторяли мне прежний аргумент, это «всегда крупная женщина», а главное – спектакль отменять никак нельзя!

Таким образом, на этот раз Аленушка оказалась не стройной березкой, а «русской красавицей» с большой грудью и животом. Спектакль я сыграла, и даже приняли его хорошо, но не заметить, что Аленушка беременна, на мой взгляд, было просто невозможно: женской части зала – уж точно!

Нашлись бывалые, разбирающиеся в деликатном деле люди, которые уверили нас, что, судя по форме живота, родится мальчик. И мы придумали ему имя Егор.

Все предсказанные врачами сроки уже прошли, но мы без паники продолжали ждать и готовиться к появлению нового члена семьи. Девушка-актриса, с которой я делила комнату, к тому времени уже получила свое жилье, и я осталась одна. «Общежитие не для семейных», – частенько попрекали меня в театре, но в связи с моим положением временно оставили в покое. Муж перебрался из общежития ВГИКа, и мы вместе обустраивали жилье: перегородили комнату пополам большим общежитским шкафом «Хельга» – получилось, будто у нас две комнаты. Обратную сторону «Хельги», ставшую стеной «детской», нам разрисовала диснеевскими картинками студентка-художница из ВГИКа.

Работы по дому было много: мы решили выбросить старые вещи, которые оставили за ненадобностью прежние поколения живших в общежитии актеров, – ими были забиты два встроенных шкафа в коридоре. Там лежали рваные портфели и сумки, съеденные молью куртки, поношенная обувь. Кстати, чьи-то старые валяные ботинки однажды нас очень выручили, когда Володя поехал зимой на неделю в Якутск. Он нашел какую-то подработку на якутском телевидении, а у него были только одни туфли на тонкой подошве и пальто на рыбьем меху…

Мы вымывали шкафы, собирали хлам до поздней ночи, и теперь он лежал кучей, приготовленный к выносу на помойку. Жили мы на девятом этаже, наш маленький балкончик смотрел сверху на огороженную мусорную площадку с большими баками для отходов. Мой муж вышел на балкончик покурить, в руках у него оказалась старая дамская туфля на шпильке, предназначенная на выброс. Володя прицелился – и пульнул туфлю в мусорный бак. Уже стемнело, и мы не увидели, попал ли он, но где-то через час раздался звонок в дверь – на пороге стоял милиционер со злосчастной туфлей в руке. Он вошел и заявил, что вычислил: именно с нашего балкона запустили туфлей, покушаясь на его жизнь, и поэтому он должен Володю арестовать.

Перепугались мы ужасно, но на резонный вопрос, зачем бросать средь ночи обувь с тонким острым каблуком с девятого этажа, ответить не смогли. Мы показывали на мой живот, на кучи мусора, на таз с тряпкой и уверяли, что нам совсем не до покушений на милиционерову жизнь. И в конце концов мой перепуганный вид, зеленый цвет лица, внушительный живот и сбивчивые оправдания вынудили его снять обвинения. Оглядев напоследок наше весьма скромное жилище, милиционер удалился, а у меня в шесть утра начались схватки, чему наверняка способствовал испуг накануне. И пешком мы отправились в роддом: он находился неподалеку.

Родилась Юля не через девять месяцев, как положено, а через десять, но, если бы не инцидент с милиционером, наша дочь появилась бы на свет, возможно, еще позже.

Как я ни старалась, чтобы это произошло в воскресенье, Юля родилась в два часа пять минут в ночь с воскресенья на понедельник. Слова песни из «Бриллиантовой руки»: «Видно, в понедельник их мама родила» еще долгое время вызывали во мне чувство вины.

Красавица

Моя девочка оказалась самой крупной в нашей палате: рост 54 см, вес 4 кг. Все остальные детки – максимум трех килограммов весу, слабенькие, красненькие и сморщенные, а моя сразу выглядела красавицей, с гладким личиком и длинными, тонкими пальцами рук. Детенышей приносили запеленутыми, и потому ручки были видны, а ножки нет. Волосы моей красавицы оказались длинными и черными. Я смотрела на нее потрясенно – это была моя абсолютная копия, только волосы черные, а не русые.

Володя проводил меня в роддом рано утром, а потом все время звонил из ВГИКа в справочную, чтобы выяснить, что и как. Ему исправно отвечали, что ничего и никак. Вечером он приехал в роддом, поскольку справочная уже не отвечала, но все двери оказались закрыты. Володя долго ходил под окнами и ушел ни с чем, а ранним утром опять умчался на съемки. А дальше рассказывали уже его однокурсники, ставшие свидетелями звонка в справочную, когда Володе сообщили о росте и весе девочки. Мой муж впал в ступор, и на том конце провода забеспокоились: все ли с ним в порядке? Тогда он взревел и заявил, что у него вообще-то мальчик! Ребята очень жалели, что у них под рукой не оказалось камеры, чтобы снять лицо Меньшова, пылающее благородным гневом: молодой отец требовал отнестись к его вопросу не так халатно. Через некоторую паузу, перепроверив, в справочной подтвердили, что у него родилась дочь. Он был возмущен предельно глупой и абсолютно недостоверной информацией! И поехал разбираться на месте. И только получив сведения о росте и весе девочки в третий раз – уже в роддоме, – ему пришлось с этой новостью смириться. Володя возмущался не потому, что мечтал о сыне, хотя, возможно, и мечтал: просто мы полностью доверились «знающим людям», которые утверждали, что будет мальчик, и мы прочно сжились с этой мыслью.

Когда уже у нашей дочери родился наследник, наш внук, Володя отнесся к нему по-дружески и по-мужски. А когда родилась внучка, он превратился в теплый и мягкий пластилин – эта крошечная девочка сразу получила наименование «ангел мой» и могла вить из деда веревки. Он вечно стоял перед ней с блаженной улыбкой на лице. Таким просветленным, – когда звучало внучкино имя «Тася», – мы с Юлей мужа и папу не видели никогда.

Мне, как всякой маме, было совершенно не важно, какого пола родится человечек, но, когда сказали: «У вас девочка», я с удивлением почувствовала некоторое облегчение. Я вдруг поняла, что про девочек я знаю много, а про мальчиков – решительно ничего: росла я без папы, в школе увидела их поближе только в двенадцать лет и ничего толком про них не поняла. А ребенок – это ведь большая ответственность, я должна все о нем знать, о его интересах и нуждах! Так что хорошо, что наш ребенок девочка, подумала я.

Утром в палату пришла врач и сказала, что ночью осмотрела всех родившихся деток и что у некоторых есть проблемы. Проблемы нашлись у деток двух «мамочек», как нас называли, и одной из этих мамочек оказалась я. Дочь родилась со ступней, прижатой к лодыжке. «Сразу, как только выпишитесь, вам нужно обязательно обратиться к ортопеду», – сказала доктор.

Когда я полностью распеленала свою девочку, то увидела, что одна ножка прижата пальчиками к голени. Это выглядело ужасно. И я начала плакать. Я сразу представила будущую жизнь своей хромой девочки и подумала, что уж лучше бы родился мальчик. Просила вызвать ортопеда прямо в роддом, но это оказалось невозможно, и я плакала все семь дней до выписки. И у меня пропало молоко.

Едва выйдя из роддома, я, конечно, бросилась к детскому ортопеду, и он меня немного успокоил: пообещал, что все восстановится, научил правильно пеленать ножку и делать массаж. Молоко вернулось, правда, в малых количествах и голубого цвета, но я и не знала, сколько ребенку нужно молока. Девочка вела себя очень беспокойно и много плакала.

У страха глаза велики – и я сомневалась в прогнозах ортопеда, хотя и тщательно выполняла все его указания: делала массаж дважды в день и с замиранием сердца ждала результата. Результат наметился лишь через четыре месяца, но только внешний. А как ребенок встанет на ножки? Неизвестность пугала. Выяснилось, что я очень тревожная мать, хотя, конечно, мне было от чего тревожиться.

Театр уехал на гастроли, а потом у артистов начался отпуск, так что после рождения малышки в моем распоряжении оказалось не два декретных, а целых три месяца отпуска. Но помочь мне было некому. Мама еще не вышла на пенсию и тоже уехала на гастроли со своим театром. Муж снимал кино к 50-летию ВГИКа, уезжал рано и возвращался ближе к ночи, а его мамы уже не было на свете.

Я осталась один на один с маленьким ребенком. Никаких памперсов не существовало, подгузники и пеленки требовалось стирать, а потом гладить с двух сторон, а еще надо гулять, кормить, делать массаж. Когда выходила на прогулку, наспех, с дочерью на руках, покупала в магазине «Диета» молоко и хлеб (оставить коляску с ребенком возле магазина боялась, хотя в то спокойное время так делали многие). После мы с Юлей шли в скверик недалеко от дома, и пока она спала, я, сидя на скамейке, ела батон, запивая его молоком, и вспоминала, что именно так мы нередко питались в студенческие годы.

Володя ел во вгиковской столовой, а я от усталости есть практически не хотела, питалась урывками, и в результате Юля стала терять в весе. Оказалось, у меня не хватало молока и ребенок хронически недоедает. Патронажная сестра прислала ко мне детского врача, врач сказала, что девочка у меня крупная и явно голодная, а потому и беспокойная. От ужаса я чуть в обморок не свалилась. Врач улыбнулась и сказала, что пугаться не стоит: дети живучи. Протянула месячной Юле два указательных пальца, за которые Юля мгновенно ухватилась двумя ручками. Врач подняла ребенка высоко над кроваткой, и Юля висела, крепко за ее пальцы держась. «Видите! – сказала врач. – А вот вам самой надо как следует питаться. И постарайтесь найти мамочку, у которой много молока. Некоторые мамочки излишки с удовольствием продают».

«Мамочку» я нашла, и она делилась с нами молоком совершенно бесплатно: спасибо ей большое. А следовать совету «питаться самой» не получалось: я по-прежнему едва успевала купить молока и батон, раз в два дня ездила к «мамочке» на трамвае с завернутой в одеяло Юлей и двумя сетками: в одной пустые бутылочки, в другой – подгузники и пеленки. Ездили мы с проспекта Мира на Лесную улицу – ездили до пяти Юлиных месяцев, пока она от этого молока сама не отказалась. Но с трех месяцев я начала подкармливать дочку детским питанием, и это стало для нас счастьем. Детское питание продавалось в нашей «Диете», и мой голодный ребенок впервые наелся досыта и впервые заснул спокойным, крепчайшим сном.

Дочь стала доброжелательной, улыбчивой и не капризной, как только начала есть досыта. В пять месяцев научилась быстро ползать, но не вперед, а назад. Я ставила перед ней яркую резиновую игрушку, она тут же отползала от нее и поднимала на меня беспомощный взгляд с вопросом: «Как же так получилось? Ведь я ползла к игрушке?»

Хлопоты

В восемь месяцев Юля встала на ножки – и средние пальчики тут же вылетели из стопы наверх. Мы снова бросились к ортопеду и по его инструкции нам каждую ночь приходилось проделывать цирковой номер: на крохотные средние пальчики накинуть петлю из бинта и, вставив их на место, привязать бинт к лодыжке, протянув его через пятку.

А еще у нас долго не прорезались зубы: у всех прорезались, а у нас – нет! Появились только на десятом месяце.

Первый ребенок – это постоянные страхи мамы, но и у ребятенка тоже появлялись непонятные родителям фобии. Юля, например, панически боялась Володину кроличью шапку бежевого цвета, папу в ней не признавала, а начинала рыдать. Странно, но мою, лисью, черного цвета она не боялась, а с интересом гладила.

В трехлетнем возрасте Юля могла мило беседовать в театре с моим партнером, улыбаться ему, но только до того момента, пока он не появлялся с маленькими приклеенными усиками. Юля тут же переставала его узнавать и бросалась ко мне спасаться.

Отпуск заканчивался, пора было возвращаться в театр, приступать к репетициям. Мы с мужем чувствовали себя совершенно измотанными, прежде всего бессонницей, но в это время с торца нашего дома открылись ясли с грудничковой группой. Детей можно было приносить туда к восьми утра, а в час забирать. Это стало настоящим подарком для молодых родителей: 5 часов для отдыха или неотложных домашних дел в спокойной обстановке!

Официально в грудничковую группу принимали с трех месяцев, но, когда мы пришли оформляться, выяснилось, что таких крошечных детей у них нет. И тут я увидела женщину, с которой лежала в одной палате в роддоме: наши девочки родились в один день. Она подошла и рассказала, что устроилась работать в группу грудничков и ее девочку Наташу приняли в виде исключения еще двухмесячной. К счастью, удалось договориться, что она и нам поможет, и Юленьку взяли, тем более ей уже исполнилось целых три с половиной месяца.

К восьми утра мы относили свою малышку в ясли, бегом возвращались и ныряли под одеяло. Могли поспать спокойно час, два, а иногда и три, в зависимости от занятости. В основном дочь относил в ясли папа, потому что после выхода на улицу я уже засыпала с трудом, а Володя мог спать богатырским сном в любых условиях и при любом шуме.

Мы судорожно искали няню, расклеивали объявления, и наконец нашли – пожилую, крупную деревенскую женщину, и мне подходило все: и то, что пожилая, значит – опытная, и то, что деревенская. Как только сохранилась такая в Москве?.. Она нам очень помогла на первых порах.

Время шло, я работала, и вот следующим летом театр должен был отправиться на гастроли. Я играла две главные роли и много небольших, и все – без дублеров. Брать с собой ребенка одиннадцати месяцев страшновато – неизвестно, где поселят, чем получится кормить (в провинции с продуктами было намного хуже, чем в Москве). Да и куда деть ребенка, когда я на сцене?.. Эти мысли сводили меня с ума. Оставить Юлю на два месяца с Володей я не могла: он тоже работал и учился, и помочь ему никто не мог, а сам он в детях не понимал решительно ничего. Моя мама тоже едет на гастроли со своим театром… В итоге попросили помощи у Володиного двоюродного брата, который жил в Баку. У них в семье родился мальчик примерно в то же время, что и Юля, его жена не работала и сказала, что, конечно, нам поможет. Мы взяли Володе билет на самолет, и он отправился с дочкой в город, где родился, где жили его двоюродные братья с семьями и две его тетушки.

Это было мое первое и самое горестное расставание с Юлей.

Новостей пришлось ждать три дня: потом Володя вернулся из Баку и уверил, что все в порядке. Я улетела на гастроли, и мы часто переписывались с бакинскими родственниками. Письма оттуда приходили подробные, но меня они не радовали. Юля не могла привыкнуть к новому быту, к чужим людям, так сразу появившимся в ее жизни. Тем более что родные – и я и Володя – исчезли из ее поля зрения совсем и как-то сразу. И пища другая, непривычная: она любила каши и фруктовые пюре, а там каши не приветствовались. Рая, жена Володиного брата, азербайджанка, готовила изумительные национальные блюда: их мальчик все ел, а наша принцесса отказывалась. Она была очень беспокойной, нервничала и все время плакала. А я сходила с ума, считала дни и боялась, что мой ребенок за два месяца разлуки меня забудет.

И вот – конец гастролей… Я покупаю билет, и тут становится известно, что самолет могут не выпустить, потому что на Баку надвигается холера и, вполне возможно, объявят карантин. Я молила всех богов, чтобы мой самолет не задержали, и боги смилостивились: я прилетела в Баку и через день вылетела с Юлей последним рейсом в Москву. И сразу Баку закрыли на карантин.

А прилетела я в Баку рано утром и вошла в дом, когда Юля еще спала. Я пришла на балкон (из-за жары она спала там) и стала ждать, когда дочь проснется. Юлю по моей просьбе остригли налысо – существовало поверье, что это нужно обязательно сделать через год после рождения: вместе с волосами дитя оставляет все плохое, и уж тогда растут новые и, конечно же, густые волосы.

Я сидела возле своей лысой девочки и смотрела на нее с непередаваемым чувством абсолютного счастья. Из минут, о которых писал Гёте, даже не знаю, сколько принадлежало этому моменту – время для меня остановилось.

Сначала, не раскрывая глаз, Юля заскрежетала хриплым, не знакомым мне звуком, потом села, и, все еще не раскрывая глаз, капризно и требовательно заплакала и принялась тереть глазки кулачками. Потом она открыла глаза и увидела меня. Боже мой, какое это было счастье: она меня не забыла! Она меня сразу узнала! Она смотрела на меня, не веря, что она меня видит. Потом быстро перебралась ко мне, жмурясь от моих поцелуев, потом крепко схватила, зажав в своем крохотном кулачке мой халат, и не выпускала ни на секунду.

С тех пор я старалась не расставаться с Юлей, она ездила со мной на гастроли, начиная с двухлетнего возраста.

Но дважды все-таки пришлось расстаться – гастроли предстояли в городах, где могли возникнуть трудности с питанием и бытом. Месяц Юля прожила в Брянске у моей мамы и еще месяц, в другой год, – под Ленинградом, на даче у наших пожилых друзей, которых она хорошо знала и любила. И все же, когда я за ней приехала, Юля спросила, не оставлю ли я ее здесь. Спросила, когда мы шли с ней покупать новые туфельки. У Юли была стерта пяточка, и я предложила ей остаться дома: магазин напротив, я вернусь быстро, а со стертой пяточкой идти трудно. Но Юля крепко схватила меня за руку и решительно пошла со мной. И на полпути спросила. Ей было уже пять лет. Вопрос больно ударил меня в сердце.

Я не могла понять, как такая мысль могла закрасться в ее крошечную головку. Может быть, какой-то глубинной памятью она помнила Баку? Два месяца разлуки в том возрасте могли показаться вечностью! Возможно, еще тогда на подсознательном уровне в ней и поселился этот страх? Ничего другого я предположить не могла.

Я никогда Юлю не обманывала, все, что обещала, старалась выполнять. Правда, на гастролях бывало, что после спектаклей, вернувшись в гостиницу, я кормила ее ужином, укладывала спать и, пожелав спокойной ночи, уходила на общее сборище актеров у кого-нибудь в номере. Мне хотелось отдохнуть от напряженного дня. А напряжение мое было огромным из-за постоянной раздвоенности: я была одновременно сосредоточена и на Юле, и на работе (спектакле, телевидении, журналистах). И каждый день приходилось думать: с кем оставить дочку, пока я играю спектакль или даю интервью, кого попросить приглядеть хоть одним глазком? Тем более что Юля была бойкой девочкой, все хотела лично попробовать на вкус и к тому же задавала тысячу вопросов в минуту – спокойным ребенком назвать ее было сложно.

Мамин завет «твои проблемы – это твои проблемы» крепко сидел во мне, и я старалась не обременять окружающих, что требовало немалых усилий. Уложив Юлю, я обещала ей вернуться через часок, но засиживалась и на полтора, и на два. Я считала, что имею право на эти два часа покоя. Считать-то я считала, но кошки на душе скребли.

Вернувшись в номер, я видела, что дочь уже спит. Впрочем, когда Юля выросла, из ее рассказов выяснилось, что она всегда ждала моего возвращения и только тогда засыпала…

Я понимала, что ребенок – это полноправный член семьи и с его мнением и интересами следует считаться. Кроме того, требования, которые ты предъявляешь ребенку, нужно обязательно подтверждать собственным примером. Я старалась именно так и поступать. Я даже сумела бросить курить, когда Юля заставила меня дать ей честное слово, что брошу. Продержалась я, правда, всего месяц.

Я считала себя хорошей матерью. Все свободное время отдавала дочери, правда, у меня его было немного. Я и свою маму считала хорошей матерью, хотя у нее времени на меня оставалось еще меньше. Мама была строга со мной – и я тоже была строгой мамой: считала это правильным. Моя мама росла с мачехой и, вероятно, потому не обнимала меня, не целовала и редко хвалила. Мне этого недоставало в детстве, и я обнимала и целовала свое дитя постоянно, хвалила ее, говорила, как ее люблю и как она мне дорога. Картина, которую Юля нарисовала года в четыре, изображающая море, корабль и капитана, висела над нашей тахтой. Я поощряла ее ранние литературные опыты – наивные, но искренние сочинения о героях, противостоящих фашистам.

Когда Юля подросла, папа стал отправлять ее на лето к своей сестре-учительнице в Астрахань, чтобы Юля вместе с другими ее учениками собирала помидоры: пусть понимает, что такое физический труд и как нелегко зарабатываются деньги. Я была с ним согласна: сама школьницей собирала на летних каникулах хлопок и считала это дело полезным для развития подрастающего человека. Пока Юля жила в Астрахани, мы с ней переписывались. Там у нее иногда случались конфликты, я о них знала из писем и была на ее стороне, потому что никогда не сомневалась в честности и порядочности своей дочери.

Когда Юле было три года, мы с ее папой разошлись, но это, как мне казалось, никак не отразилось на ней: уже взрослой она вспоминала это время как счастливое. Папа приходил каждое воскресенье, и они отправлялись гулять, потом обедать в ресторане, и весь день был посвящен только ей. Такого внимания от папы, пока мы жили вместе, Юля не получала. Когда у папы появилась дама сердца, он познакомил их, и Юля стала по воскресениям бывать у них в доме.

Мы прожили врозь почти четыре года, и отправной точкой нашего воссоединения тоже стала Юля. Летом Володя снимался в Орле, а мы с Юлей собирались ехать на гастроли через этот город. Володя просил сообщить телеграммой дату и номер поезда, чтобы побыть с нами хотя бы 15 минут на платформе во время стоянки. Но я ничего ему не сообщила: я уходила от него навсегда и считала пятнадцатиминутную встречу с дочерью на вокзале ерундой. Даже какой-то показухой. Когда поезд остановился в Орле, мы сидели в вагоне и безмятежно смотрели в окно. И вдруг Юля так жалобно сказала: «А здесь мой папочка!» – и это заставило меня впервые задуматься… Эта ее фраза стала началом последующих событий, оказалась поворотной в моей жизни, и в конце концов мы с Володей вернулись друг к другу. В первый раз в первый класс мы повели Юлю вместе с мужем – и остались вместе уже до конца.

Когда Юля училась в школе, меня попросили приготовить сказку с ребятами Юлиного класса к какому-то празднику. Я приготовила, и все остались очень довольны. Юля в сказке задействована не была: мне казалось, у нее нет актерских способностей. Еще до школьного спектакля я пыталась понять, пойдет ли дочь по моим стопам, разыгрывала с ней маленькие сценки и сделала вывод, что этого дара у дочки нет. Моя мама не хотела, чтобы я становилась актрисой, но я считала и считаю до сих пор, что это самая лучшая в мире профессия, и я бы совсем не возражала, если бы Юля выбрала ее. Другое дело, что заниматься ею должны взрослые люди, детям это не полезно во всех смыслах. Когда Володя снимал «Розыгрыш», он хотел для пятилетней Юли придумать какой-нибудь эпизод и снять ее в фильме, но я не разрешила.

Итак, в школьной сказке Юля занята не была. Но не только потому, что я не считала ее лучшей кандидатурой, в любом случае неудобно давать главную роль дочери, ведь другие дети обязательно сочли бы такой выбор несправедливым. Мне не хотелось, чтобы дети столкнулись с несправедливостью и блатом в восьмилетнем возрасте. Но мне даже в голову не могло прийти, что это обидит мою девочку. Я всегда говорила ей, что она самая лучшая и самая любимая. Тогда почему же мама вообще не взяла меня в спектакль? – думала она. И вполне справедливо думала. Конечно, надо было с ней поговорить, найти нужные слова.

Уже взрослой Юля сказала, что тогда, в детстве, ее это очень обидело, и она помнит это чувство по сей день. Вообще неожиданно выяснилось, что обид и претензий к нам с папой у нее немало…

Воспитательные меры

Из-за границы мы привозили Юле красивые вещички, но надевать их в школу не разрешали. Даже на дискотеку. Я полагала, что и на празднике стоит следовать обычному «дресс-коду», потому что дети живут в семьях с разным достатком. Я не хотела, чтобы моя дочь одевалась лучше, чем девочка с соседней парты. На Юлины рассказы, что все одеты в роскошные фирменные вещи, я отвечала, что она, конечно, замечает только самых ярких и вызывающих.

Кто-то из родителей мог, конечно, выезжать, как мы, за рубеж, но в основном в стране в то время с красивыми импортными вещами было туго, даже яркие резиночки для волос считались редкостью.

С малых лет мы подбирали дочке одежду в одной гамме, чтобы выглядеть элегантно и скромно. Подбирали вместе, а когда Юля пошла в детский сад, она уже старалась выбирать одежду самостоятельно, а выбрав, спрашивала меня: это «под цвет»? «Под цвет» жил с нами долго, пока мода резко не поменялась, и теперь уже Юля говорит мне: не надо «под цвет», так сейчас не носят!

В общем, на подростковой дискотеке я считала главным, чтоб было «под цвет», скромно и элегантно.

Прежде, выезжая за границу, я даже терялась: глаза разбегались от обилия красивых детских вещей. В одном магазине во Франции я увидела детское белье, трусики и лифчик с названием «Для дебютанток». Юле тогда было 10–11 лет, и я подумала, что такой подарок она непременно оценит по достоинству. Как славно это было рассчитано на девичью психологию: девочке, может, и не нужен еще лифчик – но ей хочется быть взрослой! И если она носит такое белье, то подтверждает свой взрослый статус.

По-моему, для Юли это был самый желанный подарок – и самый запомнившийся. Когда она переодевалась для урока физкультуры, лифчик заметили все одноклассницы, и он стал предметом обсуждения и зависти, хотя, конечно, зависть – не лучшее чувство. Еще и поэтому я не разрешала Юле надевать в школу вещи, купленные за границей.

Но однажды я воочию увидела школьную «роскошь». Оказалось, что все правда, что Юля описывала их дискотеку точно. Высоченные каблуки, стразы, яркая косметика и фирменные вещи, которых и у меня-то не было, – все это сверкало и переливалось, и носили это девочки-подростки, которые и ходить-то на шпильках не умеют. Я искренне пожалела свою «Золушку» в простых чулочках. Я представила, как ей было горько, как она на меня обижалась.

Конечно, в школе нельзя было допускать подобного безобразия – но оно существовало! И эта ярмарка тщеславия стала причиной переживаний моей дочери в таком трудном переходном возрасте. Когда я все увидела своими глазами, то почувствовала себя ужасно виноватой перед Юлей. Но вместе с тем поняла, что все равно не смогла бы участвовать в соревновании, где родители стараются друг друга перещеголять. Моя душа не выдержала бы этого марафона родительских амбиций. Да и просто материнская ответственность не позволила бы вовлекать ребенка в эти игрища. Я и тогда считала и по-прежнему уверена, что подобного не должно существовать в школе, что это опасно для детских душ: конкуренция рождает черную зависть и злобу.

Наш привычный мир менялся. Люди, жившие прежде в относительно одинаковой для всех бедности, стали, как только появилась возможность, одевать детей подороже, а некоторые старались всячески продемонстрировать свое богатство. Я это взрослое безумие не сразу заметила. Его результат – целое поколение, считающее себя центром земли только потому, что их родители богаты. Дочку моей подруги дети во дворе не принимали в свои игры, потому что у девочки не было фирменных джинсов. Девочка понимала, что джинсы стоят дорого, что мама не может их купить, поэтому не плакала – плакала ее мама, моя подруга. Она растила дочь без мужа и жила так бедно, что спали они с дочерью вдвоем на раскладушке в крохотной съемной комнате.

Когда я была ребенком, нас воспитывали строго. Страна только выбиралась из военного кошмара, люди жили тяжело, ели скудно, одевались небогато, и нам внушали дома и в школе, что ценность человека – совсем не в богатстве и не в дорогой одежде.

А ведь это и есть правда!

То же самое я внушала своему ребенку и, думаю, преуспела. Во время учебы в творческом вузе она столкнулась с «золотой молодежью», и у Юли никогда не возникало желания примкнуть к этой публике, и относилась она к ней с изрядной долей иронии. Многие дети известных родителей, сбившись в стаю, считали себя существами высшего порядка и через губу разговаривали с «простыми смертными». Юле мы объяснили еще в детстве, что интеллигентный человек обязан разговаривать одинаково вежливо, уважительно и без заискивания и с дворником, и с королем.

Вообще Юля была умным ребенком… У Спока, которого я полюбила всей душой (хотя сейчас пишут, что из поколений, воспитанных по его методу, ничего путного не вышло), было такое пожелание родителям: обращайтесь к уму ребенка, объясняйте суть, причину вашего требования и учтите, что с умным человеком всегда легче договориться. А в финале книги – фраза до комка в горле: помните, что ребенок – гость в доме: он вырастет быстро.

Я очень благодарна Бенджамину Споку и своей маме. То, чему учила она меня, я старалась научить Юлю, а «Книгу для родителей от доктора Спока» перечитывала, когда нужна была оперативная помощь. Я верила, что он отлично знает психологию ребенка, и мне всегда удавалось найти в его книге поддержку. Он был первым педиатром, изучившим психоанализ, чтобы понять нужды детей. Я все делала, как советовал этот мудрый детский психолог, но тогда еще наш мир не был так расслоен.

Дискотечная «роскошь» буйствовала в школе, куда пошла Юля, когда мы переехали в другой район. Хотя в целом смена места учебы пошла ей на пользу: в предыдущей школе жизнь сразу не задалась. Учительница начальных классов была молода, неопытна, справиться с детьми не могла. И по части «роскоши» тоже были проблемы: у нескольких девочек-первоклашек в ушах уже блестело золото. Заходя за Юлей в школу, я видела дерущихся насмерть мальчишек, и, кроме меня, их никто не разнимал. От Юли я узнала, что и девочки тоже ходят на пустырь «за школу» драться, а о правиле «семеро одного не бьют» никто из детей не слышал. Учительнице о драках не говорят и вообще часто ее обманывают.

Дошло до того, что моя «честная» девочка выследила и украла с лужайки чужого дома хомяка, принесла его домой и дважды искупала с мылом в раковине. Дождавшись меня, Юля «честно» призналась, что неприкаянный, никому не нужный хомяк сидел и ждал, чтобы его «хоть кто-нибудь подобрал». Юля «честно», долго и громко спрашивала, чей это хомяк, и, не получив ответа, приютила его. И я ей поверила. Поверила потому, что она всегда была со мной откровенна, подробно рассказывала о своей школьной и дворовой жизни. Я ненавязчиво и деликатно задавала ей вопросы, и она доверительно отвечала, так что я была в курсе всех ее дел. Я знала всех ее школьных и дворовых подруг, знала даже – дав честное слово, что никому тайны не выдам, – где находится их тайный «штаб». Вот напротив этого «штаба» и была лужайка с гуляющим хомяком. И соблазн был так велик, что…

Много-много позже Юля призналась, что хомяка она просто украла: подстерегла, когда он остался на лужайке один, без присмотра, быстро схватила и побежала домой. А наврала, потому что понимала: если я узнаю правду, мы вместе с ней и хомяком пойдем обратно на лужайку, хомяка вернем владельцам и Юле придется извиняться за свой безобразный поступок. Такой случай в нашей практике уже был. В четыре года Юля утащила у девочки во дворе игрушку и зарыла в песок, чтобы хозяйка ее не нашла. А потом, когда дети разошлись по домам, выкопала игрушку и принесла домой. Увидев незнакомую вещь, я расспросила дочь «с пристрастием», узнала правду – и тогда мы с Юлей пошли к девочке домой, отдали игрушку, и Юля, умирая от стыда и страха, извинилась перед девочкой и ее мамой. Ей было очень неприятно, и она это запомнила. Вот почему рассказ о хомяке звучал так правдиво. Актерские способности в ней явно начали проявляться!

Хомяк был крупный, мы соорудили ему дом из картонной коробки и поставили на кухне. Утром обнаружили, что коробка лежит на боку, а хомяк исчез. Обыскали каждый закуток, но его нигде не было. Тайна исчезновения украденного хомяка осталась для меня неразгаданной по сей день.

Просто радость

Но вначале был замечательный период, когда практически из эмбриона вылуплялся человечек. Наблюдать за этим – абсолютное счастье для мамы. Дитя следит глазами за игрушкой, потом слышит звуки и поворачивает головку в сторону звука; потом начинает отличать тебя от других и встречает своей беззубой улыбкой, потом лепечет слова, понятные только тебе. И это все наполняет невероятным счастьем и гордостью: это же ты взрастила в себе и произвела на свет такое чудо! И еще ты уверена, что «объективно», в сравнении с другими детьми, твое чудо и лучше во всех отношениях, и краше, и умнее. И это тоже окрыляет.

Осознание, что ты мама и теперь ответственна за все, что происходит с твоим ребенком, постепенно приходит к тебе и остается с тобой на веки вечные.

Юля росла любознательной и о том, что ее заинтересовывало, начала спрашивать, когда еще не умела внятно говорить. Преодолевая трудности произношения, она повторяла вопрос, а получив ответ, задумывалась. И меня поражало такое страстное желание докопаться до истины в столь крохотном существе.

Материнская память благодарно хранит и забавные случаи, и смешные выражения, и любопытные истории.

Однажды, еще в общежитии, двухлетняя Юля играла в прятки с дочкой моей подруги, той самой, что не могла себе позволить покупку фирменных джинсов. Дочке подруги уже исполнилось лет десять, и она, конечно, поддавалась маленькому ребенку: Юля, закрыв лицо ладонями, была уверена, что раз она никого не видит, значит и ее не видит никто. Эта увлекательная игра с беготней и заливистым смехом продолжалась уже минут пятнадцать и обеим не надоедала. Мы с подругой пили чай на кухне, и вот из коридора на полном ходу выбегает мое дитя и, уткнувшись своей мордашкой мне в колени, застывает – спряталась. Дочка подруги ее ищет, нарочито громко спрашивая: где же наша Юленька? И вдруг я слышу легкое похрапывание и с удивлением обнаруживаю, что мое дитя спит стоя, причем – богатырским сном! Я никак не могла понять, как это возможно – заснуть на бегу, в одно мгновение, да еще и так крепко! Обнаружив, что Юля спит, мы все разом громко рассмеялись, но дочка и от нашего смеха не проснулась.

Через полгода, возмутившись, что Дед Мороз, положив подарок под елку, может улизнуть незамеченным, Юля приняла решение подстеречь его во что бы то ни стало и даже, если потребуется, дождаться боя курантов. Задача непростая, потому что Юля была режимным ребенком и в обычные дни отправлялась спать в девять вечера. Уговоры, что праздник – это долго и что она устанет, не помогли, и ради Нового года мы разрешили воплотить задуманное. Конечно, Морозу и в этот раз удалось ускользнуть, и смешной серый заяц, подарок для Юли, уже сидел под елкой и хитро улыбался вошедшей в комнату девочке. Он очень ей понравился, но и огорчение было велико, ведь несмотря на ежеминутные проверки входной двери, Дед Мороз все-таки ухитрился никому не попасться на глаза! От возбуждения, от приготовлений к празднику, от бесконечной беготни к входной двери, от большого серого зайца в руках и с непривычки так долго бодрствовать Юля к моменту боя курантов едва держалась на ногах. После крика родителей: «Ура! С Новым годом!» – наш детеныш предельно внятно и буднично заявил: «Все! Праздник кончился!» И заснул в то же мгновение все тем же крепким сном сказочного богатыря.

Но на следующий день, выйдя с папой на прогулку, Юля по дороге к качелям встретилась с настоящим Дедом Морозом – я наблюдала эту сцену из окна. Дед Мороз в традиционной шубе, шапке, валенках и варежках шел пешком, без саней и Снегурочки, по своим дедморозовым делам и вдруг увидел, как застывшая в оцепенении девочка смотрит на него распахнутыми глазами, не веря своему счастью. Юля явно позабыла обиды на коварно ускользающего Деда Мороза. А тот не растерялся, снял варежку, порылся в кармане, потому что даже мешка у него при себе не оказалось, и достал настоящую конфету, правда, маленькую. Пожал девочке руку, вручил конфету и пошел дальше по своим делам. Девочка Юля постепенно приходила в себя: ах, какое же это было счастье и как необыкновенно вкусна была эта конфета! Сколько переживаний и новых ощущений! Ведь не со всеми такое случается! А я обрадовалась, что наша разумница не заподозрила нас в обмане и еще долго искренне верила в существование Деда Мороза.

Через два квартала от нашего дома находился огромный «Дом обуви», с товаром на любой возраст и достаток. Магазин всегда заполнялся народом, но теснота не ощущалась, потому что полки с обувью располагались по периметру – от самого пола до уровня глаз. Однажды мы присматривали туфли для папы, и трехлетняя Юля с умным видом, играя во взрослую, брала обувь с нижней полки и тут же ставила на место. И тут, неожиданно, над Юлиной головой протянулись две чернокожие руки и взяли с полки пару туфель. Юля осторожно подняла голову… и черноволосый кудрявый негр улыбнулся ей белозубой улыбкой. Юля присела, потом быстро и крепко схватила меня за руку и повела к выходу. На улице она мою руку отпустила и быстро-быстро зашагала по направлению к дому, молча и целенаправленно. Я за ней едва поспевала. Войдя в подъезд и, дождавшись, когда двери лифта закроются, она подняла на меня глаза и спросила шепотом: «Кто это был?»

Все случилось так стремительно, что я даже не сразу поняла причину ее побега. Так мы впервые познакомились с другими расами человечества.

Руководствуясь советом Бенджамина Спока ругать не напроказившего ребенка, а какую-нибудь игрушку, будто это она виновата, я купила куклу в розовом комбинезоне из искусственного меха. Кукла получила имя Лана, и если в доме кто-то шалил или не слушался маму, то это была именно она. Замечательный совет доктора Спока избавлял от лишних конфликтов, но, конечно, до определенного возраста.

Мы научились говорить нелегкие слова, например: лаваласипед и лавалавосики, что означало «велосипед» и «волосики». В нашем взрослом варианте произношения мне эти слова казались более легкими, но легкие пути нам были совершенно неинтересны. И еще мы научились произносить букву «Р» правильно. Мы не ходили к логопеду, а учились правильно ставить язычок под маминым руководством. Мы, взрослые, никогда не коверкали слова и говорили с ребенком не сюсюкая, поэтому Юля быстро научилась правильной и грамотной речи.

Однажды, увидев, что я меняю постельное белье, Юля с недоумением спросила: «Зачем ты это делаешь? Разве у нас Новый год?» Я долго смеялась, но искренне порадовалась, что никого из посторонних в этот момент не оказалось рядом.

На гастролях в Омске мои старшие друзья из-за проблем с желудком нашли столовую, где готовили диетическую еду, и брали для себя в судочках кашу на воде. По моей просьбе они покупали еще одну порцию – на молоке – для Юли и приносили к нам в гостиничный номер. Пока Юля уплетала кашу, мы мило беседовали. И вот однажды в столовой был санитарный день, и мы с Юлей собирались завтракать в буфете гостиницы, но друзья по привычке зашли нас повидать и просто перекинуться парой слов. Но когда они собрались уходить, в их адрес прозвучало требовательно и строго: «А где моя каша?»

В Омске мы отметили Юлино двухлетие. Праздновали вдвоем, я воткнула в пирожное две свечи, и моя девочка никак не могла их задуть: это был отдельный веселый аттракцион! На следующий день мы принарядились и пошли в фотоателье запечатлеть Юлин двухлетний возраст. Фотографии получились очень хорошими: белое платье в зеленый горох, белые гольфы, красивая короткая стрижка и очень независимый вид!

Не так давно я оказалась в Омске на гастролях с антрепризным спектаклем и, гуляя по городу, наткнулась на ту самую гостиницу – необычную, полукруглую, стоящую на воде. Она почти не изменилась за столько лет, и я мгновенно перенеслась воспоминаниями в начало 70-х.

Всегда рядом

Гастроли выпадали разные, на каких-то было легче, на каких-то – тяжелее. Сочи, например, – радость для актеров: можно взять с собой детей и жен и, чуть доплатив за проезд и отдельный номер, получить солнце, море и большую, дружную, разновозрастную детскую компанию. К пяти годам Юля уже успела немало со мной попутешествовать. Помню, как на отдыхе в Ялте Юля спросила у соседей по лежаку, где они живут, и те, назвав город, поинтересовались: «А ты где живешь?» И Юля гордо ответила: «А я на гастролях!»

Для меня, с момента появления ребенка, гастроли стали стрессом. В мое отсутствие присмотреть за Юлей было некому. Я понимала, что у всех свои дела, коллег просить неудобно, и потому предпочитала договариваться с подросшей и умненькой Юлей, чтобы она побыла одна в номере пока я на спектакле. Я в детстве часто оставалась одна: понимала, что у мамы работа. Понимала это и Юля, и никаких капризов по этому поводу не возникало. Вечером, уходя на спектакль, я оставляла Юлю в гостинице с ужином и альбомом для рисования, а телевизоров и радио в номерах не было…

Поначалу все складывалось хорошо. Но однажды в антракте ко мне подошел коллега, не занятый в спектакле актер, который только вернулся из гостиницы. Он спросил, с кем это пятилетняя Юля беседует, стоя в коридоре у двери нашего номера? Взрослый мужчина задает ей вопросы, она отвечает… Актер на всякий случай строго велел Юле идти к себе, но потом подумал: а может, это наш знакомый? Когда я это услышала, у меня подкосились ноги. Я переспрашиваю: «Как это – в коридоре? Юля стоит там?! Но ведь я ее запираю снаружи! И изнутри дверь открыть нельзя!» Доигрываю спектакль – и пулей в гостиницу. Юля в номере. Дверь закрыта изнутри. Начинаю потихоньку расспрашивать… и ребенок мне как ни в чем не бывало рассказывает, что у нее появился друг, что он звонит ей по телефону, когда меня нет, чтобы ей не было скучно, а дверь открыть изнутри несложно: она меня научит, надо только знать секретик.

Спасибо, спасибо коллеге, что заметил неладное, что отправил Юлю в номер и таким образом напугал «друга»… После этого жуткого случая дочка больше в гостиницах не оставалась, а приходила на спектакли вместе со мной. А я, вспоминая эту страшную историю, каждый раз покрываюсь испариной и бесконечно благодарю Бога за счастливое стечение обстоятельств.

Теперь Юля оставалась за кулисами. Она множество раз слышала мои спектакли по трансляции и все выучила назубок. Однажды на дневном представлении Юля сидела в зале и сообразила, что мой партнер забыл текст. Когда повисла пауза, Юля громко подсказала его реплику из зала. Зрители смеялись, а мой коллега был просто взбешен. В антракте он устроил мне выволочку, ударив в самое больное: сказал, что дети в театре мешают и не должны присутствовать на взрослом спектакле – ни в зале, ни за кулисами.

Строго говоря, обиженный актер был прав. Я и сама это знала, да и моя мама не разрешала бывать мне за кулисами – именно потому я и оставляла Юлю в гостинице до поры до времени.

В Прибалтике лето не всегда радует хорошей погодой, но во время наших гастролей в Риге – повезло. Лето выдалось жарким, море – теплым, и многие актеры, как водится, приехали с детьми и супругами. И поначалу жизнь нам с Юлей улыбалась, но через несколько дней я заболела ангиной, и это был ужас. Во-первых, ангина заразна, и я не разрешала Юле подходить близко. Во-вторых, занятость на гастролях обычно очень большая, а гастроли в те времена длились по месяцу в каждом городе, привозили мы весь репертуар, и театр работал на двух площадках одновременно. У меня все роли – главные, заменить другой актрисой невозможно.

Администрация театра устроила меня лечиться в обкомовскую поликлинику. Мне выписали антибиотики и бесконечно промывали горло, но болезнь не проходила и все время держалась высокая температура. Я целыми днями лежала, к вечеру собиралась с силами и играла спектакль, а после опять ложилась.

Я думала только о Юле и радовалась, что у меня к тому времени появилась подруга Ася Кулешова. Ася тоже приехала на гастроли с дочкой и была не так активно занята в репертуаре. Увидев, в каком я состоянии, она безо всяких моих просьб взяла Юлю под свое крыло. С утра они втроем – Ася, ее дочь Аня, чуть постарше Юли, и сама Юля – ездили на море, потом обедали, потом еще как-то развлекались. Юля приходила в наш номер только ночевать. Я это крепко помню и остаюсь Асе благодарной по сию пору.

Я проболела все гастроли в Риге и еще долго лечилась в Москве: почему-то в рижской поликлинике мне не сделали бакпосев, не взяли мазок из горла, и только в Москве выяснилось, что нужны антибиотики другой группы. С врачом мне в Риге не повезло, но повезло с подругой.

Когда Юле было месяца три, я получила поддержку от другой своей подруги – Тани Коруновой. Я выбивалась из сил с пеленками, подгузниками, стирками, глажками, а у Тани была уже двухлетняя дочь, и она понимала, каково на первых порах молодой маме. Таня просто пришла, перестирала пеленки и подгузники, а меня, пока Юля спит, попыталась выгнать погулять. Но я была рада просто посидеть без движения, пока Юля спит, а Таня в это время вместо меня стирает. Тани уже нет на свете. Царствие ей Небесное. Я все помню и тоже до сих пор благодарна за тот глоток воздуха.

Дети до пяти лет в Советском Союзе летали с родителями бесплатно, но потом полагался полноценный авиабилет. Юля об этом знала и ждала своего пятилетия, считая билет на самолет подтверждением взрослости. И вот 28 июля мы отпраздновали ее пятилетие, а через три дня нужно было лететь на гастроли. Театр не обязан платить за проезд родственников своих артистов и, конечно, пришлось оплачивать Юлино путешествие самим. Не просить же ребенка врать, делать вид, что ему четыре. Тем более что ребенок светится от счастья и докладывает, что ему уже целых пять лет, всем, кто проходит мимо!

В этот раз Юля летела на своем индивидуальном месте, с гордо поднятой головой, прямой спиной, с настоящим билетом в руках, крепко держа его в кулачке весь перелет и ощущая себя полноправным членом нашего «экипажа»!

У маленькой Юли была страсть к драгоценностям, свадебным аксессуарам (фате и белым платьям), да и к самим невестам. Когда Юля видела свадебный кортеж на улице или фото невесты в журнале, она вначале издавала восторженный пиратский клич, а потом замирала в благоговении и, не шевелясь, разглядывала невесту. Зная эту страсть, однажды я решила вместо сказки почитать пятилетней Юле повесть Пушкина «Метель». Повествование о невесте, метели и неудавшемся венчании Юля слушала зачарованно, не шелохнувшись, не произнеся ни звука. События повести произвели на нее ошеломляющее впечатление, она ни о чем меня не переспросила и абсолютно правильно все поняла.

Недавно мы с Юлей почему-то вспомнили это чтение на ночь, и выяснилось, что она до сих пор помнит нюансы своих тогдашних переживаний.

Когда Юля приходила ко мне в гримерную, вся бижутерия, которую костюмеры аккуратно раскладывали на моем столике перед спектаклем, вначале украшала шейку и маленькие пальчики Юли. Однажды на гастролях в Сочи с ее пальчика свалилось кольцо и мгновенно исчезло в опилках, которые остались в здании после ремонта. При этом присутствовали несколько моих коллег, и все они бросились разгребать опилки. Увы! Кольцо как сквозь землю провалилось! И мне было ужасно жалко этого кольца, кольца с историей. История такая.

Однажды после спектакля «Невольницы» на гастролях в Риге я вышла из театра со служебного входа. Выхожу я обычно не торопясь – разгримировываюсь, переодеваюсь – так отдыхаю… В тот вечер, выйдя из театра, я увидела женщину, явно меня поджидавшую. Всегда чувствую неловкость, что меня долго ждут: знала бы, что ждут, обязательно бы поторопилась! А с другой стороны – меня это радует. Если человек готов ждать, значит, спектакль его взволновал и он хочет или спросить о чем-то важном, или выразить переполняющие эмоции, или сказать что-то волнующее о себе. Так действительно случается довольно часто. Поджидавшая меня женщина подошла и сказала:

– Жду вас, просто не могу уйти! Прошу, пожалуйста, только ответьте мне честно! У вас кольцо в последней сцене – оно настоящее или бижутерия? Оно так ярко блестит!

Я несколько минут не могла понять, о чем дама меня спрашивает, а когда поняла, не могла поверить, что можно было так долго ждать актрису, чтобы спросить о такой ерунде.

– Это бижутерия, – ответила я спокойно, а потом еще долго размышляла о том, как непредсказуема бывает зрительская реакция.

У героини на сцене сердце разрывается от горя, а дама смотрит только на блестящее кольцо, и разорванное сердце ее совершенно не волнует. Что это? Неудачно сыгранный спектакль? Да нет, зритель очень горячо принял спектакль! Ну, а кольцо с тех пор стало «с историей». Я его долго не надевала, а потом, если играла героиню состоятельную, стала надевать и всегда помнила, что однажды оно меня переиграло. Именно это кольцо и свалилось в опилки с Юлиного пальчика. Но я ее не ругала. Я вообще ее не ругала ни за что: ни за разбитую посуду, ни за потерянные или испорченные вещи. Я боролась только за то, чтобы она меня не обманывала. Это мне казалось и кажется важным до сих пор, но добиться этого получалось не всегда.

Было время, когда Юля, оставшись дома одна, надевала появившиеся у меня золотые цепочки и колечки, выходила из квартиры к подъезду и говорила сидящим там бабушкам, что это ей папа подарил. Узнали мы об этом совершенно случайно от соседки, посоветовавшей прятать золотые украшения подальше от детских ручонок.

Если Юля оказывалась на спектакле «Квадратура круга» по пьесе Катаева, она всегда приходила в антракте на сцену и, стоя за закрытым занавесом, в декорациях, выпивала стакан молока и съедала котлету. Котлета и молоко были «исходящим реквизитом»: так в театре и кино называются предметы, задействованные в сцене по ходу пьесы или фильма.

«Исходящий реквизит» ставили загодя в ящик буфета, а по ходу пьесы моя героиня Людмилочка наливала голодному герою молока из кувшина и угощала котлеткой. Котлеток было две, сцена происходила ближе к концу акта, и до закрытия занавеса герой успевал съесть только одну и выпить полстакана молока. Вот тут, в антракте, и появлялась Юля, и реквизиторы угощали ее оставшейся котлетой и наливали новый стакан молока. Это стало ритуалом для «Квадратуры круга»: реквизиторы всегда меня заранее спрашивали, будет ли Юля сегодня пировать, и огорчались, если она на спектакль в этот день не приходила.

Вообще дочка любила поесть вне дома. Если шел спектакль, где не было «исходящего реквизита», мы с Юлей, прежде чем идти гримироваться, обязаны были посетить актерский буфет и чего-нибудь там отведать. Если шли на спектакль в другой театр, то посещение буфета, уже зрительского, в антракте, оставалось обязательным. Не знаю, почему ей это так нравилось: папа прекрасно готовил, она с удовольствием ела и его деликатесы, но тем не менее, даже когда я приходила забирать ее из школы, она просила меня зайти в школьный буфет и там поесть. На мои уговоры, что дома папина жареная картошка и борщ и это вкуснее, чем взятая в буфете бледная котлета с засохшим рисом, ребенок не реагировал и уплетал общепитовскую еду за обе щеки.

Наши старания

Мне, как всякой маме, хотелось, чтобы детство дочери было незабываемым, счастливым и беспечальным. И еще мне хотелось, чтобы она была умна, грациозна, хорошо воспитанна и начитанна, чтобы знала языки и владела музыкальной культурой.

Для грациозности мы ее определили на фигурное катание. Мы не заметили, чтобы Юля особенно увлеклась им, но всячески поощряли эти занятия. Моя мама связала Юле красивое, теплое шерстяное платье для фигуристок и такие же штанишки, а я ходила смотреть на Юлины достижения, которых было не так много, но свою пользу, мне кажется, полученные навыки все-таки принесли. Позже, когда Юля уже стала подростком, для той же грациозности мы попытались устроить ее на большой теннис, но этот номер не прошел: началось время, когда в спортивных секциях стали делать ставку исключительно на воспитанников, способных стать чемпионами. Если у ребенка не хватало нужных данных, его не брали.

Когда Юле пришла пора идти в школу, мы советовались с Володиным педагогом по французскому языку во ВГИКе Георгием Степановичем Кнабе, в какую школу лучше отдать ребенка. Он, будучи полиглотом, порекомендовал не модную английскую, а французскую школу. Когда ваша дочь выучит французский, сказал он, другие языки при желании будут даваться ей легко. Так мы и сделали.

Идея отдать дочку учиться музыке у нас тоже возникала, но поставить пианино не позволял метраж квартиры, да и Юля не проявляла особого желания учиться этому искусству, и мы не стали настаивать.

В какой-то момент у Юли обнаружился сколиоз. Мы пытались избавиться от него с помощью упражнений, но это не помогало. И тут я узнала, что в Подмосковье есть интернат, куда можно взять направление от врача: говорили, что через год дети выходят оттуда с прямыми спинками. В интернате используют специальные приспособления – индивидуальные гипсовые колыбели на основе слепка спины и дополнительных корректирующих элементов. Костяк у ребят еще не сформировался и потому исправить его можно, если следовать правильной методике. Занимаются там по обычной школьной программе, только язык, увы, английский. Но это не стало препятствием: я приезжала в интернат два раза в неделю, и мы занимались с дочкой французским, чтобы Юля не отстала от своего класса.

Я так поверила, что интернат пойдет Юле на пользу, что она выйдет оттуда с навсегда прямой спинкой! У меня живое воображение, но фантазирую я всегда в оптимистическом направлении. Худший вариант мне в голову не приходит. А у Юли не сложились отношения в новом классе, и скоро она запросилась домой, но я так верила в чудесное исцеление, что уговаривала ее потерпеть, не обращать внимания и учиться выживать в «тяжелых моральных условиях». Но выдержала Юля только полторы четверти. За это время лечение не дало видимых результатов, а Юля продолжала проситься домой – и мы покинули этот лечебный интернат. Уже дома Юля рассказала, что никто из детей в гипсовых индивидуальных колыбелях не спит. Укладываются-то все в них, но после того, как воспитатель объявил отбой, потушил свет и ушел, все как по команде освобождаются из колыбелек и заталкивают их под кровать. И спят дети на старых клочковатых матрацах, а это еще хуже, чем дома, где у Юлиной кровати была ровная и твердая поверхность. Я всегда за справедливость, но в данной ситуации махать кулаками после того, как забрала Юлю, сочла непосильным и бесполезным делом. Неужели никто из воспитателей-педагогов не знал об этих детских ухищрениях? Неужели нельзя было продумать систему контроля? Конечно, детям в этих колыбельках неудобно, жестко, но это надо учитывать! Такая прекрасная и недешевая идея могла принести столько пользы – и все псу под хвост.

Такие дорогие записи

Еще до Юлиного рождения мы купили альбом «Наш ребенок», чтобы фиксировать в нем наблюдения, факты, достижения: рост и вес, слова и выражения, прививки и болезни – все самое важное. Фотографий, увы, там нет, у нас не было фотоаппарата, а вот записи молодой мамы альбом хранит – трогательные и, несмотря на мою звериную усталость, совершенно счастливые. Это записи о том, как малыш постепенно учится и сидеть, и стоять, и ползать, и ходить…

Только вместе с ребенком по-настоящему понимаешь, что освоение каждого нового навыка – это подвиг для малыша и счастье для мамы. А уж когда малыш осваивает речь, столько милых и смешных воспоминаний об этом времени остается в каждой семье!

Вот несколько заметок из тех лет нашей жизни:

Юле три года, она знает, что маму зовут Вера Валентиновна. Посадив все имеющиеся игрушки в ряд и взяв в руки медведя, которого зовут Гоша, она объявляет игрушкам, что медведь будет их мамой и зовут его Гоша Валентиновна.

Увидев фотографию бородатого Льва Толстого, Юля удивляется, что у людей бывают такие зверские имена. А через несколько дней, увидев опять фото Толстого рядом с дамой, спрашивает: «А, это Тигр с женой?»

Галантный дирижер оркестра нашего театра, грузин по национальности, при встрече целует мне руку, потом склоняется и целует ручку Юле, а выпрямившись, получает нелестный отзыв о поцелуе: «У вас бровья очень колючие, и почему у вас в носе тоже бровья?»

Прихожу из магазина, и Юля меня спрашивает, что я купила, а то «так конфетками пахнет»!

Когда я выходила замуж, у меня возникла идея сделать нам с мужем два обручальных кольца. Отнесла брошь в мастерскую, но из нее получилось только одно кольцо. И еще осталось три крошечных тоненьких фрагмента броши – мы с Володей шутливо назвали их «слитками золота». Я сложила их в коробочку и поставила ее на чемодан, который служил нам низким туалетным столиком. Чемодан был украшен симпатичной салфеткой, и на нем стояло зеркало. Как-то я заметила, что коробочка открыта и что «слитков» в ней нет. Юля взяла меня за руку, подвела к щели между паркетинами и гордо сообщила, что «слитки» – там.

Ясли

Юля ходила в ясли с трех лет, первое время она и простужалась часто, и ветрянкой переболела, но все-таки ясли стали для нас серьезным подспорьем. Заведующей яслями была Наталья Николаевна, чудесная женщина, да к тому же еще и театралка, видевшая все мои спектакли. Как человек творческий она и с детьми занимались бережно и неформально.

Когда у меня шел выпускной период спектакля «Невольницы» и я целыми днями пропадала в театре, Наталья Николаевна предложила перевести Юлю в круглосуточную группу с ночевкой в яслях. Это стало для меня спасением, и два месяца сложной работы над выпуском спектакля Юля провела на пятидневке и ни разу не заболела даже легкой простудой.

При Всесоюзном театральном обществе раньше тоже существовал сад-пятидневка. У актеров ненормированный рабочий день, и в таких условиях режим для ребенка соблюсти не получается: для этого при ВТО и организовали такой детский сад. Многие актеры своих детей туда отдавали и были за них спокойны. Никого не осуждаю, но уверена, что ребенок должен видеть маму каждый день, пусть даже совсем немного. Я вспоминаю свое детство. Мама была совсем молодой женщиной, когда умер папа и когда она разошлась со вторым мужем и долго оставалась незамужней. Я узнала, уже будучи взрослой, что были у нее серьезные романы, но она всегда ночевала дома. Ночью мне было бы без мамы очень страшно. И я всегда знала, что вечером мама вернется домой – так проявлялась ее ответственность передо мной. Мало ли что может произойти с ребенком за день, какие обиды или радостные впечатления поселятся в его маленькой душе! Он должен увидеться с мамой и поделиться переживаниями и впечатлениями, прижаться к ней и таким образом получить защиту. Каждый день. Вот почему я не отдавала Юлю на пятидневку и не отправляла с детским садом на летний отдых. Я твердо усвоила правило, которое в свое время передала мне мама: «Ребенок на свет не просился, это вы его завели, теперь будьте любезны проявлять ответственность». Так что виделись мы с Юлей каждый день, и зимой, и летом, и на пятидневке она у меня оказалась в тот единственный период моей сумасшедшей загруженности.

Растем

Дочка подросла, мы переехали на другую квартиру, и Юля пошла в детский сад неподалеку от нашего дома. Уже довольно скоро мы обнаружили, что Юлина воспитательница оказалась очень грубой дамой. Нина-Лев, звали ее дети: «Львовна» выговорить могли далеко не все. Юля рассказывала, как они проводят время в саду, чем занимаются и как гуляют. Еще там был мальчик, который бил Юлю игрушечной лопаткой по голове. Я пообещала открутить ему голову, если он еще раз подойдет к моей девочке. Не самый удачный воспитательный прием, но воспитатели на наши жалобы внимания не обращали. Словом, не все мне в этом саду нравилось, и я перевела Юлю в другой: он был чуть подальше, но с интеллигентной и очаровательной воспитательницей, к тому же очень красивой, – а дети тянутся к красоте.

Однажды Юля пришла из сада и спросила, что такое «добран».

– Может быть, ты имеешь в виду «добро»? – в замешательстве я предложила свою версию.

– Нет, – возразила Юля, – это пища, его едят.

Я честно сказала, что такой пищи не знаю.

– Ну как же, в книжке же написано, нам сегодня читали: «Жить-поживать и добрана жевать»!..

У меня случались приступы мигрени, и тогда я ложилась и просила не шуметь, но Юля начинала за мной активно ухаживать и предлагать способы лечения. Мне было тяжело говорить, и я только отрицательно качала головой. Предлагались лекарства: конфетка, печенье, лучок, курочка – словом, все, что Юля видела на кухне. И однажды прозвучало: «Селедка?» – и я вдруг поняла, что это мне поможет. Я съела кусочек селедки, и мигрень прошла. Это было открытие! Теперь каждый раз при мигрени мне помогала щепотка соли на язык.

Когда Юле было три года, мы отправились на море в Ялту. Мы обе видели море впервые, и оно нам обеим понравилось. Мы приехали в дом отдыха «Актер», и тут выяснилось, что туда нельзя с детьми – я этого не знала. Впрочем, на практике оказалось, что нельзя только в столовую, и потому я ходила на завтраки, обеды и ужины одна, а Юля меня ждала в номере. Я приносила ей половину своего рациона, и нам вполне хватало – и было весело есть тайком. Зато целый день у нас пляж и свой «желяк» – то есть «лежак», и надувной круг, и масса людей вокруг, доброжелательных и щедрых. Обойдя пляж и со всеми побеседовав, Юля возвращалась на свой «желяк» с фруктами, конфетами и печеньями в руках и в кармашке трусиков. Сокрушалась только, что кармашек мал.

Выгнать из моря посиневшего ребенка мало кому удавалось, и мне удавалось тоже с трудом. В основном Юля бултыхалась у самого берега, но иногда мы вместе пускались в дальнее плавание. Плаваю я, прямо скажем, плохо, но Юля в надувном круге – и это обеспечивает безопасность. Юля в круге верещит от восторга, я одной рукой держусь за круг, чуть-чуть его подталкивая, а другой гребу. Отплывали мы все равно недалеко, но удовольствие получали огромное. И однажды в середине нашего заплыва я с ужасом вижу, что круг проколот и сдувается. Я поворачиваю к берегу, понимаю, что круг сдувается все быстрее, прямо на моих глазах, и у меня начинается паника. Я изо всех сил толкаю круг с Юлей к берегу, только бы поскорей почувствовать дно под ногами – а дна все нет… Когда я коснулась дна, наш круг почти полностью сдулся, а идущая навстречу женщина спросила меня: «Вам плохо? Что-то вы какая-то зеленая!» Позеленеешь тут…

Юле уже лет пять, и она спрашивает, сколько лет мне. Я отвечаю, смеясь: шестнадцать. Ее мой ответ вполне устраивает. Оказалось, что это бабушки на лавочке около подъезда интересовались у Юли моим возрастом. В это время как раз вышел сериал «Такая короткая долгая жизнь», где моя героиня начинает юной, а заканчивает пожилой женщиной со взрослой дочерью. Увидев Юлю в следующий раз, старушки спросили, узнала ли она мой возраст, и получили такой ответ: «Точно не знаю, но, думаю, шестнадцать ей есть!»

Юля очень любила собирать «зрительскую аудиторию» в большой комнате на тахте и танцевать перед ними под музыку. У нас был приемник с проигрывателем и много пластинок. Пластинки она у нас слушала с момента появления на свет, еще в общежитии. Мы прочитали, что для малышей это полезно – слушать классическую музыку, потому и покупали пластинки с классикой и включали проигрыватель как можно чаще. Когда Юля встала на ноги, просто слушать музыку было уже скучно, и мы научились под классическую музыку подпрыгивать в манеже. А когда Юля уже твердо держалась на ногах и начала ходить, она уже требовала «зрительскую аудиторию», которая в основном состояла из меня и моей мамы. И после каждого танца объявленная прежде исполнительница Юлия Меньшова кланялась под наши бурные аплодисменты.

Из общего ряда композиторов Юля выделяла Равеля, Чайковского и Штрауса. Но больше всего любила Штрауса. Пластинки выглядели одинаково и были одного размера. Различали их только круглые наклеечки в середине пластинки с именем композитора и названием произведения – синие или розовые. Штраус был розовым, но и многие другие пластинки были оформлены розовыми наклейками. Юля еще не умела читать, но когда «аудитория» усаживалась на тахте, она бежала к шкафу с пластинками, перебирала нашу обширную коллекцию и безошибочно находила Штрауса. Она просила поставить именно его – и начинался концерт, с прыжками в высоту и в стороны, с беготней и замираниями у шкафа, причем совершенно вразнобой со столь полюбившейся музыкой. Для меня так и осталось загадкой, по каким таким приметам ребенок отыскивал нужную пластинку. Я ее внимательно изучила, сравнила наклейку с другими розовыми – и разницы не нашла. Я специально перекладывала пластинку в другое место, не туда, откуда ее достали, но Юля все равно выбирала в очередной раз нужную.

Когда Юля пошла в школу, в ней открылся талант пародиста: это крохотное тоненькое существо невероятно смешно показывало очень тучную учительницу Розу Адамовну, которая даже на уроках любила закусить бутербродом. Мы, взрослые, смеялись от души: мы видели эту учительницу в жизни и узнавали ее в показе Юли, а Юля просто искренне рассказывала, как прошел урок. Но показывала она Розу Адамовну совершенно точно: она и ходила, и садилась, как очень толстый человек.

Юле не хватало терпения. Когда в школе стали давать задания написать три строчки палочек или крючочков, Юлю хватало на одну строку – и то не до конца. Остальные она писала как курица лапой. Научить человека, что лучше сразу сделать прилежно, чем потом все переделывать, оказалось трудным делом. Я была строгой мамой и не отпускала ребенка гулять, пока не напишет ровно и правильно. Столь же мучительно было для Юли ровно и аккуратно застилать кровать пледом. Юля училась терпению со слезами и злостью. Я показывала, как нужно убирать кровать, но Юля торопилась и застилала неаккуратно. Раз пять я сбрасывала плед с кровати и просила застелить снова. И на пятый раз получилось. Только тогда, мне кажется, Юля усвоила простую истину: лучше сразу сделать хорошо. Так или иначе, после этого случая Юлина постель всегда была заправлена идеально.

Мой ужас

Через наш двор ездили машины. Однажды Юля попыталась уступить машине дорогу в узком проезде, вскарабкалась на сугроб, поскользнулась и… попала ножкой под колесо. Юле было десять лет. До квартиры ей помог добраться случайный прохожий, молодой человек. Юля была напугана, боялась, что ее будут ругать, и уверяла молодого человека, что помощь ей не нужна, что она сама дойдет. От страха она, возможно, кое-как и доплелась бы до дома, но могла и не рассказать, что случилось на самом деле. Так что это счастье, что молодой человек на ее уговоры не поддался, помог ей дойти домой и рассказал нам о случившемся. Дома были я, Володя и Миша Беликов, прелестный человек и хороший режиссер с киностудии имени Довженко. Они вместе с Володей что-то совместное затевали в то время. Юля была напугана, а у нас началась паника, дикая и бессмысленная. Я звонила в «Скорую» и говорила, что моей дочери машина переехала заднюю ножку, спрашивала, что делать и куда бежать. Муж просто бегал туда-сюда и вопил, чтобы я вслушалась в то, что говорю: какая задняя ножка? И только спокойный Мишенька, царство ему небесное, делал в это время Юле шину из фанерки и бинтов.

Потом мы с Юлей ехали на такси в больницу, и дочь горевала о своей любимой подруге Кате Смежовой, с которой теперь из-за ноги не увидится завтра. Приехав в больницу, я должна была, взяв себя в руки, раздеть ребенка: ногу требовалось освободить от шины, рейтуз и колготок и представить врачам для осмотра, рентгена и других манипуляций. Это было очень трудно и очень страшно. Трудно, потому что боишься причинить боль, а страшно – потому что у страха глаза велики и мне казалось, что, сняв колготки, я увижу острые кости. При этом нельзя никак проявить беспокойство, чтобы не напугать и так уже перепуганного ребенка. Врачи, сделав рентген, допросили меня, был ли уже мощный рывок в росте ребенка, поскольку задета эпифизарная зона роста кости, и заковали Юлю в гипс. А меня заковал в кандалы страх: я боялась, что ножка теперь перестанет расти и в размере обуви, и в длину, а это означает хромоту. Врачи не исключали такой вариант развития событий. Пострадала та же самая Юлина ножка, которая при рождении была прижата к голени и из-за которой я пролила столько слез. И вновь – слезы и кажущееся бесконечным ожидание.

Мы вернулись домой, и Юля начала постепенно выздоравливать. Любимая подруга Катя не пришла навестить ее ни разу. Меня это мучило: я злилась на Юлину подружку, не проявившую чуткости. Юля постепенно перестала о ней говорить, и я надеялась, что эта привязанность сойдет на нет.

Юля научилась ходить на костылях и, поскольку в том году выдалась аномально жаркая весна, очень просилась погулять. Зная детскую жестокость по отношению к любому отклонению от нормы, я боялась, что дети, а их в нашем дворе было много, соберутся в стаю и станут смеяться и обижать девочку на костылях. Но делать было нечего: жара стояла несусветная, да и ребенок уже слишком долго находился заточенным в маленькой квартире. Я купила Юле красивое, яркое летнее платье, мы его надели, взяли костыли, спустились на лифте и вышли во двор. Оглянулись – детей никого. Это было Первое мая. Я вздохнула с облегчением: дети, наверное, разъехались или ушли с родителями в парк. В двухстах метрах от нашего подъезда был молочный магазин, и я, посадив Юлю на лавочку у подъезда, положила рядом костыли и попросила без меня не вставать, начнем, мол, вместе, как только я вернусь. Купить молока – это минут десять, посиди и просто подыши, привыкни к свежему воздуху, сказала я Юле.

Выйдя из магазина буквально через пять минут, я увидела вокруг Юли стайку откуда-то взявшихся детей. Двухсотметровое расстояние от магазина до лавочки я преодолела за две секунды, одним прыжком. Костылей рядом не было. У детей мордочки были сосредоточенные – а Юлина светилась счастьем… Я не сразу разобралась, в чем дело, а потом увидела соседского мальчика, который быстро и довольно умело шагал на Юлиных костылях, подгибая то одну, то другую ногу, будто ее нет. Детвора, завидев его, радостно загалдела. Оказывается, перед Юлей выстроилась очередь из желающих походить на костылях – и соседский мальчик был первым, кому Юля милостиво позволила пройти на них один круг вокруг дома. Остальные ждали, кто же следующий удостоится королевской милости. Мой ребенок в этот первомайский день был главным человеком в своем дворе. Вскоре подтянулись дети и из соседних: королевство приумножилось территориями и подданными! Словом, прогулка удалась. Костыли потом долго и тщательно отмывали: впрочем, они были сделаны на славу и нисколько не пострадали, а первая прогулка на них запомнилась на всю жизнь.

Но, как говорят, покой нам только снится. Следующей зимой во дворе Юля попыталась вскарабкаться на ледяную горку: шла по льду снизу вверх. Естественно, она поскользнулась, упала на лед и сломала два передних, уже не молочных, а постоянных зуба почти под корень. Девочка! Передние зубы! Это стало заботой на всю оставшуюся жизнь. Примечательно, что точно так же себе сломали два передних взрослых зуба ее дети, сначала сын, а потом и дочь. Что это? Может, так Господь бережет от более серьезных утрат?..

Юлины каникулы

Когда я была маленькой, летом часто бывала в пионерских лагерях и очень их любила. Однажды мы отправили в подмосковный лагерь и Юлю, но ей там совсем не понравилось. Позже мы отправили ее в Артек, но и Артек ей не пришелся по душе, что меня удивило. Но делать нечего: Юля и подростком продолжала свой летний досуг проводить со мной на гастролях. В Донецке нам предложили спуститься в шахту, и мы с радостью согласились: когда еще представится такая возможность увидеть все своими глазами. Нам выдали шахтерские робы и каски с фонариками. Мы спустились на лифте, а потом по узкому тоннелю, в который попасть можно было, только низко присев на корточки, проехали на корточках еще ниже, метров на тридцать, в забой – там, собственно, и ведется добыча. Это было очень интересно, хотя спускаться по узкому тоннелю на корточках, не зная, когда он кончится и куда попадешь, страшновато. Нам все показали, и мы покинули шахту счастливые, обогащенные новым знанием, испытывая уважение к шахтерскому труду. Вышли с абсолютно черными лицами, как настоящие горняки, хотя и провели внизу не так уж много времени. Нас сфотографировали, и на этом снимке различить нас с Юлей невозможно, разве что по фонарику на каске: они у нас отличались.

Моя мама не замечала нашего с Юлей сходства и уверяла, что Юля – копия папы. Мы показали ей шахтерские фотографии и попросили угадать, где на них я, а где Юля. Мама, конечно, нас перепутала, и мы были счастливы. Тогда Юля была рада походить на меня. Когда она выросла, упоминание о нашем сходстве стало вызывать у нее гораздо меньше энтузиазма. Взросление предполагает, что человек отрывается от родных корней, чтобы стать самостоятельной личностью. Особенно это касается детей известных родителей. И это очень понятный и закономерный процесс, тем более если есть что предъявить миру своего. Опасения, что люди все-таки усомнятся, что это свое, в муках рожденное, тем более побуждают откреститься от родителей.

Мы в нашей семье были, да и остаемся совершенно советскими людьми. В школе сдавали металлолом и дружно ходили на субботники. И взрослыми мы собирали макулатуру и меняли ее на хорошие книги. Сдавали в аптеку маленькие пузырьки: именно их всегда не хватало, однажды я не могла получить глазные капли по рецепту – не во что было налить. Большие стеклянные бутылки мы тоже сдавали. И приучали к этому своих детей. К бережливости. Жаль, что сейчас такой образ жизни выглядит чем-то устаревшим, архаикой…

Когда мы переехали в Олимпийскую деревню, Юле пришлось сменить школу. Во второй школе Юля прижилась сразу, более того – в ней обнаружились ее лидерские качества и организаторский талант. А еще прорезался дивной красоты голос. Они с одноклассницами на несколько голосов раскладывали песни и очень красиво их исполняли. Потом уже, учась в школе-студии МХАТ, Юля повторила этот опыт со своими подругами, и вышло необыкновенно хорошо, красиво и талантливо. Классным руководителем в новом Юлином классе был молодой мужчина: в школе это большая редкость, если учитель – мужчина и при этом не трудовик, не физрук и не учитель автодела. Их классный руководитель преподавал физику, а еще он был любителем походов. Дети с радостью ходили всем классом в походы и многому там научились.

В новой школе у Юли появилась любимая учительница по литературе, которую она благодарно вспоминает до сих пор. Она сумела ей привить любовь к чтению, и Юля стала много и увлеченно читать, что очень важно в становлении молодого человека. При этом наши с мужем попытки приучить дочку к чтению оказались тщетными. Однажды, отчаявшись заинтересовать ребенка какой-либо книгой, мы решили попробовать опереться на юмор. В нашей семье юмор почитали и шутки друг над другом всегда заканчивались дружным смехом. Юля тоже юмор понимала и любила. И вот мы вооружились книгой «Двенадцать стульев», которую сами очень любили и искрометный юмор которой не оценить невозможно. Подсунули эту книгу Юле с кратким комментарием, что ей должно понравиться, потому что это смешно. Юля книгу заинтересованно взяла и закрылась в своей комнате. Через полчаса мы с мужем подошли к закрытой двери и стали прислушиваться, не раздастся ли оттуда хотя бы слабое хихиканье. Сами мы, читая книгу примерно в Юлином возрасте, смеялись громко и многие эпизоды запомнили на всю жизнь. Одно общежитие имени Бертольда Шварца чего стоит! Но в комнате дочери повисла абсолютная тишина. Мы недоуменно переглядывались. Еще через десять минут вышла Юля и так же недоуменно спросила нас: «Ну и что там смешного?» Мы были посрамлены: погибла наша последняя надежда увлечь ребенка чтением… Но у учительницы литературы каким-то чудом получилось – и это счастье! Юля стала читать много, быстро и увлеченно – и много читает по сей день.

Надо сказать, что у нашего папы есть талант так интересно рассказать о какой-нибудь книге, которая ему понравилась, что ее хочется срочно прочитать всем, кто о ней слышал из его уст. На Юлю это тоже стало действовать, когда она подросла. А библиотека у нас огромная. Мы, учась в институте, перед экзаменами не вылезали из театральной библиотеки, а Юля в свое время не вылезала из папиного кабинета, где находила все, что ей было нужно.

Училась Юля во второй школе с шестого класса: вначале училась средне, а с девятого начала учиться блестяще. Переходный возраст был действительно трудным: в это время ее обижало буквально все, в каждом сказанном слове она видела только обидные смыслы. К счастью, этот период длился не очень долго. Потом Юля сразу превратилась из угловатого подростка в очаровательное создание и, главное, в очень ответственного человека.

Выросла

Теперь она считала, что получать плохие отметки стыдно, и очень подолгу засиживалась дома над учебниками. Раз в неделю Юля полностью убирала нашу трехкомнатную квартиру: как правило, эта уборка выпадала на выходной день. Я ей такого задания не давала и долго радовалась, что Юля стала такая сознательная девочка! Но не так давно выяснилось, что решила она убираться все-таки не сама – ей велел папа. Юля совсем не была этому рада и даже обижалась, что в выходные все девочки гуляют, а она трудится, как пчела. Я сама очень рано взяла на свои плечи груз забот о нашем с мамой доме. Работала без подручных средств: без пылесоса, без стиральной машины и даже без горячей воды. Потому мне казалось, что такая уборка – не непосильный труд для девочки, а замечательный навык. Но то, что эта уборка приходилась на выходной, тоже добавляло обиды к уже имеющимся.

После девятого класса Юля стала раздумывать, где продолжить учиться после школы. Ее интересовали журналистика и литература, но папа уверил ее, что в Литературном институте в таком возрасте делать нечего: надо вначале поднабраться ума и жизненного опыта. Актерство ее тоже привлекало, но, мне казалось, в меньшей степени. Решила рискнуть поступать на актерский. Поскольку мы не верили, что можем объективно оценить дарования нашего дитяти, мы отправили ее поступать во все театральные вузы после девятого класса под другой фамилией – Большова. Педагоги в комиссиях не будут знать, что она наша дочь, а ей полезно потолкаться среди поступающих, тем более что поступление будет понарошку: ей еще целый год учиться в школе. Вот она и не будет нервничать, как всерьез поступающие, а спокойствие при поступлении тоже очень помогает. Когда читаешь перед комиссией, важен внутренний покой: он помогает сосредоточиться и унять лишнюю тревогу. Мы подумали: если педагоги оценят ее способности положительно, то ура! Можно будет в следующем году поступать всерьез, если не раздумает. Юля после всех прослушиваний прошла в два вуза: во МХАТ и в Щукинское. Значит, решили мы, она имеет полное право поступать всерьез.

Нам, конечно, хотелось, чтобы Юля поступила в школу-студию, которую закончили мы и в педагогов которой мы верили. В то время некоторые преподаватели, которые учили нас, еще оставались в строю. Но, разумеется, ни о каком блате речи не шло: никому мы не звонили и вообще не говорили, что Юля поступает в театральный институт. На этот раз Юля поступала под своей настоящей фамилией, потому что в случае успеха пришлось бы нести документы. Как ни странно, только после третьего тура Юлю узнал наш педагог Василий Петрович Марков. Проходя мимо стайки ребят, он вдруг остановился и спросил Юлю, не дочь ли она Веры и Володи. А вот набиравший курс Александр Калягин Юлю не узнал, но на курс принял. Всего же на курсе оказались три человека с известной фамилией: Саша Стриженов, сын Олега Стриженова и Любови Земляникиной, Саша Лазарев, сын Александра Лазарева и Светланы Немоляевой, и Юлия Меньшова, наша с Володей дочь.

Ученье давалось этим ребятам очень тяжело. Во-первых, все сокурсники поначалу считали, что они блатные, а стало быть – бездарные. Во-вторых, им надо было доказать, что они сами по себе что-то значат, а не являются только носителями известных фамилий. Это тяжелый труд, очень тяжелый. Я не знаю, как реагировали на успехи своих детей Стриженовы и Лазаревы, но мы, в нагрузку к вышеперечисленному, были Юлей недовольны, причем недовольны искренне. Педагоги ее хвалили, а мы не хвалили совсем; а на курсе постарше мы совсем разуверились в Юлиных способностях, и папа ей сказал, что, наверное, педагоги не решаются ее отчислить, чтобы не огорчать нас. Поэтому будет интеллигентно и правильно самой подать заявление и забрать документы. Я же помнила, что мою маму все время хотели отчислить и что ее способности открылись поздно. Да и самого Володю в студии педагоги не жаловали! И я считала, что это предложение папы преждевременно. Но Юля все-таки пошла заявление подавать. Алла Борисовна Покровская – любимый Юлин педагог на курсе – ее остановила и, узнав в чем дело, сказала, чтобы она больше никогда не звала родителей на экзамены по мастерству: дело не в ней, а в нас, вернее – в нашем «психозе». Есть родители, которым нравится с рождения все, что делает их чадо: они обожествляют его. А есть другие, которые предъявляют слишком высокие требования, и эти другие – мы. Когда Юля была маленькой, то похвалы она получала за все: и за танцы, и за рисунки, и за литературные опусы. Но когда выросла и тем более пошла в нашу профессию, требования наши возросли. Мне казалось, что Юля, вступив в мир актерства уже в третьем поколении, должна была бы избежать первоначальных ошибок. Я верю в преемственность природного дарования. Моя мама прекрасно рисовала, я рисую сносно, Юля – хорошо, а у внучки и вовсе талант – и знакомая художница сказала, что у нее от природы правильно поставлена рука. Так же и с актерством. Дети, которые выросли в актерских семьях и решили этот путь продолжить, лучше подготовлены к тому, чтобы принять и понять основы профессии. Но, конечно, это не значит, что они застрахованы от ошибок. От ошибок не застрахован никто, даже я сама, так долго уже находящаяся в этой профессии. Но к первокурснице Юле внутренние наши требования оказались необычайно завышены. Надо сказать, это свойство нашей семьи: мы и друг к другу в оценке творчества беспощадны. Я долго думала почему и поняла, что это происходит от абсолютной, основанной только на сумасшедшей любви и ни на чем больше, веры в совершенство любимого человека. Когда исполнение его не совершенно и не совпадает с твоими ожиданиями, это вызывает бурный протест: ты просто отказываешься верить, что совершенство не достигнуто.

Вообще я считаю, что люди, идущие в актеры, – это люди особого склада. Если можно так выразиться, они – не выросшие дети, которые сохраняют в себе детскую энергию, способность фантазировать и играть в игры. Это люди другой природы, другого склада ума и души. И это справедливо, пожалуй, для всех творческих профессий. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…» Да, творчество рождается из всего! Но у актера оно еще и прилюдно – прямо здесь и сейчас, на глазах у тысячного зала. Именно это и есть сохраненная до старости детская способность – «не ведая стыда» играть на разрыв аорты любую страсть прилюдно. Дети ведь до определенного возраста не стесняются играть при любых обстоятельствах.

Существует представление, что у детей талантливых родителей отсутствует талант. И иногда действительно так случается – но чаще случается по-другому. Династии есть во всех профессиях, и в актерской в том числе. Но актерским детям обычно отказывают в таланте, потому что они у всех на виду. Актеров всегда больше судят, их ошибки и проступки вырастают в размерах стократно. И так было всегда, еще до появления соцсетей, в самые скромные эпохи – именно потому, что актеры на виду и в них любой может бросить камень.

Моя ошибка

Мы с мамой были внешне совсем разными, но сходство в манере себя вести и общаться с людьми, в чертах характера делали нас очень похожими. Юля внешне похожа на меня, и манера общения у нас тоже похожая. Из этого я однажды ошибочно заключила, что мы с ней воспринимаем мир одинаково. Это оказалось не так и стало для меня открытием. Я чувствовала на интуитивном уровне свою маму, сразу понимала, что ее заботит или огорчает, что беспокоит и не напрасно ли беспокоит, и мы с ней всегда могли договориться, свято веря друг другу. Я считала, что и Юлю я чувствую так же. Но мои интуитивные догадки по поводу размышлений или волнующих ее вопросов оказались совершенно неверными. Моя интуиция шла проторенной дорогой, ища созвучную душу, и дала сбой, который я не сразу заметила. Наши с Юлей души оказались созвучны не во всем.

Учеба в творческом вузе – это огромное напряжение: помню и по своему опыту, и теперь, когда преподаю сама, вижу, что ничего не изменилось. Нагрузка у ребят большая, и они проводят в институте все свое время. Приходят к девяти утра и уходят в полночь, чтобы назавтра снова быть к девяти. Это совершенно новая для них, увлекательная жизнь, но поскольку сил пока еще хоть отбавляй, то и напряжение, и нагрузка переносятся легко. Возникают первые взрослые влюбленности, новые знакомства, поиски талантов в окружении – и все это вполне естественно, но не вполне безопасно.

Так, Юля увлеклась талантами молодой и, вероятно, действительно интересной пары – девочки и мальчика, не учащихся в студии. Оба были наркоманами. Из Юлиных скудных рассказов я, правда, не очень поняла, в чем выражался этот талант, и мне это было не так важно. А вот то, что Юля проводит с ними время, было важно, да еще и пугало до ужаса. Тем более что свою независимую от нас взрослость Юля очень оберегала и информацию о своей жизни выдавала дозированно. Не скажешь ведь человеку семнадцати лет, считающему себя совершенно самостоятельным и взрослым: «Не дружи с ними, мне страшно!» Наоборот, я всячески демонстрировала свое доверие к Юле, ее разуму и «взрослости». Девочка из этой пары наркоманов даже приходила к нам в дом, но двери «детской» тут же закрывались, чтобы никто не посягнул на право взрослой конфиденциальности. Я это все выносила с вымученной улыбкой и совершенно не знала, что делать, если вдруг! Ведь как-то становятся наркоманами, ведь как-то это происходит первый раз!.. Словом, внутренний страх меня не оставлял ни на минуту. Ночами я дожидалась, когда Юля заснет, и, включив настольную лампу, проверяла ее ручки, вены на них и все доступные голые места, чтобы, если вдруг что-то покажется не так, сразу забить тревогу, успеть спасти от напасти в самом начале.

Потом Юля влюбилась в мальчика с курса, и он влюбился в нее. Юля пригласила избранника с другом к нам в гости, просто на чай. Друг избранника, тоже творческий человек, работал дворником, и у него была своя комната-дворницкая. Там тоже часто собирались творцы. Мне показалось, что оба мальчика были знакомы с наркотиками. Возможно, это было не так, но у страха глаза велики, особенно у материнского страха. Пара тех, не из студии, талантливых наркоманов вскоре ушла из жизни один за другим. Слава богу, мои страхи в этом плане оказались беспочвенными. Но увы: постепенно доверие между мной и Юлей исчезло. Возможно, потому, что она еще не оторвалась от дома, а уже хотела свободы и собственных решений, поскольку по природе она лидер. Чувствовала она, я думаю, и то, что я с опаской отношусь к молодому человеку, в которого она влюбилась. Мы стали ссориться по пустякам, и родной ребенок стал отдаляться от меня с огромной скоростью. Юность и становление – очень тяжелое время для человека. Было оно тяжелым и для Юли, да еще отягощенное трудными отношениями с нами. Я до сих пор не знаю, в чем я оказалась неправой. Каждая мама направляет свою дочь в то русло взрослой жизни, которое считает единственно верным. И не зря говорят, что все, что мама предсказывает и советует, рано или поздно, пройдя внутреннее сопротивление, находит подтверждение и понимание. Но в нашем случае я и в этом не уверена.

Однажды я дала себе слово, что приму любой выбор Юли, и в профессии, и в личной жизни: ведь мне самой было в свое время тяжело из-за того, что мама не в восторге и от выбора мной профессии, и от моего избранника. Я слово не сдержала. То, что Юля пошла в актрисы, я приветствовала, а вот ее выбор спутника жизни представлялся сомнительным, и мы бросились уговаривать Юлю повременить с замужеством. Это был уже совсем другой молодой человек. Не тот, которого я заподозрила в употреблении наркотиков. Мы с Володей понимали, что они – не пара, но Юля была непреклонна. Более того: она хотела зарегистрировать брак. Я помнила, как все противились моему браку с Володей, и пыталась встать на место Юли. Вставала – и снова понимала с тоской, что нет, все-таки это ошибка. Папа пошел на крайние меры и сказал: я как отец не должен принимать такое решение, но обращаюсь к твоему разуму и говорю тебе, попробуй с этим юношей гражданский брак. Если ты убедишься, что твой выбор верен, мы тебя благословим. Нет, Юле и этот вариант не подходил. Она хотела официального брака сей же час. Не договорившись ни о чем, я уехала на гастроли с тяжелыми мыслями.

Но через неделю Юля мне позвонила и спросила, может ли она приехать ко мне. Да, конечно, ответила я. И через день Юля была со мной. Больше мы к теме ее замужества не возвращались.

Закончила школу-студию Юля блестяще, с красным дипломом и прекрасным распределением: ее пригласили в родной, тогда уже ефремовский МХАТ. И поначалу Юля была очень увлечена работой, особенно с Ефремовым, но постепенно интерес к актерской профессии стал угасать – и однажды угас совершенно. В театре страдало ее человеческое достоинство. Часто бывало так, что режиссер на всякий случай вызывал на репетицию всех участников спектакля: мол, мало ли как пойдет – а потом застревал на какой-нибудь сцене, а остальные незанятые торчали в курилке и день, и два, и три. Маститые режиссеры считали, что имеют на это полное право, но Юлю это их отношение к молодым, как к рабам, оскорбляло – и я ее очень хорошо понимаю. И однажды Юля нам сказала, что хотела бы уйти из профессии. Нас это очень и огорчило, и испугало.

– А куда бы ты хотела уйти?

– Все равно куда: хоть учиться снова. Например, на гримера – только бы вон из актрис!

Мы уговорили Юлю проработать еще сезон, чтобы окончательно свериться со своим решением, понять, не ошибочно ли оно. «Если ты укрепишься в своем желании, тогда, – сказала я, – я тебя поддержу!» Папа был категорически против.

Юля проработала еще сезон и все-таки ушла в никуда, а вернее – в поиски себя. Целый год она перебивалась подработками в небольших рекламах, с подругой-художницей разрисовывала доски, и они их продавали на рынке. Рисовала Юля тоже прекрасно. Я уверена, что это у нее от бабушки, моей мамы. Однажды Юля разрисовала большое пасхальное яйцо с ликом Богоматери с младенцем! На выгнутой, округлой поверхности яйца, не учась этому искусству, суметь так нарисовать совершенно невозможно! Я была восхищена и храню этот шедевр и любуюсь им до сих пор.

Юля не считала возможным сидеть «на нашей шее», искала возможности заработать и приносила деньги в дом.

Однажды драматург Виктор Мережко, с которым мы в свое время очень хорошо работали над спектаклем «Я – женщина», позвонил с вопросом, нет ли у нас на примете приличного человека, грамотного хотя бы, чтобы взять в качестве редактора к нему в программу на телевидение. Володя сказал, что есть, и порекомендовал Юлю, поручившись за нее, что она грамотный и много читающий человек. Так Юля впервые попала на телевидение.

Новое

И вдруг Юля поняла, что именно это – ее стихия, здесь жизнь бьет ключом, здесь интересно. Тогда в самом деле наступил золотой век телевидения. Рождались новые идеи и каналы, сменялись дикторы новостей: молодые говорили быстро, грамотно и в отпущенное время успевали донести в два раза больше информации, чем уходящее поколение. Начал складываться Шестой молодежный канал, где главным человеком стал Иван Демидов, фонтанирующий идеями. Вокруг него собралась группа молодых талантливых людей, которые придумали для канала интересное существование. Юля оказалась там в качестве редактора, а через некоторое время, когда программа Мережко закрылась, в умах коллектива сложилась программа «Я сама», и, зная, что Юля актриса, коллектив вынес вердикт: ты и будешь ведущей!

Ведущий – это совсем другая профессия. Это не актерское существование.

В сущности, Юля повторила папину судьбу: он ведь тоже резко порвал с театром, уйдя в режиссуру, и выиграл, нашел себя. У Юли началась еще более интересная, но и более ответственная жизнь. Немного смущало то, что образ ярко одетой рыжей девчонки не совсем соответствовал ее личности. Но на то она и актриса! Юля настолько блестяще справилась со своей «ролью» и была так достоверно-прекрасна, что рейтинг программы рос будто на дрожжах. Публика соскучилась по интересным темам, задевающим за живое, и полюбила Юлю всей душой.

Над программой работает большое количество человек – и все это количество прыгало от счастья, когда видело рейтинги. Но со временем количество вдруг обнаружило, что работают все, а слава и сумасшедшая любовь зрителей достаются только ведущей Юле Меньшовой. Сначала началось недовольство: «А кто она такая? Актриска, которая озвучивает то, что мы, коллектив, в муках создали?» Потом злость: «Причем озвучивает безграмотно, необаятельно! Да она бездарь!» – решило количество. И началась травля.

Юля всегда готовилась к программам тщательно: обминала текст, кое-что правила, вникала в проблемы героинь и проживала их вместе с ними. Но для этого необходимо знать заранее, какая героиня придет на программу и какие у нее проблемы. Чтобы продумать, как правильно подступиться к теме.

Для начала коллектив перестал приглашать Юлю на предварительные совещания по выбору героини. Потом перестали с ней здороваться. Дальше – больше: вместо того чтобы принести сценарий программы за три дня, чтобы Юля успела подготовиться, они стали поздно вечером, перед самой записью, бросать текст в наш почтовый ящик. Юля все равно подготовиться успевала – не спала ночь, но и программу, и текст тщательно изучала и была готова к утру. Она страдала, не могла понять, что происходит, в чем она провинилась, откуда эта коллективная ненависть? И спрашивала нас – за что? Мы, уже пережившие подобное, понимали, за что. Папа ей так и сказал: за большой успех, за большую любовь публики, за талант, наконец. Не вешай нос и держи хвост пистолетом!

Кончилось тем, что коллектив пошел всем составом к начальству, Ивану Демидову, с ультиматумом: или она, или мы. И Иван Демидов, внимательно выслушав коллектив, сказал – она. А вы свободны. Меня он этим решением покорил – не как маму, а как человека. Не всякий руководитель при такой обостренной ситуации пойдет на конфликт с большинством. И коллективу пришлось уволиться, а Юля осталась один на один с несколькими не смонтированными программами, которые нужно подготовить к эфиру. Юля практически поселилась на телевидении, работала день и ночь, снова обучаясь новому, на этот раз искусству монтажа, и блестяще справилась и выпустила программы в срок.

Программа «Я сама» шла много лет, была любима публикой, но со временем что-то на канале стало разрушаться, совсем не знаю почему. Может быть, из-за внутренних проблем, может быть, из-за интриг, а может, потому, что просто так бывает. И однажды канал прекратил свое молодое и талантливое существование. Юлю пригласили на НТВ, она там вяло, неинтересно и совсем недолго поработала и ушла в декретный отпуск.

Тяжелые годы

Отпуск затянулся на десять лет, прежде чем она вернулась на телевидение.

Это были трудные десять лет для Юли. Она рассталась и снова сошлась с мужем, так же как когда-то я. И тоже расставалась на четыре года. Причин развода не знаю. Мы в личном плане люди закрытые, и я никогда не знала ни о каких проблемах в Юлиной семье. Я считаю это золотым правилом для старшего поколения: не знать и не советовать, пока тебя не посвятят в проблему и не попросят совета. Семья – закрытое сообщество, и закрыто оно ото всех, от родственников в том числе.

Юля в это время много снималась: вернулась к профессии актрисы, но в государственный театр не пошла, предпочла остаться свободным художником и до сих пор много и успешно работает в антрепризе. Новая ее программа «Наедине со всеми» тоже стала для публики любимой, и поклонники просят ее вернуть. В этой авторской программе еще больше, чем в «Я сама», проявилось удивительное Юлино качество сердечной деликатности, которая позволяет обсуждать с героями самые откровенные темы, при этом сохраняя интеллигентность и не нарушая личных границ. Она сама решила программу закрыть и искать что-то новое.

Я горжусь дочерью, всегда жду от нее хороших новостей. Юля интересно рассказывает о своих путешествиях в Инстаграме, в своих постах она затрагивает глубокие и волнующие темы. Теперь еще появился и Ютуб-канал «Юлия Меньшова». Я учусь у нее пользоваться гаджетами и благодаря ей многое умею. Я надеюсь, что я с ней дружу. Дружба – это хорошее чувство между поколениями. И она не исключает любовь.

Но так было не всегда.

Когда у Юли родились дети, она решила, что будет их воспитывать совсем не так, как воспитывали ее мы. Несмотря на все сложности нашего быта, Юля была режимным ребенком: я почерпнула у Спока, что именно так правильно, что это положит верное начало дальнейшей жизни. И я старалась неукоснительно соблюдать Юлин режим. Юля же, став мамой, считала, что ребенок имеет право на свободу от правил. Например, не спать столько, сколько ему угодно: он тоже человек и должен спать тогда, когда захочет. На мое замечание, что маленькому ребенку все-таки необходим режим, Юля со мной не согласилась, припомнив, как она мучилась и не могла заснуть, когда ее укладывали спать в девять вечера. Больше я с советами не выступала, хотя мнения своего не изменила.

Если с Юлиного поступления в институт до ее замужества наши отношения колебались волнообразно, от хороших до плохих, то с рождением первого ребенка они окончательно испортились. При хорошем воспитании это никак внешне не выражалось, но внутренние движения души никто не отменял. Мальчик родился беспокойный, но поскольку у меня и своя девочка была беспокойной, то я это восприняла как нормальное явление. Спокойные дети родятся редко. По сравнению с моими мытарствами в Юлином младенчестве ей стало проще: и время изменилось, и наши возможности стали другими. У Юли было свое жилье, уже не бедствовали ни она, ни мы, целый день у них находилась няня, и даже имелось такое полезное новшество как «радионяня», позволяющая спокойно заняться другими делами, а еще – одноразовые подгузники и трусики, соски и бутылки всех сортов, не говоря уже о холодильнике и стиральной машине. Всего этого у меня не было, когда родилась Юля, хотя, конечно, никакое техническое новшество не заменит любящих рук, губ и глаз.

Когда малыш не спал ночами, они с мужем выбились из сил и Юля позвала меня на помощь. Я очень хорошо помнила то свое состояние, настолько хорошо, что сразу поняла – я на помощь прийти не смогу. Мы сразу стали предлагать варианты: может быть, взять еще одну ночную няню, чтобы они с мужем могли по очереди отсыпаться у нас. Ночь Юля и няня находятся с беспокойным ребенком у них дома, а Игорь спит у нас, ночь – наоборот. И оплачивать будем мы. Но Юля отвергла наше предложение с обидой и даже негодованием: она восприняла его как мой предельный эгоизм. Нужна была я. А я не могла прийти на помощь и заменить их на ночь. Я не могла себе это даже представить – я надорвалась еще тогда, когда Юля была младенцем. Надорвалась так сильно, что помню это состояние каждой клеточкой кожи до сих пор. Не говоря уже о том, что было мне на тот момент пятьдесят пять лет и я стала больше уставать. Раньше я могла с утра переделать множество домашних дел и вечером играть спектакль, а теперь понимала, что в день спектакля я больше ничего делать не могу – иначе не хватит сил. Я продолжала активно работать в театре, выпустила новый спектакль, но самая главная причина все-таки в невозможности снова оказаться с плачущим ребенком в ночи. И я не могла признаться ей в истинной причине, потому что ее бы это обидело. Как-то Володя, проезжая с Юлей мимо нашего старого дома, вскользь заметил, как тяжко нам было в ее младенчестве, мол, только отдашь в ясли в надежде передохнуть, а оттуда звонят: ребенок заболел. Юлю даже это очень обидело, но ведь это правда: возможности передохнуть до Юлиных трех лет у нас совсем не возникало. И никого, кто мог бы хоть чем-то помочь, не было тоже. Понять меня сможет, наверное, только тот, кто оставался с новорожденным один на один двадцать четыре часа изо дня в день. Часто потом слышала, как смертельно устают с новорожденным и молодая мама, и мама молодой мамы, и ее бабушка, и как не хватает шестерых рук. А у меня – только две, только на них я могла рассчитывать…

Обида у Юли на меня была громадная. Я, конечно, приходила, когда могла: вечерами няня у них не оставалась, и я с удовольствием сидела с малышом, когда могла, а Юля с мужем куда-нибудь даже выбирались.

А ночью я не могла…

Мне был очень дорог этот малыш, я легко находила с ним общий язык. Однажды, когда он отчаянно плакал, я, не зная, чем его утешить, стала целовать его пяточки и крохотные пальчики на ножках. Он вдруг замер, перестал плакать, внимательно на меня посмотрел и, мне показалось, принял меня в свой детский мир. Всякий раз, когда я оставалась с малышом, я получала почти официальную благодарность от его родителей. Дважды мы с внуком вдвоем даже ездили отдыхать в Турцию.

Когда через пять лет у Юли родилась девочка, меня уже не звали с ней посидеть даже изредка. У Юли появился опыт, исчезла паника, и няни вступили в свои полноценные права – у каждого ребенка была своя. А меня Юля окончательно причислила к жестоким эгоистам.

Я не считала и не считаю себя виноватой в том, чего не могла сделать, но Юля – возможно, не специально – вела себя со мной так, чтобы я себя виноватой чувствовала. Однажды на мое робкое оправдание, что я не так молода и что у меня работа, Юля даже сказала, что это наше «лицедейство» вообще гроша ломаного не стоит по сравнению с рожденным ребенком! То есть – и театр, и мою работу, которой я отдала всю жизнь и считала служением высшей цели, можно было бы и не считать чем-то важным! Вот рожденный внук – это самое важное на земле. Я понимала, что для мамы дитя – это самое большое сокровище, и возражать не стала. В тот момент я впервые поняла, что перестану вообще Юле возражать.

По настоятельной просьбе Шестого канала Юле пришлось вести программу «Я сама» на поздних месяцах беременности: ей это было тяжело. Желтая пресса в то время уже разгулялась вовсю, придумывала небылицы о популярных личностях, так, в «Комсомольской правде» появилась статья о том, что Юля уехала рожать в Америку. Ее туда якобы отправили звездные родители, то есть мы с Володей, которые вообще против ее брака, потому что муж Юли из бедной семьи… Неправдой было все. И ребенок родился в России, и муж Юлин красиво просил у нас с Володей ее руки, чем очень тронул нас и был нам весьма симпатичен. Но Юля, прочитав эту статейку, нервничала, плакала, волновалась, что родные мужа могут поверить в эту чушь, и хотела с газетой судиться. Мы беспокоились только о том, чтобы на нервной почве она не потеряла ребенка, и успокаивали ее всеми возможными способами. Наверное, это все отразилось и на малыше, который родился прекрасным, но беспокойным.

Так или иначе, Юлины дети были поставлены на первое место во всем. Когда они подросли и я или папа звонили дочери, Юля нам отвечала, но если в это время к ней обращался ребенок, она прекращала разговор, извинялась и просила подождать. И мы ждали у телефона, когда решится проблема, с которой обратился ребенок. Поначалу мы думали, что случилось нечто действительно важное и ребенку срочно нужна помощь, но со временем поняли, что любая мелочь, с которой обратилось дитя, для Юли важнее всего остального.

Когда я разговаривала с мамой и маленькая Юля обращалась ко мне, я всегда просила ее подождать, пока я договорю с бабушкой: надо научиться не перебивать взрослых. И я считаю такое положение вещей верным. Но, разумеется, я не стала говорить об этом Юле: я чувствовала в ее небрежении к нам демонстрацию того, что дети для нее важнее, чем мы. А чувствовала потому, что в случайном разговоре вдруг выяснилось, что у нее к нам масса претензий, накопившихся за годы. Начиная с того, что ей приходилось редко нас видеть и что в младших классах ее в школу провожала бабушка, а когда Юля стала постарше и бабушка жила отдельно, она сама уходила в школу, потому что мы ложились поздно и утром спали. Конечно, каждый опирается на свой опыт. Я всегда уходила в школу одна: собиралась тихо, не тревожа маму, потому что понимала, что она приходит после спектакля поздно и утром ее беспокоить не стоит. Поэтому я и сама не испытывала никакой вины перед дочерью, что утром сплю.

Юля припомнила нам и то, что в старших классах ей приходилось убирать квартиру в выходные дни. И то, что когда она сдавала выпускные экзамены, другие мамы были в школе и кормили своих детей бутербродами с икрой, а я в это время занималась своими делами. Да, я занималась своими, нужными мне делами! Но я считала это нормальным. Опять же, моя мама никогда не интересовалась моими экзаменами и вообще моими школьными делами: это была исключительно моя ответственность. И никто меня на экзаменах не кормил – впрочем, и никого другого не кормили.

На свадьбу мы подарили Юле машину. Иномарку, не новую, но иномарку – тогда это было редкостью. Истратили все свои сбережения. Но это оказалось не важно и не ценно для нее. А важно было то, что саму свадьбу праздновали не в том ресторане, в каком первоначально задумывали молодые, а в том, который предложил папа. Это тоже обидело Юлю. Папа предложил этот ресторан потому, что его владелец в прошлом был актером, наш знакомый, и заверил, что сделает большую скидку…

И еще много-много всяких забытых мелочей, в которых мы виноваты. Но мы никак не могли принять эти претензии. И все еще мы не видели в Юлиных претензиях отсутствия дочерней любви. В нелюбовь поверить было невозможно – мы и не верили. Много позже эта нелюбовь выразилась в интервью журналу «7 дней» и потом в программе Прошутинской «Жена». Из них я узнала, что «мало говорить, что любишь, надо что-то делать»! То есть я ничего не делала, только говорила… Это вскипело во мне такой отчаянной болью, обидой и страшной догадкой, что нелюбовь поселилась в сердце нашей дочери уже давно.

Я написала Юле письмо, потому что говорить не могла: я все время плакала. Я писала о том, что мы были не москвичи, что у нас ни знакомств, ни денег, ни жилья не было, да и не предвиделось, и что родилась она, несмотря на все неустроенности, потому, что я очень хотела, чтобы она родилась, и что я была счастлива маленькими радостями и любила ее смертельно, и преодолела все, что на меня свалилось, не отдавая ее никому и никогда, чтобы каждый день видеть и любить ее… на последнем издыхании любить!!! Посмотрев программу «Жена», я опять писала ей, плакала, опять писала – и недоумевала, как она, тонкий и умный человек, не смогла понять, что именно любовью, и только любовью мне удалось ее вырастить и как много приходилось делать для того, чтобы она выросла такой, какой я хотела ее видеть. А видеть я ее хотела идеальной.

И еще я думала, куда подевалась вся та нежность, которая присутствовала в прежних Юлиных письмах ко мне и вообще в прежних наших отношениях. После «Жены» я ей письмо не отдала и постаралась скрыть свою боль и обиду. Что посеешь, то и пожнешь, гласит народная мудрость. Я плакала и думала: что я посеяла не так? Я вспоминала всю нашу с ней жизнь – и понимала, что я, доведись мне все начать сначала, повторила бы все то же самое, за исключением каких-то мелочей. Я человек по природе ответственный, и я очень ответственно отнеслась к роли мамы. Что же я делала не так?

Наша жизнь не была легкой! Но у кого она бывает легкой? Всегда ли я была права? Наверняка нет: я живой человек. Но то, что мой ребенок никогда не был брошен в моих мыслях, и то, что я занималась ею прицельно и вдумчиво, – чистая правда.

Переступили

Наверное, главная Юлина обида – это мое неучастие в младенческой жизни внука. В свое время Юля отказалась детально разбираться в этой истории и решила оставить это время в прошлом, чтобы отношения восстановились. Знаю, что она долго ходила к психологу: возможно, психолог ей посоветовал перешагнуть и продолжать отношения. Дети ее тоже ходили к психологу. Это нечто новое и мне непонятное. Мне казалось, что откровенный разговор о том, что болит, с близким человеком, необязательно родным, естественнее и полезнее. Тем более что даже близкие люди не всегда верно оценивают поступки друг друга. Но если помогает психолог – дай бог. Нам стало легче общаться, а потом и вовсе все наладилось, возможно, с ее пониманием, что родители стареют и их можно потерять. Еще нас очень сблизила работа над спектаклем «Любовь, письма»: мы открыли друг в друге новые, незнакомые нам прежде профессиональные качества. И они вызвали у нас еще большее взаимное уважение.

Да, сейчас все изменилось и наладилось. Юля всегда была ответственным человеком, и она очень хорошая дочь. Она ничего не забывает, любую нашу просьбу, даже если очень занята, даже если это какая-то мелочь, не забудет и выполнит. Она тонкий человек и чувствует настроение других людей. Она большая умница, интересуется многими вещами и умеет о них интересно рассказать. В своей программе «Наедине со всеми», по которой так скучают зрители, Юля всегда раскрывала героев с неожиданной стороны – неожиданной, может быть, даже для них самих. Не потому, что они этих сторон за собой не знают, а потому, что согласились их приоткрыть. Так расположить к себе собеседника, особенно именитого, чтобы он захотел быть с тобой откровенным, понимая, что это увидят миллионы людей, способны редкие люди.

Юля все время ищет что-то новое, что будет интересно людям. Чем старше она становится, тем больше напоминает мне Володю в юности. И я думаю: может быть, в этом разгадка наших былых недопониманий? Мы с Володей – полярно разные люди и до сих пор зачастую не понимаем поступков друг друга, по-разному воспринимаем текущие события, словом, мы не «одна сатана». Я вижу, что мы оба, такие разные, уживаемся в Юле! С трудом понимаю, как это возможно.

Мы перешагнули прежние обиды. Но, оказывается, они не ушли от нас совсем: они, как нераскаянные грехи, остались с нами – просто никак о себе не заявляют, пока нечаянно не наступишь на больное место. Вот недавно на вопрос поклонницы из Инстаграма, как жить во взрослой жизни, если в детстве тебя лелеяли, Юля ответила: «Не знаю, меня никто никогда не лелеял». И этот ответ опять больно уколол меня в сердце. Мне казалось – лелеяли. Она у нас одна. Правда, лелеять можно по-разному… Мы и целовали, и обнимали, и были строги, а иногда и жестки, потому что хотели сформировать человека доброго и участливого, но сильного и ответственного. И мы много сил вкладывали в ее воспитание: с рождения и уж точно до восемнадцати лет. Я сама до сих пор очень хорошо помню все мамины наставления. И у нас с ней бывали сложные моменты, но она всегда хотела меня видеть с теми качествами, которые она во мне растила. Конечно, я рано покинула родной дом, Юля же оставалась под нашей общей крышей дольше. Мне кажется, в то, какой Юля стала, мы тоже вложили немало сил. Но почему же выросший ребенок так говорит о своем детстве? Значит, все-таки что-то я делала не так? Или время изменилось? И это меня мучит…

У меня нет ни единой претензии к моей маме. Я видела, как ей тяжело. Я легко прощала ей несправедливость по отношению к каким-то моим проступкам, потому что понимала ее тяготы и принимала ее всей душой. Конечно, еще и бедность прекрасный педагог. Мы, дети, не просили у своих мам позволения надеть красивую одежду на дискотеку. И одежды не было ни у кого, и дискотек тоже. А в условиях относительного благополучия воспитать ребенка правильно оказывается намного сложнее. А мы как раз то самое поколение, которому досталась и дичайшая послевоенная бедность, но и первые, пусть небольшие, накопления появились тоже у нас, у нашего поколения. И первые отдельные квартиры, и первые поездки за рубеж. Мы были первые, кому разрешили менять советские рубли на валюту, и первые начали оглядываться по сторонам и сравнивать свои приобретения с соседскими и, к сожалению, бездумно кичиться своим «богачеством». Естественно, и дети не избежали этого соревнования под названием «на ком фирма богаче и круче». Нашей девочке было тяжело. Мы ей в школу ничего такого надевать не разрешали.

Да, все опираются на свой опыт и растят своих детей или так же, как растили их самих, или совершенно по-другому. Я готова просить прощения за невольно нанесенные дочери обиды – именно невольно, потому что, оглядываясь на нашу жизнь, я не могу себя обвинить ни в невнимании к ее проблемам, ни в безответственном отношении к маленькому человечку. Я бесконечно ее люблю. Своих родных – и маму, и Юлю, и Володю – я люблю даже не совсем нормально, а как-то болезненно остро. Я все еще продолжаю беспокоиться за Юлю и, наверное, никогда не смогу перестать. Только теперь я это от нее стараюсь скрыть. Она взрослый, умный и успешный человек, но я-то все равно вижу в ней ту маленькую девочку, которую только мама может защитить от всего плохого на свете. Защитить материнской любовью, сильней которой нет на планете Земля.

Перед эпилогом

Слухи, небылицы

Первое недоразумение со СМИ случилось у меня еще в травоядные советские времена после выхода «Москва слезам не верит» – редакция посчитала возможным сократить интервью со мной. Скорее всего, журналисты решили, что эффектнее представить актрису, сыгравшую Катерину, в схожих с киногероиней обстоятельствах – такой же лишенной поддержки родных и потому несчастной. Но я-то рассказывала подробно и как помогали мне мама с отчимом, и как я им благодарна! Все слова любви и благодарности вырезали, что исказило смысл мною сказанного. И мама смертельно обиделась. Объяснить маме, что я все говорила по-другому, было совершенно невозможно – мы все свято верили печатному слову. Это принесло мне много горя. Я так любила маму, и мне было невыносимо видеть, как она молча страдает от того, что вырастила неблагодарную дочь, да еще и лгунью. С тех пор я проверяю каждое слово в интервью и настаиваю, чтобы написано было так, как я сказала, если это разговор со мной.

Но этот случай выглядит даже безобидно на фоне того, что стало происходить в желтой прессе в 90-е, да и продолжает происходить в современных медиа, где, например, некие «очевидцы» могут свободно рассуждать о нашем разводе с Меньшовым и его причинах.

И больше всего огорчает то, что люди верят. Привычка верить слову, напечатанному в газете или сказанному с телеэкрана, в нас по-прежнему крепка: сама часто верю, пока не прочту явную чушь о человеке, которого хорошо знаю, или о себе, или – еще один распространенный сюжет – о «внебрачном сыне» Володи.

Валентина Леонтьева, ведущая программу для малышей, любимая тетя Валя, с которой я знакома не была, а Володя был, но шапочно, на какой-то общей встрече вдруг сказала ему:

– А ты знаешь, что у тебя сын растет? И даже вырос! И у него уже свой сын, твоя копия!

– Нет, не знаю, – сказал растерянный Меньшов.

– Так вот, знай!

Ошарашенный Меньшов пришел домой и сообщил нам с Юлей, что у него вроде бы есть сын, что он за собой такого греха не помнит, но кто его знает, может, и есть, отпираться не станет, так что придется знакомиться… Мы с Юлей сказали, что вообще-то именно нам знакомиться совсем необязательно: как мы поняли, дядя-то уже взрослый. И спросили, чего хочет этот самый сын и откуда он взялся. Володя ответил: «Да вот, Валентина Леонтьева сказала, что ей подруга сказала, что у нее от меня сын. Поделилась своей драмой… Пока это вся информация…»

За четыре года, которые мы жили врозь, мог и не один сын, наверное, появиться, поэтому мы отнеслись к известию спокойно. Ну, сын так сын. Но Володю сказанное Валентиной Леонтьевой взволновало и он решил разобраться в истории. Нельзя так бросаться словами: у тебя, мол, сын есть! И даже внук, твоя копия. Если есть, значит, надо признавать, а если сплетни – забыть!

Да, и еще было сказано, что все они – и сын, и его мама, и внук не в Москве живут, а в каком-то городе, я уж не помню в каком. И Володя действительно ездил туда во времена нашего расставания. Он то ли что-то ставил, то ли помогал ставить в местном народном театре. С тех пор у него с этим городом осталась связь: главный режиссер народного театра Борис Смирнов – интересный собеседник, с которым Володя все эти годы не прекращал переписку. Ему-то Володя и написал с просьбой помочь разобраться. Назвал имя и фамилию дамы, претендующей на то, что у нее сын от Меньшова, и попросил написать ему честно, что он, Борис Смирнов, об этом разузнает. И как это так, уже и внуки имеются, а Меньшов слышит об этом впервые! И даже не напрямую, а из-за угла, по принципу «одна баба сказала». Володя добавил, что готов принять правду, какой бы она ни была. Отношения у них с Борисом Смирновым сложились дружеские, многолетние и откровенные.

Спустя какое-то время пришел ответ от Бориса Смирнова, что речь нужно вести не о драме, а скорее о комедии, потому что Меньшов уже третий, кому названная дама предлагает свое сокровище в качестве сына. Написал с хорошим мужским юмором – и Володя успокоился и выбросил историю из головы.

Прошло много лет, и вот на программе Бориса Корчевникова опять прозвучал этот вопрос, на который уже сам Володя с юмором, прямо глядя в камеру, сказал: нет у меня никакого сына. Но СМИ не дремлют и продолжают выискивать, а если не находят, то все равно придумывают какой-нибудь компромат. И так поступают, конечно, не только с Меньшовым или со мной, а с любым более или менее известным человеком. Лишь бы развлечь скучающую без скандалов публику.

Мир меняется

Я стараюсь не отставать от современности. Юля помогла мне разобраться в гаджетах. Вот, печатаю на айпаде воспоминания.

Многие новшества сделали жизнь удобнее. Если в дни моей молодости нужно было идти в библиотеку и перерыть множество книг, чтобы найти необходимую информацию, то теперь то же самое можно получить, не выходя из дома, одним кликом. Много появилось такого, что помогает нам в жизни, а мы этого даже и не замечаем – привыкли. Между тем люди моего возраста еще помнят, как появился первый телевизор с крошечным экраном. Перед ним ставили нечто стеклянное, вроде плоского аквариума, в него наливали воду и смотрели на экран через это устройство. Такая своеобразная линза действительно немного увеличивала то, что происходило на экране размером 10 на 10 см. Телевизор теперь смотрят в основном люди старшего поколения. Молодые ушли в интернет. С ним мир приблизился невероятно. Можно у себя дома посмотреть почти на любую точку планеты и даже поговорить с человеком из этой точки, такой географически далекой от тебя. Интернет вошел почти в каждый дом, где есть молодежь, но он же и принес с собой отчуждение. Люди стали меньше общаться вживую, пропала важная составляющая общения – заинтересованность собеседником. Разговор теперь сводится к получению быстрой информации друг о друге – и этого вполне достаточно. А в интернете люди просиживают часами: столько интересного там можно найти на любой вкус. Похоже, фраза Экзюпери «Нет ничего дороже роскоши человеческого общения» совершенно потеряла актуальность! Но, поскольку я соглашаюсь с Максимом Горьким, что «правда всегда за новорожденным» – это фраза из его пьесы «Дети солнца», – думаю, что не все еще потеряно. И новшества, пришедшие в нашу жизнь, завоевали все жизненное пространство не навсегда. Потом мы со всем этим богатством освоимся и, возможно, поймем, спохватившись, что теряем что-то очень важное в жизни. Вспомним, что именно теряем, и все вернется на круги своя, а мы обогатимся новым и вернем очень нужное старое – такое, как «роскошь человеческого общения». Я по натуре оптимистка и потому верю, что такую роскошь люди не захотят разбазарить. Может быть, и телевидение вернет себе былую славу.

Я помню, как начиналось падение телевидения. Нас в театральном вузе учили поднимать зрителя до своего уровня, а не опускаться на уровень низкопробной продукции, которая всегда больше востребована. А вот когда в 2004 году я полетела на шоу «Последний герой» в Панаму – не в качестве участника, а просто к мужу, который был ведущим в том шоу, – то разговорилась с Александром Любимовым, не последним человеком на телевидении. Разговорилась по поводу исчезновения с экранов интересных и умных программ. Я сожалела, что их место занимают не всегда высокого качества шоу и какие-то колдуны да экстрасенсы. Он мне ответил, что колдуны и даже низкопробные шоу народу интереснее. А тогда еще далеко было до драк в студии и непрестанных выяснений отцовства. Телевидение становилось на другие рельсы: оно сделало ставку на низменные инстинкты человека. И выиграло рейтинги – но проиграло человека.

Начало падения было положено тогда. Нет, не согласилась я с Любимовым в том разговоре и сейчас не соглашусь тем более. По-прежнему считаю, что нужно поднимать людей на высокий уровень. Иначе… Мы уже превратились из самой читающей страны в мире в не читающую вообще.

Еще и социальные сети, появившись, опутали нас враньем. В них так много разнообразной и противоречивой информации, что постепенно перестаешь верить любой. Есть пострадавшие от сетей, в основном люди известные. Сети позволили человеческой разнузданности проявиться в полной мере и выйти наружу. Они дают возможность высказаться любому человеку по любому поводу, правдивость высказываний никто не проверяет, за клевету никого не наказывают. Радость от того, что об известном человеке можно сказать гадость и сохранить инкогнито, оказалась так велика, что количество гадостей зашкаливает. Правда: ничто не ново под луной…

В юности я прочитала знаменитое письмо Пушкина своему другу Петру Вяземскому. Приведу цитату: «Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. ‹…› Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе».

Тогда, в юности, я думала, что пушкинская «толпа» – пережиток прошлого, и, как Соня у Чехова в «Дяде Ване», верила, что «все зло земное» уже потонуло в «милосердии, которое наполнило собою мир!» Я была юна, наивна и очень расположена к людям. Но и люди моей эпохи, прошедшие свой нелегкий жизненный путь, были другими. На многочисленных встречах со зрителями, где актеру задают много вопросов, мне было всегда интересно: вопросы приходили неожиданные, и глубокие, и никогда – бестактные, врывающиеся в твое личное пространство. Эти встречи были интересны и полезны обеим сторонам. Теперь же с грустью вижу, как быстро исчезает культура общения. Возможно, пример подало все то же телевидение, с его перетряхиванием не очень чистого белья «звезд». Правда, некоторые «звезды» и сами не прочь рассказать о себе все. В результате – огромное уважение к людям искусства превратилось в абсолютную его противоположность. Стало возможно обсуждать личную жизнь популярных людей, их наследство и его дележ, пока труп еще не остыл. Стало возможно все.

Увы, это коснулось и меня. Мне казалось, что своими фильмами, спектаклями и многочисленными интервью я не должна была производить впечатления человека неразумного, но я ошибалась. Пара кошмарных фотографий, удививших меня саму, и текст под ними, унижающий мое достоинство… И образ новой Алентовой с умом инфузории готов. Фотографии выставлялись часто, и каждый раз их сопровождал текст об очередной неудачной пластике глупой Алентовой. Меня в соцсетях нет, и мое молчание превратило эти тексты в узаконенную данность. «Сто раз повторенная ложь становится правдой». Фраза, приписываемая одному из нацистов. Но как она оказалась верна! Кажется, не осталось человека, который бы не поверил, что я – старая дура, бегущая за молодостью, которая все время что-то режет и кроит на своем лице. Длится эта история много лет, и иначе как травлей ее не назовешь. Печалит меня еще и то, что коснулось это и фильма «Москва слезам не верит», моей, так сказать, визитной карточки – фильма, столь долгие годы любимого зрителем. Его всегда смотрели, безоговорочно любя героев, которые давно стали почти что членами семьи, но тут прочитала как-то в Сети высказывание в свой адрес. Написал мужчина: он, мол, так обескуражен моей глупостью, что и любимый фильм теперь смотреть не будет. Вот даже как. А что подумает тот, кто все же захочет фильм еще раз посмотреть? К просмотру обязательно добавится толика досады. Почти у каждого обязательно возникнет мысль: «Вот же дура Алентова, такое с собой сотворила».

Эту лживую мысль долго внушали публике, подкрепляя ее ужасными фотографиями, и тем самым разрушали и мою репутацию, и ту прежнюю, безоговорочную, без задней мысли веру и любовь к фильму и моей героине. Любое разрушение дорогих сердцу вещей разрушает и нашу целостность. Разрушает потихоньку и незаметно. Сначала долго и упорно из меня лепили образ безмозглой дуры; сейчас, пока осторожно, взялись за фильм. Появляются разборки каких-то эпизодов картины с глупыми домыслами и, опять же, с разоблачениями. Причем все неправда. А возможно, это и сознательное разрушение все того же вселенского разрушения прошлого «до основания».

Обескуражил меня и сам факт, что обо мне способны говорить в таком неуважительном тоне. Я к этому никак не была готова. Особенно же огорчало, что люди так охотно всему верят. Но, как ни странно, все это не нарушило моей расположенности к людям. Как будто живые люди – это одно, а те, кто в сетях, – что-то совсем иное.

Всех интересует моя пластика

Когда-то информация о здоровье королевствующих особ, президентов и популярных актеров считалась секретной. Когда и как попали в столь высокое соседство актеры, не знаю. Думаю, наверное, когда голливудские артисты превратились в идолов. А у идолов не бывает изъянов. В высших кругах беседы о болячках считались неприемлемыми, так же, как и обсуждение личной жизни. Но и среди просто хорошо воспитанных людей такого рода беседы не приветствовались. Конечно, во все времена существовали сплетники и сплетни, интриганы и интриги. Отелло задушил Дездемону – свою любовь – из-за простой интриги…

Но и относились к сплетникам соответственно.

Так было когда-то. Мы читали об этом в книгах, достойно поступать нас учили мамы. С тех пор мир опростился, сплетник спрятался в сетях, и даже информацию о здоровье президентов не всегда удается удержать в тайне. Что уж говорить об актерах. Актеры часто играют с высокой температурой, или с невыносимо болящим зубом, или даже со сломанной ногой – и ухитряются доиграть спектакль до конца. Актеров в институте учат, что только смерть может помешать состояться спектаклю. Кто-то относится к этому с юмором, но на самом деле это учит беззаветному служению, именно служению, а не просто работе, и особенной ответственности перед зрителями, которые пришли в театр и не должны вместо праздника получить разочарование. Поэтому отмена спектакля – это в театре всегда ЧП, и актеры это знают и играют спектакли, даже если не совсем здоровы. Тем более – сцена лечит. На сцене не чувствуется никакой боли, тяжести или усталости. Знаю это по собственному опыту.

Если актер заболел серьезно, тогда спектакль отменяют или заменяют на другой, а на роль заболевшего вводится дублер. Для актеров разговор об их здоровье – табу, если только вы не врач. Зритель должен видеть актера всегда здоровым, а нездоровье, если оно тебя настигло, должно оставаться за кулисами.

Но при нынешней разнузданности даже визит актера к зубному врачу интернет-медиа превращают в инфаркт – и те же медиа пестрят опровержениями. А некоторые люди, не всегда журналисты, хотят получить деньги за фотографию умирающей известной актрисы. Они ухитряются разными способами влезть в палату к умирающей, сделать эту фотографию и потом продать ее задорого. Смерть нынче тоже продается, даже пока ты еще не умер…

Сейчас, когда я пишу эти строки, мне 79 лет, через год исполнится восемьдесят. Если доживу. Я никогда не делала уколы красоты, а ботокс, попробовав один раз, тоже больше никогда не колола, потому что он лишает лицо мимики, но именно мимика – наш актерский инструмент. В дни моей молодости косметологов не существовало. Если у человека были проблемы с кожей, он шел к кожнику. У меня проблем не возникало, так что и к появившимся косметологам не хожу: нет привычки. Массаж лица, будучи играющей спектакли актрисой, тоже не делаю: считаю достаточным прикосновения своих пальцев к лицу – при том, что гримируюсь почти каждый день. Даже кремами для лица и рук пользуюсь не каждый день. К пластической хирургии отношусь с уважением. Если человек хочет исправить в себе что-то, что мешает ему жить счастливо, это его право. Например, слишком длинный нос, или торчащие уши, или возрастные изменения, которые можно исправить. Некоторые дамы считают, что слишком маленький бюст мешает им быть счастливыми. Так пусть они будут счастливыми! Это их тело – и их дело. Обращалась ли я к пластическому хирургу? Да, разумеется. И считаю это нормальным для любого медийного лица. Почему я не оповестила об этом весь белый свет? Потому что считаю это своим личным делом. Кто-то предпочитает стареть, не прикасаясь к своему лицу, и это их точка зрения, их право и выбор. Я считаю иначе, и это тоже мое право и мой выбор.

И более того, я и не собиралась никого посвящать в свои отношения с «красотой». Но количество обрушившейся на меня многолетней лжи – с пикантными подробностями чуть ли не еженедельных операций и демонстрацией ужасающих фотографий – заставляет меня рассказать, что было на самом деле, раз уж я пишу откровенно о своей жизни.

За свою долгую жизнь я четыре раза обращалась к пластике – и всегда удачно. В основном мне нужно было что то подправить, когда я готовилась к съемкам. И очень благодарна своим докторам за прекрасную работу. Но однажды я поехала в другой город к врачу с совсем другой проблемой, которой не занимались в Москве. Оказалось, что врач ко всему прочему делает и пластику лица. Но пластику не обычную, а, по его словам, новейшую: он вкалывает ваш собственный жир вам в лицо и считает, что стареющему лицу это на пользу, поскольку с возрастом лица худеют. Но я люблю худые лица, и мое лицо меня вполне устраивало. От всех предлагаемых им новшеств на своем лице я отказалась и даже назвала ему фамилию своего врача, которому очень доверяю. Доктор не успокоился, пригласил меня в свой кабинет и продемонстрировал фото своих клиенток. Одна из них была известной личностью и, на мой взгляд, после этой новейшей процедуры выглядела гораздо хуже, чем до нее. Доктор явно был увлечен «новшеством» и уверял меня, что «щечки» женщину молодят, а без них лицо выглядит изможденным. Чтобы его не обижать и прекратить разговор на эту тему, поскольку я приехала по другому поводу, я сказала: «Ну, может быть!..»

И, хотя это были всего лишь слова вежливости, они оказались роковыми. Доктор понял их по-своему: он решил понять, что я на его уговоры согласилась, и вколол мне чертов жир в лицо. Когда я пришла в себя после наркоза и увидела этот ужас, я подумала, что мне лучше прямо здесь и умереть, потому что через 17 дней у меня давно запланированные театральные гастроли. Я была в шоке. Когда в клинике появилась Юля, она сказала, что мои смс выглядели настолько странно, что она не могла не приехать. Я была ей очень благодарна, хотя поначалу очень не хотела, чтобы она приезжала. А оказалось, вдвоем пережить шок легче.

Юля, приехав, тоже ужаснулась. К тому же она стала интересоваться чеками и договором, где указано, что, собственно, нужно было сделать. Чеки отсутствовали, а договор мне никто не предлагал, я и не подписывала ничего, просто спросила о примерной стоимости услуги, за которой я обратилась. Получив ответ, я отдала деньги помощнице доктора: она занималась предварительными расчетами и оплатой в банке – своей кассы у них не оказалось. А еще часть денег я оставила в кошельке, со словами, что, если названная мне примерная стоимость окажется выше, деньги можно взять оттуда. Я находилась в палате одна, где их банк, не знала, и подозревать не могла, что что-то может пойти не так. Когда я пришла в себя, еще до приезда Юли, я решила осмотреться. Деньги из моего кошелька исчезли все. Клиника выглядела странной. Она находилась в помещении больницы, но с ней никак не была связана и располагалась в отдельном отсеке. Рядом с моей палатой находилась дверь с надписью «Операционная» и еще одна металлическая дверь, за которой, вероятно, был кабинет врача, но с моей стороны она не открывалась. Кого-либо дозваться тоже не представлялось возможным – вокруг ни одной живой души. В этом моем отсеке не было предусмотрено никакого питания, врачебного обхода и вообще никакого медперсонала. Все это выглядело очень странно…

С моей проблемой доктор мне действительно помог, и поехала я к нему по совету одной известной актрисы. И потому заподозрить, что это какая-то «левая» история, я не могла… А почему он позволил себе вмешаться в мое лицо, мне было до такой степени непонятно, что я находилась в шоковом состоянии. Когда приехала Юля, доктор стал и ей усиленно намекать, что пора бы задуматься о своем лице, и тоже демонстрировал фото известных актрис с «жиром в щечках». Она заподозрила, что дело нечисто, когда выяснилось, что никаких чеков из банка нет.

Мы собрались и уехали. Я была в панике и думала только о приближающихся гастролях. Вот когда мне понадобился каждодневный массаж лица, посредством которого мы с Юлей надеялись этот кошмар с моего лица согнать. Но, увы, жир не уходил, а гастроли приближались. Юля советовала мне не ездить – но мое советское воспитание не могло позволить подвести театр – гастроли эти были очень важны и оговорены заранее. И я поехала, срочно придумав увидевшим меня ошарашенным партнерам, что это операция кисты на челюсти. Ну, и зритель увидел меня тоже… Весь этот жир сдвинул все мои черты, утяжелив нижнюю часть, и мне стало страшно смотреться в зеркало. Лицо приходило в себя долго и постепенно. Понадобилось два года, чтобы оно начало обретать прежние черты. Мы пытались дозвониться доктору и узнать, что там еще кроме жира он мне вколол, потому что жир, говорят, уходит через год, а у меня, несмотря на массажи, не уходило ничего. Но доктор сменил номер телефона, что, прямо скажем, характеризует его тоже не с лучшей стороны. Возможно, он сменил телефон потому, что не у меня одной его метод вмешательства без предварительной договоренности вызвал шок.

Юля негодовала. Она сказала, что, если бы я не была известным человеком, она бы подала на врача в суд. Больше всего меня оскорбляло, что все это было сделано не только без моего согласия, но и после разговора, что мне это совсем не нравится и я люблю лица худощавые, люблю скулы, мое лицо меня вполне устраивает и я люблю своего врача. Возможно, это была врачебная ревность и доктор искренне считал благом жир на женских щечках. Возможно, он думал, что когда я оценю его работу, то полюблю его и забуду своего врача. Не знаю… Я с трудом верю просто в подлость или просто в корысть. Конечно, я не составила договор, но и раньше, когда я обращалась к врачам, это было не нужно: мы тоже просто оговаривали с доктором, что меня не устраивает, уточняли детали, и выставленный счет я оплачивала в кассе. И на этот раз проблему, с которой приехала, мы тоже обсудили детально…

Очевидно, наступили другие времена. Могу поклясться перед Господом: это был какой-то ужасный обман. Ну нельзя было не понять, что я не хочу вмешательства жира в мое лицо. Но дело сделано! Что мне оставалось?.. Мне оставалось только молча переживать свою трагедию, хотя хотелось кричать на весь свет о своей непричастности и невиновности.

Думаю, что доктору икается так же часто, как часто моют мои кости в соцсетях.

Конечно, всю эту вакханалию с всеобщим обсуждением моего лица я приняла за кару самой себе. За то, что показалась на людях раньше времени и поехала на гастроли, не послушав дочь, которая, наверное, предвидела, что придется за это поплатиться. Я молчала бы на эту тему и дальше – но слишком уж много вранья и оскорбительных высказываний я прочитала о себе за это время.

Лицо ко мне вернулось, но тяжеловатый овал остался. Ну и возрастных изменений никто не отменял. Я старею, как всякий человек, и каждое мое появление на телевизионном экране в каких-либо программах вызывает бурное и негативное обсуждение в интернете. И обсуждение это давно превратилось в травлю. И даже хорошие мои фотографии, выложенные моими партнерами или родными, тоже вызывают шквал негодования. Я считаю, что для своих лет я выгляжу хорошо, благодаря и пластике в том числе, исключая, конечно, описанную манипуляцию с жиром.

Когда-то в институте нас учили разбирать работы своих соучеников и профессиональные спектакли – с уважением: вначале постарайтесь увидеть что-нибудь хорошее, интересное и только потом критикуйте. И к людям учили подходить с этой же меркой. Не знаю, насколько это верно, но именно так я и старалась прожить свою жизнь.

Как разнообразен мир!

Жизнь прекрасна знакомствами с новым. Я видела все семь чудес света, поклонилась Гробу Господню в Иерусалиме, была потрясена галереей Уффици, каналами Венеции, Ватиканским музеем в Риме, Лувром и Орсе в Париже, Ниагарским водопадом в Канаде, Сикстинской Мадонной в Дрездене, аргентинским танго в Буэнос-Айресе. Танго было настолько великолепно, что заслуживает нескольких отдельных слов.

Исполняла его пара танцоров, прямо на улице, днем, на небольшой площади рядом с кладбищем, где похоронена Эвита Перон – первая леди Аргентины: к ее могиле всегда приходит много народу. После танца зрители бросали в шляпу деньги. Шляпа лежала рядом с магнитофоном, из которого лилась музыка танго. Танцоры – юноша и девушка – скромно раскланивались, но танцевали они божественно. Танец был юным, страстным, эротичным и не вульгарным, а даже трогательным и нежным. Это было лучшее танго, которое мне довелось увидеть. Тем же вечером я увидела танец профессионалов, который ни в какое сравнение не шел с тем уличным и необыкновенным.

Я ела суп из акульих плавников на Сейшелах, видела бой быков в Испании и впервые познакомилась там с полотнами Босха и Кранаха в музее Прадо. Я плавала в Тихом океане у берегов Панамы, гладила ярко окрашенных рыбок по спинкам: там они совсем не боятся человека. Люди там редки. Я восхищалась небоскребами Америки, Гонконга и Шанхая. Была в главной мечети Омейядов в Сирии, где хранится глава Иоанна Крестителя, и узнала, что мусульмане тоже его почитают и называют пророком Яхья. Я стояла возле очень высокой лестницы в пещеру, где, по преданию, Каин убил Авеля. Было так жарко, что подняться по лестнице в саму пещеру не хватило сил. В Австралии я кормила с рук кенгуру и поражалась невероятным расцветкам птиц и рыб: они такие яркие и такие насыщенные, как будто нарочно их еще кисточкой подкрасили поярче. Поверить в такую естественную гамму цветов невозможно. Была я и в Индии, и в Анголе, и в Гвинее. В Египте восторгалась роскошеством Каирского музея, была в Долине царей, стояла у подножия сфинкса и любовалась пирамидами. Я мечтала побывать в Японии, и недавно мне это удалось. Мне всегда казалось, что Япония – это нечто совсем отличное и от нас, и от Европы. Оказалось, что все именно так. Это другая цивилизация. Еще мне удалось посмотреть подлинники рукописи Леонардо да Винчи в Художественном музее Арманда Хаммера в Лос-Анджелесе. Того самого Хаммера, который прорвался на аудиенцию к Ленину в 1921 году и получил от него фотографию с автографом. У нас его называли «красный миллионер», он любил бывать в нашей стране и был знаком со всеми лидерами СССР, заканчивая Горбачевым. Очень пожилой господин пригласил нас в Америку, потому что, по его словам, он любит Советский Союз с давних пор и потому что фильм «Москва слезам не верит» включен в список картин, изучаемых начинающими кинорежиссерами Голливуда. Хаммер умер в 1990 году в возрасте 92 лет, через две недели после торжественного открытия своего Художественного музея. Крепкий был старичок, очень любезный – и большой мистификатор. А знаменитые рукописи Леонардо после смерти Хаммера выкупил у его семьи Билл Гейтс.

Я помню большой кинозал в Конакри (Гвинея), полностью заполненный темнокожими зрителями. Выйдя на сцену, я сразу почувствовала странный сладковатый запах, идущий из партера. Позже спросила у наших посольских, что это, и мне сказали, что это запах темной кожи – и что сидящие в зале также чувствуют запах нашей белой кожи. Меня это очень удивило. А вечером я была приглашена на официальный ужин, и это оказалось испытанием. Понадобилась вся моя воля, чтобы отведать всего, не знаю чего, что мне предлагала дружная компания чернокожих людей. Дело в том, что официальное пиршество оказалось своеобразным – принимали меня в почти домашней обстановке. В небольшом мазаном доме, в тесной комнате за большим столом с не очень чистой скатертью до пола, мы сидели на лавках друг против друга. Под столом сновали какие-то животные, и я сидела, поджав ноги, боясь, что это крысы, а я даже мышей боюсь. Посуда была не всегда целая, и ела я очень немного, но, чтобы не обидеть хозяев, попробовала все, что мне предлагали. Но что это были за блюда, я не знала. Я ничем не выдала своего страха и похвалила сама себя за умение держать себя в руках. Разговаривали мы через нашего переводчика. К концу ужина, расположившись ко мне, со мной заговорил их главный министр культуры – на чистом русском языке. Выяснилось, что он окончил ВГИК. Посольские потом меня просветили, что это их обычный хитрый прием: скрыть, что язык знают, чтобы проверить, насколько искренен собеседник, когда обсуждает происходящее на родном языке с соотечественниками.

На острове Маврикий меня совершенно поразили роскошные расцветки сари, которые носили женщины. Ярко-желтые, зеленые, красные… И это не нарядные сари – это каждодневная одежда. Национальность живущих там людей – индо-маврикийцы, они потомки рабочих из Индии, прибывших на остров Маврикий после отмены рабства. В Индии женщины носят сари очень скромных расцветок.

На Мадагаскаре меня поразило кладбище. На могилах-холмиках были воткнуты в землю палки, а на них – какие-то черепа животных, кусочки материи и веревки. Одни веревки завязаны узлами, другие распущены. Я подумала, что это кладбище очень бедных людей, а малагасийцы мне рассказали, что по этим предметам, находящимся на могиле, можно узнать, чем занимался человек при жизни, сколько у него было детей и другие факты биографии.

Сан-Диего в Штатах – город миллионеров. На вечерний прием я решила купить себе наряд в местном магазине, чтобы не ударить в грязь лицом. Когда я купила платье, девушка-продавщица попросила расписаться на чеке. Это будет гарантией, что я не верну товар обратно. Я, конечно, подписала чек, хотя удивилась очень. Наши местные объяснили мне поведение продавца. У миллионерш есть скверная привычка, купив платье и посетив в нем какое-нибудь торжество, наутро это платье сдать обратно в магазин, получить назад деньги, а на следующий прием купить новое и опять наутро сдать. И магазины стонут: продажи есть – денег нет.

За рубежом я впервые узнала, что я равнодушна к азартным играм и в казино тоже разумна. В Монако, не зная никаких правил – а именно таким новичкам говорят и везет, – я поставила на задуманное число немного денег, а выиграла сумму, которой мы смогли оплатить аренду взятой напрокат машины. Муж и наш друг, увидев мое везение, стали умолять меня поставить весь выигрыш еще на какое-нибудь пришедшее мне в голову число. Но я была тверда как сталь и, прихватив выигранную сумму и расстроенного мужа, гордая собой вышла из заведения. Наш друг остался там с покрасневшими от нетерпения ушами и опасным азартом в глазах. Вечером он явился, похожий на помесь побитой собаки и выжатого лимона, спасибо, что в одежде: проигрался в пух, прах и дым!

Как разнообразен мир. Какое счастье увидеть его с разных сторон!

Я видела небо с Большой Медведицей с разных ее ракурсов, и я видела небо с созвездием Южный Крест. Я видела мир со всех концов земного шара! Я видела самых богатых людей и очень бедных. Я так много видела. Мне так в жизни повезло. Я помню, как я впервые увидела «заграницу». Это была еще разделенная Германия, город Магдебург, с узенькими улочками, выложенными булыжником; по утрам женщины с тазиками мыли проезжую часть: каждая у своего дома – каждое утро.

Но сколько бы я ни ездила по другим странам и как бы интересна страна ни была, больше недели я нигде жить не могу. Устаю от всего чужого и хочу домой, в Москву!

Моя Москва

Москва! Как она мне дорога – любая, в любую погоду. Я полюбила ее почти в детстве – однажды и навсегда. Как она переменилась за это время. Я помню Москву нашей юности и дорожу этой памятью. В Москве тогда было еще много деревянных домишек, спрятавшихся за высокими зданиями проспектов. У метро «Лермонтовская», прямо за памятником Михаилу Юрьевичу, чуть правее, стоит внушительное здание, а когда я там жила, на его месте стояло двухэтажное маленькое. Однажды, оказавшись в тех краях вместе с нашим актером Торстенсеном, я услышала от него, что раньше на месте этого маленького особняка стоял совсем маленький деревянный домик, домик его детства: он в нем родился. И теперь, бывая на «Лермонтовской», переименованной в «Красные Ворота», я мысленно вижу и двухэтажный особнячок, и маленький деревянный домик Торстенсена, и его самого, пятилетним, в этом доме.

И таких мест в Москве у меня много.

Наискосок от нашей студии, напротив Центрального телеграфа, была парикмахерская, где я впервые решилась отрезать косу ниже пояса и выкрасить светло-русые тогда волосы в яркий цвет. Я сказала мастеру: в медный, пожалуйста, – имея в виду бронзовый. Старый мастер-еврей трудился долго. Когда он все закончил, и я увидела результат, то пришла в ужас и сказала ему, что это не тот цвет, который я просила. Старый мастер полез в карман брюк, достал старый пятак желто-зеленого цвета, поднес к моим волосам… Они были точь-в-точь одинакового, жухлого цвета. И мастер спросил меня и окружающих с замечательным одесским акцентом: «Это медь? И не морочьте мне моей головы!» Девушка-шатенка, пришедшая следующей к моему мастеру, попросила: «Мне, пожалуйста такой цвет, какой был у этой девушки до окраски»! А я ушла в унынии, жалея своего цвета, и долго ходила с ненавистной мне «медью», пока не отросли мои родные русые волосы. Но они, к сожалению, стали значительно темнее.

От угла проезда Художественного театра, вдоль Тверской и до памятника Юрию Долгорукому тянулся продовольственный магазин, в котором было все и который за его длину прозвали «Кишка». Работал он допоздна, и студенты школы-студии после занятий – да и актеры МХАТ после спектаклей – часто пользовались его услугами. Увидев там однажды плачущую хозяйку двух такс, участниц спектакля «Вишневый сад», мы подошли утешить ее и спросить, что случилось. И она, рыдая, рассказала горестную историю о том, как некая мхатовская актриса пообещала и не купила за рубежом зимние сапожки этим двум крохам – а они, хоть и собаки, но тоже актрисы и очень мерзнут зимой. Вообразить собаку в четырех зимних сапогах на лапах мы не могли и не знали, как утешить их хозяйку. Много позже за рубежом я увидела даму в красной шляпке и с длинными, блестящими камнями сережками в ушах, выходящую из машины. На руках она держала крохотную лохматую собачку в точно такой же, как у хозяйки, красной шляпке и… в таких же длинных, блестящих камнями сережках в ушах. Я сразу вспомнила владелицу такс и подумала, что у этой заморской принцессы наверняка имеется полная собачья экипировка, и очень захотелось посмотреть ее зимние сапоги.

Рядом с магазином «United Colors of Benetton» на Тверской улице – прежде там был магазин «Наташа» – стояла будочка сапожника-грека дяди Гриши. В ней можно было найти шнурки и ваксу всех цветов. Иногда клиенты важно сидели в будочке, а веселый дядя Гриша начищал им обувь, улыбаясь во весь рот золотыми зубами. Потом дядю Гришу переместили на другую сторону, туда, где сейчас магазин «Армения», а в нашу с дядей Гришей бытность там была мастерская скульптора Сергея Коненкова. Дядя Гриша и там не унывал и в зимние, холодные дни зазывал к себе в будочку почистить обувь веселым голосом: «Стелечки горячие, стелечки горячие, заходите, люди добрые!» Потом дядя Гриша пропал, и его будочка – тоже. И все, кто часто в этих местах бывал, может быть, и не вспомнили бы об этом, но однажды увидели его валяющимся, спящим пьяным сном возле своего многолетнего места рядом с магазином «Наташа». Так было несколько дней, и потом дядя Гриша пропал навсегда. А я, проходя мимо этого места, до сих пор слышу: «Стелечки горячие»! И вижу его добродушную золотозубую улыбку.

Эпилог

Когда придет твое время умирать, среди остающихся не должно быть ни одного человека, который стал бы хуже, узнав тебя.

Алан Маршалл, классик австралийской литературы

Мне тоже кажется, что человек должен стараться прожить жизнь именно так. И если говорить о профессии, которую я выбрала, то она мне дорога примерно тем же. Мне всегда хотелось, чтобы после спектакля из зала вышел хотя бы один человек, который стал чуточку добрее и внимательнее к окружающему его пространству.

Мне немало лет. Я родила дочь, посадила три дерева, построила дом-дачу.

Жизнь была ко мне добра. Люди почти всегда поворачивались ко мне самой лучшей своей стороной, совершенно бескорыстной. Это лишь подтверждало мое убеждение, внушенное еще мамой в детстве, что хороших людей на свете больше, чем плохих. И что Добро, как в детской сказке, обязательно победит Зло! И что Зло обязательно будет наказано.

Я всю жизнь прожила с одним мужем. Мы стали, говорят, даже внешне похожи. Мы по-прежнему стараемся быть интересными друг другу. Я благодарна ему за долгую жизнь вместе, за совместное познание бытия, за счастье работать вместе, за возможность гордиться им. За радость считаться его музой. Однажды он сказал мне: знаешь, мне скучно и неинтересно снимать фильмы без тебя! Это необъяснимое единение в творчестве дорогого стоит. Такие теплые, бесценные слова для меня.

Я родила дочь. Рождение ребенка наполняет женщину особой гордостью. Это ты дала миру новую жизнь, возможно, гениальную, и мир ждут новые открытия!

У меня двое внуков, и это чудесная возможность снова увидеть мир их чистыми, ясными глазами, пока они малы, и с их непримиримостью со всем сущим на земле, когда они подрастают. И вспомнить себя в этом возрасте.

У меня есть друзья, приобретенные еще в молодости, дружбой с которыми я дорожу. Я знаю, что такое дружба-любовь к собаке.

У меня много наград, отечественных и зарубежных. Я всегда относилась к ним легко, но благодарна за то, что они у меня есть. Век актера короток, и потому награды ценны.

Жизнь продолжается. Когда я пишу эти строки, мы выпустили уже два курса ребят, хороших, умных и талантливых, и набрали следующих.

2020 год был тяжелым для всех в связи с пандемией: и для студентов, и для педагогов, и для актеров, и для зрителей. Но даже это интересно – ведь никогда такого раньше не было. В период вынужденного заточения я заканчиваю эту книгу, которую писала целый год. Скоро у меня премьера нового спектакля, который мы не успели выпустить перед карантином. У меня много планов. Тут в Сетях появилась очередная ложная информация обо мне, что я отовсюду ушла и живу на даче. Нет! Я никуда не уходила, жду реакции зрителей на премьеру нового спектакля, жду встречи со студентами, жду премьеры фильма «Ампир V».

Творчество поселяется в нас однажды и навсегда. Сейчас мы преподаем, и это тоже разновидность творчества – умение делиться тонкостями своей профессии. Не так давно Володя написал интересный сценарий, сейчас пишет воспоминания: к нам с такой просьбой одновременно обратилось одно издательство. Это тоже творчество. Не удивлюсь, если наши воспоминания, хотя мы прожили, казалось бы, одну жизнь, будут отличаться. Я уже встречалась с этим эффектом «Врет как очевидец»!

Я прожила интересную, насыщенную разными событиями жизнь – и продолжаю ею жить с надеждами на новые встречи и творческие предложения. Жизнь – она ведь непредсказуема, пока она продолжается!

Вкладка

Мой дед, Николай Александрович Алентов, – студент медицинского факультета Томского университета

Моя бабушка, Вера Петровна Тормасова, красавица и умница, студентка Петербургских Бестужевских курсов

Моя трёхлетняя мама в середине на фото с братьями Андреем и Вадимом (Димочкой) в день похорон их мамы – Веры Петровны Тормасовой

Моя мама, Ирина Николаевна Алентова, – студентка Архангельского театрального училища

Мой папа, Валентин Михайлович Быков, – сокурсник мамы

Мне три, пять и семь лет. Куклы не мои – дали подержать для фото. Бант на голову положили, а школьное платье, сшитое мамой, вызывало нарекания – не того цвета…

Школа – десятилетка окончена!

Первая, увы, безмолвная роль модели на московской сцене. Но зато у знаменитого итальянца Скуарцина. Я – третьекурсница Школы-студии МХАТ

1965 год. Школа-студия МХАТ окончена

Конец второго курса. Мы на Целине, и у нас медовый месяц

Выпускник Школы-студии МХАТ Владимир Меньшов

Узаконили отношения

Первые годы в театре – фото из портретной галереи в театральном фойе тех лет

1966 год. Первая и сразу главная роль – Райна в «Шоколадном солдатике» Бернарда Шоу

1968 год. Роль Павлы в пьесе Горького «Зыковы» (с Юрием Авериным)

Моё дивное чудо – чадо

Володя в шапке, которую боялась Юля, а сама она в перешитом и разукрашенном мной пальто

Растут младшие, мудреют старшие

1974 год. Эта хитрюга знала все мои спектакли наизусть и однажды из зала подсказала текст забывшему его актёру!

Фотопробы на «Мосфильме». Из истории фиаско. Но по этим фото меня утвердил на роль Миклош Янчо

1972 год. С Ольгой Викланд в спектакле «Невольницы»

Эту коробку с гримом поэт Константин Симонов привез из Германии своей возлюбленной Валентине Серовой, та подарила её Ольге Викланд, теперь коробка от Викланд у меня и это мой грим – память об Ольге Артуровне

1974 год. Кадр из многосерийного фильма «Такая короткая долгая жизнь». Роль Насти

1976 год. В спектакле «Снегурочка» с Сергеем Лемешевым, который исполнил драматическую роль Берендея

Прошла почти половина жизни

Моё счастье – этот каждый раз загадочный, манящий тёмный зал, заполненный людьми

Французам пришлось напечатать свою афишу-плакат к премьере «Москвы…», где было бы видно главную героиню

А это плакат «Совэкспортфильма», на котором Катя Тихомирова в рост вместе с Табаковым – величиной с ухо Гоши

Рабочий момент сьёмок фильма «Москва слезам не верит». Этот кадр Меньшов шутливо называл «компроматом на Табакова»

1983 год. С Анатолием Папановым в фильме «Время желаний»

Рабочий момент. Восьмидесятилетний Юлий Райзман показывает шестидесятилетнему Папанову, как нужно играть страсть

1978 год. С Константином Григорьевым в спектакле «Жил-был Я»

1984 год. С Юрием Румянцевым в спектакле «Я женщина» по пьесе Виктора Мережко

Кадр из фильма «Зависть богов». С Жераром Депардьё

С Меньшовым на съёмках «Зависти богов»

Мы с нашим Гаврюшей

1996 год. С Игорем Бочкиным в «Варшавской мелодии». Та самая шиншилла в роли кролика на моём пальто

«Федра» – не родившийся богатырь

«Бешеные деньги» (с Александрой Урсуляк и Иваном Ургантом). Последний спектакль Ромы Козака

«Недосягаемая»

«Пули над Бродвеем»

«Девичник-клаб»

Не состоявшаяся «Салонная драма»

«Счастливые дни» несчастливой, но жизнелюбивой старой дамы

Мой первый юбилей. Ещё живы Алексей Баталов и Михаил Державин. И у Александра Ширвиндта ещё нет седины…

Тот редкий случай – мы все вместе, вся семья

«Любовь-письма» – спектакль к моему юбилею – первый режиссёрский опыт Юли, пьеса на двоих

Нам уже немало лет. Такое дорогое поздравление с днём рождения от Володи

Так получилось, что это наша последняя фотография вместе

Content

Вера Алентова
Все не случайно

Пролог

Детство

Мой Север

Что осталось в памяти

Первая обида

Другой дом

Печали

Мои корни

О папе

Воспитание

Кривой Рог

Учение

Переезды

Подарки

Игры и развлечения

Соседи

Горькие минуты

О достоинстве

О воровстве

Другая школа

Отрочество

Коканд: другая культура

Мои собаки

Нешуточные страсти

Первая любовь

Одиночество

Фергана

Я взрослею

Лёвушка

Прощай, школа

Театральная бацилла

Моя первая работа

Совпадения

Впечатления

Знакомство со взрослой Москвой

Марк Соболь

Совет Радомысленского

Первая роль

Не совсем дружба

Школа-студия

Вторая попытка

Знакомство с курсом

Наши педагоги

Самые красивые

Приглашение в кино и в театр мечты

Катастрофа

Мой театр

Запах эпохи

Начало пути

Как театр не пустил меня в кино

Творческое взросление

Внутренняя кухня

Режиссеры в жизни актера

Начать сначала?

Новое время

Театральные пристрастия

Театральные казусы

Фантастический мир – фантастические люди

Неожиданно длинная фильмография

Долгая жизнь

Армения

Юлий Райзман

Трудный фильм

Сильные впечатления

ВГИК

Алексей Баталов

Иннокентий Смоктуновский

Олег Табаков

Армен Джигарханян

Анатолий Папанов

Любовь Орлова

Сергей Лемешев

Ольга Викландт

Один на пустой сцене

Люди закулисья

Мама

Она была для меня всем

Одиночество детей

Архангельск

Появилась я

Знакомство с творчеством

Мои мамины друзья

Дорогие вещи

Мама в Москве

Своя комната

Обиды

Странности

Наша новая квартира

Прозрение

Видное

Защитная реакция

Меньшов

Мальчик из пельменной

Дружба

Как встретить Новый год

Дружба-любовь

Разлученные

Ожидание

Возвращение в столицу

Наша заграница

Счастье

Трещина

Развод

Попытка примирения

Женихи

О странностях любви

Чужие драмы

Наша новая жизнь

Снова вместе

«Москва слезам не верит»

Будни

«Любовь и голуби»

«Ширли-мырли»

«Зависть богов»

Не судьба

Юля

Пора

Забавные истории

Красавица

Хлопоты

Воспитательные меры

Просто радость

Всегда рядом

Наши старания

Такие дорогие записи

Ясли

Растем

Мой ужас

Юлины каникулы

Выросла

Моя ошибка

Новое

Тяжелые годы

Переступили

Перед эпилогом

Слухи, небылицы

Мир меняется

Всех интересует моя пластика

Как разнообразен мир!

Моя Москва

Эпилог

Вкладка