Андрей Демкин

«Дней Александровых прекрасное начало…»: Внутренняя политика Александра I в 1801–1805 гг.

Введение

В предлагаемой вниманию читателя работе исследуется внутренняя политика первых лет царствования Александра I: 1801–1805 гг. Именно об этих годах А. С. Пушкин писал в стихотворении 1822 г. «Послание цензору»: «Дней Александровых прекрасное начало…». В то же время этот период и начался, и закончился для самого Александра Павловича сильными переживаниями. При всей внутренней готовности двадцатитрехлетнего молодого цесаревича занять российский престол страшная гибель отца – Павла I, буквально забитого насмерть заговорщиками ночью 12 марта 1801 г., не могла не вызвать сильного психологического потрясения. Подобным же образом закончилась для Александра I и Аустерлицкая битва 2 декабря 1805 г.: император мог попасть в плен, погибнуть на поле боя или во время беспорядочного отступления русско-австрийских войск. Хорошо известно, что А. С. Пушкин негативно относился к Александру I, который у него – «кочующий деспот» («Сказки», 1818). А эпиграмма 1825 г. говорит сама за себя:

Воспитанный под барабаном,

Наш царь лихим был капитаном:

Под Австерлицем он бежал,

В двенадцатом году дрожал,

Зато был фрунтовой профессор!

Но фрунт герою надоел —

Теперь коллежский он асессор

По части иностранных дел!

Поэт восторженно относился к первым годам царствования императора, потому что внутренняя политика того времени имела либеральные черты и обозначила вектор движения самодержавия в сторону конституционной монархии (движения, к сожалению, прерванного).

Интерес к личности императора Александра I достаточно высок. Он подогревается загадочностью облика этого государя (одно из его прижизненных прозвищ – Сфинкс), а также легендой об уходе в народ под именем старца Федора Кузьмича. Как видно из названия книги, мы не собираемся представить читателю еще одну работу об Александре I – государе и человеке. Нас интересует внутренняя политика российской власти, которую, конечно, направлял император (только в этой связи мы обращаемся к его характеристике). Поставленная как специальная, данная тема является неисследованной, хотя в ряде работ авторы к ней подходят.

Обратимся к историографии. По значимости для нашей темы мы выделяем книги М. И. Богдановича и К. Н. Шильдера. С одной стороны, в них подробно описывается жизненный путь Александра Павловича, а с другой – не менее подробно представлены внутри– и внешнеполитические проблемы страны. К тому же они охватывают весь период царствования этого монарха. По нашему мнению, именно данные авторы более всех подошли к раскрытию темы внутренней политики[1].

Обобщающие исторические труды Н. М. Карамзина, В. О. Ключевского, А. А. Корнилова, Г. В. Вернадского, четвертый том многотомной Истории СССР с древнейших времен до наших дней и труды С. Б. Окуня в большей или меньшей степени затрагивают интересующие нас проблемы. Они ценны для нас тем, что вписали их в общий контекст истории XIX столетия[2].

Не менее значимы работы, исследовавшие проблематику реформ и общественного движения в России в александровское царствование. Мы имеем в виду труды А. Н. Пыпина, В. И. Семевского, А. В. Предтеченского, Н. В. Минаевой, М. М. Сафонова и С. В. Мироненко[3].

Имевшие в большей степени биографический характер книги великого князя Николая Михайловича, А. Е. Преснякова и А. Н. Сахарова отнюдь не зацикливаются на личности Александра I, но поднимают и важные политические проблемы[4].

На рубеже XIX–XX вв. был написан целый ряд юбилейных трудов различных государственных ведомств: Государственного совета, Сената, Комитета министров, министерств военного, морского, внутренних дел, финансов, юстиции, народного просвещения, а также Лесного департамента и Ведомства путей сообщения. Все они содержат ценные сведения о состоянии и работе соответствующих органов в рассматриваемое нами время[5].

Достаточно обширен список трудов, использованных нами для выяснения отдельных вопросов. По сельскому хозяйству и крестьянству, торговле, банковскому делу и путям сообщения привлечены третий том Истории крестьянства России, а также книги автора этих строк, С. А. Покровского, С. Я. Борового и Э. Г. Истоминой. Государственная политика, система государственного управления и ведение военной кампании 1805 г. описаны у О. И. Елисеевой, А. Г. Звягинцева и Ю. Г. Орлова, Л. Ф. Писарьковой, великого князя Николая Михайловича, С. М. Соловьева, В. А. Томсинова, Е. В. Мезенцева и Д. З. Фельдмана. Отношение Н. М. Карамзина к происходившим событиям и деятельность В. Н. Каразина представлены в трудах А. И. Герцена, М. Погодина, Ю. М. Лотмана и Л. Г. Кислягиной[6].

Использованные в нашей работе источники весьма разнообразны. Во-первых, это распоряжения верховной власти: именные, сенатские и синодские указы, высочайше утвержденные доклады Сената и министров. Они опубликованы в трех томах Полного собрания законов Российской империи. Мы имеем дело именно с распоряжениями по различным вопросам внутренней политики. Количество нормативных юридических документов среди них крайне невелико[7]. Впервые нами задействованы все материалы томов (за исключением немногих, имеющих не политическое, а сугубо частное значение).

Далее по важности следует поместить Архив Государственного совета, бумаги Комитета 6 декабря 1826 г., касающиеся преобразования высшего государственного управления, журналы заседаний «Негласного комитета», проекты и записки М. М. Сперанского, В. П. Кочубея, Н. С. Мордвинова, А. Р. Воронцова, письма Александра I Ф. С. Лагарпу, переписку П. В. Завадовского с А. Р. и С. Р. Воронцовыми[8]. Для выяснения многих вопросов политической и культурной жизни важны мемуары Г. Р. Державина, А. Чарторыйского, Ф. Ф. Вигеля, П. Г. Дивова, В. Н. Головиной, Е. Р. Дашковой, Е. Ф. Комаровского, Р. С. Эдлинг, С. Шуазель-Гуфье и неизвестного саксонского дипломата[9]. Для оценки общественного мнения небесполезны стихи Д. В. Давыдова, издаваемый Н. М. Карамзиным журнал «Вестник Европы» и курируемый властями «Северный вестник»[10].

Глава первая

Александр I как политический деятель

На формирование характера Александра Павловича решающее влияние оказали взаимоотношения его бабки – императрицы Екатерины II и отца – цесаревича Павла Петровича. В 1762 г. политическая группировка воспитателя цесаревича Н. И. Панина ратовала за провозглашение императором восьмилетнего мальчика, а матери – Екатерине Алексеевне – была уготована роль регентши до совершеннолетия сына. Но Екатерина сумела воспользоваться выгодной политической ситуацией и в 1762 г. вступила на российский престол самодержавной императрицей Екатериной II.

Когда в 1772 г. Павлу Петровичу «справили совершеннолетие», ничего не изменилось. Императрица не «поделилась с сыном властью». С этого момента стало нарастать реальное отчуждение матери и сына: Екатерина знала, что вокруг Павла группируются недовольные ее правлением, а цесаревича все более угнетала мысль, что им нарочно пренебрегают. Когда от второго брака Павла Петровича с Марией Федоровной 12 декабря 1777 г. родился первенец – Александр, не исключено, что императрица уже задумывалась о непередаче престола чуждому ей по духу сыну. Александра, как и родившегося 27 апреля 1779 г. Константина, Екатерина II стала воспитывать так, словно это были ее собственные дети, при этом от родителей мальчиков не изолировали[11].

Скорее всего, Александру уже с рождения Екатериной II была уготована роль наследника. Константина, как известно, она прочила в государи с престолом в Константинополе в соответствии с проектами Г. А. Потемкина[12]. Иначе бы императрица оставила обоих внуков на попечение их родителей. Тогда бы Александр и Константин воспитывались как обычные немецкие принцы, по типу их младших братьев – Николая и Михаила. Понятно, что чуткая придворная среда, в которой с первых лет жизни вращался Александр, не могла не передать ему ощущение себя неофициальным наследником престола Екатерины Великой.

Все мемуаристы подчеркивали, что Екатерина II любила Александра и видела в нем чуть ли не собственное отражение. Она говорила, что ее маленький внук «мог послужить художнику моделью купидона». Не было недостатка в славословиях в адрес царевича-ребенка: его внешняя красота гармонировала с красотой его души, его кротость влекла к нему всеобщую любовь и т. д. Но мальчик рос непростой. Характер Александра был много сложнее брата Константина: последний резкостью, прямолинейностью напоминал отца.

В 1784 г. к Александру и Константину приставили наставника – генерал-адъютанта Николая Ивановича Салтыкова. Почему Екатерина II выбрала именно этого человека на роль наставника столь дорогих ее сердцу внуков? Салтыков был человеком заурядным – на это обращали внимание мемуаристы, а вслед за ними и исследователи. Признавая его искушенность в придворной науке, ловкость, угодливость и преданность императрице, над генерал-адъютантом обычно подтрунивают: он «делал, что говорила жена, подписывал, что подавал секретарь». По замечанию одного из преподавателей великих князей – Массона, «главное занятие Салтыкова при великих князьях состояло в том, чтобы предохранить их от сквозного ветра и от засорения желудка». Графиня В. Н. Головина называла Н. И. Салтыкова «коварным и лукавым интриганом». Она, а вслед за ней историк Н. К. Шильдер придают фигуре воспитателя гораздо большее значение. Салтыков являлся гофмаршалом «малого» двора (то есть двора Павла Петровича) и был в милости у цесаревича. Воспитатель старался лавировать между «большим», императрицыным двором и двором «малым». Это, разумеется, было известно Екатерине II и устраивало ее. Однако худшие черты характера Александра-мальчика – скрытность, умение лицемерить – проистекают от наставлений Салтыкова. Ребенку нужно было научиться нравиться и бабке, окруженной «изящной и безнравственной» толпой придворных, и отцу с его салдафонскими замашками.

Считается, что подбор преподавателей Александра и Константина был удачным: крупный географ Паллас, учитель русского языка и истории известный писатель М. Н. Муравьев (между прочим, отец будущих декабристов), учителя математики и физики Массон и Крафт и т. д. Наконец, сама Екатерина II немало усилий потратила на воспитание и обучение внуков: от определения принципов нравственного воспитания, сформулированных в специальной «Азбуке», до собственноручно написанных сказок[13].

Сам Александр подчеркивал, что из учителей наибольшее влияние на него имел швейцарец Фридрих Сезар Лагарп. Современники недоумевали: зачем императрица пригласила известного своими республиканскими взглядами иностранца в качестве педагога к внукам-царевичам? Лагарпа Екатерине II порекомендовал ее давний европейский корреспондент барон Гримм. Швейцарец должен был послужить для Александра и Константина проводником политико-философских просветительских взглядов. Императрица отнюдь не чужда была идеям Просвещения. Она понимала, что в конце XVIII в. самодержавие и крепостное право в России – анахронизм. Но реальная жизнь не давала возможности уйти от этих средневековых институтов. Екатерина II осознавала, что Александру придется царствовать в XIX столетии, и желала, чтобы он был воспитан и образован как современный человек. Республиканизм Лагарпа ее, очевидно, не пугал: самодержавная Россия не могла перескочить к республике, минуя стадию конституционной монархии. Возможно, именно последней виделась Россия Екатерине Великой в XIX в. Учителем царевичей Лагарп стал уже в 1782 г., когда Александру шел пятый, а Константину – третий год. Поначалу он занимался с ними французским языком, а с 1784 г. начал внушать мальчикам благородные просветительские идеалы. Самого Лагарпа современники характеризовали как высокообразованного, благородного и романтически настроенного наставника. И он старался внедрить в умы и сердца своих маленьких слушателей представления о человеческом благе, гражданских свободах, равенстве людей, справедливости, непринятии деспотизма и рабства.

Надо сказать, Александр (в отличие от Константина) воспринимал это всерьез. Между ним и Лагарпом установились вполне доверительные отношения. Десяти – тринадцатилетний Александр в своих записках наставнику откровенно признавался в собственной ленности и эгоистичности. Он вполне осознавал свое особое положение «принца», который довольно самолюбив и не считает нужным с кем-либо соревноваться в учебе. Известно, что Французская революция была встречена великими князьями заинтересованно. В 1791–1792 гг. они сочувствовали объявленному равенству между людьми, критиковали старый монархический порядок, напевали во дворце революционные песни, показывали придворным трехцветные республиканские кокарды и спорили с ними о правах человека. Сама Екатерина II дала Александру прочитать текст конституции и конфиденциально с ним беседовала как с вероятным наследником престола.

Многие влияние Лагарпа на Александра оценивали негативно из-за восторженных либеральных мечтаний царевича, которые считались неуместными в России. Несмотря на все усилия по воспитанию и обучению Александра и его брата, их результаты оцениваются авторами невысоко. По выражению В. О. Ключевского, все было «слишком хлопотливо». Александр обладал умом и дарованиями, «быстро схватывал всякую мысль», но вскоре остывал, не умея сосредоточиться на длительной и серьезной работе. Бросались в глаза поверхностность знаний и отмеченные самим царевичем леность, эгоизм и самолюбие[14]. К своему совершеннолетию (шестнадцатилетнему возрасту) царевич Александр Павлович представлял собой натуру противоречивую. С одной стороны, он был умен, скрытен, склонен к лицемерию (стремление нравиться «и вашим, и нашим»), самолюбив, эгоистичен, ленив, поверхностен в усвоении знаний, а с другой – охвачен либеральными идеями, отличался романтическими порывами, не желал быть деспотом на троне.

Красивый молодой царевич, любимец бабки-императрицы, безусловно, не имел недостатка в женском внимании, особенно в условиях гедонистического екатерининского двора. Императрица постаралась ограничить эти юные порывы внука посредством ранней женитьбы. На пятнадцатом году жизни нашего героя, осенью 1792 г., по приглашению Екатерины II в Петербург приехали баденские принцессы, на одной из которых – четырнадцатилетней Елизавете Алексеевне – 28 сентября 1793 г. еще не справившего шестнадцатилетие Александра женили. Понятно, что подобная спешка имела веские политические причины. Со своим сыном Павлом Екатерина II не торопилась (женила его восемнадцатилетним), а с внуком даже не дотерпела до формального достижения им совершеннолетия, и его парой стала четырнадцатилетняя девочка. А все вопрос о престолонаследии!

В 1793 г. Екатерина II решила-таки всерьез обратиться к этой теме. Через три недели после бракосочетания внука, 18 октября, она пригласила к себе Лагарпа, чтобы заручиться его поддержкой в уговорах Александра Павловича пойти на занятие престола в обход отца. Видимо, Александр не соглашался. Поскольку уговоры его бабки-императрицы не приводили к цели, нужно было привлечь к этому процессу его наставника, пользующегося влиянием на молодого царевича. Но Лагарп не согласился, объяснив это принципиальной невозможностью для себя содействовать придворным интригам. При этом он реально боялся за свою жизнь в случае, если заговор не удастся и все свалят на него – беззащитного иностранца. Подмечено было даже стремление Лагарпа способствовать сближению Александра с отцом, Павлом Петровичем.

В 1794 г. состоялось заседание Совета при высочайшем дворе, на котором Екатерина II прямо заявила о желании видеть своим наследником на престоле внука Александра. Совет чуть было не поддержал государыню, но помешало высказанное сомнение то ли графа В. П. Мусина-Пушкина, то ли графа А. А. Безбородко. Полагаем, что именно последний осмелился возражать императрице как фигура наиболее влиятельная в Совете (да и по восшествии на престол Павла I именно Безбородко, единственный из екатерининских вельмож, был буквально осыпан милостями: назначен государственным канцлером, возведен в княжеское достоинство и т. д.). Безбородко, по-видимому, уже тогда «играл» за Павла Петровича. Он также мог опереться на нежелание Александра отстранить от престола отца.

Возникает вопрос: почему Екатерина II в 1794 г. отступила, почему самодержавная государыня, как говорится, «не ударила кулаком по столу» и не приказала делать все так, как она хочет? Исследователи отмечают, что шестидесятипятилетняя императрица была уже не та, что прежде. После смерти в 1791 г. ее фактического соправителя и неофициального мужа светлейшего князя Г. А. Потемкина-Таврического, Екатерина сильно сдала и морально, и физически. Ее фаворит П. А. Зубов не мог послужить ей опорой в государственных делах. Поэтому Екатерина II предпочла в 1794 г. не настаивать, хотя от своего плана престолонаследия не отказалась. Лагарпа же, не оправдавшего ожиданий, уволили с поста учителя великих князей под предлогом, что они уже выросли и в нем больше не нуждаются. При этом Александр Павлович, уже женатый человек, продолжал с трогательной заботой обращаться к Лагарпу, прося в записках извинения, что не может с ним встретиться из-за болезни супруги. Когда же царевич узнал об отставке наставника, он выразил «скорбь» по этому поводу, а также прямо написал, что должен отныне «оставаться один при этом дворе, который я ненавижу». В других записках Александр убеждал Лагарпа, что «обязан вам всем, кроме рождения», и что будет его «почитать… до последнего издыхания»[15]. 1795 год стал важной вехой в развитии Александра Павловича как личности. «Батюшка» настоял, чтобы Александр и Константин вместо одного раза стали приезжать в Гатчину четыре раза в неделю. Там они должны были часами участвовать в экзерцициях павловских гатчинских «потешных» войск, командуя батальонами. То есть наш герой втянулся в настоящую военную службу. Почему Екатерина II пошла на это? Она не могла не понимать, что, проводя таким образом время, ее внук неизбежно сблизится с отцом. Может быть, она считала, что Александр, воспитанный под ее руководством, достаточно «привит» от язвы солдафонства? Но тогда она ошибалась. Несмотря на то что наш герой оглох на левое ухо, стоя у самых пушек во время стрельбы, он с гордостью сообщал в письме Лагарпу, что действительно служит по военной части.

В том же 1795 г. Александр Павлович познакомился с польским аристократом князем Адамом Чарторыйским. Последний вместе с братом приехал в Петербург по семейным делам: после раздела Польши имения семьи попали под секвестр, и Екатерина II обещала вернуть их только в случае приезда братьев в столицу. То есть Чарторыйские в Петербурге находились на положении привилегированных заложников. Жаловаться на то, как приняло польских аристократов петербургское общество, они не могли. Вскоре Адам Чарторыйский сблизился с Александром Павловичем. В своих мемуарах поляк упоминает о частых беседах с глазу на глаз с русским царевичем в 1796 г. Александр признавался своему визави, что не поддерживает политику Екатерины II, и высказывал осуждение по поводу раздела Польши. Любимец бабки-императрицы подчеркивал, что ненавидит деспотизм и любит свободу. Не одобряя ужасов Французской революции, Александр желал успехов республиканскому правительству. Не преминул царевич выразить и свое восторженное отношение к Лагарпу. Причем его взгляды, по его свидетельству, разделяла и жена – Елизавета Алексеевна. Чарторыйский был сильно удивлен тем обстоятельством, что наследник Екатерины II «отрицал и ненавидел» ее убеждения.

Интимность отношений польского аристократа и русского царевича усугублялась. В их встречах участвовала и супруга Александра. Чарторыйский сделал вывод, что последний – «выученик 1789 г.»: он считал республику лучшей формой правления. Царевич также высказывался против наследования престола и за народный выбор властей. Подобные признания наш герой делал не только Адаму Чарторыйскому. Он переписывался с Лагарпом и В. П. Кочубеем (послом в Константинополе). Александр ругал существующие порядки, сетовал, как бы сейчас сказали, на коррупцию чиновников и пытался убедить своих слушателей и корреспондентов в желании вместе с женой бросить все и поселиться на какой-нибудь уединенной ферме не то в Швейцарии, не то в Германии[16].

Таким образом, Александр Павлович в последний год жизни Екатерины II резко критиковал ее политику. В этом он все более сходился с отцом – Павлом Петровичем. Окружающие, в частности А. Чарторыйский, отмечали, что царевичу нравится гатчинская служба. Правда, в этом видели скорее некую «игру», желание утвердить свое мужское начало. Екатерина II знала о сближении отца с сыном, гневалась по этому поводу, но своих планов по престолонаследию не изменила. Она сравнивала сына Павла на престоле с его отцом и своим мужем – Петром III и не желала подчинения русской политики интересам немецкой родни. В своем кругу она называла Павла Петровича и Марию Федоровну «немцами» и замечала, что не хочет, чтобы власть перешла в их руки. Императрица в 1796 г. не раз заводила все тот же разговор с Александром, безуспешно пыталась давить на сына Павла через его жену – Марию Федоровну, чтобы Павел сам отрекся от престола. Александр же обо всем рассказывал отцу.

16 сентября 1796 г. Екатерина II имела с внуком, по-видимому, последнюю беседу по этому поводу. Александр Павлович свой ответ на очередное предложение бабки подал в форме письма 24 сентября. Н. К. Шильдер считал, что текст письма царевич согласовал если не с отцом, то с матерью. И этот текст содержал в себе благодарность внука за доверие бабки. На самом деле Александр уже твердо решил не «перебегать дорогу» отцу. Существует также легенда о данной Александром соответствующей клятве Павлу в присутствии А. А. Аракчеева. Историк великий князь Николай Михайлович, впрочем, отрицает, что упомянутое письмо Александра написано с согласия родителей и что Аракчеев мог быть свидетелем символической клятвы. Почему же все-таки Александр Павлович отказался от многократных и настойчивых предложений Екатерины II стать ее преемником на престоле? Хорошо известно, что честолюбие и властные амбиции были вполне ему свойственны. Возможно, на его решение повлияли проснувшееся уважение к родителям и обида на бабку за то, что она мешала проявлению отцовской и материнской любви, необходимой ребенку. А может быть, Александр в девятнадцать лет не желал становиться новым деспотом (правление Екатерины II он расценивал как деспотическое). Ко всему тому наш герой вел достаточно обычный для того времени образ жизни: увлекался женщинами, имел любовниц, а его жена состояла в связи с А. Чарторыйским. Противоречивость натуры Александра Павловича, отмеченная нами ранее, к моменту кончины Екатерины II 6 ноября 1796 г. еще более усугубилась: от высказывания либеральных идей и сочувствия республиканизму до увлечения военными экзерцициями и вахтпарадами[17].

Известно, что в оставшихся от Екатерины II документах, в которых была сформулирована ее последняя воля, упомянуты ее старшие внуки: Александр и Константин, но нет места сыну и невестке – Павлу Петровичу и Марии Федоровне. Екатерина расценила тон письма Александра Павловича от 24 сентября как согласие на ее предложение (на самом деле внук применил тактическую уловку, чтобы не тревожить бабку). Если бы два фактических душеприказчика усопшей императрицы – ее секретарь граф А. А. Безбородко и фаворит князь П. А. Зубов – проявили твердость и должную энергию, то Павел мог бы и не стать императором. Отказ Александра можно было бы парировать фразой, сказанной ему ночью 12 марта 1801 г. графом Паленом (об этом будет сказано ниже). Но Безбородко, как мы знаем, давно уже стоял на стороне Павла, а Зубов проявил свою обычную бесхарактерность. Эти два деятеля уже 6 ноября передали Павлу все бумаги Екатерины II, касающиеся престолонаследия, он их тут же сжег и расчистил себе путь к трону.

В нашу задачу не входит оценка царствования Павла I. Отметим лишь, что он старался изжить из всех сфер дух екатерининской политики и проявил себя на престоле подлинным деспотом. Казалось бы, Александр Павлович мог чувствовать себя спокойно: ведь он сделал все, чтобы убедить отца, что не является его конкурентом на троне. Но мнительный Павел все больше и больше начинал подозревать членов своей семьи (прежде всего обоих старших сыновей и жену) в вынашивании планов заговора против него. Действительно, почва для политического антипавловского заговора как будто специально готовилась самим императором. За четыре с небольшим года его правления недовольны проводимой им политикой оказались многие. К 1800 г. заговор созрел. Главное – Павлом I была недовольна верхушка дворянства. Ведь он считал, что равноудален от всех своих подданных без различия их сословной принадлежности. Император не понимал, что должен вести себя на престоле как первый по положению дворянин. Он забыл, что в момент Пугачевского восстания его мать, Екатерина II, громогласно объявила себя «казанской помещицей». И это было по достоинству оценено дворянством. В этих условиях нашлись несколько десятков гвардейских офицеров, готовых свести счеты с незадачливым государем.

В годы отцовского правления Александр Павлович быстро убедился в пагубности проводимого курса. В известном письме Лагарпу от 27 сентября 1797 г. он от положительной оценки первых шагов Павла I сразу перешел к острой критике его последующей политики. Теперь уже наследник престола считал, что все «перевернуто вверх дном», что язвы екатерининского правления только усугубились, неограниченная власть отца порождает «безрассудства», его строгость лишена «малейшей справедливости», все сословия России недовольны и т. д. В эти годы Александр Павлович сблизился с А. А. Аракчеевым (последний походил на Наполеона Бонапарта лишь тем, что в молодости также считался способным артиллерийским офицером). Аракчеев был человеком, способным смягчить гнев Павла I по поводу малейших упущений по службе, который император не стеснялся изливать, невзирая на лица[18].

Настоящей отдушиной для нашего героя стал кружок молодых людей, в котором помимо самого близкого из них – князя А. Чарторыйского состояли граф Павел Александрович Строганов и Николай Николаевич Новосильцов. Все они были старше Александра Павловича (Новосильцов – на пятнадцать, Чарторыйский – на семь, а Строганов – на пять лет). А. Чарторыйский сообщает, что их окончательное сближение произошло в Москве, во время коронационных торжеств (март – апрель 1797 г.). Все они получили прекрасное образование и являлись сторонниками осторожного обновления России, используя опыт революционной Франции и английской парламентской монархии. Александр же как самый молодой из «кружковцев» был нетерпелив: он всерьез обсуждал планы дарования России после своего восшествия на престол конституции и объявления республики. Сам же цесаревич предполагал отречься от престола и удалиться в частную жизнь. Чарторыйский даже составил по просьбе Александра проект соответствующего манифеста. Друзья, с одной стороны, старались охладить республиканский пыл цесаревича, а с другой – отговорить его от мечтаний о частной жизни, находя их «эгоистическими».

Конечно, сближение четырех молодых людей не могло долго оставаться тайной. Об их встречах было доложено Павлу I. Высказывавшиеся друзьями идеи были чужды государю, а друзей сына-цесаревича он считал чуть ли не якобинцами (П. А. Строганов, как известно, будучи в Париже, посещал заседания якобинского клуба). Предваряя возможные гонения, друзья решили, что Новосильцову, состоявшему у начальства «на дурном счету», следует покинуть Россию, – и он уехал в Англию. Строганову было не привыкать коротать дни в своем имении (его за «якобинство» туда ссылали еще при Екатерине II). С Чарторыйским поступили иначе: в 1798 г. он получил назначение послом от русского двора при сардинском короле и отбыл в Италию. Этому предшествовала придворная интрига, во главе которой стояла императрица-мать Мария Федоровна. Она убедила Павла I, что отцом только что родившейся у Елизаветы Алексеевны дочери (вскоре умершей) является князь Адам, а не цесаревич Александр. Удаление Чарторыйского из Петербурга можно рассматривать как почетную ссылку.

В 1798 г. в столицу вернулся из Константинополя давний знакомый и корреспондент Александра Павловича – Виктор Павлович Кочубей (был старше нашего героя на девять лет). Кочубей являлся племянником А. А. Безбородко, и поэтому Павел I встретил его милостиво, назначил вице-канцлером, даровал графский титул, но в 1799 г. отстранил от дел, и Виктор Павлович отправился за границу. Так в 1799 г. Александр Павлович лишился общества близких ему людей. Лишь жена, Елизавета Алексеевна, оставалась единственной близкой по духу собеседницей наследника престола[19].

Мы не станем подробно останавливаться на деталях подготовки и осуществления антипавловского дворцового переворота. Тем более что никто из мемуаристов и исследователей не называет Александра Павловича в числе деятельных участников и того, и другого. На ранних этапах оформления заговора главную роль играл граф Н. П. Панин (племянник почитаемого Павлом I воспитателя Н. И. Панина). Панин характеризуется как «англоман», он состоял в связи с английским послом Уитвортом (после разрыва Павлом I в 1800 г. отношений с Англией англичане реально поддерживали заговорщиков, прежде всего финансами). Но в декабре 1800 г. Панин был отстранен государем от службы в Коллегии иностранных дел и сослан в свое имение. На первые роли выдвинулся граф П. А. Пален, который и довел дело до конца. Он смог заручиться полным доверием императора и по должности петербургского военного губернатора являлся самым влиятельным лицом среди заговорщиков. Именно Пален убедил Павла I вернуть из ссылки братьев Зубовых, вокруг которых также начали сосредотачиваться недовольные государем.

С Александром Павловичем заговорщики беседовали уже на ранних этапах своего предприятия. Есть сведения, что граф Панин даже обсуждал с цесаревичем необходимость ограничить самодержавие посредством конституционных мер после вступления на престол. Почему Александр Павлович, как утверждают и мемуаристы, и историки, дал согласие на отстранение отца от престола? Его положение наследника царствующего императора становилось все более шатким. Павел проявлял все большую подозрительность. Он не мог не знать, что недовольных его распоряжениями среди высшего дворянства и гвардейского офицерства много. С другой стороны, мнительность государя имела причину и в состоянии его психики (некоторые утверждали, что он близок к помешательству). У императора окрепла мысль, что во главе заговора против него стоят самые близкие ему люди: супруга и оба старших сына. В разговорах со своими доверенными людьми он начал рассуждать, что может приказать посадить в крепость Александра и Константина, а жену, Марию Федоровну, заточить в монастырь. Возможно, Павел I обдумывал и такой ход: объявить своим наследником племянника супруги – принца Евгения Вюртембергского. Неслучайно тот в 1800 г. прибыл в Петербург и был обласкан государем.

Вообще же отец как будто специально вызывал в душе сына Александра сомнения по поводу своего положения наследника престола. В 1799 г., после возвращения Константина Павловича из армии А. В. Суворова, с которой тот участвовал в Итальянской кампании, Павел I объявил своего второго сына также цесаревичем. То есть Константин по статусу наследника престола сравнялся с Александром. Видимо, Павел желал вызвать соперничество между сыновьями. Но Константин не включился в эту игру и не дал повода старшему брату подозревать себя. К 1800 г. Александр Павлович уже стал реально опасаться за свою судьбу, кроме того, его окружение и заговорщики постоянно говорили, что оставить Россию под управлением Павла I – значит погубить страну.

В литературе высказываются два основных мнения о роли Александра Павловича в событиях ночи 12 марта 1801 г. Одни авторы утверждают, что наш герой в конце концов согласился занять престол в случае отречения отца и сохранения ему жизни. При этом часто ссылаются на то, что хитрый и коварный Пален показал Александру подписанный императором указ об аресте членов своей семьи. Тут уж цесаревич вынужден был решиться, но по свойственным ему мягкости и беспечности не думал о последствиях и дождался в своих покоях завершения действий заговорщиков.

Другая версия предполагает иную характеристику личности нашего героя. Александр, как мы уже отмечали, отличался честолюбием и скрытностью. Он был способен изображать мягкость и уступчивость, но при этом твердо идти к намеченной цели. Решение сместить отца с престола пришло к нему не в последний момент, а задолго до 11 марта 1801 г. Сам граф П. А. Пален позднее сообщал: Александр потребовал от него поклясться, что отец останется в живых. Но тут же Пален признался в обмане, поскольку не верил в возможность сохранить жизнь свергнутому императору. Это было опасно: ведь в гвардии служили и преданные Павлу офицеры, а среди солдат он пользовался популярностью. Вряд ли Александр был столь наивен, что твердо верил в обещание Палена (все помнили судьбу Петра III). Кроме того, приводятся известия, что именно Александр Павлович посоветовал Палену осуществить намеченное в день, когда на главный караул в Михайловском дворце заступит третий батальон Семеновского полка, на чью преданность цесаревич мог рассчитывать. По нашему мнению, вторая версия ближе к истине[20].

В первом часу ночи 12 марта 1801 г. граф П. А. Пален появился в аппартаментах Александра Павловича в Михайловском дворце и сообщил о кончине Павла I. Сюда же пригласили и Константина Павловича. Александр с женой не спали и были одеты для соответствующего моменту выхода на люди. То есть о беспечности цесаревича говорить не приходится. Он заранее готовился к важным событиям. Слова Палена привели Александра в «неописанную горесть»: он рыдал. Наконец глава заговорщиков произнес по-французски фразу, ставшую хрестоматийной. В вольном русском переводе она звучит так: «Хватит ребячиться, идите царствовать!». Такое не забывается! Политическая судьба графа П. А. Палена решилась в ту же минуту. Александр Павлович вышел на балкон, чтобы показаться войскам (графиня С. Шуазель-Гуфье утверждала, что он «лишился сознания» и его «пронесли среди рядов солдат»). Известна еще одна хрестоматийная фраза, произнесенная Александром по-русски, когда он обратился к солдатам: «Батюшка скончался апоплексическим ударом. Все при мне будет, как при бабушке». Мы полагаем, что наш герой вполне мог допускать гибель «батюшки» в ходе переворота. Однако относить его бурную трагическую реакцию на это только к игре, к его способности лицемерить мы не стали бы. Как ни крути, но считать себя причастным к насильственной смерти отца, хотя бы и косвенно, Александр мог. А по христианским заповедям это смертный грех. Даже в наше время подобное расценивается в общественном мнении как тягчайшее преступление, что уж говорить о том времени, когда христианским ценностям следовали строже. Александр Павлович мог действительно искренне скорбеть о гибели отца.

В литературе стало общим мнение, что терзания по этому поводу сопровождали Александра I всю жизнь (а то, что от его брака и от побочных связей не рождалось жизнеспособное потомство, он считал Божьей карой). Утверждение ряда авторов о реальности ухода императора Александра в 1825 г. в народ под видом старца Федора Кузьмича может быть признано логичным исходом грешника.

Всех, в том числе и сына, удивила реакция на кончину супруга императрицы-матери Марии Федоровны. Конечно, она знала о готовящемся заговоре и, разумеется, была осведомлена, какую участь ей готовил муж-император. То, как себя вела Мария Федоровна, нельзя назвать обычной истерикой внезапно овдовевшей женщины. Она громко требовала пропустить ее к телу мужа, на что ей было сказано, что новый государь это «не приказывал». Тогда императрица пыталась обратиться к солдатам, что тоже было пресечено. Есть сведения, что до самого утра 12 марта она не желала признавать сына новым императором и требовала, чтобы он отчитался во всем перед ней. Исследователи объясняют претензии Марии Федоровны давней договоренностью между нею и Павлом Петровичем (имелись и письма последнего), что в случае внезапной смерти Екатерины II и отсутствия мужа в столице она принимает на себя обязанности правительницы либо до возвращения супруга, либо до совершеннолетия сына Александра. Законно занять престол после Павла I Мария Федоровна не могла: по павловскому законодательству об императорской фамилии 1797 г. престол автоматически переходил к старшему прямому наследнику мужского пола. Сын Александр Павлович был уже совершеннолетним и по закону занял престол под именем Александра I. Чего было больше в поведении Марии Федоровны в первые часы после гибели мужа – искренней скорби или политики, сказать трудно. Но с этого момента вокруг императрицы-матери сгруппировался кружок критиков политики ее сына-императора. Хотя Мария Федоровна продолжала называть его прилюдно «наш ангел», он не обманывался по поводу отношения к себе матери[21].

Итак, двадцатитрехлетний Александр Павлович вступил на российский престол. Это был не наивный, романтически настроенный мальчик. Способности политика он проявлял еще в правление Екатерины II. Четыре с лишним года царствования отца, Павла I, закалили характер нашего героя. Он возмужал, стал неплохо разбираться в людях и собирался проводить вполне осознанную политику. Александр Павлович не подверг юридическому осуждению убийц своего отца, хотя по законодательству они совершили тягчайшее преступление. Это и понятно: ведь он сам был с ними связан. Однако он им не простил их участия в перевороте. На другой день после своего воцарения молодой император удалить наиболее влиятельных из них не мог. Нужно было время, чтобы сделать это без лишнего шума.

Первым 17 июня 1801 г. был отставлен со всех постов граф П. А. Пален. У пишущих об этом периоде истории России не нашлось слов сочувствия к этой персоне. Пален, сделавшись в последние месяцы павловского царствования наиболее приближенным и доверенным лицом государя, одновременно плел против него нити заговора, не брезгуя провокациями. Такой человек был, ко всему прочему, опасен. К тому же он претендовал на руководство молодым государем.

Раньше или позже все влиятельные фигуры заговора оказались не у дел. Единственным, кого Александр I использовал на высших постах в армии во время войн с Наполеоном, был генерал Л. Л. Беннигсен. Он обладал определенными полководческими способностями и к тому же по своему рождению в Ганновере являлся подданным британской короны.

В первый период своего царствования (1801–1805) император Александр I представлял собой молодого, стройного, красивого, изящно одевавшегося мужчину, имевшего большой успех у женщин и умевшего пользоваться ими в своих интересах. На публике на его лице замечалась благожелательная улыбка, а в его речах сквозили учтивость и деликатность. Александр Павлович стремился обворожить собеседника, рассыпал любезности и слушал с неподдельным вниманием. Словом, рано проявившееся в нем умение нравиться окружающим отточилось до совершенства. Никуда не исчезли свойственные новому императору тщеславие и честолюбие, скрытность и упрямство. Появилось после 12 марта 1801 г. чувство страха: раз могли убить отца, то могут убить и его! Кроме того, государя упрекали в проявлениях робости, пассивности, праздности, лености, несклонности к систематическим занятиям. Что ж, человеческие слабости свойственны и монархам. Однако наш герой хорошо умел владеть собой, и окружающим было непросто проникнуть в тайники его души.

Гатчинская школа не прошла для Александра Павловича даром. Подобно отцу он вкупе теперь уже со своим наследником, цесаревичем Константином Павловичем, с 13 марта стал ежедневно присутствовать на вахтпараде. Что ж, у первого лица в государстве не нашлось более серьезных занятий, нежели смотреть на развод дворцовых караулов? Ведь теперь никто не мог заставить Александра это делать. Павел I – солдафон до мозга костей, но характер Александра был иным. Видимо, гатчинство проникло в плоть и кровь молодого императора. Он сохранил поначалу павловские военные уставы (по поводу которых А. В. Суворов не мог говорить без сарказма), считая, что главное в воспитании войск – маршировка и выправка, а не действительно боевая подготовка.

Полагаем, что наш герой, по крайней мере до аустерлицкого разгрома, мог искренне верить, что доведенная до автоматизма «фрунтовая механика» принесет победу в сражении. Это мнение разделял и его брат Константин Павлович, а военное окружение во главе с генерал-адъютантом князем П. П. Долгоруким вселяло в Александра I шапкозакидательские настроения накануне Аустерлица. Весьма характерно для гатчинских пристрастий детей Павла I то, что Константин велел русской гвардии в 1805 г. идти из Петербурга до Ольмюца (ныне Оломоуц в Словакии) три месяца «в ногу, печатая строевой шаг»! Позже сам Александр I приказал армии пять дней двигаться от Ольмюца до Аустерлица также в ногу. М. И. Кутузов потому и был фактически отстранен от командования войсками, поскольку не являлся гатчинцем[22].

К моменту восшествия на престол 12 марта 1801 г. двадцатитрехлетний Александр I прошел школу екатерининского Царского Села и павловской Гатчины, что дало ему возможность изучить придворную жизнь в столь разных ее условиях. Уроки Лагарпа познакомили его с современными политико-философскими идеями. Характер молодого государя сформировался противоречивым. Главное, что он осознал – это необходимость реформировать существующую социально-политическую систему России. Преобразования в различных сферах жизни – вот основная задача первых лет царствования Александра I как политического деятеля.

Глава вторая

Исправление «гримас» царствования «незабвенного родителя» и внутренняя политика первых месяцев правления Александра I

Как уже было замечено, Александр I, выйдя к войскам 12 марта 1801 г., вскоре после кончины отца, сказал: «Все при мне будет, как при бабушке». Вот и в вышедшем тогда же манифесте, объявлявшем о кончине Павла I и вступлении на престол Александра I, новый государь обещал народу, что править будет «по законам и по сердцу… бабки нашей, государыни императрицы Екатерины Великой»[23]. Мы хорошо знаем, сколь критически относился Александр Павлович к правлению Екатерины II. А тут ему приходилось публично клясться, что он будет править своим народом по ее «законам и по сердцу».

Дело все в сложившейся ситуации, когда политически мыслящие слои населения желали возврата к екатерининскому «просвещенному абсолютизму». Едва ли найдется другой пример в истории России, когда современники-мемуаристы столь красочно описывали бурную радость при смене одного монарха другим. Некоторые из них даже объявляли эту радость всенародной. На наш взгляд, правы те современники, которые реакцию на смену правления не простирали столь далеко. Эту точку зрения выразил А. Н. Пыпин, заметив, что «народ, кажется, остался довольно равнодушен к происшедшему, но в обществе вступление Александра на престол было всеобщею радостью». В данном случае, «общество» и есть политически мыслящие слои населения, чьи настроения Александр I обязан был учитывать. Это – широкие слои дворянства (прежде всего офицерство и чиновничество), формирующаяся городская интеллигенция и торгово-предпринимательские круги городских обывателей.

Возврат на позиции «просвещенного абсолютизма» происходил путем отмены наиболее непопулярных павловских мер. Новый император приступил к этому буквально на следующий день после восшествия на престол. Сгруппируем его решения по соответствующим направлениям политики.

1. Помилование заключенных и наказанных и облегчение их участи. 13 марта именным указом Военной коллегии предписано было считать отставленными от службы тех генералов, офицеров и военных чиновников, которые были «выключены из военной службы» по суду и без суда. 15 марта именным указом Сенату эта же мера была распространена на гражданских чиновников. Так же 15 марта именной указ Сенату «прощал» людей, содержащихся в крепостях, сосланных на каторжную работу в разные места и состоящих под надзором полиции, лишенных чинов и дворянства, чьи дела производились в Тайной экспедиции. По четырем спискам таких лиц перечислено 156 (в их числе А. Н. Радищев, будущий известный генерал А. П. Ермолов и т. д.). Тогда же был принят Манифест о прощении «беглецов», укрывающихся за границей. Все их вины «предаются забвению… кроме смертоубийства». Манифест об уничтожении Тайной экспедиции был принят 2 апреля. Тогда же другой манифест освобождал всех находившихся под следствием и судом чиновников и «всякого звания людей», не совершивших тяжких преступлений, как то: убийство, разбой, лихоимство. Казенные взыскания до 1 тысячи рублей прощались. Осужденные преступники освобождались из-под стражи и ссылались «в работу», а осужденные еще и к телесному наказанию от него освобождались и отправлялись «на поселения». Именной указ Синоду от 22 мая освобождал священников и дьяконов от телесных наказаний. В литературе приводится цифра: 12 тысяч помилованных и уволенных со службы могли вновь в нее вступить.

2. Предписание полиции не превышать свои полномочия. Вначале именной указ Сенату от 15 марта касался только петербургской полиции. Затем, 19 марта, именной указ был объявлен оберполицмейстером графом П. А. Паленом (одна из его должностей). В нем «подтверждалось» полицейским чиновникам о невыходе «из границ должности своей». К делам по полицейской части относится и именной указ, объявленный Сенату генерал-прокурором. В нем предписывалось уничтожить виселицы, поставленные в городах, «в публичных местах», по павловскому указу, к которым прибивались листы с именами опальных «разных чинов людей».

3. Восстановление свободного передвижения людей и товаров в Россию и из нее. Именной указ Сенату от 22 марта разрешал свободный въезд и выезд из России. Такие же указы касались различных товаров: 14 марта был разрешен вывоз из России, а 16 марта – ввоз в Россию всех товаров и подтвержден импорт на прежних основаниях соли в те губернии, которые ею снабжались. 24 марта отменили запрет на вывоз вина и хлеба (1 мая – также о свободном отпуске хлеба). 31 марта разрешили ввозить из-за границы книги и ноты. Типографиям же разрешалось свободно печатать книги и журналы. «Свободный отпуск российских произведений за границу» предусматривался в манифесте от 2 апреля. Здесь же было предоставлено «поселянам» право пользоваться лесами «как для собственного употребления, так и на продажу».

4. Восстановление прав и привилегий дворянства и городских обывателей. Именной указ Сенату от 15 марта восстанавливал институт дворянских выборов. Манифесты от 2 апреля восстанавливали екатерининские жалованные грамоты дворянству и городам, а также Городовое положение (несколькими специальными указами Павла I были отменены отдельные статьи Жалованной грамоты дворянству 1785 г. и Городового положения). 5 мая Александр I утвердил доклад Сената о восстановлении статей Жалованной грамоты: подтвержден запрет на телесные наказания дворян; восстановлено право дворян свободно поступать на службу и увольняться; разрешены губернские дворянские собрания; подтверждено их право на коллективные прошения к начальству и на рассмотрение документов, доказывающих дворянское происхождение. 3 июня такое же решение было принято по статьям Городового положения: подтвержден запрет на телесные наказания для именитых граждан и купцов 1-й и 2-й гильдий; городскому «обществу» вновь разрешено коллективно обращаться к губернатору со своими нуждами; гильдейскому купечеству дозволено не занимать городские должности по различным мелким казенным службам, но платить вместо этого деньги; подтверждено, что «никому не воспрещается» записываться в городские обыватели; городские трактиры, постоялые дворы, торговые бани вновь свободно могут содержать купцы 3-й гильдии; подтверждены жалованные грамоты и гербы городам; наконец, восстановлены прежние «шестигласные» думы и магистраты в городах вместо павловских рат и ордонансгаузов (указ о ликвидации последних вышел еще 17 марта).

5. Отмена наиболее непопулярных павловских решений по армии. 31 марта армейским пехотным и кавалерийским полкам были возвращены их старые (петровские) названия (при Павле I их называли по именам шефов). 9 апреля генерал-адъютант граф К. А. Ливен объявил именной указ инспектору Санкт-Петербургской дивизии генерал-лейтенанту Талызину, в котором предписывалось обрезать «пукли» у нижних чинов (правда, оставлялись косы в четыре вершка). Эта мера может показаться мелкой современному читателю, но она сильно облегчила быт солдат, которым не требовалось больше завивать «пукли».

6. Восстановление денежных пособий на содержание ведущих научных учреждений. Именными указами от 13 апреля и 13 июня отпускались 5 тысяч и 6,25 тысячи рублей на содержание Вольного экономического общества и Российской академии (занималась вопросами российской словесности).

Наконец, Александр I восстановил нормальные отношения с Великобританией. 26 марта было прекращено действие Петербургской ликвидационной конторы и подчиненных ей Рижской и Архангельской (в их ведении находилось попавшее в 1800 г. под секвестр «имение» британцев). Именной указ о «снятии эмбарго» с британских торговых судов и освобождении «имения» британцев от секвестра вышел 6 мая[24].

У поэтов и публицистов того времени, как видим, были основания восславить в своих строках начало царствования Александра I. Старейший и авторитетнейший из них – Г. Р. Державин кончину Павла I охарактеризовал так:

Умолк рев Норда сиповатый,

Закрылся грозный, страшный взгляд.

Александр I у него:

Ангел кротости и мира,

Любимый сын благих небес.

Восшествие на престол Александра Павловича Н. М. Карамзин сравнивал с приходом весны и радовался обещанию даровать подданным «златой век Екатерины». Ф. Ф. Вигель отметил, что «после четырех лет (павловского царствования. – А. Д.) воскресает Екатерина от гроба в прекрасном юноше. Чадо ее сердца, милый внук ее, возвещает манифестом, что возвратит нам ее времена»[25] и т. д.

С первых же дней царствования перед Александром I стояла задача подбора людей на различные посты в государственной администрации. Наибольшим доверием, как мы понимаем, у нашего героя пользовались его друзья. Но из них в тот момент в Петербурге находился лишь граф П. А. Строганов, а остальные пребывали за границей. Граф В. П. Кочубей, князь А. Чарторыйский и Н. Н. Новосильцов были вызваны в Россию, однако должно было пройти немало времени, чтобы они могли вернуться. Реально Александр Павлович мог подбирать свою администрацию из батюшкиных и бабушкиных кадров. Кроме того, неизбежно «герои» подготовки и проведения дворцового переворота 12 марта 1801 г., по крайней мере на первых порах, претендовали на высшие посты в государственном управлении. Речь идет прежде всего о графах П. А. Палене, Н. П. Панине и братьях Зубовых.

Манифест от 12 марта 1801 г. о вступлении на престол Александра I сформулировал задачи нового царствования: пользуясь «премудрым» опытом Екатерины II «вознести Россию наверх славы и доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным нашим»[26]. Если «верх славы» – задача внешней политики, то «ненарушимое блаженство» – задача политики внутренней. Обратимся к конкретным шагам власти в области внутренней политики в первые месяцы нового царствования.

Александр I сразу же отправил в отставку наиболее одиозных павловских вельмож: генерал-прокурора П. Х.  Обольянинова, обер-шталмейстера графа И. П. Кутайсова и московского обер-полицмейстера генерала Эртеля. Уже 12 марта новый государь назначил Дмитрия Прокофьевича Трощинского состоять при своей особе «у исправления дел». Трощинский являлся статс-секретарем при Екатерине II, а при Павле I был не у дел. Именно он считается автором цитированного нами выше манифеста от 12 марта. Любопытно, что при Трощинском определено было состоять М. М. Сперанскому в звании статс-секретаря. Известно, что Сперанский отличался особым умением сочинять тексты государственных бумаг. 13 марта к Д. П. Трощинскому перешло управление Почтовым департаментом. Граф П. А. Пален отказался от этой должности, которую он исправлял при Павле I.

Важные кадровые изменения произошли 16 марта. Новым генерал-прокурором был назначен генерал от инфантерии А. А. Беклешов. При Павле I он уже исполнял эту должность. Именно ему Павел сказал знаменитые слова: «Ты да я, я да ты, вперед мы одни будем дела делать». Уже при Екатерине II должность генерал-прокурора приобрела важное государственное значение, а ее сын полагал, что ее носитель – второе лицо в государстве после него. Государственным казначеем был назначен барон А. П. Васильев (занимавший при Павле I эту должность, но затем получивший отставку). Васильев сменил на этом посту Г. Р. Державина, который сохранил только пост сенатора. В тот же день Александр I предписал своему Кабинету принимать от Д. П. Трощинского «изустные высочайшие повеления» на выдачу денег на суммы до 10 тысяч рублей. Государь 21 марта принял вызванного в столицу графа Н. П. Панина и назначил его управлять Коллегией иностранных дел (правда, формальным главой этого ведомства остался вице-канцлер князь А. Б. Куракин). Сохранил все свои посты граф П. А. Пален: петербургский военный губернатор, управляющий гражданской частью Петербургской, Лифляндской, Эстляндской и Курляндской губерний, командующий войсками Петербургской инспекции, член Коллегии иностранных дел.

Именной указ Сенату от 26 марта объявлял об упразднении павловского Совета при дворе. 30 марта такой же указ учреждал Непременный совет для рассмотрения важных государственных дел. Совет занял место высшего государственного органа. В него вошли (в порядке, указанном в самом документе): генерал-фельдмаршал граф Н. И. Салтыков (воспитатель государя), генералы от инфантерии князь П. А. и граф В. А. Зубовы, действительный тайный советник, вице-канцлер князь А. Б. Куракин, вице-президент Военной коллегии генерал от инфантерии И. В. Ламб, генерал-прокурор генерал от инфантерии А. А. Беклешов, действительный тайный советник, государственный казначей барон А. П. Васильев, петербургский военный губернатор, генерал от кавалерии граф П. А. Пален, действительный тайный советник князь П. В. Лопухин, действительный тайный советник, министр коммерции князь Г. П. Гагарин, адмирал и вице-президент Адмиралтейской коллегии граф Г. Г. Кушелев и тайный советник Д. П. Трощинский.

Как видим, первоприсутствующим (и председателем на заседаниях) в Совете являлся самый старший по чину (1 класса) граф Н. И. Салтыков. Среди остальных (особы 2 класса) – руководители трех первых коллегий: иностранных дел, военной и адмиралтейской, а также государственный казначей и министр коммерции. Без должностей – братья Зубовы и князь Лопухин. Основная должность графа П. А. Палена не предполагала его обязательного участия в высшем государственном органе. Имевший чин 3 класса Д. П. Трощинский стал начальником канцелярии Совета, а ему в помощь определили все того же М. М. Сперанского (экспедитором по части гражданских и духовных дел). Понятно, что Зубовы и Пален стали членами Совета как лидеры переворота 12 марта. Князь Лопухин же при Павле I занимал одно время должность генерал-прокурора, а его дочь (княгиня А. П. Гагарина) являлась фавориткой императора. По каким соображениям Александр I включил Лопухина в Совет – нам неизвестно. Со временем этот орган стал называться Государственным советом (в 1810 г. в результате реформы М. М. Сперанского это название было узаконено).

5 апреля вышел «Наказ» Совету. В нем было определено, что сферой его деятельности являются «дела законодательные». На рассмотрение в Совет дела направлял император или же их представляли его члены. Совет высказывал свое мнение по тем или иным вопросам и подавал их на утверждение государю, то есть действовал как законосовещательный орган при самодержце. Современники так определяли расклад политических сил в это время: обиженный Г. Р. Державин с раздражением отметил в своих записках, что Беклешов и Трощинский по близости к императору имели тогда «всю власть в своих руках». П. Г. Дивов определял, что «дела внутренние государства состояли в управлении Беклешова, Васильева и Трощинского, внешние – в ведомстве Палена и Панина». Тех же лиц (кроме Васильева и Палена) упоминал граф П. В. Завадовский[27].

Высказывается также мнение, что в те месяцы главными политическими фигурами в России были все те же руководители заговора 12 марта. Очевидно, как всегда, шла борьба придворных «партий» за влияние на государя. Бывшие заговорщики (Пален, Панин, братья Зубовы) противостояли не запятнанным в глазах Александра Павловича Беклешову, Трощинскому, Васильеву и иным. Надо сказать, что граф П. А. Пален сразу же принес новому государю ощутимую пользу: он быстро смог договориться с британской стороной (эскадра «владычицы морей» крейсировала в виду Кронштадта), и политический конфликт был улажен.

Мы уже отмечали, что граф Н. П. Панин еще при жизни Павла I внушал Александру Павловичу мысль о необходимости ограничения самодержавия. Объяснялось все тем, что необходимо предотвратить в будущем возможность деспотизма, подобного павловскому. И после вступления на престол Александра I графы П. А. Пален и Н. П. Панин предлагали ему принять «конституционный акт». На десятый день царствования в руки Александра Павловича попала записка одного из подчиненных Д. П. Трощинского – В. Н. Каразина. В ней автор призывал государя очертить «пределы» своего самодержавия, дать «непреложные законы», укоренить «веру в правосудие», а суд чтобы состоял из «избранных от народа». Со всей России надо избрать «старцев», которым государь должен отдать «весь избыток своей власти». Другие авторы также обращали внимание на необходимость примата закона и правосудия в жизни общества.

Единственный из друзей Александра Павловича, находившийся 12 марта 1801 г. в Петербурге, граф П. А. Строганов удостоился первой аудиенции только 23 апреля. Зашел разговор о предстоящих реформах. Вопрос о конституции обоими отодвигался на более позднее время. Вначале следовало заняться преобразованиями в государственном управлении. Император подчеркнул необходимость определения «прав человека» и главное – обеспечения прав свободы и собственности. Вторая беседа Александра I со Строгановым имела место 9 мая. Граф подал государю записку, в которой убеждал его, что для разработки проектов реформ необходимо учредить «Негласный комитет», чья деятельность должна сохраняться в тайне. Александр Павлович согласился с предложением и пожелал помимо Строганова включить в комитет Кочубея, Чарторыйского и Новосильцова.

Как видим, молодой государь вполне поддерживал (по крайней мере на словах) идею реформ, осуществление которых способствовало бы эволюции самодержавия в сторону конституционной монархии. В первом своем письме Лагарпу после восшествия на престол от 9 мая 1801 г. Александр I подтверждает свою верность принципам, которые внушал ему его учитель, просит давать ему советы и сейчас и фактически приглашает своего корреспондента в Россию. Между тем на первом заседании Государственного совета 26 марта 1801 г. были рассмотрены проекты известных нам наиболее важных указов, отменявших непопулярные павловские меры. 2 апреля уже сам Александр I вместе с генерал-прокурором А. А. Беклешовым явился в Сенат, где были оглашены соответствующие манифесты, о которых мы ранее говорили[28].

Александр I привлек к работе также известных екатерининских вельмож-англоманов: графов А. Р. и С. Р. Воронцовых и П. В. Завадовского. Эти деятели продолжали линию своих предшественников – князя Д. М. Голицына и графа Н. И. Панина, ратовавших за ограничение самодержавия и придание российской монархии подобия английской. При этом Воронцовы и Завадовский считали, что часть своих полномочий государь должен передать Правительствующему сенату (поэтому в литературе эта группа иногда называется «сенаторской партией»). Граф П. В. Завадовский писал 7 апреля 1801 г. из Москвы находившемуся в своем поместье графу А. Р. Воронцову, что император призывает их обоих в Петербург (оба при Павле I жили в своих имениях, а граф С. Р. Воронцов – в Англии). Раньше в Петербург явился Завадовский и сразу же (18 апреля) был введен Александром I в члены Государственного совета. По приезде А. Р. Воронцова в столицу государь и его ввел в Совет (29 апреля). Своим восхищением молодым императором Завадовский, шестидесятидвухлетний екатерининский вельможа, поделился с другом – пятидесятисемилетним С. Р. Воронцовым в письме в Англию от 13 мая. Причем, сообщая о назначениях на государственные посты, Завадовский отметил природные дарования графа Н. П. Панина и невысоко оценил таланты Д. П. Трощинского и А. А. Беклешова. Включением в состав Государственного совета П. В. Завадовского и А. Р. Воронцова (которому также стукнуло шестьдесят лет) Александр I, по мнению исследователей, пытался как-то ограничить влияние Палена и Зубовых. Причем Г. Р. Державин считал, что А. Р. Воронцов «пристал» к Д. П. Трощинскому. Последний для такой подмоги и внушил государю «вызвать из деревни» первого. Тут же Гавриил Романович обвиняет Завадовского и Воронцова в их стремлении «ослабить самодержавную власть и присвоить больше могущества Сенату», чему он сам всегда противился.

5 июня 1801 г. именным указом Сенату была создана Комиссия составления законов. Во главе комиссии государь поставил графа П. В. Завадовского. К указу приложен высочайший рескрипт на его имя. В этом документе сказано, что «единый закон – начало и источник народного блаженства». То есть в соответствии с просветительскими взглядами закон Александром I поставлен превыше всего (в том числе и его власти как самодержца). Стопятидесятилетнюю линию законотворчества (с Уложения 1649 г.) император оценил невысоко, отметив порочную практику «переменять» законы по «прихоти» или «самовластью». Он выделил лишь Петра I, который пытался усовершенствовать законодательство. Далее следует программа деятельности комиссии из десяти пунктов, которая начинается с характерной для молодого Александра I фразы: «Мне кажется…». Что же «кажется» новому государю? А вот что: 1. Определить «черту», на которой «остановилось» законодательство и с которой «двинуться нужно»; 2. Рассмотреть планы работы предыдущей (павловской) комиссии; 3. Выбрать один из планов или «составить многих общее начертание»; 4. С этим планом «сообразить» состав комиссии; 5. Во исполнение этого плана «обработать» все части законодательства, а те, которые «выйдут» из плана, – пересмотреть;

6. Начатые и неоконченные части законодательства завершить по «определенному начертанию»;

7. В случаях отсутствия в законодательстве каких-либо положений или противоречий в нем справляться с законодательством других стран;

8. Использовать «Наказ» Екатерины II Уложенной комиссии; 9. Требуются ясность, простота и «краткость слога»; 10. Комиссия представляет государю ежемесячно записки.

Император сориентировал Завадовского на использование «заделов» павловской комиссии, «Наказа» Екатерины II и зарубежного опыта. Работа предстояла большая. М. И. Богданович писал, что П. В. Завадовский «всегда умел пользоваться жизнью и обстоятельствами». Практическая сметка должна была помочь графу начать чистку «авгиевых конюшен» российского права[29].

В июне 1801 г. для Александра I настала пора освобождаться из-под влияния заговорщиков. Но до этого произошло тревожное для императора событие, усилившее позиции Палена. 4 мая государю сообщили о заговоре офицеров, принимавших участие в перевороте 12 марта. Они планировали устранить Александра Павловича и посадить на престол его жену – Елизавету Алексеевну. Нити заговора вели к братьям Зубовым. Трудно сказать, насколько серьезно было это предприятие. Возможно, все ограничивалось речами на офицерских пирушках. Александр I воспользовался влиянием графа П. А. Палена (недовольные офицеры желали устранить и его). Пален с ситуацией справился, и с этого времени между ним и Зубовыми началась борьба. В глазах государя кредит графа повысился, а кредит братьев, наоборот, упал. Для Александра Павловича важен был раскол среди руководителей заговора 12 марта. Он им и воспользовался.

Императрица-мать, Мария Федоровна, ненавидела Палена, требовала от сына устранить его с политического горизонта. Наступил час, когда Мария Федоровна патетически заявила Александру Павловичу: или он, или я! Государь, уловив, что настало время избавиться от опеки главы заговора, и опершись на позицию матери и ее окружения, снял 17 июня графа П. А. Палена со всех постов. Он даже не дал ему прощальной аудиенции: приказ уйти в отставку и срочно покинуть Петербург передал огорошенному неожиданной немилостью государя графу генерал-адъютант. У П. А. Палена, проживавшего отныне в своих прибалтийских имениях и исключенного из политической жизни страны, было достаточно времени, чтобы упрекать Александра I в неблагодарности. Мемуаристы так откликнулись на отставку графа. Ф. Ф. Вигель считал, что Пален «царствовал в России, кажется, более, чем император Александр… был, однако же, обманут притворной скромностью молодого царя и в один миг с высоты могущества низринут в ссылку». П. Г. Дивов видел причину падения Палена в том, что он не сохранил «должного уважения к матери государя».

Позже очередь дошла и до графа Н. П. Панина: он получил отставку в сентябре 1801 г. На его место в Коллегии иностранных дел был назначен граф В. П. Кочубей. По поводу Панина П. Г. Дивов пишет, что он «навлек на себя совершенную ненависть монарха» по своей «недовольной осмотрительности во изъявлениях» о его особе.

Братья Зубовы сохранили свои посты в Государственном совете. Хотя князь П. А. Зубов даже подавал записки о важных политических проблемах, но влиянием уже не пользовался и с декабря 1801 г. перестал участвовать в заседаниях, уехав за границу (этому предшествовала, по некоторым сведениям, интрига, целью которой было якобы устранение Александра Павловича и замена его на престоле матерью). Его брат граф В. А. Зубов просидел в Совете вплоть до своей кончины в июне 1804 г.[30] Полагаем, что падение графа П. А. Палена и начало заседаний «Негласного комитета» неделю спустя – не простые совпадения.

Обратимся к внутриполитическим шагам Александра I в марте – июне 1801 г. Рассмотрим указы верховной власти (помимо уже упомянутых ранее указов и манифестов, отменявших неудачные павловские положения). Кроме высшего законосовещательного органа, каким стал Государственный совет, в России роль высшего административного органа выполнял Сенат (некоторые члены Государственного совета были сенаторами). Ряд указов высшей власти касался конкретных сторон деятельности Сената. Именной, объявленный генерал-прокурору 3 апреля, требовал представлять государю лично по воскресеньям «рапорта» и «мемории». Этим Александр I подчеркивал свое желание лично вникать в дела этого органа власти. 22 апреля именной указ устанавливал, что общее собрание в Сенате должно быть «по-прежнему в пятницу». 22 мая такой же указ предписывал Сенату не рассматривать «во временных» департаментах новых дел, но передавать их в постоянно действующие департаменты (это и понятно – «временные» департаменты подлежали ликвидации). 31 мая генерал-прокурор объявил сенаторам именной указ, в котором обязывалось присутствие в каждом департаменте не менее трех сенаторов. Предполагались «отлучки» сенаторов в летнее время.

Рассмотрим сенатские указы, касавшиеся внутренних вопросов: с 13 апреля подтверждалось, после полученного одобрения государем, что Сенат имеет право «увольнять» в отпуск или от службы тех чиновников, «которых определение от него зависит». 23 апреля дела, бывшие в ведомстве упраздненной Тайной экспедиции, отдавались в архив «к вечному забвению». «Доносы» же по важным государственным делам указано было «представлять» военным или гражданским начальникам.

Важное значение имел именной указ от 5 июня. В нем император предписал Сенату самому составить доклад о своих правах и обязанностях и представить ему. Причем Александр Павлович прибег к весьма обнадеживающим для сенаторов фразам: «Я желаю восстановить (Сенат. – А. Д.) на прежнюю степень, ему приличную, и для управления мест, ему подвластных, толико нужную. Права и преимущества Сената я намерен поставить на незыблемом основании как государственный закон». «Прежняя степень» положения Сената – это времена петровские и елизаветинские, когда этот государственный орган был на вершине своих полномочий. В последние царствования значение Сената падало, а роль генерал-прокуроров усиливалась. Этот указ положил начало бурным дебатам о прерогативах Сената, о которых будет сказано ниже[31].

Не менее важен для Александра I был вопрос о крепостном праве. Он сам, его друзья, да и лица, ухитрявшиеся делать достоянием государева внимания свои записки (например, В. Н. Каразин), желали приступить к этой проблеме и начать ее решать с ограничений прав помещиков на своих крепостных. Александр Павлович поручил генерал-прокурору А. А. Беклешову подготовить проект указа о запрете продавать крепостных без земли. 6 мая 1801 г. этот документ был представлен Беклешовым Государственному совету. Его члены нашли, что подобное предложение соответствует «благотворительным распоряжениям и великодушным правилам» императора, однако рекомендовали выпустить подобный указ «попозже». Несвоевременность данной меры аргументировалась вполне традиционно: «простой народ, всегда жаждущий свободы», «по неразумию» может выйти из повиновения (особенно в начале царствования), посчитав, что начальство скрывает от него данную царем свободу. На самом деле, члены Совета выражали мнение основной массы дворян, не желавших расставаться даже с частью своих прав на крепостных. Проект указа был исправлен, и 16 мая сам Александр I явился на заседание, стремясь убедить вельмож. Но тщетно! Считается, что государь не ожидал оппозиции по этому вопросу. Александр Павлович не рискнул настаивать, понимая, чем ему может грозить недовольство дворянства. Он только предписал именным указом от 28 мая не печатать объявлений о продаже людей без земли в «Ведомостях». Поскольку эти газеты находились в ведении Академии наук, указ предназначался ее президенту барону Блудову[32]. К подобным мерам, пусть в малой степени, но ограничивавшим права крепостников, можно отнести и именной указ от 8 мая. Он уточнял, что по ревизии за теми помещиками, которым пожалованы целые «селения», числить все «ревизское число душ». За помещиками же, кому жаловались отдельные семьи, «числить» только тех, кто принадлежит к этим семьям «по родству»[33].

На пользу всего крестьянства «работал» именной указ от 2 апреля, предписывавший Адмиралтейской коллегии «предоставить» леса, доставшиеся «в надел» крестьянам, в ведение и распоряжение волостных правлений. Государственная власть проявляла заботу о преодолении малоземелья казенных и удельных крестьян. Сенатский указ от 13 июня обязывал оставить селениям казенных крестьян «примерные земли», если по последней ревизии обнаружится, что на душу недостает земли по «пропорции». При межевании земель Симбирской, Саратовской и Оренбургской губерний именным указом от 26 июня предписывалось выдерживать для удельных крестьян «пропорцию» в 15 десятин на душу. Хорошо известно, что помещики нередко спорили с однодворцами из-за земель. Симптоматично, что государственная власть (пусть в конкретном случае – в селе Устенке Курской губернии) встала на сторону однодворцев: именным указом от 8 апреля их земли было велено отделить от помещичьих, даже если помещики будут не согласны[34].

Из 153 указов и манифестов государственной власти, принятых с 12 марта по конец июня 1801 г., 24 (свыше 15 %) относятся к военному ведомству. Помимо предписаний, касающихся униформы, амуниции, а также формы и времени подачи рапортов и донесений начальству, отметим более значимые распоряжения. Обычно именные указы Военной коллегии или определенным генералам объявлял генерал-адъютант граф К. А. Ливен. 8 апреля было указано, что при вступлении дворян на военную службу необходимо отмечать уровень грамотности (государь сетовал, что в полках «очень много» неграмотных унтер-офицеров из дворян). Отныне неграмотных дворян повелевалось принимать на службу лишь рядовыми. 6 мая было приказано переводить нижних чинов из одного полка в другой «по настоящей только необходимости» (эта мера должна была способствовать большей слаженности полков как боевых единиц). Патенты на обер-офицерский чин 19 мая указывалось давать на таких же основаниях, как до 1796 г. (возврат к екатерининской практике). 24 июня была учреждена Военная комиссия «для рассмотрения положения войск и устройства оных». Комиссии назначалось определить необходимую численность всей сухопутной армии, в том числе по родам войск, вплоть до полков и рот. Ей предписывалось изучить вопросы продовольствия, обеспечения лошадьми, обмундирования и вооружения.

К данному разделу примыкают распоряжения об армейских священнослужителях. Получивший высочайшее утверждение синодский указ от 15 марта посвящался пенсиям полковым священникам и их семьям. Прослужившим более 20 лет полагалась пенсия 100 рублей в год. Та же сумма выдавалась, если срок службы был меньшим, но семья большая. Эта пенсия распространялась на семью, если священник умирал во время службы в армии. По именным указам Синоду от 14 апреля велено было назначать священников в армию и флот, а от 19 апреля – не отдавать распоряжений обер-священнику (старшему военному церковнослужителю) без участия и согласия Синода[35]. Ряд именных и сенатских указов касался центральной и местной администрации. 16 марта отменялась введенная Павлом I практика выборов купцов в члены Коммерц-коллегии (эта мера может быть рассмотрена как возврат к излишней бюрократизации учреждения, ведавшего вопросами торговли). На следующий день, 17 марта, был принят указ, восстанавливавший прежнюю (допавловскую) «форму отношений между военными и гражданскими местами и начальниками». Из числившейся на городах суммы недоимок 14 апреля исключалась часть, составившаяся из излишков жалованья магистратских членов (то есть последним были прощены переплаты жалованья). Выборы «чиновников и урядников» по «тамошним правилам» 17 апреля разрешались в губерниях: Малороссийской, Литовской, Минской, Волынской, Подольской, Киевской и Белорусской. 11 мая было определено, что полиция подведомственна местному гражданскому начальству, комендантам или военным губернаторам, имеющим и гражданскую власть. Особо подчеркивалось, что командиры воинских частей не имеют права вмешиваться в дела городского управления и полиции. Указ от 26 июня отменял павловское нововведение – шлагбаумы в городах и селениях, где нет военных гарнизонов.

Имелись также распоряжения о штатах чиновников отдельных ведомств. К административным делам относится и именной указ от 15 мая о военных постоях, данный московскому генерал-губернатору. Приводятся любопытные цифры: в 1801 г. в городе числилось 8,5 тысячи домов, а в них «покоев» – 50 тысяч. Уволены от постоев 6,1 тысячи домов с 33,5 тысячи «покоев» (либо освобождены «особым повелением», либо платят за постройку в городе казарм). Под постои в Москве оставлены 2,4 тысячи домов с 16,5 тысячи «покоев». В указе освобождались от постоя наемные квартиры чиновников, постройка казарм для кирасирского полка отложена, а выделявшиеся на это суммы теперь «с обывателей» не взимались[36].

Финансовые вопросы также нашли свое отражение в именных указах. 3 апреля Государственному казначейству было предписано высылать суммы денег «во все места по расписанию, не отдавая в сем преимущества Военному департаменту». 13 апреля были подтверждены «права и преимущества», присвоенные Государственному заемному банку (основан в 1786 г.). Сенатский указ от 20 мая требовал немедленного взыскания казенных недоимок (по таким оброчным статьям, как подряды, поставки и откуп, по 35 губерниям насчитывалось 643 тысячи рублей). Император утвердил 28 мая сенатский доклад о воспрещении употреблять польскую медную монету в торговле, о «перелитии» ее в Киеве в слитки и продаже их. Экономия средств предполагалась вследствие указа от 19 мая о запрете Придворной конторе использовать сверхштатных служителей[37].

Интересов православной церкви касались: именной указ от 3 апреля, освобождавший прихожан от обязанностей по обработке церковной земли (при этом определенная в 1763 г. плата священникам за исправление треб удваивалась); синодский указ от 30 мая, запрещавший без ведома Синода забирать в гражданскую службу студентов духовных академий и семинарий. Иезуитам 11 мая подтверждались их права в соответствии с Жалованной грамотой 1769 г.; «менонистов», проживавших на помещичьей земле в Малороссийской губернии, переселяли на казенные земли и предоставляли им 23 мая права, пожалованные «новороссийским менонистам»[38].

Политика покровительства иностранным колонистам и путешественникам нашла отражение в указах: 27 апреля о приеме французов в России на том же основании, как и других иностранцев, и о запрете помещикам записывать за собой иностранцев, которым предоставлялась свобода в выборе занятий. 16 мая была принята инструкция по внутреннему распорядку и управлению новороссийских иностранных колоний[39].

Довольно много распоряжений верховная власть отдала по вопросам торговли, откупов и промышленности. 10 апреля отменили положение 1800 г., по которому при вывозе за рубеж полотна определенная часть отдавалась «натурой» в пользу комиссариата (то есть для военного снабжения). Запрет на ввоз в Россию игральных карт последовал 26 апреля из-за действовавшего откупа в пользу воспитательного дома. Жителям «присоединенных от Польши губерний» 30 мая разрешалось вывозить за границу поташ через наиболее удобный для них пункт – Рожеямпольскую пограничную заставу. По-прежнему в пользу приказов общественного призрения было предписано 19 апреля взыскивать штрафы с откупщиков, подрядчиков и поставщиков вина и соли. Ввиду того, что откупщики «препятствовали» понижению цены на соль, что «отягощало» местное население, в мае не был продлен откуп «о продовольствии крымской солью» западных губерний. 3 июня Сенат опубликовал правила по производству торгов по откупам. 15 июня он же распорядился отдать повсеместно оброчные статьи на 12-летний откуп (если откупная сумма превышала 10 тысяч рублей, то договора представлялись в Сенат).

Предпринимателей и ремесленников 14 апреля освободили от обязанности присылать образцы своих изделий в Мануфактур-коллегию для клеймения. Открывателей «рудников» поощрял именной указ от 6 июня о выдаче награждения не только казенным мастеровым, но и всем, кто совершит подобное открытие. Сенатский указ от 23 июня предписывал не принимать к протесту и взысканию векселя, написанные не на гербовой, а на простой бумаге. Записавшихся в купечество или мещанство крестьян такой же указ от 30 июня велел высылать из сельских поселений (в соответствии с указами 1781–1782 гг.)[40].

Известно, что Александр I лишь дважды лично присутствовал на заседаниях Государственного совета по вопросам внутренней политики. Первый раз – 16 мая 1801 г., когда рассматривался проект указа о непродаже крепостных без земли (см. выше). Второй раз государь посетил заседание 27 мая: основной темой стало «устроение» Сибири. 9 июня вышел именной указ «Об обозрении Сибирского края». В нем ставилась задача «объять весь сибирский край», решить: соответствует времени разделение Сибири на три губернии (Пермскую, Тобольскую и Иркутскую) или нужно предложить иное территориальное деление? Далее – собрать все географические, статистические и прочие сведения о крае, описать положение, занятия и нравы местного населения. На этой основе составить записку, где должны содержаться «нужные предположения» по данной теме[41].

Вопросы культуры и образования также присутствовали в решениях Александра Павловича. «Чиновники» Московского университета именным указом от 7 апреля были освобождены от постойной повинности. Перемещенный павловским указом в Митаву университет 12 апреля вновь был возвращен на прежнее место – в Дерпт (здесь он находился «на средоточии» трех прибалтийских губерний: Рижской, Ревельской и Курляндской). В Митаве именным указом от 11 мая было предписано оставить гимназию и не переводить ее вместе с университетом в Дерпт. Президенту Академии наук барону Николаи именным указом от 15 мая поручалось составить регламент Академии и наладить чтение публичных лекций. Таким же образом 30 мая Вольному экономическому обществу было пожаловано место в Петербурге на Петровском острове. Одобренный императором сенатский указ от 14 июня разрешал помещать в печатных календарях гораздо больше сведений, чем это было в предыдущее царствование. Поскольку в некоторых губерниях на должностях директоров народных училищ состояли случайные люди, именной указ от 20 июня требовал назначать туда «сведующих в науках и известных своей нравственностью». Поддержкой начинания симбирского дворянства на ниве благотворительности выступил именной указ от 11 июня о разрешении открыть в Симбирске больницу[42].

В рассматриваемый период верховная власть сделала несколько распоряжений, касающихся почтового ведомства (20 июня – об отсылке «излишних» сумм в Государственный заемный банк; 17 апреля и 15 июня – о деньгах за корреспонденцию императорской фамилии; 22 мая – о почтовых конторах в прибалтийских губерниях); отметила (именной указ от 21 мая), что главным делом «опекунов и попечителей» малолетних и иных являются уплата долгов и составление соответствующих отчетов; предписала калужскому губернатору (23 апреля) не предавать суду «поврежденных в уме людей» по обвинению в убийстве[43], а также решала некоторые частные вопросы.

Внутриполитические шаги Александра I в марте – июне 1801 г. были связаны прежде всего со стремлением освободиться из-под опеки руководителей заговора 12 марта. Борьба по этому вопросу не предавалась особой огласке. Но такие решения, как отставка графа П. А. Палена, становились известны всем. Император стремился отменить непродуманные, нередко приносившие прямой вред решения отца. И часто приходилось возвращаться к установлениям Екатерины II. Еще не имея моральной поддержки друзей, государь пытался приступить к решению крестьянского вопроса и административным преобразованиям. В указах и манифестах этого времени видна линия на гуманизацию внутренней политики, проводилось снятие ряда запретов и ограничений в отношении повседневной жизни населения.

Глава третья

«Негласный комитет»

Собравшийся на свое первое заседание 24 июня 1801 г. в присутствии Александра I так называемый «Негласный комитет» не имел никакого официального статуса. Собственно говоря, это был кружок лиц, уже давно известных государю и близких ему по взглядам. Часто этих людей называли и называют «молодыми друзьями» Александра Павловича, прямо отмечая или намекая на их неопытность. Но все они, как мы уже писали, были старше двадцатитрехлетнего императора. Да и их возраст (Н. Н. Новосильцову – 40, графу В. П. Кочубею – 33, князю А. Чарторыйскому – 31, графу П. А. Строганову – 29 лет) по меркам того времени уже предполагал пору мужской зрелости. И неопытными людьми их назвать нельзя: на русской дипломатической службе уже успели побывать Кочубей и Чарторыйский, состоявший в екатерининские времена на военной службе Новосильцов имел чин подполковника, а Строганов в апреле 1801 г. был назначен обер-прокурором Сената. Все они были хорошо образованы и подолгу жили за границей. Понятно, почему большинство екатерининских вельмож отзывалось об александровских друзьях пренебрежительно. Последние отвечали им обвинениями в косности и непонимании современных задач.

Шестнадцатилетняя на тот момент княжна Р. С. Стурдза (в замужестве – графиня Эдлинг) считала, что это люди «без дарований и опытности». Ей вторил Ф. Ф. Вигель (которому в 1801 г. исполнилось пятнадцать лет): В. П. Кочубей умел искусно прятать свои недостатки, и вообще на нем природа отдыхала (Вигель имел в виду большие способности его дяди – канцлера А. А. Безбородко), А. Чарторыйский – «непримиримый враг России», П. А. Строганов – человек «ума самого посредственного», Н. Н. Новосильцов, хотя и «выше умом» названных, но считает, что «великий разврат не мешает быть великим человеком». Конечно, эти современники писали свои мемуары в зрелом возрасте и могли с кем-то сводить личные счеты или же о ком-то судить на основании мнений родственников и друзей. Но вот П. Г. Дивов обвинял Кочубея в честолюбии и мелочности и вкупе с Новосильцовым в полном незнании дел в своем отечестве. Княгиня Е. Р. Дашкова «с грустью» отмечала, что Александр I «окружил себя молодыми людьми», которые «небрежно» относились к людям пожилым и опытным.

Историк XIX в. М. И. Богданович давал такие характеристики нашим героям: Н. Н. Новосильцов – «человек со светлым умом, образованный и в некоторой степени ученый», хорошо знал Англию, но не знал Россию, он считался малоспособным к постоянным и усидчивым занятиям; князь А. Чарторыйский «получил всестороннее образование», но многие русские его не любили, «видя в нем заклятого врага России» и сторонника восстановления польской государственности; граф П. А. Строганов – человек «с прекрасной и благородной душой, начитанный и приятный в беседе», но его влияние на дела основывалось лишь на тесном союзе с вышеназванными лицами; граф В. П. Кочубей также «знал Англию лучше России» и т. д. А. Н. Пыпин, однако, пенял М. И. Богдановичу за подобные характеристики, полагая, что они бросают «тень» на ближайших соратников императора[44]. Мы обратились к оценкам членов «Негласного комитета» для того, чтобы читатель понял, что к этим лицам было много претензий и они отнюдь не являлись абсолютными авторитетами среди политически мыслящих людей того времени.

Один из членов «Негласного комитета» князь А. Чарторыйский в своих мемуарах, написанных, правда, значительно позже, так отзывается о своих товарищах и о самом комитете. Он выделяет его «ядро» – Чарторыйский, Новосильцов и Строганов (в обществе тогда даже называли их «триумвиратом»), группу единомышленников. Князь Адам даже вспоминает о «девизе» этой группы: стоять выше личных интересов и не принимать «ни отличий, ни наград». Это внушало Александру I особое уважение к друзьям. Но только Чарторыйский остался единственным носителем этого «девиза». Остальным же он «не всегда приходился по вкусу». Причину последовавшего затем охлаждения императора к членам комитета автор видит в том, что он стал «тяготиться» этими сотрудниками, желавшими выделяться отказами от наград, к которым все «так жадно стремились». Иначе говоря, по словам князя Адама, Александру Павловичу надоели «белые вороны».

Четвертым членом комитета стал граф В. П. Кочубей. Ему мемуарист дает подробную характеристику: европеец с прекрасными манерами, по характеру мягкий, добрый, искренний, имевший «навык в делах», однако тщеславен, обладал «точным», но неглубоким умом, ему недоставало широких и действительных знаний. Резюмируя оценку личных качеств друзей императора, Чарторыйский пишет: в комитете самым пылким был Строганов, самым рассудительным – Новосильцов, самым осторожным – Кочубей. Себе автор отвел роль самого бескорыстного. Пятым членом комитета князь Адам называет приехавшего в Петербург Ф. С. Лагарпа. Правда, он не присутствовал на заседаниях, но часто беседовал с государем и подавал ему различные записки. Чарторыйский, высказываясь от имени всех членов комитета, заметил, что Лагарп показался «ниже» той репутации и мнения, которые о нем составил Александр I. Он принадлежал к поколению, воспитанному на «иллюзиях» конца XVIII в., считавшему, что их доктрины разрешали все вопросы. Мемуарист полагал, что и мнение о Лагарпе государя «начало колебаться». Да и влияния на реальные дела в Петербурге швейцарец почти не имел. О самом Александре Павловиче того времени Чарторыйский говорит, что о прежних либеральных мечтаниях «нет и речи». Государь «поддавался влиянию» «старых» политических деятелей, однако никем из них не был доволен. Император не соглашался и на советы немедленно принять «энергичные меры».

Члены «Негласного комитета» в то время могли являться к столу императора без предварительного приглашения. Собрания происходили два-три раза в неделю (на самом деле реже). В беседах с императором затрагивались все сколько-нибудь значимые вопросы. Долгое время от этих бесед не было практической пользы, но все проведенные преобразования «зародились» на этих совещаниях. Поначалу друзья стали выражать неудовольствие по поводу отсутствия практических результатов, торопили государя и призывали к энергичным мерам (прежде всего по замене людей с устаревшими взглядами на более молодых и современных). Александр Павлович склонен был идти путем «частичных соглашений и осторожных попыток». Чарторыйский объясняет это не только особенностью характера императора, но и тем, что он еще не чувствовал себя прочно сидящим на троне[45].

Граф П. А. Строганов оставил нам подробную запись речей, произнесенных на заседаниях «Негласного комитета». Он занимался этим дома, вечером после каждого заседания, по памяти. Разумеется, это не протоколы комитета. Однако Строгановым проделана очень важная и добросовестная работа. Свое изложение вопросов, поднятых на первом заседании (24 июня), Строганов начал с утверждения, что четыре лица, «удостоенные доверием» государя, должны были участвовать «в систематической работе над реформой безобразного здания государственной администрации». То есть на первый план сразу же выдвигались преобразования в государственном управлении. Император согласился с предложением друзей, что сначала нужно «иметь перед глазами картину настоящего состояния империи во всех ее частях». За эту работу взялся Н. Н. Новосильцов. Поскольку она требовала времени, Александр I одобрил предложение рассматривать данный труд по частям. Только после завершения этой работы можно было приступить к реформе «различных частей администрации». Таким образом, были намечены три этапа в деятельности комитета в этом направлении: 1. Изучить действительное состояние государства; 2. Совершить административные реформы в различных частях управления; 3. «Увенчать преобразования составлением уложения» (то есть законодательства), которое бы придало реформам прочность. В порядке подхода к первому этапу наметили разделить труд Новосильцова на три вопроса: первые два – внешнеполитические (состояние армии и флота и отношения с другими государствами) и последний – внутриполитический. Этот последний вопрос, наиболее интересующий нас, Строганов подробно раскрывает. Члены комитета выделяли его статистический и административный аспекты. К «статистике» они отнесли торговлю, пути сообщения, земледелие и промышленность. К «администрации» – помимо вопросов управления, юстицию, финансы и законодательство.

Перейдя к частностям, на первом заседании коснулись проблемы военного флота. «Дурное его состояние» приписали неспособности главы Адмиралтейской коллегии адмирала графа Г. Г. Кушелева. По мнению Александра I, он «не имел… никаких достоинств, кроме того, что был лично угоден императору Павлу». Государь желал найти ему подходящего преемника. Тут же он был найден: им стал адмирал Н. С. Мордвинов (правда, решили еще навести о нем справки у опытных моряков). Забегая вперед, скажем, что в августе 1801 г. Кушелев получил отставку, а вместо него был назначен Мордвинов (25 сентября введен в Государственный совет).

Далее Строганов заметил, что император «выразил нетерпение перейти прямо к административному отделу и начал говорить о Сенате». По-видимому, это была для Александра Павловича больная тема. Как мы помним, 5 июня он уже распорядился, чтобы Сенат сам составил доклад о своих правах и обязанностях. Общим решением «положили» поручить графу П. В. Завадовскому подготовить соответствующую записку, на основании которой собирались «приискать вернейшие средства к приведению в надлежащий порядок этого учреждения». Государь не был доволен личным составом сенаторов, доставшимся ему в основном от предыдущего царствования. Он желал, чтобы ими становились «действительно способные» выполнять эти обязанности люди. Более того, Александр Павлович высказал мнение, чтобы каждый губернатор представил бы от себя двух кандидатов в сенаторы. Новосильцов, не отвергая этой мысли, засомневался в том, что губернаторы предложат действительно способных людей, чем «поразил» государя. В конце заседания пришли к выводу, что прежде нужно ознакомиться с «болезнью», а уже потом прописывать соответствующее «лекарство»[46].

На заседаниях 1 и 10 июля основное внимание было обращено на вопросы внешней политики. Однако присутствовавшие коснулись и политики внутренней. 1 июля Н. Н. Новосильцов «утверждал», что «в войсках упал дух и исчезло чинопочитание» (то, что именно он заговорил об армейских делах, понятно, поскольку он являлся единственным служившим по военной части). Александр I согласился со вторым замечанием, отвергнув первое (государь сослался на примеры мужества войск во время суворовской кампании в Италии). Поскольку 24 июня была образована Военная комиссия (см. выше), то «распространяться» по этому вопросу не стали. В конце Новосильцов представил свой доклад «О способе работ Его Величества с министрами» (хотя в то время официально были только два министра: по делам уделов и коммерции, но министрами могли называть и других глав ведомств). Автор доклада указывал на очевидные для членов комитета недостатки, в частности на «подсовывание» министрами в спешке указов государю на подпись. При этом часто по судебным делам случались ошибки. Члены комитета посоветовали императору непосредственно не вмешиваться в решение подобных дел. Александр Павлович, соглашаясь в принципе с мнением друзей, «затруднялся» следовать этому на практике, так как он должен был реагировать на подаваемые ему апелляции на решения Сената. 12 июля члены комитета резко критиковали министра коммерции князя Г. П. Гагарина. Они обвинили его в «недобросовестности» и «неосновательности» его выводов, содержащихся в представленном отчете о таможенных доходах. Опять (как и в случае с адмиралом Кушелевым) критика в «Негласном комитете» стоила князю Гагарину карьеры: он получил отставку и в конце 1801 г. выбыл из Государственного совета[47].

15 июля все время было посвящено обсуждению подготовленного по поручению императора графом Александром Романовичем Воронцовым проекта высочайшего манифеста, который предполагалось обнародовать по случаю предстоящей коронации. Знаменательно, что Александр I поручил двум выходцам из одной «партии» – графам П. В. Завадовскому и А. Р. Воронцову – составить важные документы о правах и привилегиях Сената (см. выше) и Манифест по случаю коронации. Хотя, по свидетельству Н. К. Шильдера, государь Завадовского «признавал ничтожеством», а к Воронцову «питал непреодолимое отвращение». Александр Павлович вообще не любил, когда при нем вспоминали о царствовании Екатерины II. Но ведь эти вельможи и состоялись как государственные деятели в то время. Современники отмечали, что из екатерининских вельмож ближе всех к членам «Негласного комитета» стоял А. Р. Воронцов и пользовался их уважением (неслучайно он вскоре получил пост канцлера). Современная исследовательница Н. В. Минаева опубликовала текст этого документа (называвшегося «Всемилостивейшей жалованной грамотой»). Его автором являлся граф А. Р. Воронцов (А. Н. Радищев – соавтор по отдельным вопросам). Н. В. Минаева считает, что «Всемилостивейшая жалованная грамота» – проект первой русской конституции. Однако все ее положения исходят от монарха. Вот их суть. Государь подтверждал, что для него главное: «благоденствие» подданных, сохранение благополучия, спокойствия и целости Российского государства и народа. Важна фраза: «Не народы сделаны для государей, а сами государи промыслом Божьим установлены для пользы и благополучия народов». Особая комиссия по законодательству (графа П. В. Завадовского) должна была его «поправить», чтобы обеспечивалась безопасность личности и собственности «каждого». Особо подтверждались все права и преимущества дворянства и городских обывателей (упомянуты указы и грамоты Петра III и Екатерины II). Провозглашалась свобода мысли, «веры или исповедания», слова, «письма и деяния», если нет противоречия с законом. Неоднократно было заявлено право российского подданного на личную безопасность и собственность. Несколько статей посвящены вопросам судопроизводства: если обвинение не доказано, то обвиняемый не считается преступником, он имеет право пользоваться в суде своим «защитником» и «отвергнуть судей»; заключать под стражу кого-либо может только имеющий на то законную власть; если в течение трех дней задержанный не предстанет перед судом и ему не будет предъявлено обвинение, то его обязаны освободить. По всем делам интересы казны не должны были быть выше интересов частного лица и т. д.

Итак, 15 июля в «Негласном комитете» началось обсуждение этого проекта графа А. Р. Воронцова. Обратив внимание на то, что ряд положений повторяют статьи екатерининской Жалованной грамоты 1785 г., собравшиеся начали рассуждать о лишении неграмотных дворян и крепостников-деспотов права присутствовать на дворянских собраниях (Н. Н. Новосильцов), о разграничении в правах служилого и живущего «в праздности» дворянства (Александр I). Государь при этом заметил, что восстановил Жалованную грамоту дворянству «против собственной воли», а исключительные права дворянства были «всегда ему противны». Друзья сказали, что со временем ничего не мешает распространить эти права на прочие сословия. Последней репликой император остался доволен. Выяснилось «неблаговоление» Александра Павловича к проекту и самому А. Р. Воронцову. Последнего взял под защиту князь А. Чарторыйский: хоть Воронцов и стар, но «идеи его молоды» и т. д. Однако Александр I не согласился с мнением своих соратников по комитету о графе Воронцове.

К заседанию 23 июля Н. Н. Новосильцов подготовил свои замечания на проект А. Р. Воронцова. После их «прочтения» «прения» сосредоточились на двух вопросах: о разрешении крестьянам приобретать общинные земли и об уничтожении шлагбаумов (именной указ был принят еще 26 июня – см. выше) и «паспортных формальностей». Касательно первого вопроса друзья императора трактовали разрешение крестьянам покупать землю «как первый шаг» в деле узаконивания крестьянской собственности. По второму вопросу «возник довольно жаркий спор», в ходе которого члены комитета, заметив «утомление государя», перешли к обсуждению вопросов судопроизводства по проекту Воронцова. Хорошо знавшие английскую жизнь, они сразу же определили, что граф заимствовал положения Habeas corpus act. Н. Н. Новосильцов отметил, что лучше не давать такого права, если власть может быть вынуждена его нарушать. Александр I сразу же признался, что сделал по этому поводу замечание Воронцову.

По сути дела, на этом обсуждение проекта графа А. Р. Воронцова в «Негласном комитете» завершилось. В конце заседания граф В. П. Кочубей сделал неудачную попытку убедить восстановить должность генерал-губернатора (император этому воспротивился). «Прервав разговор», Александр I показал друзьям проект князя П. А. Зубова по крестьянскому вопросу. Он охарактеризован как «заключавший в себе отвлеченные идеи, без применения к действительному положению страны». Члены комитета «предпочли» письменно изложить свои мнения о проекте Зубова[48].

Как видим, Александр Павлович (да и его друзья) не готов был принять проект воронцовской «Жалованной грамоты», которую можно рассматривать как конституционный акт. В ней подробно говорилось о правах личности, различных свободах, что соответствовало положениям буржуазных конституций. Причем все права и свободы у А. Р. Воронцова признавались за всеми подданными, следовательно – и за крепостными! Да, граф оказался гораздо большим либералом, чем государь и его друзья. Заметим также, что 15 сентября 1801 г. был обнародован Манифест по случаю коронации Александра I, составленный в традиционной форме дарования «милостей» народу (о нем ниже).

29 июля граф В. П. Кочубей рассказал о своей неудачной попытке склонить адмирала Кушелева к добровольному выходу в отставку. Государь не желал, чтобы его обвиняли «в произволе» и поручил Кочубею снова поговорить с адмиралом от своего имени. Затем зашла речь о предстоявшей коронации. Император пожелал пробыть в Москве не более шести недель (вспомним, что коронационные мероприятия могли затягиваться и на полгода). Говоря о милостях, Александр Павлович зарекся давать кому-либо крестьян и пожелал, чтобы представления о наградах были сделаны заблаговременно. В конце вспомнили о проекте князя П. А. Зубова, предлагавшего не разрешать продажу крепостных без земли (мы помним, что это же решение безуспешно пытался провести через Государственный совет Александр I) и советовавшего запретить владение дворовыми людьми, которых казна должна выкупить у помещиков. Сами же бывшие дворовые должны быть записаны в цеховые, мещане или купечество. Н. Н. Новосильцов сказал, что предложенный князем выкуп дворовых людей у помещиков потребует «огромных сумм». Александр I приказал их подсчитать, а сам проект Зубова рассмотреть по статьям в комитете. Далее в записях сказано, что до конца 1801 г. члены комитета занимались в основном двумя вопросами: крестьянским и «преобразованием Сената»[49].

В августе 1801 г. «Негласный комитет» приступил к рассмотрению записок, касавшихся сенатской проблемы. Тогда же в Петербург приехал Ф. С. Лагарп. Хотя он, как уже отмечалось, не участвовал в заседаниях комитета, но, часто общаясь с Александром I, мог косвенно влиять на ход дискуссий. Прежде чем остановиться на обсуждении темы Сената, обратимся к творчеству Павла I. В «собственноручной записке» он называет Сенат «единственно судебным местом», точнее – высшей судебной инстанцией, куда бы направлялись дела, не входившие в компетенцию «нижних судебных мест». По тем делам, которые «выходили из власти» Сената, докладывалось государю.

Поскольку, как мы помним, проект реформы Сената было поручено подготовить графу П. В. Завадовскому, обратимся к этому документу. Завадовский определил Сенат как «верховное место всякого исполнения законов и высшее судилище по гражданским и уголовным делам». Следовательно, автор видел в Сенате высшую исполнительную и судебную власть. В соответствии с его документом, Сенат имеет право и обязан «делать представления» императору. В случае разногласий сенаторов доклад «вносится» государю. Права Сената: непосредственно управляет всеми присутственными местами империи, назначает «образ исполнения законов», дает указы по делам, производящимся в подчиненных ему местах, «наполняет» все места чиновниками (кроме избираемых от дворянства). Привилегии Сената: все жалобы государю на подчиненные ему места рассматриваются в Сенате, все его определения «почитаются правосудными и беспристрастными», «не преемлются» жалобы на общее собрание Сената, в своих мнениях Сенат свободен. Наконец, все департаменты Сената равны. 19–20 июля 1801 г. в Сенате высказывались замечания на доклад Завадовского, и 26 июля он был принят в окончательной редакции.

Одновременно появились записки Г. Р. Державина и графа А. Р. Воронцова. Державин в своих воспоминаниях отмечал, что через князя П. А. Зубова император поручил ему написать «организацию или устройство» Сената. Оно было написано «в духе Екатерины», сообразно ее учреждению об управлении губерний, когда выделялись четыре власти: законодательная, судебная, исполнительная и «оберегательная», но соединялись они «в единственной воле монарха». То есть Сенат – есть орудие государя, и в нем сосредоточены все эти четыре власти. Графов Воронцова и Завадовского Державин, как известно, обвинял в желании «ослабить самодержавную власть и присвоить больше могущества Сенату». Он приводил в пример их предложения, чтобы Сенат «располагал доходами» и «совершал смертную казнь без конфирмации государя». Однако граф А. Р. Воронцов в своей записке также настаивал, чтобы Сенату принадлежала вся власть. С. Б. Окунь считает, что в трактовке Воронцова Сенат приобретал «некоторое подобие конституционного учреждения». Во всяком случае, он должен был служить «гарантией от личного произвола царя», а все повеления государя – проходить через Сенат. В таком виде этот орган выглядел бы соправителем Александра I. При этом Г. Р. Державин и сенатор адмирал Н. С. Мордвинов предлагали выборность если не всех, то части сенаторов.

5 августа «Негласный комитет» начал рассматривать вопросы, связанные с положением Сената. Н. Н. Новосильцов выступил с характеристикой сенатского доклада (на основании записки Завадовского) и мнений сенаторов. Он ухватился за главное и отметил, что «не следует» считать Сенат законодательным учреждением (он сослался на функции Сената при Петре I и отметил, что придание этому органу законодательных функций «свяжет руки» монарху). Конечно, законодательный орган, по европейской традиции, – это парламент или хотя бы одна из его палат. Разумеется, делать парламент из Сената ни Петр I, ни его преемники не собирались. В итоге Новосильцов пришел к выводу, что следует «ограничить Сенат судебной властью», то есть принять мнение Павла I (см. выше). Однако он посоветовал Александру Павловичу утвердить сенатский доклад, «пополнив его сообразно с мнениями графа Воронцова и Державина». Государь на это спросил: не лучше ли отложить решение этого дела пока Державин не представит свое «объяснение». Граф П. А. Строганов далее пишет, что «мы думали иначе». Державин, на взгляд членов комитета, «предлагал весьма ошибочное разделение властей», которые он думал соединить в Сенате. Н. Н. Новосильцов даже поведал «об истинных началах разделения властей», то есть прочитал лекцию об этой буржуазной теории. Чтобы выйти из затруднительного положения, друзья предложили императору поручить Д. П. Трощинскому написать указ «на основании доклада». Александр Павлович вроде бы одобрил эту идею, «но не высказался решительно» (распоряжение Трощинскому последовало 13 августа). Он предложил друзьям заслушать записку Воронцова и стал сам ее зачитывать. Текстом Александр I «остался недоволен». Главным «недостатком» он признал «облечение всею властью Сенат» и сказал, что последнему «надлежит предоставить судебную власть и ничего более». Как видим, и Александр Павлович разделял взгляды отца по этому вопросу. Далее комитет занялся рассмотрением частных дел, которые вряд ли соответствовали задачам этого органа. В заключение друзья стали просить императора поскорее отправить в отставку Кушелева, на что он обещал действовать через своего флигель-адъютанта[50].

На заседании «Негласного комитета» 13 августа рассматривались внешнеполитические дела. 26 августа зачитывался список наград по случаю коронации. Причем членам комитета опять пришлось уговаривать Александра I отметить заслуги графа А. Р. Воронцова производством его в действительные тайные советники 1 класса. «Неудовольствие» же императора на графа Н. П. Панина никто из друзей не оспаривал (Панин, как уже было сказано, вскоре, в сентябре, был отправлен в отставку)[51].

В сентябре 1801 г., когда государь, его друзья и двор были на коронации в Москве, граф П. А. Строганов зафиксировал только одно собрание «Негласного комитета» на его квартире (11 сентября). Правда, присутствовали кроме государя лишь Строганов и Н. Н. Новосильцов. Александр Павлович выразил признательность графу Н. И. Салтыкову «и прочим лицам, участвовавшим в его воспитании». По поводу пожалования графу А. Р. Воронцову чина 1 класса государь все еще раздумывал и сказал, что поговорит об этом с Д. П. Трощинским. Когда Александр I спросил друзей о награде графу В. П. Кочубею, они посоветовали подарить ему дом стоимостью в 60 тысяч рублей. Однако Александру Павловичу «это показалось слишком много». Далее присутствовавшие перешли к сенатскому вопросу. Речь зашла о записках Г. Р. Державина и князя П. А. Зубова. Князь высказывал мысли, близкие державинским. Основное отличие – Зубов предлагал обратить Сенат в «законодательное собрание» (то есть фактически в парламентское учреждение). Строганов пишет, что «император высказался в пользу идей последнего». Заметим, что 5 августа Александр Павлович вроде бы разделял мнение Павла I и своих друзей, что Сенат должен стать лишь высшей судебной инстанцией. Видимо, император колебался. Новосильцов и Строганов сослались на Ф. С. Лагарпа, чье мнение «по сему предмету согласовалось с их собственным». На это император сказал, что Лагарп «не хочет, чтобы я отказался от власти». Вот, как Н. К. Шильдер представляет взгляды Лагарпа образца августа – сентября 1801 г.: он стал остерегать Александра I «от призрачной свободы народных собраний» и против «либеральных увлечений»; он убеждал своего бывшего ученика дорожить своей властью и выступал против расширения прав Сената. Друзья вновь начали уговаривать Александра Павловича не давать Сенату законодательной власти. Строганов пишет, что император согласился с этим, «но стоял твердо за вручение Сенату исполнительной власти». В ответ оба друга стали предостерегать государя, чтобы он не связывал себя и не отдавал «ответственность» в руки многих лиц (лучше было бы отдать часть «ответственности» кому-то одному) и т. д. Особенно нажимать на своего августейшего визави Строганов и Новосильцов не стали, чтобы он «не заупрямился», и решили прекратить возражения. В конце концов, Александр I поручил обоим составить соответствующий проект[52].

Пропустив октябрь, «Негласный комитет» собрался 4 ноября (это и последующие два заседания посвящались крестьянскому вопросу). Граф П. А. Строганов отметил, что к этому моменту многие лица, в особенности Ф. С. Лагарп и Н. С. Мордвинов, говорили императору о необходимости сделать что-либо в пользу крестьян, доведенных «до самого плачевного положения, не имея никакого гражданского существования». Говорилось, что сделать это можно было «постепенно, незаметно». Первым шагом, по мнению Мордвинова, могло быть разрешение покупать земли купцам, мещанам и крестьянам, за исключением крепостных. Известно, что Лагарп выступал за «медленные и осторожные мероприятия» по освобождению крестьян. Для Мордвинова (которого историк А. А. Корнилов называл «убежденным конституционалистом со взглядами английского тори», то есть консерватора) предложенная им мера являлась частью плана по появлению слоя новых землевладельцев, использующих наемный труд, что сделало бы менее производительный крепостной труд неконкурентоспособным. Тогда бы дворянство само отказалось от использования крепостных, и крепостное право ушло в прошлое.

Вернемся к заседанию 4 ноября. Государь выразил согласие с предложением Мордвинова. Однако при этом он сделал неожиданное предложение: разрешить недворянам покупать не только земли, но и крестьян. Он полагал, что отношения новых землевладельцев и купленных ими крестьян должны быть «более умеренными», а крестьяне «не были бы рабами», в отличие от крепостных. И это стало бы первым шагом к «благоденствию» крестьянства. Строганов заметил, что император «шел далее Мордвинова». На это друзья откликнулись замечаниями: разрешить «мещанам» покупать и земли, и крестьян – «слишком много», кроме того, мера эта на практике не осуществима, поскольку помещики не захотят продавать своих крестьян новым землевладельцам по пониженной цене (а что она будет такой, друзья не сомневались, поскольку новые землевладельцы будут иметь «меньше власти» над крестьянами). Далее: лица податных сословий, купив земли, повысят их цену, чтобы извлечь выгоду из своих приобретений. Возражения членов комитета Александр Павлович встретил «с сочувствием». Затем обратились к необходимости отмены продажи крепостных без земли, и государь снова стал зачитывать проект князя П. А. Зубова (о нем мы писали выше). Опять было сказано, что выкуп казной дворовых потребовал бы огромных расходов, а их запись в цеховые «показалась неудобной и несообразной с духом народа». В конце концов, государь принял идеи запрета личной продажи крепостных и дозволения недворянам (кроме крепостных) покупать недвижимость, а графу В. П. Кочубею приказал подготовить проект указа «на основании идей» Зубова[53].

На заседании 11 ноября не удалось заслушать проект указа, порученный графу В. П. Кочубею (причем он отсутствовал). Когда члены комитета собрались, государь приказал Н. Н. Новосильцову привести свои замечания по проекту. Тот рекомендовал начать текст указа с сентенции о «развитии народного богатства». Новосильцов допускал выкуп дворовых, а для облегчения казны предложил его шестимесячную рассрочку и оплату рекрутскими квитанциями либо наличными деньгами. Однако Новосильцова больше всего беспокоил вопрос о выпущенных на волю дворовых: они могут начать «бродяжничать». Можно было бы их переселить на другие места. На это члены комитета заметили, что переселения требуют больших денег и «у нас они совершаются весьма дурно». Причина – «в плохих чиновниках», действия которых могут повлечь гибель переселяемых. В конце император пожелал услышать мнение друзей о том, обнародовать ли обе меры (выкуп дворовых и разрешение лицам податных сословий покупать земли) вместе или ограничиться вначале последней. Присутствовавшие посоветовали объявить об обеих. Поскольку каждая из них могла «возбудить неудовольствие», то лучше «покончить дело вдруг». Александр Павлович, однако, решил, чтобы Новосильцов посоветовался об этом с Ф. С. Лагарпом и Н. С. Мордвиновым[54].

Н. Н. Новосильцов 18 ноября представил на очередном заседании комитета свой доклад, в котором он поведал о консультациях с Н. С. Мордвиновым и Ф. С. Лагарпом. Они рекомендовали не объединять обе вышеуказанные меры, а выкуп дворовых вообще отложить, чтобы не вызвать «возбуждения слишком больших надежд» у крестьян и беспокойства дворян. С этим последним соглашался и Новосильцов, отмечавший, что уже ходят разные слухи и общественное мнение считает государя «слишком склонным к освобождению». Император согласился, что надо отсрочить выкуп. Но вот другие члены комитета «были иного мнения». Все они высказались. Граф В. П. Кочубей посчитал несправедливым и неблагоразумным давать льготы иным сословиям, обойдя крепостных, что еще и опасно; дворяне будут недовольны любыми мерами по ограничению их прав над крепостными, поэтому меры надо проводить «одним разом». Князь А. Чарторыйский согласился с Кочубеем и нашел, что крепостничество «столь ужасно», что ничто не должно удерживать от его «нарушения». Кочубей тут же присовокупил, что в Малороссии, Польше и Прибалтике никогда не было отдельной продажи крепостных без земли, и следует этот порядок распространить на всю Россию.

Очередь дошла до графа П. А. Строганова. Свою речь автор записок привел полностью. Он начал с вопроса о возможном недовольстве дворянства предлагаемыми мерами. Его основная масса «невежественна», не видит ничего выше власти императора и не способна даже к малейшему сопротивлению. Образованная часть дворянства немногочисленна и не склонна к противодействию. «Усвоившие настоящее понятие справедливости» будут сочувствовать предложенным мерам, другие же только «поболтают». Кроме того, крупным помещикам, по мнению Строганова, нечего бояться мер по ограничению их прав по отношению к крепостным. Среди девяти миллионов крепостных имеются разные настроения, но они везде чувствуют тяжесть «рабства». Далее Строганов рассуждал о «цезаризме» народа, который готов приписывать всякие «стеснительные меры» не государю, а его министрам. В заключение граф в противоположность Нивосильцову доказывал, что опасность заключается не в освобождении крестьян, а «в удержании крепостного состояния».

Вторым вопросом, поднятым на этом заседании, была роль Государственного совета. Многие, в особенности граф С. Р. Воронцов, считали, что все важнейшие государственные дела должны обсуждаться в Совете, который состоял бы из всех «министров», как в Англии (так подошли к вопросу о министерской реформе). Члены комитета отметили отличие английского кабинета министров (партийного) от российских реалий, когда «министры» могут быть не согласны между собой. Государю же друзья порекомендовали, чтобы генерал-прокурор А. А. Беклешов и Д. П. Трощинский, по его указанию, одни дела вносили в Совет, а другие, требующие особой тайны, – в особый комитет. Александр Павлович не возражал, но и не пришел к определенному решению. Закончилась встреча разговором по частностям[55].

21 ноября «Негласный комитет» возобновил обсуждение вопроса о Государственном совете. Вначале решали, какие дела в него вносить. Затем граф В. П. Кочубей зачитал записку Ф. С. Лагарпа «о порядке прений в Совете». Н. Н. Новосильцов рассказал Лагарпу о неупорядоченности прений в этом органе, когда одновременно могут выступать разные лица. Швейцарец предлагал назначить вице-президента Совета, который бы следил за порядком, предлагал на обсуждение вопросы, подытоживал высказанные предложения и следил за составлением протоколов. В развитие министерского проекта Лагарп заключал, что «министры» должны войти в Совет, но только с совещательным голосом. Александр Павлович согласился с опасениями своего бывшего наставника, что в Совете между «министрами» будет корпоративная договоренность и они станут поддерживать друг друга. Члены комитета же считали, что такой опасности нет и сейчас только одно «несогласие». Граф П. А. Строганов высказался за то, чтобы в России появилось «согласное министерство», члены которого стремились бы к одной и той же цели, указанной государем. Александр I после этого решил, чтобы «министры» заседали в Совете на равных с прочими членами, и поручил Кочубею составить «план» состава Совета и его занятий. В конце император сообщил, что собирается создать особый комитет по «приведению в лучшее положение Крыма». Из членов «Негласного комитета» он пожелал ввести в него Кочубея[56].

Проекты указов по крестьянскому вопросу и Государственному совету рассматривались 25 ноября. В ответ на предложение членов комитета вынести для обсуждения на Совет указ о разрешении покупать землю лицам податных сословий император отметил, что дело это уже решено и вряд ли стоит по этому вопросу обращаться в этот орган. Соответствующий указ Александр Павлович намеревался обнародовать в день своего рождения (12 декабря, что и было сделано – подробнее об этом в следующей главе). Он также пожелал в тот же день восстановить ордена Св. Владимира и Св. Георгия. Когда друзья посчитали, что государь вполне заслужил то, чтобы возложить на себя орден Св. Владимира, Александр I отметил, что примет такую награду через двадцать лет, если увидит, что Россия достигнет желанной им степени благосостояния. Тогда же граф В. П. Кочубей начал критиковать реорганизацию в прежнее царствование удельных имений, с чем император согласился[57].

В сентябре 1801 г. граф А. Р. Воронцов получил пост канцлера, то есть стал главой Коллегии иностранных дел. Ноябрем того же года датируется его записка на имя Александра I. В этом документе Воронцов высказался по самому широкому спектру государственных дел. Начал он с обычных восторгов по поводу вступления на престол Александра Павловича. Далее канцлер заявил, что, хотя со времен Петра I велась работа по благоустройству России, она еще отнюдь не завершена. Автор позитивно отнесся к петровским преобразованиям в области государственного управления, а также по военной части. Царствование Анны Ивановны он критиковал за засилие немцев, а елизаветинский период назвал «счастливым». Время Екатерины II характеризовал «большим блеском», который придали успешные войны и территориальные приобретения. Однако негативной стороной царствования Воронцов считал почти ежегодные рекрутские наборы и «изнурявшие» страну налоги. Критиковал граф и усиливавшуюся с елизаветинских времен «роскошь». Правление Павла I привело к «совершенному хаосу». От экскурса в историю канцлер переходит к рецептам, как вести дела теперь: если не преобразовать Государственный совет, то он превратится в «ничтожный» орган, каким являлся Совет при Павле I; ныне Совет малоэффективен, и нужно, чтобы в нем заслушивались дела, которые «приватно» докладываются государю, да и сам бы он присутствовал на заседаниях Совета. Воронцов весьма критически оценивал большинство лиц, введенных в последние годы в Сенат. Из-за них этот орган «обратился… в большую ничтожность». Канцлер также рекомендовал рассмотреть и упорядочить государственные доходы и расходы, привести в порядок и «ясность» налоги и подати, «соизмерить» состояние и число монеты и бумажных денег. В части военной автор обратил внимание на «разоренное» состояние флота. Причем это «явилось» в нынешнее лето причиной, почему флот стоял в гаванях, когда «англичане в наших водах разъезжали». Правда, Воронцов признавал, что «по многим причинам» Россия не может быть в числе первенствующих морских держав. Основное могущество страны – в ее сухопутной армии. Автор высказался за «рассмотрение» состояния промышленности и торговли, за пересмотр таможенных тарифов в пользу расширения отпуска товаров и за «свободный ход» внутренней торговли. Задачи внешней политики канцлер сформулировал так: новые приобретения не нужны, новые войны не желательны. Можно заключить, что в своей записке императору канцлер граф А. Р. Воронцов высказывался за преобразование Государственного совета и Сената в духе их большей дееспособности и важности для проведения политического курса, а также за развитие экономики в условиях большей свободы. Однако, по его мнению, порох следует держать сухим (это видно из критики состояния военно-морского флота)[58].

На заседании «Негласного комитета» 2 декабря зачитывался проект указа о разрешении представителям податных сословий приобретать земли, составленный Н. Н. Новосильцовым. Как мы помним, автором самой идеи являлся Н. С. Мордвинов. Членами комитета и императором были предложены редакционные поправки, а затем проект все-таки решили внести в Государственный совет, которому в нем не разрешалось ничего менять. Государственный совет заслушал проект. Д. П. Трощинским были оглашены замечания государя: не скупят ли земли богатые купцы, которые не будут их обрабатывать, но займутся перепродажей, и в связи с этим не следует ли установить специальные подати в случае приобретения земель «сим родом людей»? Члены Совета отметили, что сумма податей будет присоединена к цене за землю при сделках с простыми обывателями и, следовательно, обратится на последних. Устанавливать подобную подать «справедливо» только после того, как земля станет приносить прибыть. Этим Совет и ограничился (указ вышел 12 декабря – см. выше). Завершилось заседание 2 декабря обсуждением дипломатических вопросов[59].

Собрание 9 декабря началось с вопроса графа В. П. Кочубея к императору: кого тот предполагает назначить министром коммерции вместо отставленного князя Гагарина? Среди вероятных кандидатур назывался и граф Н. П. Румянцев (введенный в Государственный совет еще 9 сентября), который и занял этот пост. Затем все внимание переключилось на графа П. А. Строганова, который стал зачитывать свою записку о реформе Сената. Начав с истории вопроса, Строганов повторил сентенцию о том, что государю «больно видеть Сенат в унизительном состоянии» и он желает придать этому органу то же значение, каким Сенат пользовался при Петре I. Далее выступавший вспомнил ход обсуждения этого вопроса в «Негласном комитете» и Сенате. Особенно Строганов подчеркнул, что друзья императора не советовали ему лишать «правительство» свободы в дальнейших распоряжениях (намекая на скорую министерскую реформу?) и поддержать Сенат как высший судебный орган. В плане сохранения административных прав предусматривался надзор над коллегиями и губернскими властями. Далее происходил обмен мнениями по второстепенным вопросам. Первым из членов «Негласного комитета» в Государственный совет был введен 18 декабря граф В. П. Кочубей[60]. 23 декабря Александр Павлович сказал друзьям, что еще не успел подготовиться по вопросу о Сенате и предложил заняться иным, а именно: заслушать вначале записку Ф. С. Лагарпа о народном образовании. Предлагалась система управления: особый комитет во главе с министром, с соответствующими подразделениями в губерниях и с инспекторами из дворян на местах. Лагарп рекомендовал открыть школы в сельских поселениях, понимая, что в России это будет трудно сделать. Члены комитета заметили, что наше народное образование «представляет необычайную смесь и пестроту». Граф П. А. Строганов стал рассуждать о разнице между общим и специальным образованием и о различном их уровне. Ссылки при этом на Францию вызвали замечание императора, что не все иностранное удобно вводить в России. В другом своем письме государю Лагарп выступил против сохранения поста канцлера, считая, что при этом приобретаются огромная власть и влияние. Конкретно же он предостерегал от назначения графа А. Р. Воронцова, считая, что он будет противиться замышляемым реформам. Опасения швейцарца по поводу канцлерской власти парировал Строганов, приводя примеры из недавнего прошлого, когда огромным влиянием пользовались персоны не из-за своих должностей, но по доверенности к ним государей. Что ответили друзья на нападки в адрес Воронцова – не сказано. Однако мы знаем их позитивное мнение об этом политическом деятеле[61].

Замечаниями Александра I на записку о Сенате графа П. А. Строганова началось заседание 30 декабря. Они носили конкретный характер. Государь одобрил предложенное разделение административных и судебных дел по сенатским департаментам. Предложение Александра Павловича об изъятии из компетенции Сената вопросов военных и народного образования было единогласно одобрено. После этого возник спор, весьма показательный для очерчивания характера Александра I. Его друзья отметили, что ежедневно его отвлекает множество мелочей по военной части. Они считали, что большинство этих вопросов могли бы решать инспектора войск, облеченные доверием государя. Александр Павлович возражал, что эти мелочи не требуют продолжительного времени, но, если поручить их инспекторам, то «от послабления их произойдут беспорядки». Иными словами, Александр I как типичный гатчинец полагал, что неправильно подогнанный ремешок на амуниции или неверно пришитая пуговица на униформе могут привести к катастрофе. Поэтому эти мелочи требуют монаршего внимания.

3 и 6 января 1802 г. продолжилось обсуждение сенатской проблемы. Две записки по поручению государя представил Н. Н. Новосильцов. В них обрисовывались права и обязанности Сената. Далее обсуждалась проблема разделения дел между департаментами. Предложение Г. Р. Державина о выборах кандидатов в сенаторы из лиц, имевших чины первых четырех классов, дворянами, имевшими чины первых восьми классов, с последующим назначением кандидатов в сенаторы было всеми отвергнуто как «несвоевременное» для России. На обоих заседаниях заходила речь о назначении новых губернаторов. При этом было отмечено, что вместо скончавшегося в декабре вице-президента Военной коллегии И. В. Ламба назначен генерал от инфантерии С. К. Вязмитинов (введен в Государственный совет 16 января 1802 г.)[62].

Разногласия членов «Негласного комитета» 20 января вызвало сообщение Н. Н. Новосильцова. К нему обратились два лифляндских помещика и подали проекты о взаимоотношениях с крестьянами. Они также просили разрешить собиравшемуся вскоре ландтагу (местному дворянскому собранию) заняться «улучшением быта их крестьян», на что уже имелось согласие большинства помещиков. Новосильцов и князь А. Чарторыйский полагали, что можно дать на это согласие. Граф В. П. Кочубей считал, что крестьянский вопрос нельзя решать «без основательного обсуждения» и только в одной из частей империи. Он предлагал внести его в Государственный совет, но ему ответили, что тогда дело станет достоянием гласности. Граф П. А. Строганов также не считал возможным, чтобы ландтаг занимался таким важным вопросом. К тому же он сомневался в том, что большинство лифляндского и эстляндского дворянства этого желает. Император, выслушав стороны, поручил Новосильцову посоветоваться с канцлером графом А. Р. Воронцовым и другими лицами. Конец этого заседания, а также последующие (22 и 27 января) посвящались внешнеполитическим темам. Кроме того, 27 января поднимался вопрос о жалобах братьев Зубовых и графа Н. П. Панина на полицейский надзор над ними.

3 февраля «Негласный комитет» касался разных вопросов. Наиболее значимыми оказались доклады графа В. П. Кочубея о владении землями в Крыму русскими помещиками и о положении Московского университета. После присоединения Крыма в раздачу русским пошли земли бывшего крымского хана, турецкого султана и другие, ставшие казенными. Земли же местных жителей, оставшихся в Крыму, были за ними закреплены. Однако возникла ситуация, когда у русских оказывались земли лояльных власти местных, что вызывало споры. Для их решения был образован особый комитет. Кочубей предлагал вернуть эти земли местным при условии компенсации русским, если они вложили средства в развитие хозяйства. Положение Московского университета признавалось неудовлетворительным. Суммы на его содержание не пересматривались с момента основания и из-за инфляции были явно недостаточны. То же касалось и жалованья профессоров. Решено было увеличить ассигнования и приобрести дом для размещения профессоров и университетских служителей[63]. Все внимание членов «Негласного комитета» 10 февраля было обращено на зачитанную князем А. Чарторыйским записку о порядке управления, который должен сложиться в результате предлагаемых реформ. Чарторыйский объявил существующую систему управления находящейся «в величайшем неустройстве». Он отметил «столкновения» между Сенатом и генерал-прокурором, между Государственным советом и Сенатом. Он также подчеркнул, что отсутствует ответственность «министров», прокурорский контроль над действиями должностных лиц недостаточен. А вот, по его мнению, каков «план новых учреждений»: всю административную власть разделить между несколькими министрами (народного образования, внутренних дел, финансов, юстиции, военного и морского дела и т. д.). Министры должны возглавить советы из подчиненных им высших чиновников. Судебную власть разделить на гражданскую, уголовную и полицейскую (у первых двух – две инстанции и кассационный суд). Сенату предоставить надзор за действиями всех чиновников; он же рассматривает жалобы на губернаторов и предводителей дворянства. Министрам надлежит ежегодно представлять в Сенат отчеты. Как видим, Чарторыйский начертал общую схему реформы государственного управления, в основе которой – создание министерств и четкое разделение компетенции высших органов власти.

Государь выразил удовлетворение запиской. К нему присоединились и друзья. В ответ на вопрос Александра Павловича о Государственном совете члены комитета порекомендовали ввести в него министров и назначить на эти должности лиц, имеющих одинаковый образ мыслей, чтобы они составили «одно нераздельное» (то есть Кабинет министров). (Мы помним, что об этом уже раньше говорили.) Затем Чарторыйский повторно (ранее – граф В. П. Кочубей) заявил о необходимости восстановить пост генерал-губернатора, под чьим началом находились бы две-три губернии. Александр I, теперь уже признавая пользу подобного предложения, посетовал на нехватку подходящих кандидатур. Друзья ответили, что для этого нужно время[64].

Заседания 10 марта (полностью) и 16 марта (частично) были посвящены внешнеполитическим вопросам. 16 марта вновь встала тема Сената. Накануне соответствующий проект указа, зачитанный Н. Н. Новосильцовым, вызвал у государя «неодобрение» некоторых статей. А вот князь А. Чарторыйский и граф П. А. Строганов «были весьма довольны» содержанием проекта. Конкретно Александру Павловичу не понравилось, что Сенату давалось право проверки действий министров. Друзья считали, что без ответственности министров Сенат будет бесправен. Причем они решили настаивать на этом в разногласиях с императором, ибо иначе откроется простор самому неограниченному произволу министров. На самом заседании Новосильцов, Чарторыйский и Строганов следовали этой договоренности. Им удалось перетянуть на свою сторону не только графа В. П. Кочубея, но и Александра I.

Последнее заседание, на котором специально обсуждался сенатский вопрос, имело место 17 марта. Зачитывались соответствующие «бумаги», учитывающие предложения канцлера графа А. Р. Воронцова и одобренные государем. Члены комитета добились установления правильного, по их мнению, порядка взаимоотношений Сената с губернаторами, председателями присутственных мест и прокурорами. Император и его друзья одобрили проект одного из двух указов по внутренним делам Сената, подготовленных Воронцовым. Далее Александр I заявил, что решил отдать все «бумаги» по Сенату на рассмотрение Государственного совета, показав их прежде Воронцову. Н. Н. Новосильцов сообщил собравшимся об одобрении Ф. С. Лагарпом плана организации государственного управления и введения министерств. Князь А. Чарторыйский поведал о проекте программы кодификации русского права с привлечением иностранных юристов, которую Александр Павлович одобрил. В конце участники заседания обменялись мнениями о «поступках» петербургского военного губернатора М. И. Голенищева-Кутузова. Все, в том числе и император, высказались за его замену[65].

В марте – мае 1802 г. на заседаниях Государственного совета рассматривались важные вопросы государственной жизни. 3 марта был заслушан доклад канцлера графа А. Р. Воронцова о непродаже крестьян без земли (во второй главе мы затрагивали этот вопрос, поднятый Александром I, но не поддержанный 6 мая 1801 г. Государственным советом). Начав с того, что продавать человека, «как лошадь или барана», непозволительно в нынешнее «просвещенное» время, Воронцов вспомнил об отклонении Советом предложения императора из-за боязни потрясений, которые могли произойти в начале царствования вследствие подобного запрета. Теперь время для подобной меры уже «приспело». Канцлер предложил: покупать людей к фабрикам и заводам только с поселениями; купцам запретить под чужими именами покупать деревни; не разрешать продажу людей в рекруты; дворянам и чиновникам, имеющим только дворовых людей, разрешить их продавать только казне; следить за тем, чтобы проданные помещиками для поселения на другие земли крестьяне действительно переселялись в другие места «для хлебопашества»; помещики, отпускающие крестьян на волю, тут же освобождались бы от уплаты за них подушной и рекрутской податей. Все члены Совета с этой запиской в основном согласились. На том, чтобы в будущем документе присутствовала фраза о запрете продажи крестьян без земли «без всякого изъятья», настаивали графы П. В. Завадовский и Н. П. Румянцев. Однако подобный указ не был разработан. Исследователь С. Б. Окунь считал, что в 1802 г. Александр I уже не видел в нем «надобности»[66].

С 21 апреля по 5 мая 1802 г. по вопросу «о правах и преимуществах» Сената высказались почти все члены Государственного совета. Они обсуждали «бумаги», переданные Александром I и предварительно разбиравшиеся в «Негласном комитете» (см. выше). Граф В. А. Зубов заметил, что в предлагаемом проекте указа надо только подтвердить права Сената. Князь П. В. Лопухин советовал прежде издания указа «исправить производство дел» в Сенате. Граф В. П. Кочубей считал: Сенату следовало «возвратить то, что у него было отнято», и ускорить «течение дел» в нем. При этом он предлагал: пока не будет принято «новое законоположение», удобнее оставить Сенату судопроизводство (то есть высказывался за Сенат как высшую судебную инстанцию). Граф А. И. Васильев считал, что нужнее всего найти способы «к успешному производству дел» в Сенате. Н. С. Мордвинов доказывал, что Сенат как присутственное место «может иметь должности, а не права». А эти «должности» никогда не отменялись. Сходство настоящего положения Сената с предложениями, содержащимися в проекте указа, заметил граф Н. П. Румянцев. Он считал, что никакого «исправления слабости» этого органа не предусматривается. С. К. Вязмитинов предложил вообще отложить вопрос до издания законов (у Кочубея – «нового законоположения»). Если же нужно сейчас издать указ, то текст следует сократить и ничего не обещать в порядке преобразований.

Мнения иных членов Совета более пространны. Вице-канцлер князь А. Б. Куракин заявил, что не нужно даровать Сенату новые «права и преимущества». При Петре I государь, находясь в Петербурге, сам присутствовал в Сенате, и без его ведома ничего не делалось. Преемники Петра перестали заседать в Сенате, и этот орган получил новые «границы», которые «верховному судилищу приличны». Куракин высказался в консервативном духе, что польза от новых преобразований не может быть выше пользы от прочных многолетних установлений. Сенату же нужны перемены лишь по части его канцелярии.

Граф П. В. Завадовский одобрил представленные проекты. Его предложения сводились к тому, чтобы при голосовании мнение сенатора имело равный вес с генерал-прокурором, чтобы указы по делам, присланным из присутственных мест, значились как исходящие от Сената, а не объявлялись бы от отдельных лиц, и чтобы были различия в наименовании действующего сенатора и сенатора в отставке.

Генерал-прокурор А. А. Беклешов повторил объявленную цель проектов: укрепить Сенат как высшее судебное учреждение, следящее за точным соблюдением законов и осуществляющее общее «ведение» всех государственных распоряжений. Кроме того, устроить точный и единообразный порядок ведения дел. Но вот предложенные 27 статей, по мнению Беклешова, повторяли то, что уже имелось ныне, и они не подкрепляли «слабый и бессильный» Сенат. В конкретном плане генерал-прокурор предложил разделение департаментов Сената «по делам» и рассмотрение штата его служителей.

Недавно введенный в Государственный совет (21 апреля 1802 г.) граф С. П. Румянцев (родной брат Н. П. Румянцева) предложил свой проект «верховного правительства». Это Сенат, состоящий из двух палат. Первая – «Высшая палата правительства». Она делится на два департамента (один ведает казенными доходами, а другой – прочими правительственными местами). При этой палате Румянцев намечал учредить комитет, который должен исполнять именные указы, назначать на должности и производить в чины. Вторая палата – «Высшая палата правосудия», которая состоит из департаментов гражданских и уголовных дел.

На высоком теоретическом уровене пытался утвердить свое мнение канцлер граф А. Р. Воронцов. Он начал с того, что признал лучшей формой правления для России самодержавие. Однако, с его точки зрения, только личность монарха не может охватить «все части государственного управления», при этом неизбежны «самовластие и произвол» (еще свежи павловские времена). Если же вверить управление «местам, известное сословие лиц составляющим» (говоря современным языком – учреждениям), то ошибки одного исправляются другими, и это принято у европейских народов раньше нас. Местом, в котором в России соединяются все части внутреннего управления, должен быть Сенат (тут Воронцов совершает исторический экскурс в XVIII в.). Автор делает вывод, что орган этот на протяжении столетия признавался государями «первым источником», через который их власть и законы «изливались на всю империю». Народ привык видеть в Сенате «верховное судилище правосудия». Однако в последнее время сила Сената ослаблена, что и признал Александр I. Если оставить Сенат в прежнем положении, то надо перестать называть его Правительствующим, но числиться бы ему верховной палатой гражданского и уголовного суда и верхней инстанцией межевых дел. Канцлер призвал восстановить Сенат на тех принципах, которые изложены в указе от 5 июня 1801 г. (см. вторую главу). В заключение Воронцов высказал конкретные предложения: если будет утверждено, что решения принимаются единогласно, то в случае несогласия генерал-прокурора или сенатора дело передается на суд общего собрания или императора, а если будет утвержден принцип большинства голосов, то их требуется для решения 2/3; оставить Сенату право «делать представления» монарху; выходящие из Сената указы не может нарушать губернская власть.

Д. П. Трощинский упирал на необходимость подтверждения государем прав и обязанностей Сената. Он предлагал в основном редакционные уточнения по отдельным статьям. Им было поддержано пожелание Воронцова о сохранении за Сенатом права «делать представления» императору, если по важным делам появится указ, «с законами несогласный». Трощинский хотел сохранить петровский принцип единогласного решения, но, если будет принят принцип большинства голосов, то точно определить их пропорцию. Он также считал, что в отставке лицо лишается звания сенатора[67].

Из вынесенных на суд читателя мнений членов Государственного совета о «правах и преимуществах» Сената ясно, что большинство из них либо мирились с его статусом и предлагали только усовершенствовать работу канцелярии, либо полагали, что ничего нового обсуждаемые проекты не предлагают, да это (как считали некоторые) и не нужно. Позитивно к проектам отнесся Завадовский; Кочубей практически призывал оставить за Сенатом лишь функции высшего суда; свой проект превращения Сената в «верховное правительство» представил С. П. Румянцев, а Воронцов отстаивал идею наделения этого органа не только судебной, но и исполнительной властью. На этом завершилось обсуждение в верхах сенатской темы.

Конец марта – середина мая 1802 г. прошли для «Негласного комитета» под знаком подробного обсуждения министерской реформы (на заседаниях 24 и 31 марта также обсуждались вопросы внешней политики и дипломатии, кроме того, 31 марта еще и разбирали земельную тяжбу между графами Н. И. Салтыковым и И. П. Кутайсовым). 24 марта зачитывался проект «пояснений» графа В. П. Кочубея к указу об учреждении министерств. Основную причину этого он видел в «беспорядке» в отраслях государственного управления. Заявление Кочубея о ликвидации при этом коллегий и замене их канцеляриями министров вызвало сомнения императора и князя А. Чарторыйского. Александр Павлович считал, что нельзя «разом уничтожить» коллегии, а достаточно подчинить их министрам, и только потом можно заменить коллегии другими учреждениями. Н. Н. Новосильцов и граф П. А. Строганов, напротив, поддержали Кочубея, считая, что сохранение коллегий затруднит ход дел в министерствах. Окончательного решения тогда не приняли. Далее было замечено, что проекты сенатской и министерской реформ «отчасти» друг с другом не согласуются. Друзья лишь ответили, что нужно разделить во времени две реформы.

11 апреля зачитывался проект министерской реформы Н. Н. Новосильцова. Он предлагал создать восемь министерств: юстиции, внутренних дел, финансов, государственного казначейства, иностранных дел, военное, морское и народного просвещения. Далее Новосильцов охарактеризовал компетенцию министров и подведомственные им учреждения (все это по большей части вошло в итоговый документ – о нем мы будем говорить в пятой главе). Автор коснулся порядка работы министров, содержащегося в особой инструкции (которую еще надо было составить). У каждого министра предусматривался помощник, названный товарищем министра. Вопросы, выходящие за рамки компетенции министра, вносились в виде доклада императору. Государь выразил удовлетворение работой и попросил Новосильцова посоветоваться с Ф. С. Лагарпом (он уже предложил Александру I свой проект создания Министерства народного просвещения). 21 апреля продолжилось обсуждение проекта Н. Н. Новосильцова, который внес в него некоторые поправки, а также сообщил о замечаниях Ф. С. Лагарпа. Они сводились к предложению составить положение о канцелярском порядке. Новосильцов заметил, что на первых порах можно использовать правила, изложенные в петровском Генеральном регламенте. Император сказал, что нельзя требовать одного канцелярского порядка и в судебных местах, и в административных учреждениях. В ходе прений поднимались вопросы создания Комитета министров, где должны обсуждаться решения по разным министерствам. Причем Комитет занимался бы текущими делами, а Государственный совет – важными вопросами. Подняли тему ответственности министров перед Сенатом, которые должны бы представлять туда ежегодные отчеты о своей работе. А уже Сенат, проверив их, передавал бы в форме докладов государю. Александр Павлович заметил только, что таких прав у Сената никогда не было. Предлагалось также, чтобы министры стали членами Государственного совета.

О своей беседе с Ф. С. Лагарпом по поводу назначения министров император поведал своим друзьям 5 мая. Швейцарец засомневался насчет намерения государя назначить министром финансов графа Н. П. Румянцева, а министром юстиции – графа А. И. Васильева. Лагарп полагал, что «общественное мнение» за назначение министром финансов Васильева как единственного знающего в этом деле человека. Он также убеждал императора учредить особое Министерство коммерции. В заключение члены комитета заслушали сообщение графа В. П. Кочубея о прениях в Государственном совете по сенатской проблеме. Было отмечено, что сторонниками проекта указа являлись графы А. Р. Воронцов и П. В. Завадовский (о чем мы уже писали).

Фактически подытожившим почти годовую работу «Негласного комитета» стало заседание 12 мая, которое было посвящено чтению «шести бумаг», присланных канцлером графом А. Р. Воронцовым, всячески одобрявшим решение Александра I учредить министерства. В первой «бумаге» Воронцов предложил все-таки создать Министерство коммерции, соединить в одном лице должности министра юстиции и генералпрокурора и т. д. Государь согласился с необходимостью Министерства коммерции («в жертву» было принесено Министерство государственного казначейства). Второе предложение также было утверждено. Затем шли замечания редакционного характера по статьям. Во второй «бумаге» канцлер излагал причины, побудившие его к высказыванию предложений. Третий документ посвящался Лесному департаменту. Воронцов считал, что нельзя доверять заведование всеми лесами Министерству финансов. В соответствии с сенатским указом необходимо отделить леса, годные для кораблестроения, от прочих (только последние могли ведаться министром финансов). Император был недоволен тем сенатским указом и заключил, что все леса должны быть под одним управлением. Две другие записки содержали предложения: о представлении министром финансов государю ежемесячных ведомостей о расходах (отклонено, поскольку нужны были отчеты всех министров), об учреждении при Сенате ревизионной комиссии для проверки счетов, представляемых министрами (одобрено). Последняя «бумага» содержала вопросы о различных переменах, связанных с учреждением министерств (государь ответил на них лишь частично). В заключение «Негласный комитет» выразил «удивление ничтожностью замечаний» графа Воронцова[68].

Многие авторы считают, что 12 мая 1802 г. «Негласный комитет» фактически закончил свою основную деятельность. Александр I все больше внимания уделял внешнеполитическим и дипломатическим вопросам, во Франции наращивал свои силы и власть Наполеон, а вскоре пришлось уже противодействовать прямой экспансии наполеоновской Франции в Европе. Еще одно заседание комитета в 1802 г. произошло 26 октября: тогда обсуждали «большое волнение» крестьян в Малороссии, которые вспомнили «о казачьих правах», отмененных в 1783 г. В 1803 г. обсуждались вопросы организации военно-учебных заведений. На заседании 9 ноября (которое стало по-настоящему последним) снова рассматривали крестьянский вопрос. Члены комитета стали убеждать государя разрешить купцам приобретать населенные земли, а живущие на них крестьяне не оставались бы крепостными, но работали бы по договорам с новыми владельцами. Они также просили «образовать» капитал, из которого бы выдавали ссуды крестьянам, заключающим со своими помещиками выкупные сделки. По этим вопросам присутствовавшие обменялись мнениями, и на этом история «Негласного комитета» завершилась[69].

Совершенно очевидно, что деятельность «Негласного комитета» была необходима Александру I в интересах выработки государственной политики в 1801–1802 гг. Он обсуждал со своими друзьями проекты важнейших решений по реформе административной системы (статус Сената, образование министерств), крестьянскому вопросу и внешнеполитические проблемы. Александру Павловичу был тогда нужен неофициальный орган, не скованный никакими регламентами и инструкциями, действующий как можно более незаметно. Император желал остаться самодержцем. Разговоры о конституции, которая неизбежно предполагала необходимость поделиться частью власти с учреждением парламентского типа, уже не велись. Да и члены «Негласного комитета» нигде не говорили о переходе к конституционной монархии (хотя и могли считать это отдаленной перспективой). Опять-таки не были сделаны решительные шаги к преодолению крепостного права. Даже предложение о запрете покупки крепостных без земли в итоге так и не было принято. С завершением разработки проектов о статусе Сената и об образовании министерств надобность в «Негласном комитете» отпала, и с мая 1802 г. он закончил свою основную работу. Неслучайно в мае покинул Россию и Ф. С. Лагарп. А в 1803 г., когда заседания комитета и вовсе прекратились, возвратился на службу А. А. Аракчеев. Важный для Александра I политический отрезок был успешно пройден[70].

Глава четвертая

Внутренняя политика Александра I с начала работы «негласного комитета» до проведения министерской реформы (июль 1801 – август 1802)

Рассмотрим вначале важнейшие меры, имевшие наиболее широкий резонанс. 15 сентября 1801 г. был опубликован Манифест о короновании Александра I и о разных по этому случаю «народу милостях». В преамбуле документа перечислены основные популярные меры марта – июня 1801 г.: восстановление Жалованной грамоты дворянству, Городового положения, дарование права «поселянам» пользоваться лесами, прекращение деятельности Тайной экспедиции, «уничтожение» следствия и судов над чиновниками и людьми «всякого звания», освобождение от наказаний духовенства. Далее перечислены «новые милости»: 1. Освобождение от рекрутского набора на текущий год; 2. При сборе подушной подати в 1802 г. со всех не брать «единожды» по 25 копеек с души; 3. Положенные по делам штрафы, не взысканные до сих пор, – уже не взыскивать; 4. «Колодников», содержащихся под стражей за неуплату в казну пошлинных денег, кто из них платить не в состоянии, – освободить, и пошлинных денег с них не взыскивать; 5. Различные взыскания по казенным или уголовным делам, которые длятся более 10 лет и еще не закончены, – отставить, а если кто-либо по таким делам находится в тюрьме, то его освободить; 6. Прощаются наследники умерших, на которых есть казенные недоимки; 7. Освободить находящихся в тюрьме более пяти лет людей, содержащихся по казенным долгам, которые платить не могут; 8. Государственным крестьянам, кто убежал за границу или внутри империи «бегает», – прощение (первым – право возвращения на родину); 9. Освободить содержащихся под стражей лиц по «корчемным» и соляным делам, и наказания им не чинить; 10. «Навсегда отрешить» сбор четвертной пошлины с помещиков, взимаемой «при справке и отказе» недвижимости; 11. Всем военнослужащим до полковника включительно жалуется прибавка к жалованью в размере четвертой части нынешних окладов[71]. «Милости» Александра I касались почти всего населения: податных сословий, дворянства и военнослужащих. Они имели вполне определенную финансовую сторону, а также освобождали от ответственности ряд категорий лиц, находящихся под следствием или в тюрьме, в основном по казенным долгам, а также беглых государственных крестьян. Другим подобным решением стал именной указ от 12 декабря 1801 г., разрешавший «всем российским подданным», кроме крепостных, приобретать земли «без крестьян». В нем сказано, что данная мера должна поощрить развитие как земледелия, так и промышленности[72]. Указ был рассчитан на имеющих капиталы лиц податных сословий (реально – на богатое купечество), которые теперь могли свободно покупать незаселенные земли либо в интересах заведения на них капиталистического промышленного или сельскохозяйственного производства, либо спекулятивных операций с недвижимостью. 24 апреля 1802 г. в целях обеспечения выполнения именного вышел сенатский указ, в котором предписывалось местным властям «не стеснять» «людей свободных состояний и казенных крестьян» в покупке незаселенных земель. Для закрепления вышеназванных мер большое значение имел либеральный, по сути именной указ от 6 мая 1802 г., который распространял на купечество, мещанство и «земледельцев» положение 23 статьи Жалованной грамоты дворянству 1785 г. о переходе имения к наследникам в случае осуждения собственника даже по «важнейшему» преступлению[73].

Тема злоупотреблений губернского руководства поднималась в рассматриваемый период не раз. Получил отставку тамбовский губернатор Бахметьев. В именном указе от 1 августа 1801 г. описан его неблаговидный поступок: вначале он предал суду чиновников-взяточников, а затем пошел на поводу у местной судебной палаты и отказался от обвинений. 27 января 1802 г. Государственный совет принял решение по донесению сенаторов Пестеля и Салтыкова, ревизовавших Вятскую губернию. Виновные в злоупотреблениях губернатор и чиновники были отрешены от должностей.

Громким стало проведенное Г. Р. Державиным «следствие» в Калужской губернии. Вот что сам Гавриил Романович говорит об этом в своих «Записках». 23 ноября 1801 г. его вызвал к себе Александр I. Император показал сенатору «множество изветов», присланных разными людьми, «о беспорядках» в Калужской губернии, чинимых губернатором Лопухиным. Знакомясь с «изветами», Державин понял, что Лопухин пользуется покровительством «наисильнейших вельмож». Государь собирался послать его в Калугу, чтобы «открыть злоупотребления» губернатора. Гавриил Романович просил не посылать его, объясняя Александру Павловичу, что из его «следствия» ничего не выйдет, «бояре» государя обманут, а он только наживет себе новых врагов. В конце концов, император заверил Державина, что «поступит как должно», передал ему не только «изветы», но и донесения людей, посланных «потаенно» для негласной проверки «изветов». 5 января 1802 г. сенатор «без огласки» отправился в Калугу (официально он был в отпуске). В Москве небезызвестный В. Н. Каразин (по распоряжению государя) передал Державину «важные бумаги», среди которых оказалась «подписка» калужского помещика и фабриканта Гончарова о том, что губернатор Лопухин взял у него под вексель 30 тысяч рублей, но денег не возвратил и грозил Гончарову за вымышленные проступки ссылкой в Сибирь, если не вернет вексель. Это было еще во время павловского царствования, когда «свойственница» губернатора княгиня А. П. Гагарина являлась фавориткой императора. Гончаров вернул Лопухину вексель. А уже в нынешнее царствование губернатор опять взял у него же под вексель 3 тысячи рублей. В Калуге Державин остановился на частной квартире и негласно «разведал» о губернаторских проступках. Затем вдруг явился в губернское правление и объявил губернатору указ «о свидетельстве дел в губернии». Поскольку необходимые бумаги были заготовлены заранее, чиновники сразу же стали отвечать письменно на поставленные вопросы. Злоупотребления губернатора открылись. Причем, по свидетельству Державина, «в неистовых, мерзких и мучительных проступках» вину губернатора Лопухина разделял и местный архиерей.

Открыто было 34 уголовных дела, «по неблагопристойным» деяниям губернатора – 12, да выявлено «беспорядков по течению дел около ста». Державин обратился к императору, чтобы тот отстранил Лопухина от губернаторства. Но последний не сидел сложа руки. Он апеллировал к своим «приятелям»: генерал-прокурору Беклешову, князю Лопухину, Трощинскому и другим. Посыпались обвинения на Державина в превышении власти, в «выбивании» из разных лиц нужных показаний. Александр I отрешил Лопухина от должности, но и потребовал объяснений от Державина. Гавриил Романович как опытный бюрократ запасся необходимыми документами и в апреле 1802 г. приехал в Петербург. Александр Павлович встретил сенатора «сурово», но Державин сумел убедить его в своей невиновности. Затем император приказал «составить» комитет из четырех лиц: графов А. Р. Воронцова, В. А. Зубова, Н. П. Румянцева и Г. Р. Державина – для рассмотрения калужского дела. Комитет работал четыре с лишним месяца. Важными, как и ранее писал автор, были признаны все 34 дела.

В результате приняли три указа. Все они – именные, от 16 августа 1802 г. Первый носил общий характер и обращался ко всем губернаторам, чтобы они управляли губерниями строго по законам. В нем сказано о «следствии» сенатора Г. Р. Державина в Калужской губернии, где выявились «многие беспорядки и злоупотребления, произошедшие от несохранности законов и неисполнения должностей». Отмечено, что отправлены в отставку губернатор, губернский прокурор и ряд чиновников. Указ требовал от губернаторов: 1. Управлять губернией посредством губернского правления, «а не своим одним лицом»; 2. Не преступать рамки закона и не заводить или прекращать следствие «по одному своему произволению»; 3. Не вмешиваться в судебные дела; 4. Жалобы направлять в присутственные места;

5. Не вмешиваться в дворянские и гражданские выборы и не домогаться избрания себе угодных лиц; 6. Делать представления к определению на должности и производству в чины на людей, действительно достойных; 7. Не обременять чиновников своими собственными делами; 8. Раздача взаймы сумм Приказа общественного призрения должна осуществляться «под верные и прочные залоги»; 9. «Устраивать» города по утвержденным планам; 10. Следить за полицией, чтобы злоупотреблений и жестокости не было; 11. Пресекать лихоимство; 12. Не допускать проволочек в судебных решениях и предотвращать притеснения и «неправосудие»; 13. Не присваивать себе «не принадлежащей» власти; 14. Поборов не брать; 15. На всех местах чтобы решали дела, несмотря на положение просителей, но по закону; 16. Не принимать никаких «личных переписок в виде повелений», но вести дела официально; 17. Содержать канцелярии в порядке; 18. Губернским прокурорам действовать строго по закону.

Второй указ предписывал гражданским палатам (то есть палатам по гражданским судебным делам) не принимать к рассмотрению частные жалобы и решать дела без проволочек (ссылка на вскрытые Г. Р. Державиным «беспорядки»).

Третий указ непосредственно касался злоупотреблений в Калужской губернии и отмечал посылку Державина для «следствия». Перечислялись конкретные «беспорядки» Лопухина, а их характер – тот же, против чего выступал первый указ. В перечне решений по калужскому делу: отставка и отдача под суд губернатора, городничего и секретаря, отставка председателя уголовной палаты, губернского прокурора и ряда чиновников.

В русле той же политики лежит и именной указ от 11 августа 1802 г., который предписывал губернским властям не отдавать особых распоряжений для встречи императора и его родни в городах и селениях на случай их путешествия (то есть предостерегал от увлечения «показухой»)[74]. Государственная власть, как это видно из калужского дела и других распоряжений, была озабочена проблемой соблюдения губернскими учреждениями законов и регламентов. Она стремилась бороться с губернаторским своеволием и самодурством, показательно наказывая за наиболее вопиющие «беспорядки».

В рассматриваемый период восстанавливались ликвидированные Павлом I губернии, разрабатывались новые губернские штаты, переподчинялись уезды и принимались иные решения в сфере губернского управления. Два именных указа от 9 сентября 1801 г. восстанавливали пять губерний (Пензенскую, Олонецкую и по одной в Малороссии, Литве и Белоруссии). Кроме того, пограничные губернии были переданы под управление военным губернаторам: 1. Петербургская «с Финляндской»; 2. Лифляндская, Курляндская и Эстляндская; 3. Архангельская; 4. «Две Литовские»; 5. «Две Белорусские»; 6. Киевская с Минской; 7. Подольская с Волынской; 8. «Две Малороссийские»; 9. Оренбургская; 10. Астраханская. Было указано также наметить кандидатов в губернаторы. Именной указ от 8 декабря 1801 г. предписывал представить государю на утверждение десять кандидатов в гражданские губернаторы по мере открытия вакансий[75].

В 1802 г. именными указами утверждались штаты губерний: 1 января, 12 февраля, 18 апреля, 28 июня, 12 и 31 июля, 28 августа. Отказались от некоторых павловских названий губерний и при этом из одной образовали две: 27 февраля вместо Малороссийской появились Черниговская и Полтавская, а вместо Белорусской – Могилевская и Витебская. Первые две новые губернии вошли в состав Малороссийского генерал-губернаторства. 28 августа по той же схеме вместо Литовской губернии были созданы Виленская и Гродненская. Военным губернаторам (новороссийскому и лифляндскому, курляндскому, эстляндскому) 15 января 1802 г. были назначены «столовые деньги». Указами от 29 марта и 24 апреля восстанавливались упраздненные Павлом I «заштатные» города. В отсутствие губернатора и вице-губернатора по именному указу от 1 сентября должность начальника губернии исполнял старший из председателей губернских палат.

29 марта Слободско-Украинская губерния передала Воронежской три уезда, а 14 августа к Гродненской губернии был приписан Ошмянский повет[76]. Как видим, восстанавливались екатерининские губернии и часто их екатерининские названия, а также бывшие при «августейшей бабке» «заштатные» города. Новыми стали александровские штаты губерний.

Внутригубернских дел касался ряд документов. Специальным именным указом от 11 октября 1801 г. запрещалось губернаторам принимать подарки. Главное, чтобы на это не употреблялись городские и общественные деньги. Именной указ от 3 сентября 1801 г., обращенный к новгородскому гражданскому губернатору, запрещал взимать незаконные поборы. Конкретно был отменен местный сбор в 5 копеек с ревизской души на жалованье уездным предводителям дворянства. Соблюдать «казенный интерес» при покупке домов для присутственных мест предписывалось сенатским указом от 27 мая 1802 г. Именной указ от 14 июля 1802 г. запрещал занимать городские помещения под квартиры губернаторам, вице-губернаторам и чиновникам, но нанимать их самим. Сенатскими указами от 10 марта 1802 г. в уездные стряпчие велено назначать чиновников 9, 10 и 14 классов, а предоставлять отпуск чиновникам без ведома Сената разрешено не более как на 29 дней. Также сенатский указ от 14 мая 1802 г. определял для назначения в городничие отставных военных. По именному указу от 19 мая 1802 г. назначение чиновников в белорусских, малороссийских губерниях и «от Польши присоединенных» должно было соответствовать общему порядку. Специально обращал внимание местных властей на «неуклонение» дворянства и купечества от выборов именной указ от 20 августа 1802 г. 18 апреля того же года купцам и мещанам «безуездных» городов разрешено было «переписываться» в государственные крестьяне.

Дела и споры по хозяйственным и финансовым вопросам нашли отражение в сенатских указах от 10 августа 1801 г. (невыданные «рекрутские складочные деньги» отдавать в Приказ общественного призрения), 6 ноября 1801 г. (споры между горожанами и помещиками о выгонных землях «ревизовать» в «высших судебных местах»), 28 апреля 1802 г. (городским обществам запрещено выдавать аттестаты на суммы, превышающие их капиталы), в именном от 10 июля 1802 г. (сельские запасные «магазины» должны освидетельствовать земские суды и специальные чиновники)[77].

24 июля 1802 г. вышел именной указ «Об устройстве земских повинностей». В нем император сообщил, что «из опыта» знает о «тягостности» для городских и сельских обывателей разнообразных земских повинностей, причем «тяжесть» происходит не только от самих сборов, но и от разнообразия сроков уплаты, «неуравнительной» раскладки, а «часто по произвольному их взысканию». Чтобы «привести их в единообразное положение и пресечь безотчетное их употребление», Сенату указывалось обратить на это внимание и привести «сию часть народных повинностей» в надлежащую ясность и определенность, а для этого разработать бланки ведомостей, где бы расписывались всякие городские и земские повинности, сроки и формы их взимания; прибавить и сведения «о добровольных складках» на общие нужды, а также указать, если практикуются общественные работы, сколько в них занято людей и в какое время. Ведомости составлять в губерниях, уездах и городах (подписывают их, соответственно, губернаторы, губернские и уездные предводители дворянства и городские головы). Сенат из этих ведомостей должен составить сравнительную «табель», где следует указать по губерниям: на какое количество душ приходятся повинности и сколько взимается денег, нет ли ненужных повинностей, сколько в губерниях будет собираться денег, если «отрешить» ненужные повинности. Надо также стремиться уравнять сборы по губерниям и взимать их в одни сроки[78]. Данный указ имел целью не только собрать информацию о земских и городских повинностях и постараться привести их к единообразию по тяжести и срокам, но предусматривался также отказ от ненужных повинностей, то есть облегчение положения городских и сельских обывателей.

Александр I большое внимание обращал на управление столичными городами и на условия жизни их обывателей. Именной указ от 14 августа 1801 г. формально был обращен к главнокомандующему в Москве графу Салтыкову, но по тексту касался и Москвы, и Петербурга (в конце сделана помета, что подобный указ послан и петербургскому военному губернатору Голенищеву-Кутузову). Император объявил, что желает облегчить повинности жителей обеих столиц. Мало того, он задал вопрос: нельзя ли повинности отменить? Для государя было важно, чтобы не нарушались тишина, безопасность и «правый суд». Он хотел, чтобы городское управление в столицах возвратилось к прежним (екатерининским) правилам.

Но ввиду того, что прежние установления теперь могли быть недостаточны, Александр I возложил на Салтыкова и Голенищева-Кутузова труд по составлению «начертания» лучшего устройства городского управления, особо отметив необходимые изменения и дополнения.

Следующим шагом в избранном направлении явился именной указ от 19 января 1802 г., который учреждал в Петербурге Комитет для уравнивания постойной повинности (такой же орган появился и в Москве). Комитеты состояли из четырех человек: двое от правительства и по одному, избранному дворянами и купцами. В указе обращено внимание на постойную повинность. Обыватели либо могли внести единовременно «поземельные деньги» и освободить свои дома от постоев, либо предоставлять их под постои. Понятно, что деньги вносили богатые горожане, а бедные несли еще большие «тягости» от постоев. В указе прямо сказано, что это несправедливо. Далее отмечены злоупотребления полицейских чиновников, которым выдавались «квартирные деньги»: они могли иметь несколько квартир. Образованный комитет и должен был разобраться с этими проблемами.

Ввиду того, что Павел I ввел весьма обременительные денежные и натуральные повинности в Петербурге, их часть была Александром I вскоре отменена: не требовалось выполнять обязанности «будочников» (то есть ночной стражи), не взимались налог на прибывавшие суда с хлебом (что вело к удорожанию) и сбор с рабочих и прислуги. 13 августа 1801 г. было отменено павловское распоряжение о взимании 10 копеек с каждого отъезжающего из Петербурга. От постойной повинности в Москве не освободили аптекарей (указ от 14 февраля 1802 г.). В Петербурге вышеназванному комитету был дан именной указ от 4 августа 1802 г., в котором, в частности, предусматривалась выплата офицерам квартирных денег вместо предоставления им помещения по постойной повинности.

Власть принимала решения и по конкретным вопросам столичной жизни. Так, 11 июля 1801 г. именной указ предписывал петербургскому военному губернатору Голенищеву-Кутузову «истреблять» карточные игры. Сказано, что «уже многими законами» в России карточная игра запрещена. Имелась в виду, разумеется, игра на большие деньги. Она названа «открытым грабительством» в местах «скопища разврата». Профессиональные игроки – «толпа бесчестных хищников», обыгрывающих неопытное юношество, которое «разоряет» достояние предков. Специальный именной указ от 25 июля 1802 г. предписывал местному гражданскому губернатору позаботиться «о сделании аллеи посреди невской перспективы», то есть украсить деревьями Невский проспект. Такой же указ от 29 августа 1802 г. обязывал петербургского обер-полицмейстера пресекать в городе «скорую езду»[79].

Распоряжения верховной власти по внутригубернским и внутригородским делам были рассчитаны на предотвращение коррупции, экономию казенных денег, рациональное использование на должностях чиновников и отставных военных. Александр I лично проявлял заботу об облегчении повинностей, что его выгодно отличало от отца, Павла I. Причем говорилось о необходимости соблюдать равенство и справедливость. Конечно, кардинальные шаги предприняты не были, но определенные послабления имели место.

По вопросам межевания принимались меры по переделке планов земельных участков, если определенные землемерами межи «захватят» соседнее строение или «селидбенную» землю. Планы участков предписывалось немедленно рассылать владельцам. Под новые хутора земли отводить запрещалось (сенатские указы от 4 июля 1801 г., 13 февраля и 27 мая 1802 г.). Специально принимались правила генерального межевания земель на окраинах Европейской России, в губерниях Екатеринославской, Херсонской, Таврической и Саратовской (сенатские указы от 7 апреля и 28 августа 1802 г.)[80].

Ранее (см. вторую главу) нами обращалось внимание на предписания власти при межевании предусматривать для казенных (государственных) и удельных (императорской фамилии) крестьян достаточное количество земли (речь шла о 15 десятинах на душу мужского пола). Ту же пропорцию обязывали соблюдать указы от 16 сентября и 17 октября 1801 г. и 1 января 1802 г. Казенным крестьянам 7 августа 1801 г. были отданы построенные на их землях мельницы. Именной указ от 15 августа 1801 г. оставлял в Астраханской губернии «зашедших» туда помещичьих крестьян. Они причислялись к казенным, а помещикам их засчитывали за рекрутов. 16 июля 1802 г. подтверждался павловский указ об отпуске удельных крестьян в купцы и мещане[81]. Политика обеспечения казенных и удельных крестьян достаточным количеством земли продолжалась. Власть не отказывалась также от предоставления крестьянам императорской фамилии права становиться городскими обывателями.

Нашла свое продолжение проводившаяся ранее (см. вторую главу) политика покровительства переселенческому движению. Огромные территории Российской империи оставались слабозаселенными, и подобные действия властей вполне логичны. Хорошо прослеживаются два переселенческих потока. Налицо передвижение на новые территории российских подданных. Так, 10 августа 1801 г. сенатский указ требовал снабдить переселенцев в Иркутскую губернию «потребными» деньгами для пропитания. «Военных дезертиров» (в том числе австрийских), осевших в Новороссийской губернии, которые «доказали свое звание», именными указами от 21 и 31 декабря 1801 г. «отбирали» у помещиков и разрешали им «избирать род жизни». Особые «правила» по расселению поселенцев в Сибири были утверждены 23 января 1802 г. А 19 марта того же года по сенатскому указу было решено расселять в Сибири «по большой иркутской дороге и за Байкалом» отставных солдат. Духоборам по именному указу от 25 января 1802 г. отвели места для расселения в Мариупольском уезде.

Новороссийская губерния держала первое место по привлечению иностранных переселенцев: разрабатывались особые правила по их приему, принимались вышедшие из Турции болгары и греки (указы от 5 января, 9 мая и 16 июня 1802 г.). 15 сентября 1801 г. Александр I подтвердил жалованные грамоты своих предшественников братскому Сарептскому обществу, которое существовало 37 лет. А 24 июля 1802 г. он пожаловал обществу землю у «целительного» колодца. Жалованная грамота Нежинскому греческому обществу, подтверждавшая прежние «права и преимущества», выдана 29 декабря 1801 г. Специальный именной указ от 23 октября 1801 г. был принят по случаю приема в Одессе 19 семейств болгар и греков. Синод 20 января 1802 г. определил порядок приема прибывающих из-за границы монахов. Именной указ от 4 сентября 1802 г. требовал удовлетворить потребности в земле «колонистов» в Саратовской губернии[82].

Не заставили себя долго ждать новые решения, касавшиеся центральных правительственных учреждений (начало было положено в марте – июне 1801 г. – см. вторую главу). Сенаторам полагались новые мундиры и особые пуговицы (именные указы от 9 и 23 декабря 1801 г.). Генерал-прокурору именным указом от 25 декабря 1801 г. определялась особая резиденция (дом бывшего екатерининского генерал-прокурора князя Вяземского). Для «выслушивания» Сенатом именных указов 11 февраля 1802 г. было определено время с 9 часов утра. 28 марта 1802 г. именной указ запрещал сенаторам собираться в пасхальные праздники. Годовое жалованье им по такому же указу от 28 августа 1802 г. определялось в 3 тысячи рублей (вместо 2275 рублей).

Еще до проведения министерской реформы именным указом от 5 декабря 1801 г. ликвидировалась Камер-коллегия. Ее дела отныне должны были вестись в губернских казенных палатах. В июне 1802 г. Сенат распорядился посылать теперь ведомости о питейных сборах в Экспедицию о государственных доходах. Ряд распоряжений касался чиновничества, находившегося в подчинении Сената: из присутственных мест представления о производстве в чины принимались к 1 октября, при этом они должны были проходить все начальственные ступени; о досрочном за отличия производстве в чины Сенату надлежало докладывать императору; на должности определяли чиновников, у которых чин на одну ступень ниже или выше требуемого; служащие по выборам дворяне повышались в чине, если их должность этого требовала; за отличие и 35-летнюю службу чиновник мог быть представлен к награждению орденом Св. Владимира (указы от 11 и 18 июля, 1 августа, 5 сентября 1801 г. и 29 мая 1802 г.). Синод своим указом от 7 августа 1802 г. «строжайше подтвердил» правило, чтобы подведомственные ему люди «мимо своего начальства» не передавали непосредственно просьбы императору[83].

Именными указами государь продолжал вводить новые полковые штаты, заботиться об обучении войск и внутреннем распорядке и проводить изменения в униформе и амуниции армии и флота[84]. Ф. Ф. Вигель подметил характерную вещь: «Страсть к формам и униформам, кажется, в это царствование еще более увеличилась». Непросто было в этом смысле Александру I перещеголять Павла I. Вводимая новая униформа не имела павловских неудобств, зато появились новые: «широкие и длинные мундиры перешиты в узкие и чрез меру короткие, едва покрывающие грудь; низкие отложные воротники сделались стоячими и до того возвысились, что голова казалась в ящике, и трудно было ее поворачивать»[85]. Правда, перед войной 1812 г. отмеченные недостатки были исправлены.

Уже стало традицией внимание Александра Павловича к службе в нижних чинах дворян. Именным указом от 1 июля 1801 г. разрешалось представлять к отставке от службы рядовых из дворян и унтер-офицеров из обер-офицерских детей. Сверхкомплектным унтер-офицерам из дворян велено было выдавать солдатское жалованье (до этого указа от 29 сентября 1801 г. они в полках никакого жалованья не получали). По уставу отпуска унтер-офицерам не полагались. 9 ноября 1801 г. именным указом устанавливался порядок, когда император рассматривал прошения об отпуске унтер-офицеров из дворян на тех же основаниях, что и офицеров. Гражданским губернаторам указом того же числа предписывалось наблюдать за уволенными в отпуск унтер-офицерами из дворян. Через десять дней, 19 ноября, новый указ обязывал таких отпускников по прибытии домой являться с визитом к губернатору или городничему. Государь желал также знать, кого из унтер-офицеров из дворян переводят из гарнизонных в армейские полки (именной указ от 12 марта 1802 г.)[86].

Однако и к службе офицеров он относился внимательно. Находящимся под судом генералам и офицерам выплачивалась половина жалованья (указ от 7 августа 1801 г.). Одновременно из одного батальона в отпуск увольнялись не более трех офицеров (указ от 1 ноября 1801 г.). При определении офицеров «в службу» в соответствующих докладных записках было приказано официально свидетельствовать об их поведении (указ от 27 января 1802 г.). Жалованье офицерам во время отпуска не выдавалось, если они продлевали его свыше 28 дней (указ от 29 января 1802 г.). Государь потребовал разъяснений от полковых шефов: почему в полках в новые чины производятся «младшие» в обход «старших» (имелось в виду время нахождения на службе; указ от 19 февраля 1802 г.)? Он также распорядился доносить ему лично о «впадших в преступление» офицерах прежде их предания суду, об офицерах, просящихся в отпуск, и о смерти офицеров (указы от 11 и 21 апреля и 31 августа 1802 г.)[87].

Службы нижних чинов касались указы: об исчислении службы солдатских детей с 18-летнего возраста (9 сентября 1801 г.); об определении в полки пришедших в Россию австрийских военных дезертиров (9 ноября 1801 г.); об отсылке в дальние гарнизоны и полки солдат, наказанных за воровство и подобные преступления (27 ноября 1801 г.); об увольнении со службы нижних чинов, взятых «во время польского замешательства» (1793–1794) в плен и поступивших в нее[88].

Серия указов вводила уточнения в систему рекрутских наборов. 21 сентября 1801 г. была введена особая «полоса» шириной в 100 верст вдоль границы от Балтийского до Черного моря. Внутри нее население освобождалось от рекрутских наборов. Взамен следовало платить по 360 рублей за рекрута (из расчета 1 рекрут с 500 человек). В дополнение 9 апреля 1802 г. было принято положение, по которому крестьяне Выборгской губернии, официально признанные лоцманами, освобождались от рекрутской повинности. Казенным крестьянам стали засчитывать за рекрутов поступивших в них церковников, приписавшихся к их селам (8 октября 1801 г.). 1 апреля 1802 г. был подтвержден прием от помещиков их людей в солдаты в зачет будущих рекрутских наборов, а 15 мая решено отсылать «в крепостные работы» принятых в рекруты «без зачета»[89].

Гуманизации системы наказаний послужили указы: 8 декабря 1801 г. – о присутствии лекаря при воинских экзекуциях; 18 января 1802 г. – о неупотреблении в приговорах военных судов «касательно наказания» слова «нещадно»; 21 марта 1802 г. – о представлении государю для производства в чины тех разжалованных в рядовые, которые «поведением своим… сделаются того достойны»; 24 апреля 1802 г. – о предоставлении в Военную коллегию дел о подсудимых военнослужащих, в которых бы не только отмечались их показания, но и изъяснялись все нужные обстоятельства[90].

Во второй главе мы отмечали, что 24 июня 1801 г. была учреждена Военная комиссия для рассмотрения вопросов, связанных с положением сухопутной армии. 24 августа 1802 г. был создан такой же орган по военному флоту – Комитет для приведения его «в лучшее состояние». Именной указ предназначался графу А. Р. Воронцову[91]. И это неслучайно. В третьей главе мы упоминали записку Воронцова на имя Александра I от сентября 1801 г., где в числе прочих был поднят вопрос о плохом состоянии флота. Флотских дел также касались указы об устройстве новых казарм в Кронштадте (от 14 июля 1801 г.) и о ремонте артиллерии, якорей и прочего и их доставке по «определенным» ценам[92].

Большое значение для казачьих офицеров имело распоряжение от 17 августа 1801 г. об уравнивании их жалованья с жалованьем офицеров гусарских полков. То есть по денежному содержанию офицеры легкой иррегулярной и регулярной конницы сравнялись. На одном из заседаний «Негласного комитета», как мы знаем, Александр I объявил о восстановлении орденов Св. Георгия и Св. Владимира в свой день рождения 12 декабря 1801 г., что было исполнено и послужило еще одним стимулом к ревностной службе офицеров и генералов даже в большей степени, нежели чиновников, поскольку военнослужащим вручались оба эти ордена. Сенат 22 июля 1801 г. обязал земскую полицию всячески помогать полкам при организации их постоев «на квартирах». Он же специальным указом от 19 марта 1802 г. определил, что отопление казарм в городах Выборгской, Новороссийской и Оренбургской губерний будет осуществляться за счет казны[93].

Как и в предыдущий период, указы власти по военным вопросам по количеству преобладают. Причем большей частью это указы именные, зачастую по самым простым поводам. Александр Павлович продолжал вникать во все мелочи армейской жизни. Его распоряжения способствовали ее улучшению и гуманизации. Одновременно проводилась и разумная экономия. Однако избавиться от батюшкиного наследства – ради собственного представления о красоте униформы не обращать внимания на ее неудобства – император сразу не мог.

Принимались решения, специально касавшиеся статуса дворян и однодворцев. Если однодворец мог доказать свое дворянское происхождение, то по сенатскому указу от 15 июля 1801 г. губернское правление посылало соответствующую ведомость в Герольдию при Сенате. Специальные свидетельства на «однодворческое право» 24 апреля 1802 г. решено было выдавать только тем нижним чинам, которые служили при Павле I. Запрещено по именному указу от 21 марта 1802 г. принимать дворян в курьеры. И уже всех заинтересованных лиц касался именной указ от 11 июля 1802 г., который признавал «законными» (то есть законнорожденными) детей, если их рождение при жизни родителей по суду «не было опорочено»[94].

Решения по вопросам судопроизводства и наказаний продолжали тенденцию гуманизации этой сферы жизни. Ряд сенатских указов дублировал и разъяснял положения манифестов, обращенных к народу. Так, 19 июля 1801 г. разъяснялось, что прощенные по манифесту 2 апреля (см. вторую главу) взыскания по казенным долгам, не превышавшим 1 тысячи рублей, касались и тех долгов, которые вначале превышали указанную сумму, но частично были погашены. 19 августа разъяснялась другая статья того же манифеста – о ссылке «в работу» осужденных к смертной казни преступников и об отмене телесных наказаний для преступников, отправляемых на поселение. 4 сентября подчеркивалось (все по поводу того же манифеста), что освобождаются находящиеся под следствием и судом лица, не являющиеся убийцами, разбойниками и лихоимцами. Дублировал положение манифеста 15 сентября 1801 г. по случаю коронации (см. выше) о помиловании подсудимых по «корчемным и соляным делам» указ от 26 февраля 1802 г. В то же время указ от 3 ноября 1801 г. не распространял помилование на наказанных по откупам и подрядам. В феврале же Сенат обязал губернские палаты уголовных дел доносить о прекращенных по манифестам 1801 г. делам о растратах или «похищении казенных интересов»[95].

Во второй главе мы уже сообщали об образовании 5 июня 1801 г. Комиссии составления законов под руководством графа П. В. Завадовского. 25 августа эта комиссия получила именной указ о разработке проекта положения о форме суда. Причем необходимо было учесть всю судебную «вертикаль» от «нижних присутственных мест» до Сената. Ставилась задача создать современный суд, где бы правосудие «действовало лучше» и дела рассматривались скорее[96].

В день публикации манифеста 15 сентября 1801 г. был подписан именной указ Сенату об учреждении Комиссии для пересмотра прежних уголовных дел. Комиссию составлял Сенат из сенаторов. Ей предписывалось собрать сведения о находящихся в заключении и ссылке «по образу мыслей того времени» (то есть фактически имелись в виду наказанные по идеологическим и политическим мотивам). 23 сентября уже самой Комиссии предназначался другой именной указ. В нем Александр I прямо говорит, что до него неоднократно доходили сведения об осужденных «по обстоятельствам политическим», не совершавших уголовных преступлений. Часто «наказывали за единое слово, слух, безвинное прикосновение к делу». Далее Александр Павлович подобрал знаменательные слова: политические обстоятельства изменились. Вот таких людей и должна была разыскивать Комиссия. Далее следуют не менее значимые мысли императора: «злоречие частных лиц», оскорбляющих государя, не может поколебать его величия, поэтому следует облегчить их участь. То же относительно лиц, замешанных в непредумышленных преступлениях, не предполагавших ни вреда государству, ни «разврата». Данный указ смело можно отнести к числу «знаковых» для рассматриваемого периода. Налицо не только гуманное отношение к осужденным, но и намерение не преследовать никого по идеологическим и политическим мотивам. С 7 февраля 1802 г. Комиссия должна была получать от гражданских губернаторов ведомости о сумасшедших, которые проходили по делам упраздненной Тайной экспедиции. 31 марта того же года ей было поручено рассматривать и дела осужденных «по военной части»[97]. Столь же «знаковый» характер имел именной указ Сенату от 27 сентября 1801 г. об уничтожении пытки. В нем сказано, что ни в каких судах отныне не допускаются истязания подсудимых[98].

Непосредственно вопросы судопроизводства затрагивали указы: именной от 8 августа 1801 г. – о праве подсудимого представлять доказательства к своему оправданию; сенатский от 23 августа 1801 г. – об отправлении апелляционных дел вместе с деньгами почтой; именные от 28 сентября и 28 декабря 1801 г., обращавшие внимание генерал-прокурора на скорейшее решение дел и подписание приговоров; сенатский от 29 января 1802 г. – о штрафах с судей и секретарей за неправое решение, а с истцов и ответчиков за неправые жалобы; 28 июня 1802 г. была утверждена судебная система Курляндской губернии, а 1 и 31 августа 1802 г. – две временные палаты гражданского суда в Московской губернии для разбора накопившихся дел[99].

Продолжена была екатерининская практика наказания помещиков-садистов. Именным указом от 4 апреля 1802 г. майор Орлов заключен в монастырскую тюрьму на десять лет «за бесчеловечные поступки со своими крестьянами»[100]. Досталось и московским чиновникам, изобличенным в «пороках и пьянстве». Они были отправлены в отставку, а именным указом от 28 ноября 1802 г. приказывалось их арестовать[101]. Без открытия дел и уведомления вышестоящего начальства именным указом от 31 октября 1801 г. запрещалось содержать «колодников» (то есть арестованных). У отправляемых на поселение престарелых и больных преступников указом от 8 февраля 1802 г. запрещено было отбирать казенную одежду. 31 июля 1802 г. сенатским указом определялся порядок отправки «колодников» к местам отбывания наказания и довольствования их платьем и обувью. Подсудимых из офицеров и дворян «ковать в железа» было запрещено 18 июля 1802 г. За кражу на сумму от 20 до 100 рублей именным указом от 14 мая 1802 г. предписывалось наказывать воров за первый случай – телесно в их селениях, во второй раз – телесно и отдавать в рекруты или ссылать в Сибирь[102].

Сферы торговли касался ряд распоряжений, которые носили в основном разрешительный и облегчающий занятие ею характер. Торговые места на Макарьевской ярмарке решено было отдать с торгов на несколько лет. При этом местный губернатор должен был предотвращать возможные «притеснения» приезжавших туда торговцев (именной указ от 2 июля 1801 г.). Такой же указ от 22 июля 1802 г. посвящался устройству г. Макарьева и постройке гостиного двора. Специальными распоряжениями разрешалось: продавать в лавках сукна и каразеи, заготовленные для обмундирования армии, но «несходные» с образцами (сенатский от 10 августа 1801 г.); ввозить для продажи внутри страны географические карты Лифляндии и Эстляндии (именной от 14 января 1802 г.); российским подданным вывозить лес из Галиции за рубеж (именной от 1 апреля 1802 г.), вывозить из черноморских портов воловьи кожи (распоряжение от 2 июля 1802 г.); «уничтожить» все приказы, «отягощающие» свободный привоз крестьянами продуктов в Иркутской губернии (именной от 16 июля 1802 г.). По просьбе Российско-американской компании был установлен запрет на ввоз «сырых» бобровых шкур в Россию (именной от 26 августа 1802 г.)[103].

О таможнях и таможенных пошлинах шла речь в нескольких указах. Именной от 24 июля 1801 г. разрешал беспошлинный привоз из-за границы товаров для воспитательного дома. Такой же от 25 сентября 1801 г. позволял беспошлинный пропуск через «Сибирскую линию» товаров, изготавливаемых тамошними казаками. Общий характер имел именной указ от 8 марта 1802 г.

Он предусматривал взимание при уплате таможенных пошлин вместо 1 ефимка – 2,2 рубля ассигнациями. Для тех, кто пожелает уплачивать пошлину ефимками, разрешалось принимать 1 ефимок по-прежнему – за 1,4 рубля. Именной указ от 11 июня 1802 г. предписывал взимать «в лесной доход» с отпускаемой за границу смолы (сверх пошлины по тарифу) с жидкой – по 13 копеек, а с густой – по 19,5 копейки с восьмипудовой бочки. Верблюжью шерсть именным указом от 12 августа 1802 г. решено было отпускать за рубеж с взиманием пошлины по 70 копеек с пуда. 22 июля 1802 г. была восстановлена Вилочинская таможня в Подольской губернии[104]. 26 марта 1801 г. действие Ликвидационных контор в Петербурге, Риге и Архангельске было прекращено (см. вторую главу). А именной указ от 3 сентября 1802 г. их и вовсе упразднил[105]. Поощрение занятий промышленностью и промыслами прослеживается из соответствующих решений власти. Сенатским указом от 6 ноября 1801 г. предусмотрен отвод земель тем лицам, которые станут заниматься шелководством (конкретно речь шла об Астрахани). Разрешение заводчикам «варить» пиво «на английский манер» последовало 25 ноября 1801 г. Продавать его они были обязаны бочками, то есть оптом.

7 декабря 1801 г. власть пошла навстречу надворной советнице Бейтановой, содержащей соляной промысел в Иркутской губернии. Ей прибавили в закупочной цене 6,75 копейки за пуд соли, предписали местным властям выделить потребное число «ссыльных» для заводских работ и оставили «без переоброчки» пахотную землю и сенокосы. В только что вошедшую в состав империи Грузию именным указом от 20 мая 1802 г. направили двух английских мастеров для приискания каменного угля и усовершенствования горного дела. Ранее именным указом от 19 ноября 1801 г. там приказывалось начать подобные разработки. Калужскому купцу Потапову сенатским указом от 17 июня 1802 г. было разрешено готовить на заводах хмель «на английский манер», также ему отводилась земля под производство. В июне 1802 г. Сенат предоставил крестьянам возможность посылать учеников для обучения «земляному битому строению». Также в 1802 г. солепромышленникам повышали закупочные цены на соль: 2 июля на промыслах в Архангельской губернии до 22 копеек за пуд, а на старорусских прибавили 10 копеек к цене за пуд. В «прежнее общее употребление» была обращена астраханская рыбная ловля. В именном указе от 27 августа 1802 г. сказано, что «морские воды никогда и нигде частному владению не принадлежат». Принципиальный характер имел именной указ от 31 июля 1802 г. о покупке крестьян к заводам и фабрикам. Он начинается с исторического экскурса: регламент Мануфактур-коллегии 1723 г. и указ от 27 июля 1744 г. разрешали покупку крестьян всем, указ от 8 августа 1762 г. запрещал это купцам и разночинцам, наконец, павловский указ от 16 марта 1798 г. восстановил разрешение покупки для всех. Новый, александровский указ ограничил право покупки только близлежащими к предприятиям поселениями[106]. Содержатели винных откупов подвергались штрафу за невыдачу оговоренного количества продукции (сенатский указ от 4 июля 1801 г.). Для составления «особого капитала» к «истинной» цене вина у винных откупщиков прибавлялось с октября 1801 г. по 10 копеек с ведра[107].

Именным указом от 3 июня 1801 г. пришлось подтверждать требование к гражданским губернаторам, чтобы они наблюдали за исправностью дорог и мостов. О том же говорилось в именном указе от 1 сентября 1801 г. на имя главного директора водяной коммуникации графа Н. П. Румянцева. В Нижнем Новгороде 7 февраля 1802 г. была учреждена должность «смотрителя водоходства». 25 марта 1802 г. был утвержден доклад Румянцева о пропуске барок с казенным провиантом по рекам и каналам «в общую очередь». Именной указ от 8 июля 1802 г. напомнил Сенату о его обязанности следить за устройством дорог[108].

Еще большее внимание, чем пути сообщения, власть обращала на такое средство коммуникации как почта. Почтамтам и почтовым конторам сенатским указом от 11 сентября 1801 г. предписывалось взимать с отправляемой по почте серебряной и золотой монеты полупроцентные деньги серебром, если будет объявлен курс монеты. Если же монета будет отдана на почту без объявления курса, то полупроцентные деньги брать ассигнациями или медной монетой. Почтовое правление в Черкасске 7 марта 1802 г. упразднялось, а литовская почтовая станция 1 июля 1802 г. получила специальную инструкцию. Очевидно, деятельность почтового ведомства под руководством Д. П. Трощинского не вполне удовлетворяла Александра I. 22 и 27 апреля 1802 г. он распорядился составить Комитет для рассмотрения состояния почт и дал ему конкретное задание. Два именных указа на имя Трощинского от 18 и 19 августа 1802 г. повысили до 70 рублей оклады станционным смотрителям ведомства петербургского почтамта (кроме тех, кто служил в Курляндской губернии) и разрешили определять в «нижние» канцелярские чины детей «нижних» служителей почтового ведомства. Главному почтовому правлению предписывалось именным указом от 29 августа 1802 г. принимать от частных лиц письма в любом виде[109].

Во второй главе мы упоминали именной указ от 2 апреля 1801 г. о предоставлении лесов, «доставшихся в надел» крестьянам, в ведение и распоряжение волостных правлений. Сенатский указ от 5 декабря того же года повторял эту норму и уточнял, что «лесные доходы» необходимо хранить в губернских казенных палатах «особой суммой». Департаменту водяных коммуникаций именными указами от 11 декабря 1801 г. и 21 февраля 1802 г. разрешалось бесплатно пользоваться казенным лесом для нужд всех каналов, в частности вышневолоцкой «коммуникации». Вообще же подчеркивалась необходимость всяческого сохранения казенных лесов: Сенат 30 декабря 1801 г. приказывал губернскому начальству не допускать самовольной порубки. Вице-президент Адмиралтейской коллегии адмирал Н. С. Мордвинов 2 июля 1802 г. добился определения в помощь надзирателям казенных лесов в Тульской и Калужской губерниях восьми унтер-офицеров, а 27 августа того же года – двух служителей в Петербургскую губернию[110].

На пользу купечеству направлен был именной указ от 29 июля 1801 г., разрешавший Государственному ассигнационному банку выдавать взаймы серебряную монету под залог товаров. Монетному департаменту именным указом от 31 августа 1801 г. предписывалось «делать» новые серебряные рубли (с отличными от павловских аверсом и реверсом). Однако пробы для золотой и серебряной монеты и вес медных денег оставили прежние – 1797 г. (именной указ от 1 октября 1801 г.). Сенат 23 декабря 1801 г. указал выбирать «хорошего поведения людей», посылаемых с казенными деньгами. Именным указом от 19 июля 1802 г. Государственный вспомогательный банк для дворянства присоединялся к Государственному заемному банку под названием «двадцатипятилетней при нем Экспедиции». Государственный заемный банк выдавал дворянам ссуды под залог поместий с рассрочкой до 20 лет из 5 % годовых. Кроме того, ежегодно в погашение долга в банк уплачивалось 3 % от всей взятой суммы. Государственный вспомогательный банк для дворянства был образован в 1798 г. Он выдавал ссуды под залог крестьянских душ на 20 лет. Этот банк выпускал банковские билеты, которые давали годовой доход в 5 %. Их держатели старались поскорее обменять на ассигнации, и в итоге к июлю 1802 г. в казну поступило этих билетов на 48,6 млн рублей (а всего выпущено на 50 млн рублей). Пришлось присоединить вспомогательный банк к заемному. С 30 июля 1802 г. медная монета «сибирского чекана» стала свободно обращаться по всей территории империи. Ввиду того, что акции Российско-американской компании вырослив период с 1798 по 1800 г. с 1 тысячи до 3,6 тысячи рублей каждая, «затруднилось вступление акционеров». Чтобы увеличить их количество, Коммерц-коллегия предложила «раздробить» акции на 500-рублевые. Вместо продажи (как прежде) 986 акций можно было продать 7,3 тысячи акций. Следовательно, капитал компании с 986 тысяч рублей должен был вырасти до 3,6 млн рублей. 17 августа 1801 г. предлагаемая мера была принята. Вследствие их важности вексельные дела сенатским указом от 30 июля 1802 г. были «изъяты… из общей очереди» в присутственных местах[111]. Наряду с финансовой поддержкой дворян власть делала шаги и в сторону купечества. Повышение доходности Российско-американской компании играло на руку многим, в том числе и придворным верхам.

Георгиевским трактатом 1783 г. устанавливался протекторат Российской империи над Восточной Грузией (Картли-Кахетинское царство) и вводились туда войска. Царствовавший тогда Ираклий II не мог проводить внешнюю политику без ведома России, но во внутренних делах он сохранял самостоятельность. Известно, что трактат был подписан по просьбе грузинской стороны, страдавшей от нашествий Турции и Персии. Однако полную безопасность полученный статус Восточной Грузии не гарантировал. Особенно это стало очевидно после персидского вторжения 1795 г. В 1800 г. новый царь – Георгий XII направил посольство в Петербург. Павел I решился на включение в состав Российской империи Восточной Грузии, о чем было объявлено манифестом от 18 января 1801 г. Однако вскоре на престол вступил Александр I, а Георгий XII умер. Александр Павлович продолжил политику отца в этом вопросе: манифест от 12 сентября 1801 г. подтверждал положения манифеста от 18 января. Отныне Восточная Грузия стала частью Российской империи, а династия Багратионов перестала царствовать. Гражданской властью Грузии был назначен действительный статский советник Коваленский. При нем образовывалась Экспедиция Верховного грузинского правительства со штатом чиновников и привлеченных советников из местной знати. Тогда же, во-первых, именным указом главнокомандующим был назначен генерал-лейтенант Кнорринг, а во-вторых, Александр I утвердил «Плакат», который надлежало объявить Кноррингу в Картли и Кахетии об учреждении Верховного грузинского правительства в Тифлисе. 15 октября 1801 г. утвердили описание мундира для гражданских чиновников в Грузии. Именной указ от 26 ноября 1801 г. разрешал освобожденным из плена грузинам вернуться «в состояние, каждому приличное». Последний в 1801 г. сенатский указ от 5 декабря предписывал выдать определенным в Грузию чиновникам треть годового жалованья «не в зачет». Заботу о служивших в Грузии солдатах проявил именной указ от 23 апреля 1802 г.: половине находившихся там войск приказывалось отпускать по одной сверхштатной паре сапог ежегодно. 26 августа 1802 г. были приняты два именных указа: первый – о «вывозе» в Россию для жительства членов царского грузинского дома Багратионов (каждому из них ежегодно казна выделяла «на прожиток» по 10 тысяч рублей); второй – об учреждении монетного двора в Грузии[112] (о развитии там современного горного дела мы писали выше).

Необходимо учитывать, что при всех геополитических интересах Российской империи на своих южных рубежах, диктовавших необходимость продвижения на Кавказ, грузинские владетели настойчиво искали русского покровительства и, в конце концов, пришли к необходимости войти в состав России. Это уберегло Грузию не только от хозяйственного разорения и гибели большой части населения, но и от потери своей христианской культурной идентичности, ибо претендовавшие на ее территорию Турция и Персия навязали бы оставшимся жителям ислам. Правда, как это будет показано ниже, процесс вхождения в состав России не был гладким.

Льготы и идущие навстречу местному населению решения в основном характеризуют политику власти в отношении Прибалтики и бывших польских территорий. Отдельных городов касаются именные указы: 7 сентября 1801 г. Вильно прощен казенный долг в 63 тысячи рублей и ряд городских сборов на два года «обращен… в пользу города»; 15 сентября 1801 г. Жалованная грамота Риге подтвердила все права и преимущества, дарованные с 1710 г; с 9 апреля 1802 г. жалованье местным канцелярским служителям стало выплачиваться талерами; 20 апреля 1802 г. Либаве отпущены деньги в размере взимаемых прежде пошлинных сборов и разрешено собирать мостовые деньги «по установленной таксе»; 11 июня 1802 г. «мещанскому обществу» лифляндского города Валк подтверждено право на выборы членов магистрата.

Эстляндскому дворянству Жалованная грамота 15 сентября 1801 г. подтверждала его права и преимущества. Закладные на имения в Лифляндии и Эстляндии 3 апреля 1802 г. было приказано совершать на сроки, не превышающие 10 лет. Священнослужителям Выборгской губернии именным указом от 9 апреля 1802 г. прибавили денежное содержание. 7 мая 1802 г. в Литовских губерниях подати позволялось собирать серебряной монетой или «галанскими червонцами». Специальные комиссии были созданы 19 мая 1802 г. для «устроения» Выборгской губернии и рассмотрения финляндских дел. К выборам в губерниях, присоединенных от Польши, допускались именным указом от 8 июня 1802 г. только дворяне, уплачивающие подати или имеющие на оброке казенные или частные земли. Начав с подтверждения прав, полученных в России иезуитами (см. вторую главу), Александр I 13 ноября 1801 г. восстановил «духовные и церковные правительства» католиков в стране. Но ранее, 21 августа, именной указ предупредил католические власти и монастыри, чтобы они не привлекали иноверцев к своей вере «соблазнительными мерами»[113].

Восточным народам власть старалась создавать благоприятные условия существования в Российской империи. Кочующих в Новороссийской губернии ногайцев именным указом от 16 июля 1801 г. освободили от рекрутской и иных земских повинностей. Права и преимущества калмыков подтвердил именной указ от 26 октября 1801 г. Такие же указы от 28 апреля 1802 г. предписывали выделить калмыкам землю и запретить продажу вина в их улусах (кроме мест, определенных калмыцкими владельцами). Оренбургскому военному губернатору было приказано именным указом от 11 апреля 1802 г. защищать живущих в Бирском уезде башкир и мещеряков, а таким же указом от 28 августа 1802 г. – киргизов (казахов) и других инородцев, приезжающих на ярмарку, от притеснений местных чиновников. Инструкция главному приставу при кочующих в Астраханской губернии кабардинцах, ногайцах, абазинцах и «трухменцах» была дана 19 мая 1802 г., а 9 мая того же года в подданство России был принят «трухменский народ»[114].

В третьей главе нами отмечено, что «Негласный комитет» (с подачи графа В. П. Кочубея) обсуждал вопрос о земельных спорах в Крыму между русскими и лояльными местными жителями. Это вылилось в решения верховной власти: 19 мая 1802 г. именным указом учреждалась Комиссия для разрешения в Крыму земельных споров; 27 июля 1802 г. именной указ предписал лавки в крымских городах передать в распоряжение местным городским обществам; специальное решение Александр I принял 24 января 1802 г. по Одессе – своим указом он продлил екатерининские десятилетние льготы городу с 1802 г. на 25 лет. Вот их содержание: жители навсегда освобождены от постоев, военные казармы содержатся на казенный счет; земли за городом отданы по-прежнему в пользование горожанам (часть – под выгон скота, а часть – для других хозяйственных нужд, но не более 50 десятин в одни руки); десятая часть таможенных доходов идет на благоустройство порта; подтвержден павловский указ от 1 марта 1800 г. об отдаче городу всех приготовленных на отделку гавани материалов[115].

Как бы сейчас сказали, в области здравоохранения император также предпринял ряд шагов. Так, 3 декабря 1801 г. его указом запрещалось откармливать скот мясом «палого скота», а 24 декабря Синод запретил переносить покойников, захороненных «несколько времени назад». 25 декабря император выделил на содержание придворной аптеки 30 тысяч рублей в год. Для усовершенствования во врачебной науке лекарей 15 января 1802 г. разрешалось отправлять за границу. Прививать «коровью оспу» отправили 9 апреля 1802 г. во внутренние губернии специального врача. Карантинная застава 18 мая 1802 г. была учреждена у Дубоссар Новороссийской губернии. Ввиду недостатка медиков именным от 17 июля и синодскими указами от 24 июля и 21 августа 1802 г. в семинариях вводилось обучение «первых начал» медицинской науки, а отдельных семинаристов отправляли в Медико-хирургическую академию. Общую больницу в Кронштадте решено было открыть 18 августа 1802 г.[116]

Благотворительность всегда находила живую поддержку у Александра Павловича. Он восстановил «прежнее» (екатерининское) положение Приказов общественного призрения. Своим указом от 10 марта 1802 г. император принял их в свое «особое… покровительство». В качестве задачи объявлялось повышение пользы от этих учреждений нуждающимся в них людям. В этой связи гражданским губернаторам приказывалось немедленно подать точные и подробные ведомости обо всех капиталах и доходах, состоящих в Приказах, и обо всех их заведениях. О «подаяниях» и благотворительности частных лиц надлежало доносить самому государю, чтобы они ему лично были известны. Два знаменательных государевых указа вышли 16 и 18 мая 1802 г. на имя камергера Витовтова. Первый извещал об учреждении Благотворительного общества. В преамбуле философски отмечено, что простое подаяние нищим их судьбу не улучшит, к тому же «наглый тунеядец» обычно эти жалкие крохи у них похищает; необходима организованная кампания по поиску нищих «в их жилищах»; стараться облегчить их судьбу «ласковым обращением, спасительным советом». В пример приведено подобное общество, действующее в Гамбурге 15 лет. Александр Павлович собирался набрать членов Благотворительного общества таким образом: назначить лично троих, которые выберут по одному новому, и так до девяти, а те уже по большинству голосов доведут численность организации до 17 человек. Им Витовтов представит на рассмотрение план деятельности. Император надеялся, что Благотворительное общество станет распространяться по стране, и объявил, что берет его под свое покровительство. Другой указ образовывал Медико-филантропический комитет под руководством того же Витовтова и пяти докторов. Необходимый штат служителей был утвержден, а средства обещаны. Учрежденные общество и комитет копировали европейские буржуазные филантропические организации, которые претендовали, но не стали панацеей от язв современного капиталистического общества. Конкретными шагами на ниве благотворительности стали: разрешение Александра I от 17 сентября 1801 г. родственникам князя Г. А. Потемкина-Таврического построить в Херсоне Дом призрения для инвалидов из числа матросов и солдат и соорудить памятник наместнику Тавриды; указание 4 января 1802 г. направить из Главного почтового департамента денежные суммы в Воспитательный дом; прием на казенное обеспечение 16 июля 1802 г. больницы и «странноприимницы» от их основателей купцов Сыренковых в селе Шелекшах ведомства Департамента уделов; тогда же последовало общее решение: мастерские, построенные в таких же селениях, передавать под школы, богадельни и больницы; два именных указа от 30 июля и 6 августа 1802 г. касались финансовой стороны деятельности Приказов общественного призрения – о получении дохода от процентов с особого капитала в Государственном заемном банке и о выгодной раздаче Приказами капиталов под проценты[117]. Безусловно, важнейшим шагом в области культуры явился именной указ от 9 февраля 1802 г. об уничтожении цензуры в городах и при портах (его основные положения уже были высказаны 30 марта 1801 г. – см. вторую главу). В этом либеральном документе Александр Павлович объявил: иностранные книги пропускать в страну свободно (как было до 1796 г.); свободно же открывать типографии. Для этого требовалось лишь уведомить управу благочиния (полицию) соответствующего города. Кроме того, типографиям надлежало действовать на правах «прочих фабрик и рукоделий». Книги разрешалось печатать на всех языках (только чтобы они не содержали ничего «противное законам Божиим и гражданским»). Цензуру осуществляли директора местных народных училищ под руководством гражданских губернаторов. Продукция же типографий при академиях, университетах, кадетских корпусах и иных казенных местах цензурировалась «тех мест начальниками». Частным типографиям запрещалось печатать книги церковные (как богослужебные, так и богословские), издание которых осуществляли синодальные типографии. Именными указами развивались положения предыдущего документа: 1 апреля 1802 г. было запрещено продавать книги, «противные законам Божиим и гражданским»; 16 и 18 августа 1802 г. специально разрешался привоз иностранных книг и «Варшавских ведомостей», а также книг, которые ранее выписывал Дерптский университет[118].

Издания календарей касались именные указы 27 июля 1801 г. (академические календари на латышском и эстонском языках издавать в Риге, а на еврейском – в еврейских типографиях) и 19 декабря 1801 г. (вновь позволено печатать «провинциальные» календари, где они ранее выходили). Забота о развитии науки и техники проявилась в именном указе от 7 августа 1801 г., который приглашал «учинивших изобретения и открытия» в земледелии, торговле и промышленности присылать свои проекты, которые под руководством Н. Н. Новосильцова будут рассматриваться, а «сочинители» – награждаться. Указы на имя президента Академии наук барона Николаи предписывали переводить на русский язык и популяризировать печатно открытия мировой науки (12 и 21 февраля 1802 г.). Именным указом от 13 февраля 1802 г. «горному начальству» было приказано выделять ежегодно по 400 рублей для покупки иностранных книг и периодических изданий для специализированных школ. Государь указал 25 марта 1802 г. выделять из средств своего Кабинета ежегодно 3 тысячи рублей для издания Российской академией ежемесячных сочинений и переводов классических авторов. Для постройки дома для академии на 1803 г. ассигновывалось 25 тысяч рублей. 18 марта 1802 г. император утвердил записку об образовании специального Комитета для рассмотрения новых уставов Академии наук, Российской академии и Московского университета. В комитет вошли сенаторы Муравьев, граф Потоцкий и академик Фус. Они обязывались изучить проекты новых уставов и соотнести их с лучшими зарубежными образцами. Цель работы – «расширение пользы… и действие на народное просвещение». Специального указа удостоились и служители Мельпомены: 12 мая 1802 г. говорилось об организации французских спектаклей и о выделении дома для театральных служителей[119].

В рассматриваемый период началось умножение университетского образования в России. В 1802 г. был открыт Дерптский университет. 5 января именной указ утвердил перемены в плане его образования (сказано также о факультетах и его обязанностях как цензурного органа). Сенатский указ от 26 мая объявил об открытии университета, а 10 июля для университетских чиновников был утвержден особый мундир. Открывались и средние учебные заведения. Сам государь 19 августа 1801 г. разрешил открыть в Туле училище для воспитания «неимущих» дворян и пожаловал из своего Кабинета ежегодно 6 тысяч рублей. Уже 16 сентября это училище получило наименование «Александровского», а 5 ноября инспектор и учителя были признаны «коронными» служителями. Специальный именной указ от 29 января 1802 г. даровал Тамбовскому дворянскому училищу особые преимущества.

Далекоидущий именной указ о военно-учебных заведениях вышел 15 августа 1801 г. Он образовывал 17 военных училищ, которые должны были помочь местному дворянству «воспитать» детей, а также «снабдить» кадетские корпуса получившими «первые начала наук» воспитанниками. Училища открывались: в Дерпте, Гродно, на Волыни, в Киеве, Нижнем Новгороде, Казани, Вологде, Смоленске (большие), Твери, Ярославле, Владимире, Рязани, Орле, Харькове, Саратове, Оренбурге и Тобольске (малые), то есть почти по всей территории империи. Большие училища имели две роты, а малые – роту в 120 человек. Ежегодно из каждой учебной роты планировалось выпускать по 16 человек для местных кадетских корпусов и восемь человек в университеты. 30 января 1802 г. при Петербургском военно-сиротском доме образовали класс «для французского языка»[120].

Либеральный характер носили распоряжения Александра I в сфере культуры, особенно в области печатания книг и периодических изданий. Подтверждался в этой связи отказ от стеснительных павловских мер, а также в привозе иностранных книг и периодики. Провозглашалась популяризация достижений мировой науки, открывались новые учебные заведения.

Как видим, во внутренней политике не просто продолжалась, но и усиливалась тенденция к облегчению условий жизни и деятельности российских подданных разных сословий и национальностей, гуманизации системы наказаний, либерализации культурной жизни и расширению сети учебных заведений. Власть стремилась усилить привычку к закону, боролась со злоупотреблениями по службе. В значительной мере это происходило все еще за счет отказа от павловских и возврата к екатерининским нормам. Не иссяк интерес Александра I к личному решению мелких вопросов (главным образом касавшихся военного дела). Во всяком случае, немало мероприятий власти проникнуто духом времени (то есть определялось потребностями капиталистического развития страны).

Глава пятая

Распоряжения верховной власти от 8 сентября 1802 г. (Именной указ о правах и обязанностях Сената и Манифест об учреждении министерств)

Именной указ от 8 сентября 1802 г. о правах и обязанностях Сената преамбулы фактически не имеет. Сказано только, что статьи указа – есть результат рассмотрения верховной властью соответствующего сенатского доклада, составленного на основании приведенного нами во второй главе именного указа от 5 июня 1801 г.

Статьи о правах и обязанностях Сената: 1. «Сенат есть верховное место империи». Ему подчинены все присутственные места. Сенат также – «хранитель законов». Он отвечает за соблюдение правосудия, сбор податей, расходы по штатам, печется о народных нуждах и об общественном спокойствии. Кроме того, он является верховным судом по гражданским, уголовным и межевым делам; 2. Только император ограничивает власть Сената; 3. Он же только может председательствовать в Сенате; 4. Указы Сената исполняются как императорские. Только государь может их отменить; 5. Все именные указы (кроме тех, которые составляют особую тайну) «взносятся» в Сенат; 6. Он определяет чиновников на места и производит в чины; 7. Все зависимые от Сената «места» (коллегии, губернское начальство) по своим делам обращаются к нему рапортами и «доношениями»; 8. Сенатские указы и рассмотрение им апелляций подчинены определенному порядку; 9. Сенат может делать «представления» государю в случаях, если какой-либо указ сопряжен «с великими неудобствами в исполнении», или «не согласен с прочими узаконениями», или «не ясен». Если император «перемены» не учинит, то такой указ остается в силе; 25. На решение Сената «нет апелляции». Если кто-либо станет жаловаться императору на Сенат, то должен дать «подписку», что знает о запрете подавать на этот орган несправедливые жалобы; 26. За подачу несправедливой жалобы на Сенат «жалобщик» предается суду; 27. Положение о жалобах на Сенат не имеет обратной силы.

Статьи о правах и обязанностях сенаторов: 10. Сенаторы имеют право объявлять именные указы «по роду дел»; 11. Сенатор обязан доложить Сенату, если он в ходе разбирательства дела заметит упущение; 12. За преступления по должности сенатора судит Сенат; 15. Если сенатор не согласен с другими по какому-либо делу, то его слушание переносится в общее собрание Сената; 21. Дела в Сенате должны быть «открыты» каждому сенатору.

Статьи о порядке решения дел в Сенате: 13. Дела в общем собрании Сената решаются по большинству голосов в 2/3, а в департаментах – единогласно; 14. Если в департаменте единогласия нет, то дело переносится в общее собрание Сената (то же повторено в статье 15); 16. Дела, решенные единогласно в департаменте и «не остановленные» генерал-прокурором, считаются решенными окончательно; 17. Если генерал или обер-прокурор не согласны с решением сенаторов в департаменте, то должны в течение восьми дней сформулировать причины их несогласия; 18. Если сенаторы не согласятся с подобными объяснениями, то дело поступает в общее собрание Сената; 19. Если и в этом случае согласия не будет, то дело «взносится» к императору в присутствии генерал-прокурора и одного или двух сенаторов; 20. По уголовным делам о лишении дворянства и чинов Сенат ожидает «конфирмации» или указа от императора; 22. О гражданских, уголовных и межевых делах, поступающих в Сенат, ежемесячно сообщается в ведомостях. То же и о делах решенных; 23. Из дел для сенаторов секретари составляют для удобства краткие выписки; 24. Дело, из которого сделаны выписки, должно лежать «на столе» и быть доступно[121].

Обратимся к оценкам этого документа мемуаристами и историками. Один из сотрудников саксонского посольства оставил записки об императоре Александре I и его дворе в 1804 г. Автор пишет, что по приведенному указу Сенат пользуется важными правами и перечисляет их. Князь А. Чарторыйский отметил, что Сенат и раньше пользовался теми же правами, да еще были добавлены и новые. Он говорит, что тогда надеялись (вероятно, князь имеет в виду себя и своих друзей), что этот орган постепенно превратится в верхнюю палату будущего парламента. В подготовленной к двухсотлетнему юбилею многотомной истории Правительствующего сената значение указа от 8 сентября оценивается невысоко. Сенат был оттеснен от участия в управлении, а его права по контролю над министерствами оказались призрачными. А. А. Корнилов считал, что данный указ не противоречит петровским положениям. Г. В. Вернадский утверждал, что Александр I лишил Сенат «и тени политической власти». То, что Сенат не был превращен только в высшую судебную инстанцию, подчеркнул А. В. Предтеченский. Единственную надежду «на увеличение роли Сената» давал, по С. Б. Окуню, пункт, разрешавший ему делать представления императору. А. Г. Звягинцев и Ю. Г. Орлов просто в краткой форме перечисляют основные положения указа[122].

Оценки авторами указа от 8 сентября 1802 г. между собой сильно разнятся. Это происходит от того, что одни следуют тексту указа, который трактует Сенат как вторую по важности (после императора) силу в государстве, а другие подмечают реалии жизни, вносившие важные коррективы в высокий статус этого органа. Действительно, представленный выше указ отводит Сенату в Российской империи место сразу после государя: в его компетенции высшая исполнительная и судебная власть, а также контроль над соблюдением законов. Причем в последнем случае предусматривается право «представлений» императору. Важной особенностью документа является также равенство сенатора и генерал-прокурора, что было невозможно при Павле I. Как видим, Александр I все-таки не низвел Сенат лишь до высшей судебной инстанции, что предлагали и его отец, да и в определенный момент его друзья.

Манифест от 8 сентября 1802 г. об учреждении министерств имеет преамбулу. Вначале его автор (в ряде работ указывают на М. М. Сперанского) рассуждает о благоденствии народа, которое наступает с наличием у правительства средств к «отвращению» причин, препятствующих этому. Государственные дела отныне разделены на части, и они поручены ведению министров. Тут же имеется знаменательное положение. На Сенат возложена «важная должность»: рассматривать деяния министров, «сравнивать и сообразовывать» их с государственными постановлениями, делать соответствующие заключения и «представлять» государю в виде доклада. То есть в преамбуле манифеста прямо сказано о контроле Сената над министрами и о донесении по этому вопросу императору.

Основной текст манифеста начинается с перечисления восьми министерств: военных сухопутных сил, морских сил, иностранных дел, юстиции, внутренних дел, финансов, коммерции и народного просвещения. Три первых министра возглавляют соответствующие коллегии. Министр юстиции одновременно является генерал-прокурором. «Должности» остальных министров расписаны подробно. Министр внутренних дел управляет казенными промышленностью и постройками, он должен стараться «отвращать недостаток в жизненных припасах». Ему подчиняется вся гражданская администрация в губерниях. МВД подчинены: Мануфактур-коллегия (кроме Экспедиции о заготовлении и хранении вексельной и гербовой бумаги) и Медицинская коллегия, Главная соляная контора, Главное почтовое управление, Экспедиция государственного хозяйства, опекунства иностранных и сельского домоводства (кроме части, ведающей дела по «камеральному столу» и печатания векселей и заемных писем).

Министр финансов отвечает за государственные доходы и расходы. Ему подведомственны: Берг-коллегия, Монетный департамент, Экспедиция о заготовлении и хранении вексельной и гербовой бумаги и часть Экспедиции государственного хозяйства, ведающая делами «по камеральному столу» и печатанию векселей и заемных писем, Лесной департамент, оброчные статьи, Хозяйственное управление казенных земель, госбанки, придворные банкиры и комиссионеры, контролер, определенный для свидетельства банкирской кассы, губернские казенные палаты по винным подрядам и откупам, по всем расчетам и жалобам. В конце года министр делает подробный штат государственных расходов. Ему же каждый министр доставляет подробный табель расходов на будущий год.

Государственному казначею подчиняются: губернские казенные палаты только по части казенных сборов и губернские и уездные казначеи, Счетная экспедиция казенных палат. Никакие расходы он «чинить не может» без воли государя. Ему надлежит «быть в сношении» с министром финансов по всем ведомостям о доходах.

Министр коммерции управляет Коммерц-коллегией и таможенными чиновниками. Министр народного просвещения ведает Главным училищным правлением, Академией наук, Российской академией, университетами и всеми училищами (кроме находящихся на попечении императрицы Марии Федоровны), типографиями частными и казенными, цензурой, изданием ведомостей и всяких периодических сочинений, народными библиотеками, собраниями «редкостей» и музеями. Министры внутренних и иностранных дел, юстиции, финансов и народного просвещения имеют помощников со званием «товарищ министра».

Далее перечисляются правила работы министра: иметь непрерывные сношения со всеми находящимися под его управлением местами (они посылают ему еженедельные «мемории» о текущих делах и «представления» в особых случаях), вследствие затруднений докладывать императору, который решает дело, о чем объявляется Сенату. Если же необходимы изменения в законодательстве, то министр пишет указ, который после подписания государем объявляется Сенату. Прежде чем представить доклад императору, министр знакомит с ним других министров. В конце года министр подает через Сенат письменный отчет императору. Сенат, исследуя отчет или же имея сведения о злоупотреблениях, может требовать разъяснений.

Министры являются членами Государственного совета и присутствуют в Сенате. Дела рассматриваются в Совете в присутствии не менее пяти министров (в том числе того, по чьей части проходит дело). Обыкновенные дела «трактуются» в комитете, который состоит только из министров. Товарищ министра выполняет поручения и заменяет его. Каждому министру назначаются приемные дни. Министры должны немедленно образовать свои канцелярии для установления порядка дел, «сочинения» штатов и в течение трех месяцев представить государю на утверждение.

В именном указе также от 8 сентября приведены фамилии министров и их товарищей: военный – генерал от инфантерии Вязмитинов, морской – адмирал Мордвинов, иностранных дел – канцлер граф Воронцов (товарищ министра – князь Чарторыйский), юстиции – генерал-прокурор Державин, внутренних дел – граф Кочубей (товарищ министра – граф Строганов), финансов – граф Васильев (товарищ министра – Гурьев), государственный казначей – Голубцов, коммерции – граф Румянцев, народного просвещения – граф Завадовский (товарищ министра – Муравьев)[123].

Нельзя не отметить, что свой проект образования министерств имел и император Павел I. Он предлагал «главное правление» страной составить помимо Сената из семи департаментов (фактически – министерств) во главе с министрами. Его список отличался от указанного выше тем, что нет Министерства народного просвещения, а вместо государственного казначея в качестве ведомства названа «Казна». Павел также предполагал, что министры будут управлять соответствующими коллегиями. Они вместе с вице-канцлером входят в Совет, который учреждается «в помощь и сношение» министрам и государю. Порядок работы министров близок к тому, который определен манифестом от 8 сентября[124].

Рассмотрим отклики современников на образование в России министерств. Сотрудник саксонского посольства приводит их список (поскольку он пишет в 1804 г., то прибавляет еще два: Департамент уделов, к которому присоединен Почтовый департамент, и Кабинет и Управление императорскими заводами). Автор подробно характеризует круг деятельности каждого министра и столь же подробно рисует «портреты» министров и их товарищей (об этом ниже). Ни критики, ни восторгов по поводу этого события у саксонца не прослеживается. П. Г. Дивов охарактеризовал образование министерств «произведением легкомысленности и честолюбия молодых людей, окружавших царя». Это «водворило их в управление всех дел в виде помощников». Действительно, князь А. Чарторыйский, граф П. А. Строганов сразу, а Н. Н. Новосильцов потом были назначены товарищами министров. Граф В. П. Кочубей же в указе от 8 сентября объявлен министром. Автор считал, что в министерствах, где «находились молодые любимцы царя», их влияние «заглушило старших их сотрудников в управлении государством». Иными словами, по П. Г. Дивову, товарищи министров из государевых друзей управляли своими министрами.

Ф. Ф. Вигель, которому в 1802 г. исполнилось 16 лет, в своих мемуарах заключил, что учреждение министерств уничтожило «весь прежний ход дел в государстве». Событие это он характеризовал как «вредное» и «пагубное» для России. Вигель доказывает «необходимость коллегиального управления» и вред от того, когда «неограниченная власть находится в одних руках». Если за границей (в Англии, Франции) министры «подвергаются строжайшей ответственности», за ними следят парламенты, то в России министры ни перед кем не отвечают, а государь, их назначающий, «уважает свой выбор» и не станет признавать ошибок, поскольку в них есть и его ответственность[125] (нелицеприятные вигелевские характеристики министров и их товарищей мы приведем ниже).

Оценку рассматриваемого события оставили и лица, облеченные властью. Александр I в своем письме Ф. С. Лагарпу от 7 июля 1803 г. сообщает, что «министерство образовано и идет довольно хорошо». Дела приобрели больше «ясности и методы». Он теперь «знает, тотчас с кого взыскать» за какие-либо ошибки. Словом, Александр Павлович положительно оценивал свое нововведение. В письмах к графу С. Р. Воронцову в 1802–1803 гг. граф П. В. Завадовский (министр народного просвещения) признает учреждение министерств «полезным», однако «сшитым на живую нитку». Он отмечает, что «старый обряд с новым часто сталкиваются». Сам же граф по своей «части» «предоволен государем». Князь А. Чарторыйский (товарищ министра иностранных дел) писал, что в России последовали примеру большей части европейских государств, которые имеют министерское управление. Князь отмечал, что Комитет министров по факту своей деятельности стал более важным учреждением, чем имеющий юридически большие права и привилегии Сенат. А Государственный совет «утратил всякое значение», поскольку в нем заседают «важные» лица, большинство из которых не вписалось в новую систему управления. Наконец, получившие места в министерствах одобряли реформу, а кто не получил – порицали. Обойденными считали себя важные сановники. Они насмехались над молодыми людьми, намеревавшимися преобразовать государство, и над глупостью некоторых «старцев», согласившихся им помогать. Критики находили поддержку у императрицы Марии Федоровны, с которой Александр I не советовался.

А вот как оценивал реформу один из «старцев», ставший министром, – мы имеем в виду Г. Р. Державина (генерал-прокурор и министр юстиции). В своих записках он отметил, что участия в подготовке манифеста от 8 сентября 1802 г. он не принимал (эту честь он относил к друзьям императора и к графу А. Р. Воронцову). Державин заметил в документе «важные недостатки», поскольку его готовили люди, «ни государства, ни дел гражданских основательно не знающие». Когда на первом заседании Комитета министров он предложил составить каждому министру «основательную инструкцию», его не поддержали. И все позднейшие «беспорядки», по мнению Державина, были связаны с этим. «Путаница» в делах пошла оттого, что Сенат был оставлен «в прежней форме… и силе». В итоге «зачали министры тащить казну всякий по своему желанию». И вообще они «стали делать, что кому захотелось».

Д. А. Гурьев (в 1802 г. товарищ министра финансов) в своей записке 1815 г. объяснял, что с учреждением в 1802 г. министерств «не изменился еще прежний коллегиальный порядок», поскольку коллегии тогда не были ликвидированы. Над ними только были поставлены министры. Гурьев считал это полезным, ибо устанавливалась между коллегиями «необходимая связь». Министр как единоначальник направлял их «к одинаковой цели». Автор указал и на фактическую перемену обязанностей Сената, сохранившего титул Правительствующего, но на деле превратившегося в верховный суд и ревизорское управление, так как правительственные дела были возложены на министерства. Гурьев также обратил внимание на двойственность ситуации: коллегии были подчинены и Сенату, и министрам.

Граф В. П. Кочубей (министр внутренних дел) направил Александру I подробные записки по рассматриваемой проблеме. 27 марта 1803 г. Кочубей предложил нечто вроде инструкции по своему министерству. Вначале он коснулся общей темы – взаимоотношений министерств и Сената: последний имеет право требовать отчеты от министерств, но сам непосредственно «не входит» в управление. Кроме того, Кочубей считал, что министрам должны быть предоставлены некоторые права, принадлежавшие Сенату: заключение контрактов на сумму свыше 10 тысяч рублей; «назначение сумм», не предусмотренных «в штате», с докладом государю; разрешение споров в пределах компетенции министерства. Затем автор сосредоточился на четырех основных задачах своего министерства: народное продовольствие, спокойствие и благочиние, государственное хозяйство и общественное призрение. Исходя из этого, министр должен следить за тем, чтобы не было недостатка «в жизненных припасах» (прежде всего в хлебе и соли), городская и земская полиции были деятельными, фабрики и иные предприятия не имели «стеснения» в своей работе и развивались, учебные заведения действовали на основании истинных правил, государство, войска и население имели «полное число» лекарей, других медицинских работников и лекарств, правильно содержались тюрьмы, больницы, богадельни и другие богоугодные заведения. В заключение Кочубей заметил, что, по его мнению, ответственность министра распространяется на то, что он подписывает.

В записке от 28 марта 1806 г. Кочубей обобщает опыт почти четырех лет работы своего министерства. Он показал, что обязанности губернских правлений с момента екатерининской губернской реформы намного возросли и эти органы «обременены делами». Звание «начальников губерний (то есть губернаторов. – А. Д.) столь мало ныне уважается», что люди «благонамеренные» редко их занимают. Кочубей считал, что губернское управление нуждается в «исправлении». Затем автор перешел к министерской реформе, отметив разное к ней отношение («ропот обойденных», «ложные надежды»), неоднородный состав министров. Он также представил и трудности самого императора, на которого направлены «разные внушения». Кочубей предлагал все-таки найти восемь человек, «совершенно единомысленных», чтобы Комитет министров стал единым организмом; также необходимо, чтобы Комитет, Сенат и Государственный совет действовали «на одном и том же плане». В заключение Кочубей настаивал на лучшей отлаженности взаимоотношений министерств, а также министерства и губернского управления. Он советовал определить: достаточно ли у министров власти для успешного выполнения ими своих обязанностей, ясна ли мера их ответственности? Считал необходимым повысить уровень образования чиновников, «возвысить» звание губернаторов, восстановить должность генерал-губернатора, управляющего 2–4 губерниями (о чем он просил государя еще в ходе прений в «Негласном комитете»).

Имеет отношение к данному сюжету казус с адмиралом Н. С. Мордвиновым. Как мы помним, он 8 сентября 1802 г. был назначен министром морских сил. Но вот спустя полтора месяца он подал Александру I прошение об отставке. Мордвинов не терпел назначенного императором правителем военной канцелярии по флоту контр-адмирала П. В. Чичагова. Его возмутило то, что из этой канцелярии направлялись указы и ему, и подчиненным ему лицам (о чем он даже не знал). И получалось, что министром и адмиралом командовал контр-адмирал, да еще и крайне несимпатичный министру. И в декабре 1802 г. Александру I пришлось отправить Мордвинова в отставку[126].

Обратимся к оценке министерской реформы 1802 г. историографией. В. О. Ключевский выделил главное – единоличную власть министров вместо прежней коллегиальной ответственности. Кратко повторив основные положения манифеста от 8 сентября, Н. К. Шильдер высветил значение такого нового органа, как Комитет министров, на заседаниях которого с сентября 1802 г. по сентябрь 1805 г. председательствовал (за редким исключением) сам император. Автор отмечает падение влияния Д. П. Трощинского (не являлся сторонником министерской реформы и не готовил соответствующие документы), который был назначен на второстепенный пост министра уделов с сохранением управления почтовым ведомством. Шильдер считал, что назначения министрами Воронцова, Завадовского и Державина, вероятно, вызваны соображениями, чтобы «они не кричали, что отстранены». «Первое образование министерств» автор характеризует как «малообдуманное», «незрелое», не согласное ни с образованием Государственного совета, ни с правами и властью Сената (оба документа от 8 сентября 1802 г. «до некоторой степени» противоречили друг другу).

Историк Комитета министров С. М. Середонин также обращался к тексту манифеста от 8 сентября. Он вполне согласен с Шильдером в том, что именно Комитет был главным правительственным органом, рассматривавшим все наиболее важные вопросы. Уезжая в 1805 г. за границу к войскам, Александр I утвердил 4 сентября «правила» для Комитета министров, которыми он должен был руководствоваться. Автор считает, что именно этому органу император поручил управление страной в свое (и брата Константина) отсутствие.

Учреждение министерств А. А. Корнилов считал «единственной вполне самостоятельной и доведенной до конца работой «Негласного комитета». Автор указал на то, что у императора с трудом добились предоставления Сенату права надзора над министрами. Формальным это право признают составители юбилейной истории Сената. А. Е. Пресняков считал образование министерств завершением организации бюрократической системы управления с обеспечением для монарха личного и непосредственного руководства всем ходом дел через министров. При этом автор считал, что одновременно укрепилось ощущение Александром I зависимости его личной воли от «вельможных верхов бюрократии». Он стремился использовать возможности личной осведомленности ходом дел. Наступил момент, когда государь никому не верил и заставлял приближенных следить друг за другом. Александр Павлович поэтому не желал назначать в министры единомышленников. Наоборот, он их подбирал из разных «партий» и стремился иметь своих личных «агентов» в разных ведомствах.

На сугубо личную ответственность министров перед императором указывает Г. В. Вернадский. Министерства, по его мнению, были созданы по французскому образцу. Высказывавшаяся идея «объединенного министерства» потерпела «крах», как отметил А. В. Предтеченский. Этого не хотел Александр I, поскольку боялся, что подобный орган будет навязывать ему свою волю. Автор признает, что министерская реформа привела к большей централизации и бюрократизации госаппарата, но перемен в установившийся порядок центрального управления она не внесла.

Создание министерств явилось, как пишет С. Б. Окунь, продолжением линии на единоначалие и вытеснение коллегиальности, которая определенно наметилась при Екатерине II и Павле I. Это было также усовершенствованием «бюрократической машины». Автор упоминает об установлении формальной ответственности министров перед Сенатом. Завершает же свою мысль о бездействии этой нормы приведенной нами выше фразой Ф. Ф. Вигеля о безответственности министров. Назначив в министры Воронцова, Державина, Завадовского и Мордвинова, Александр I, по Окуню, «добился раскола сановной оппозоции» (заметим при этом, что названные лица принадлежали к разным «партиям»)[127]. Характеристика министерской реформы 1802 г. мемуаристами и историками позволяет нам высказать ряд соображений. К этому времени министерская система управления с единоначалием, большей, по сравнению с коллегиальной, централизацией и бюрократизацией госаппарата господствовала в Европе. Образцовой она считалась в Англии, где победившая на очередных выборах партия формировала правительство. Лидер партии становился премьер-министром и кабинет министров работал как единый организм, подконтрольный парламентской оппозиции. Российская империя являлась не буржуазным государством, а самодержавной, дворянской монархией, в которой развивались буржуазные отношения, вступавшие во все большие противоречия с сохраняющимся крепостным правом. Создание министерств отвечало желанию Александра I лично управлять страной через нескольких доверенных лиц, всецело подчиненных ему министров. Причем императору не нужен был единый кабинет министров наподобие английского. Наоборот, он набрал в министры лиц с разными взглядами, стремился, чтобы они следили друг за другом и наушничали ему. Этим он, с одной стороны, уравновешивал сановные «партии», а с другой – предотвращал возможный сговор, который мог обернуться против него самого. В подобной ситуации главную роль в государстве приобрел Комитет министров, который в рассматриваемый период лично контролировался Александром I. В то же время имела место фактическая безответственность министров не только перед обществом, но даже и перед Сенатом, который формально должен был их контролировать.

Мы не можем обойти вниманием характеристики, данные министрам и их товарищам современниками и приводимые историками. Пожалуй, самые положительные отзывы заслужил морской министр Н. С. Мордвинов. Он был популярен в обществе, сведущ в различных областях деятельности, отличался добрыми намерениями и стремился к преобразованиям (правда, не всегда соответствующим реальным потребностям России). Отмечается, что Мордвинов, человек откровенный, не стеснялся резких и «несдержанных» суждений, чем «не был приятен» государю. Последнее могло послужить причиной его скорой отставки (выше мы уже писали о том, что сам Мордвинов ее инициировал). Его сменил П. В. Чичагов, к которому был «благорасположен» император. Приводится мнение сослуживца последнего – В. М. Головина, который считал, что на посту министра Чичагов «испортил все». Г. Р. Державин обвинил нового министра в том, что он заключил с одним купцом контракт на поставку флоту провианта «без торгов и публикаций» на несколько миллионов рублей. Чичагов соединял в себе «суровость моряка с надменностью истого британца». Положительно его оценил неизвестный саксонский дипломат: «Обладает редкими нравственными достоинствами… преследует в своем министерстве злоупотребления… человек развитой и трудолюбивый». Графиня Р. С. Эдлинг, признавая в Чичагове «человека замечательного ума», вместе с тем упоминает о его «всякого рода странностях» и прямо пишет, что он «не скрывал величайшего презрения к своей стране и своим соотечественникам».

Военный министр С. К. Вязмитинов прослыл человеком «весьма недальних познаний и весьма мало в воинском деле сведующим», обладавшим робким характером, склонным «к раболепству». Он выдвинулся из низов как военный администратор. Министров иностранных дел А. Р. Воронцова, внутренних дел В. П. Кочубея и народного просвещения П. В. Завадовского, равно как товарищей министров А. Чарторыйского, П. А. Строганова и Н. Н. Новосильцова нам уже приходилось выше характеризовать со слов современников. Добавим лишь то новое, на что последние обратили внимание, когда вышеназванные лица находились при указанных должностях. Воронцова упрекали за то, что он стремился управлять всеми делами государства. При этом видели его «сговорчивость и согласие» с государем (до определенного момента – скажем мы). Неизвестный саксонский дипломат, признавая ум и познания канцлера, отмечал его «пылкий и невыдержанный характер», из-за которого «иностранные посланники подвергались постоянно неприятным прениям». В 1804 г. граф А. Р. Воронцов был уволен в бессрочный отпуск. Управлять Министерством иностранных дел стал его товарищ князь А. Чарторыйский. Князя знали в обществе как «поляка-патриота», и назначение в русское министерство пусть близкого государю, но лица с подобной репутацией вызвало в обществе и придворных сферах «сильное недовольство». Особенно едко в этом смысле высказывался Ф. Ф. Вигель. Он связывал возвышение этого «непримиримого врага России» с тем, что проживавшие в стране поляки «с каждым днем становились более наглы и надменны». В то же время неизвестный саксонский дипломат наделяет Чарторыйского «замечательным умом и спокойным характером», никогда не теряющим самообладания. Он «холоден и сдержан», но всегда старается быть полезным своим друзьям. П. Г. Дивов так характеризует министра внутренних дел графа В. П. Кочубея и его товарища графа П. А. Строганова: «Алча честолюбием, Кочубей был трудолюбив и весьма мелочен, но по несчастью без познания о своем отечестве и удивляясь премудрости иностранной, истребил весь древний порядок и главный есть виновник многосложности, который потом внедрил в управление государством. Товарищ его, человек добрый, не имел о делах ни малейшего сведения». Неизвестный саксонский дипломат признавал «возвышенный характер и благородные стремления» Кочубея, который, однако, был лишен «трудолюбия». Строганов обладал прекрасными манерами и великодушным характером, но не имел «блестящих» способностей.

Министр народного просвещения граф П. В. Завадовский назван Ф. Ф. Вигелем «украинской умной головой». Саксонец нашел его «умным и сведующим в делах», однако «ленивым и преданным чувственности». Его товарища М. Н. Муравьева, одного из наставников императора в детстве, авторы относят к людям умным и ученым, «приятным писателям», редактировавшим большинство указов первого периода царствования Александра I.

Известным консерватором, не жаловавшим нововведения, являлся генерал-прокурор и министр юстиции Г. Р. Державин. С учреждением министерств он сменил в генерал-прокурорском кресле А. А. Беклешова, еще большего консерватора и противника министерской реформы. Особенно остро критикует Державина в своих письмах к С. Р. Воронцову Завадовский: вносит «нелепые предложения», «сумасброд». А вот и суждение министра народного просвещения: «Школа Аполлона требует воображения, а весы Фемиды держутся здравым рассудком». На наш взгляд, Завадовский переусердствовал в отзыве о враждебном ему Державине. Гавриил Романович умел разделять Аполлона и Фемиду. Во всяком случае, это видно из знакомства с его «Записками»: на их страницах он предстает опытным государственным деятелем, и, если не знаешь, что он известный поэт, трудно найти подтверждение его литературным опытам. За Завадовским идет и историк М. И. Богданович. А вот князь А. Чарторыйский назвал Державина «человеком честным, талантливым поэтом», правда, малообразованным и не знавшим языков. Честный, прямолинейный, стремившийся не спускать никому злоупотреблений по должности, Гавриил Романович нажил себе много врагов, и им стал тяготиться император.

Через год, в октябре 1803 г., Державин получил отставку. На это не преминул откликнуться Завадовский: «Не дай Бог, чтобы когда-нибудь в министерстве очутился бы подобный поэт». На постах генерал-прокурора и министра юстиции его сменил князь П. В. Лопухин, а его товарищем был назначен Н. Н. Новосильцов. П. Г. Дивов наделил Лопухина «по природе» «великой остротою и ловкостью». Однако он мало занимался делами. Новосильцов же, по автору, «не зная совсем дел, был человек воспаленный вольностью крестьян. Чуждый всеми познаниями о своем отечестве и действуя по исступлению, он ревностно последовал английской системе». Неизвестный саксонский дипломат отметил, что Лопухин «считался человеком образованным, искренне желающим делать добро» и слывшим «неподкупным». Он же отзывался о Новосильцове как об «умном и образованном человеке», отличавшемся «сдержанностью».

Министра финансов графа А. И. Васильева признавали вполне соответствующим своему посту. Полагали даже, что трудно было бы найти более подходящую фигуру для руководства финансами. Подмечали его «простоту» и «умеренность желаний». А вот его товарища Д. А. Гурьева (и его супругу) саксонец упрекал в излишней любви к деньгам. Он становился «весьма деятельным и изобретательным», когда дело касалось его интересов. Правда, П. Г. Дивов признавал Гурьева за человека «честных правил… и великого защитника казны», хотя и «неглубокого ума». Государственный казначей и племянник графа Васильева Ф. А. Голубцов «пользовался… хорошей репутацией».

Столь же желчно, как и к Державину, министр народного просвещения Завадовский относился к министру коммерции графу Н. П. Румянцеву. Последний нес «удивительный бред», а его «самолюбие обольстило его всеведением». Неизвестный саксонский дипломат отмечает, что Румянцева «нельзя обвинить во взяточничестве, но лихоимство таможенных чиновников достигло всеобщей известности; им управляют подчиненные, и его ленности приписывают постоянные задержки в делах его ведомства». Также скорее отрицательную характеристику как министру дает Румянцеву М. И. Богданович: его упрекали в пристрастии ко всему французскому, а прославился он как знаток и собиратель исторических древностей[128].

Несмотря на то что характеристики министров и их товарищей были подчас чересчур критичны (что можно объяснить личной неприязнью пишущих к вышеназванным лицам), большинству из них нельзя было отказать в уме, образованности и профессиональных качествах. Намеренное смешение на высших постах екатерининских вельмож с дельцами новой формации давало Александру I не только возможность уравновешивать придворные «партии», но и до определенной степени соединять опыт в государственных делах с амбициями недовольных их течением.

В рассматриваемый период М. М. Сперанский оставался в тени. Вообще-то часто его оценивали негативно. Для Ф. Ф. Вигеля имя Сперанского «ненавистно». При том, что «в высоких, блестящих качествах ума никто, даже его враги, ему никогда не отказывали». По Вигелю, Сперанский, получивший богословское образование, – неверующий и им овладел «дух гордыни». С образованием Министерства внутренних дел Сперанский был при министре графе В. П. Кочубее: он занимал пост директора департамента, а позже – управляющего Экспедицией государственного благоустройства. Здесь должны были готовиться проекты государственных преобразований под руководством или же руками самого Михаила Михайловича. В 1802 г. им были составлены записки «О комиссии Уложения» и «О коренных законах государства». В первой работе Сперанский характеризует отечественное законодательство как недостаточное и противоречивое. Он считал, что «коренным» законом государства является уложение. Оно должно быть «творением народа». По сути, автор ратует за парламентское представительство, состоящее из людей от «всех состояний», которое должно заслушать проект уложения. Последнее же является частью конституции. Во второй записке Сперанский незыблимым постулатом выдвигает тезис, что «коренные» законы государства должны быть «неподвижными и непеременяемыми», чтобы никакая власть «преступить их не могла». Главное – обеспечить «личность, собственность и честь каждого». Основанием всякого законного правительства должна быть «воля народа». Народ автор разделяет на «высший» и «низший» классы (то есть на аристократию и основное население). При этом не должно быть крепостных. «Высший» класс охраняет закон. Он «независим в местах государственных от назначений верховной власти». У него и у «низшего» класса должны быть одни и те же «пользы». В выполненной в 1803 г. по поручению государя, переданному через Кочубея, записке «Об устройстве правительственных судебных учреждений в России» Сперанский рассматривает суд как место, обеспечивающее законность, и полицию как главным образом предупреждающую правонарушения, а не столько карающую нарушителей. Он указывает, что все граждане страны должны быть свободны и принимать участие в законодательной власти. Исполнительная власть должна принадлежать монарху, судьи – избираться народом[129]. Как мы видим, в своих записках 1802–1803 гг. М. М. Сперанский ратовал фактически за конституционную монархию с соблюдением прав человека и с парламентом (предлагал, правда, двигаться к этому постепенно). Однако, как мы уже выяснили, ни Александр I, ни его друзья не собирались отказываться от самодержавия, так что труды «светила российской бюрократии» тогда практического значения не имели.

В общественном мнении сохранялось восторженное отношение к императору и его политическому курсу. Н. М. Карамзин в редакционной статье первой книжки «Вестника Европы» (январь 1802 г.) заявил, что «сердца наши под кротким и благодетельным правлением юного монарха покойны и веселы». Он ожидал быстрых успехов наук и художеств, ратовал за увлечение широких слоев населения чтением литературы. То есть Карамзин вполне соглашался с просвещенным характером правления Александра I и жалел лишь о недостатке «таланта и вкуса» у отечественных литераторов. Издаваемый директором канцелярии Министерства народного просвещения И. И. Мартыновым и субсидируемый правительством «Северный вестник» в 1804 г. утверждал, что нигде и никогда просвещение так не поддерживалось, как теперь в России. В этой связи был упомянут Манифест об образовании министерств от 8 сентября 1802 г. Таким образом, независимый печатный орган Карамзина и официоз одинаково оценивали ситуацию. Разногласия Карамзина с правительственным курсом того времени сводятся к «борьбе внутри одного и того же лагеря». Это и понятно: ведь для обеих сил главное – сохранение самодержавия. Неслучайно Н. М. Карамзин 31 октября 1803 г. был назначен именным указом «историографом» с 2 тысячами рублей годового «пенсиона». Однако в обществе уже распространялось и критическое отношение к действительности. Как это часто бывало, оно могло сосредотачиваться на личности монарха. В своем известном стихотворении 1803 г. «Голова и ноги» Д. В. Давыдов пишет:

Коль ты имеешь право управлять,

Так мы имеем право спотыкаться.

И можем иногда, споткнувшись —

как же быть, —

Твое Величество об камень расшибить[130].

Глава шестая

Внутренняя политика Александра I с образования министерств по 1805 г.

Не только применительно к рассматриваемому периоду, но и для всего царствования Александра I в целом наиболее важным внутриполитическим шагом мы считаем именной указ от 20 февраля 1803 г., который для краткости называется Указом о свободных хлебопашцах (земледельцах)[131]. В историографии присутствует сочетание «вольные хлебопашцы», идущее, кажется, от Г. Р. Державина. Но в самом документе имеется только вариант «свободные». Указ сразу же называет своего инициатора – графа Сергея Петровича Румянцева. Он изъявил желание при освобождении некоторых своих крестьян утвердить им участки из принадлежащих ему земель «продажей или на других добровольных условиях», которые бы имели законные основания. И те крестьяне могли бы остаться в состоянии свободных земледельцев. Иными словами, выходит, что Румянцев желал, чтобы власть разработала специальный закон под его личную инициативу. Конечно, желание одного лица, даже такого известного и высокопоставленного, как граф Румянцев, еще не причина для принятия столь важных решений. Главное – Александр I был готов к этому, и инициатива «снизу» пришлась как нельзя кстати.

Остановимся подробнее на самой инициативе. Граф С. П. Румянцев являлся родным братом графа Н. П. Румянцева, уже упоминавшегося нами министра коммерции. С. П. Румянцев был введен в Государственный совет 21 апреля 1802 г. В третьей главе мы писали, что он предлагал «Негласному комитету» свой проект «верховного правительства», которым должен стать двухпалатный Сенат. Но в ноябре того же года он уволился со службы. Суровый критик графа С. П. Румянцева (да и почти всех властных персон) Г. Р. Державин так описывает его инициативу. Министр юстиции полагал, что Румянцев «выдумал (смею сказать, из подлой трусости государю угодить) средства, каким образом сделать свободными господских крестьян. Как это любимая была мысль государя». Чтобы «подольститься» к императору Румянцев связался «с якобинской шайкой» (Чарторыйским, Новосильцовым и прочими) и подал проект, «чтоб дать свободу крестьянам от господ своих откупаться, хотя сего никогда запрещено не было, и на сем основании отпустил своих крестьян до 200 душ» (тут, чтобы еще более принизить значение румянцевского проекта, Державин заявил, что те крестьяне на самом деле не крепостные, но вольные, поселенные его отцом фельдмаршалом Румянцевым-Задунайским на своих землях из милости или с условием какого-то платежа). Государь же тот проект принял «с радостью» и передал на рассмотрение Государственному совету. Члены Совета только решились «перешептываться» между собой и заготовленный указ одобрили. Державин лишь один (о себе мемуарист говорит в третьем лице) дал свой голос против нового указа. Он привел два аргумента: по екатерининскому манифесту 1775 г. все помещики свободно могли отпускать на волю крестьян, а по указу от 12 декабря 1801 г. (см. четвертую главу) отпущенные могли приобретать земли – следовательно, новый указ не нужен, поскольку Румянцев может отпустить хоть всех своих крестьян по прежним узаконениям. Здесь Державин еще и обратил внимание на то, что «еще довольно непросвещенному народу» опасно сообщать указом «о мнимой вольности». Такой указ может наделать «много шуму», а пользы от него никакой. Мнение это записано в журнал Государственного совета. Обратимся к архиву последнего. 12 января 1802 г. Совет заслушал переданную Александром I записку графа С. П. Румянцева. Выделили главное – отпускать крестьян на волю «целыми селениями». Совет предложил: 1. Дать такое право помещикам и обеспечить законом «нерушимость обоюдного согласия»; 2. Из «уволенных» таким образом крестьян в государстве учредить новое сословие. Обратили внимание на «мысль» об увольнении крестьян и на «образ», коим предлагается это провести. «Мысль» возражений не вызвала. А вот «образ действия» Совет нашел «неудобным». Поскольку «мнение» об освобождении крестьян чрезвычайно «усилилось в умах», то малейшее «прикосновение» к этому предмету может произвести «опасные заблуждения» и вызвать «превратные толки»: многие помещики могут усмотреть «первые потрясения на их собственность», а крестьяне «возмечтают о неограниченной свободе». Далее приведена сентенция генерал-прокурора Г. Р. Державина. Она отличается от его мыслей, приведенных в «Записках». Гавриил Романович заметил, что по законам помещики не имеют права считать крестьян своими рабами, но «по политическим видам» фактически рабство «введено в обычай», который сделался «священным». Прикасаться к этому опасно. Далее: многие помещики «из жадности» могут предоставить освобождающимся крестьянам «отяготительные» условия, а крестьяне все же пойдут «на разорительные для них сделки». Мы уже знакомы с мнением членов Государственного совета, что любые шаги к освобождению крестьян могут вызвать острый кризис. Державин разнообразил аргументацию, приводил пример «жадных» помещиков. Совет предложил компромиссное решение: одобрить предложение графа С. П. Румянцева, но указ «издать частно, на одно лицо», чтобы он не имел всеобщего характера. И привести в нем ссылки Державина на законы, разрешающие помещикам освобождать крестьян, а тем – приобретать земли[132].

Вернемся к указу от 20 февраля 1803 г. В соответствии с пожеланиями Государственного совета в нем приведены державинские ссылки на вышеназванные законы. Далее сказано, что предлагаемая мера дозволяется как Румянцеву, «так и всем». В основной части документа сформулированы просимые Румянцевым законные основания его намерения: 1. Помещик, желающий отпустить своих крестьян целым селением или поодиночке и утвердить за ними участок земли или целую «дачу», должен представить свое прошение через губернского дворянского предводителя министру внутренних дел для рассмотрения и представления императору. Если государь примет положительное решение, тогда сформулированные условия освобождения предъявляются в палату гражданских дел для записи; 2. Условия имеют силу и при наследниках этого помещика; 3. При их невыполнении крестьяне возвращаются помещику; 4. Если крестьяне, отпущенные с землей, не пожелают «войти в другое состояние», то могут остаться на собственных землях земледельцами и составить «особое состояние свободных хлебопашцев» (в другом месте указа – «свободных земледельцев»); 5. Отпущенные ранее крестьяне и дворовые люди могут вступить в это состояние, если приобретут земли в собственность; 6. «Свободные хлебопашцы» несут все повинности, лишь не платят в казну «оброчных денег»; 7. Судом и расправой они ведаются наравне с казенными крестьянами. По владению землей приравнены к владельцам недвижимости; 8. Получив землю в собственность, имеют право ее продавать, закладывать, наследовать (но не раздроблять участки менее восьми десятин). Могут покупать земли, переходить в другие губернии с ведома казенных палат; 9. Имея недвижимую собственность, они «могут входить во всякие обстоятельства»; 10. Если крестьяне отпускаются на волю с землей, состоящей в казенном или частном залоге, то они могут принимать на себя долги, лежащие на том имении[133].

На другой день, 21 февраля, Александр I утвердил «правила», которыми надлежало руководствоваться Министерству внутренних дел при рассмотрении условий соглашений между помещиками и крестьянами. Собственно говоря, были опубликованы два вида «правил»: первые, которыми должен руководствоваться помещик, приступая к этому делу, и вторые, по которым МВД определяет условия сделки. Рассмотрим их по порядку. Правила первые: 1. Помещик должен указать, с какой своей деревней или с какими крестьянами он заключает условия сделки; 2. Какие земли и леса и в каком количестве он уступает крестьянам в собственность; 3. Какую цену за угодья и за увольнение от некоторых повинностей или за полную свободу крестьяне обязались заплатить; 4. На какие сроки предусмотрены условия сделки; 5. Состоят ли уступаемые крестьянам земли в споре и принимают ли они на себя обстоятельства окончания или «потери» спора, и какое им помещик обещает «возмездие»; 6. Не состоят ли земли или крестьяне в казенном или частном залоге. Принимают ли его условия крестьяне на себя, и согласен ли на это частный заимодавец. Все эти условия включаются в документ, который подписывает помещик, а крестьяне дают доверенность на подпись соответствующим лицам. Доверенность эта предъявляется в уездном городе. Сверх того, условия подписывают земский исправник и уездный предводитель дворянства, удостоверяющие, что все делается с согласия крестьян. Прилагаются свидетельства палаты гражданских дел: не состоит ли имение «под запрещением по спору и взысканию» либо в казенном или частном залоге. Если условия касаются не всей деревни, но отдельных крестьян, то необходимо точно указать, сколько земли останется у тех, кто в условия не входит. Далее условия представляются губернскому предводителю дворянства, а он уже, удостоверившись в полноте сведений, направляет их в МВД. Правила вторые: в министерстве оценивают условия. Если содержащиеся в них сведения окажутся «неясными и неопределенными», то обращаются за разъяснениями к губернскому предводителю дворянства. Когда вопросы устранены, приступают к рассмотрению существа условий. Отмечены три их типа:

1. Помещик отпускает крестьян на волю, дает им в собственность землю, за которую, как и за повинности, они сразу платят оговоренную сумму;

2. Платеж рассрочивается на годы или в течение определенных лет крестьяне выполняют в пользу помещика определенные повинности;

3. Крестьяне лично свободные остаются «крепкими земле» и «по жизнь» помещика или навсегда исправляют повинности и платят подати. Министр должен следить за добровольностью всех шагов освобождаемых крестьян, чтобы каждый из них получил в собственность определенный участок, а остающиеся крепостные при этом не лишались бы земли. После министр «подносит» условия государю. Когда он их утвердит, документ через Сенат отправляется в губернскую гражданскую судебную палату[134].

Как только генерал-прокурор Г. Р. Державин получил указ от 20 февраля 1803 г., он тут же отправился к Александру I и стал с жаром говорить о его бесполезности и опасности: «нашей непросвещенной черни опасно много твердить о вольности» и т. д. Державин полагал, что освобожденные крестьяне продадут землю и переселятся в отдаленные окраины империи, следовательно – не станут платить подати и исполнять рекрутскую повинность. Александр Павлович вроде бы приказал указ вновь отослать в Государственный совет. Едва Державин вернулся домой, как к нему приехал Н. Н. Новосильцов и передал новое распоряжение императора: указ отправить в Сенат для немедленного исполнения. Державин пытался, но не смог заручиться поддержкой сенаторов. Да еще и «заслужил» выговор от государя, что «идет» в Сенате против его указов[135].

Посмотрим, как оценивает указ «о свободных хлебопашцах» историография. В. О. Ключевский назвал его «первым решительным выражением правительственного намерения отменить крепостное право». Г. В. Вернадский, признавая небольшие практические результаты указа, считал, что он «имел огромное значение» во внутриполитическом отношении. Н. К. Шильдер критиковал документ за «стеснительные формальности» и «боязливость» в его исполнении. Остальные авторы более или менее подробно касались его содержания и отмечали незначительное практическое применение: приводятся подсчеты В. И. Семевского о перешедших в состояние «свободных хлебопашцев» в царствование Александра I лишь 47 тысяч душ мужского пола (справедливы утверждения историков о том, что дворяне не желали становиться капиталистическими предпринимателями и не шли на освобождение своих крестьян с землей, да и суммы, которые навязывались крестьянам, для них являлись неподъемными – минимум 130 рублей с души)[136].

Выскажемся по поводу рассматриваемых указа и правил, а равно и относительно критики Г. Р. Державина и мнений историков. Выпущенные властью 20 и 21 февраля 1803 г. документы не просто позволяли помещикам освобождать своих крепостных с землей, но и предлагали им весьма гибкий план подобных действий. Помещики могли освобождать крестьян целыми поселениями и индивидуально, но с предоставлением освобожденным земли. Причем земля и повинности либо могли сразу выкупаться, либо приобретение земли в собственность и свобода от повинностей растягивались на определенные сроки, в течение которых крестьяне платили по частям или несли определенные повинности, либо, наконец, крестьяне получали свободу, но несли все платежи и повинности за пользование помещичьей землей. Выкупив повинности и землю в собственность, бывшие крепостные входили в особое «состояние» «свободных хлебопашцев». Возражения Г. Р. Державина, что и прежние указы позволяли помещикам отпускать крепостных и дворовых на волю, бьют мимо цели, ибо подобный комплекс мер и тем более учреждение особого «состояния» они не предполагали. Действительно, практика выполнения положений указа от 20 февраля была обставлена многими формальностями, и о каждом случае докладывалось государю. Однако в документах не раз подчеркивалось, что необходимо обеспечить добровольность решения крестьян, следовало проверить добросовестность помещика. Разумеется, это предполагало и формальности, и длительность прохождения дела. То, что император лично должен был принимать решение по каждой деревеньке, с одной стороны, соответствует тогдашней государственной практике, когда монарх подписывал указы о создании какого-либо предприятия или о формировании нового гарнизонного батальона. С другой стороны, надо было преодолеть сопротивление чиновного дворянства (Г. Р. Державин – лишь наиболее заметная в этом отношении фигура, и им это сопротивление, конечно, не ограничивалось). Проблема крепостного права стала наиглавнейшей. Абсолютное большинство дворян тогда не желало его отмены. Пойти на издание соответствующего указа с риском для своей жизни Александр Павлович не мог (да и указ этот вряд ли бы тогда стал исполняться). Указом о «свободных хлебопашцах» император сделал все, что мог в тех условиях. Он как бы говорил помещикам: освобождайте крепостных с землей за выкуп, берите дело в свои руки. И не его вина в том, что откликнулись на его призыв немногие. Исходя из всего вышесказанного, мы полагаем, что именной указ от 20 февраля 1803 г. – самый важный внутриполитический шаг Александра I. В 1804–1805 гг. были приняты постановления, носившие уточняющий и разъяснительный характер. 28 мая 1804 г. именной указ подчеркивал, что пошлины, которые взимались «при записке условий» о крестьянах, отпускаемых в «вольные земледельцы» (вольная трактовка понятия «свободные хлебопашцы»), взимаются по мере платежа установленных сумм, а не единовременно. Специальное заключение Государственного совета было утверждено императором 19 декабря 1804 г. Совет в соответствии с действующим законодательством не утвердил практику отпуска крестьян из родовых имений в «свободные хлебопашцы» по завещанию (надо полагать, в благоприобретенных имениях подобная процедура не возбранялась). Выработанные помещиком и крестьянами условия увольнения последних в «свободные хлебопашцы» не прекращались со смертью первого по именному указу от 3 октября 1805 г.[137]

Выше мы писали, что инициатор постановки данного вопроса граф С. П. Румянцев освободил 199 крестьян. С. Б. Окунем отмечено, что статус «свободных хлебопашцев» он им предоставил безвозмездно, подчеркнув, что большему количеству крестьян он подобное сделать не в состоянии. А первым, кто воспользовался указом от 20 февраля, считается воронежский помещик Петрово-Солово. За освобожденных 5 тысяч душ и их земельные наделы он получал с рассрочкой на 19 лет 1,5 млн рублей. Громко заявил о себе князь А. Б. Куракин. С. Б. Окунь отметил: он объявил в печати, что желает освободить около 3 тысяч душ за 1,1 млн рублей (об этом даже писал граф П. В. Завадовский графу А. Р. Воронцову). 25 ноября 1804 г. вышел специальный именной указ на имя воронежского гражданского губернатора. В документе есть ссылка на указ от 15 апреля по делу Петрово-Солово. Здесь же мы узнаем, что куракинское имение заложено. Его крестьяне в случае перехода в состояние «свободных хлебопашцев» должны были бы вносить деньги Государственному казначейству и в Опекунский совет Воспитательного дома. Возможно, это обстоятельство вынудило Куракина отложить задуманное до своей кончины (имение являлось благоприобретенным). В рассматриваемое время к «свободным хлебопашцам» были причислены 27 августа пять душ крестьян, отданных орловским помещиком Протасовым в пользу Приказа общественного призрения, и 22 ноября 1804 г. – крестьяне владимирской помещицы Балакиревой[138].

Если указ о «свободных хлебопашцах» оказался максимумом того, что мог сделать в крестьянском вопросе для русских земледельцев Александр I, опираясь на своих друзей, то земледельцам Прибалтики были предложены гораздо более существенные преимущества. Связано это с позицией прибалтийского дворянства, которое сплошь состояло из немцев. Местные крестьяне – латыши и эстонцы – не раз выражали недовольство своим положением. Благоразумные немецкие помещики в подобных условиях решили в чем-то уступить, чтобы сохранить главное: местный вариант крепостного права. В 1803 г. был создан Лифляндский комитет, в который вошли: граф В. П. Кочубей (председатель), граф П. А. Строганов, О. П. Козодавлев и два представителя лифляндского дворянства. Понятно, что работа началась далеко не с чистого листа: заинтересованные немецкие помещики активно участвовали своими предложениями. 3 сентября лифляндскому гражданскому губернатору было приказано избрать кандидатов в Комиссию по определению крестьянских повинностей. И уже 20 февраля 1804 г. был опубликован именной указ, который утвердил «Положение для поселян Лифляндской губернии». Документ начинался с перечисления пожеланий лифляндского дворянства: признать политическое существование поселян, утвердить благоприобретенную ими собственность и огородить их от притеснений через определение их повинностей, которые и нашли в нем отражение. Крестьяне оставались прикрепленными к земле, но продавать их без нее не разрешалось. Более того, крестьяне становились владельцами своих участков земли, которые оставались в собственности помещиков. Причем владение это передавалось по наследству. Если помещик хотел отобрать эту землю, то он должен был об этом предупредить за три года (то есть чтобы не нарушать севооборота) и оплатить крестьянину все его издержки по хозяйствованию на ней. Важным обстоятельством стало подробное перечисление податей и повинностей крестьян в зависимости от количества и качества их земельных участков (барщина ограничивалась двумя днями в неделю). Движимое имущество считалось собственностью крестьянина, который, кроме того, имел право приобретать в собственность недвижимость (реально, конечно, это могли делать богатые крестьяне). Ничего не изменилось в положении помещичьих дворовых людей. По Положению в каждом поместье образовывался крестьянский суд. Из трех его членов один избирался помещиком, а двое – земледельцами. В 1805 г. подобное Положение было принято и для Эстляндии. С. Б. Окунь отмечает увеличение на деле крестьянских повинностей (теперь строго зафиксированных в соответствии с Положением), поскольку цена на землю была значительно повышена при прежней оценке барщины и оброка[139].

Применительно к русским казенным крестьянам продолжалась практика контроля над наделением их 15-десятинными земельными наделами, а в случае избытка земли – и «разных людей». Владельцы казенных земель, которые были ими освоены и заселены до 1763 г., должны были уплатить за них тройную цену. Рыбная ловля и мельницы, заведенные внутри казенных поселений, отдавались им из оброка. Улучшение экономического положения казенных крестьян в определенных местах сулили указы от 18 сентября 1803 г. (живущие в г. Печеры Псковской губернии крестьяне переселялись в деревни, и им даровались льготы), от 19 января 1804 г. (в некоторых губерниях велено отводить крестьянам «особые места» в лесах, чтобы им смолокурничать и рубить древесину «для разных изделий»), от 10 февраля (при казенных Олонецких заводах приписанными оставить только крестьян Петрозаводского уезда) и от 20 декабря 1805 г. (оставлены крестьянам Коньковской волости земли, ранее предназначенные под выгон г. Старица). По желанию казенных крестьян разрешено было заводить в их селениях «питейные дома» (указ от 17 февраля 1804 г.). Только «необходимые… причины и нужды» могли служить основанием их переселения из губернии в губернию (указ от 30 октября 1805 г.).

Не были забыты и крестьяне удельного ведомства. Именной указ от 18 октября 1802 г. предписывал тратить суммы из доходов Удельного департамента на обучение детей удельных крестьян в школе земледелия. Синодский указ от 7 сентября 1803 г. запрещал венчать «удельных вдов и девок» ни с кем из посторонних без специальных «увольнительных» писем от удельных властей. Тема «питейных домов» в удельных поселениях также являлась актуальной: сенатским указом от 17 декабря 1803 г. их запрещалось заводить без согласия Удельного департамента, а таким же указом от 27 ноября 1805 г. предписывалось заведенные без такого согласия уничтожить.

Специальным именным указом на имя петербургского гражданского губернатора от 3 октября 1803 г. было приказано сослать в Сибирь тех крестьян барона Унгерн-Штернберга, которые «оказали более неповиновения». Помещику казна платила за каждую сосланную душу по 100 рублей. На пользу крепостным шло положение именного указа от 4 октября 1803 г., которое запрещало отдавать их в работу по казенным и частным взысканиям долгов с их помещиков. То же можно сказать и о другом подобном указе от 27 октября 1803 г., который приравнивал оброк с крепостных к оброку с казенных крестьян в случае казенных взысканий за долги их помещиков. По именному указу от 11 ноября 1804 г. устанавливалось, что в Заемный банк за помещичьи долги крепостные закладываются по 60 рублей за душу (кроме прибалтийских крестьян). Сенатский указ от 24 октября 1804 г. определял правила записи крестьян в купечество: 1. Прекращение занятия хлебопашеством и приобщение к торговле и промыслам; 2. Жизнь в городе; 3. Бывшая его земля не будет пустовать; 4. Мирское общество удостоверит, что он не имеет недоимки, а городское общество поручится за него в платеже податей; 5. Внесет залог в размере трехгодичных податей[140].

Именные и сенатские указы, обращенные к дворянству, подтверждали уже имеющиеся права, заботились о статусе привилегированного сословия и разъясняли различные казусы с имениями. 21 марта 1803 г. права, предоставленные дворянству, были объявлены неприкосновенными. При внесении дворян в дворянскую родословную книгу требовалось с 20 сентября 1802 г. указывать, что они в «окладах» не состоят (то есть податей не платят), а если окажется, что состоят, то исключать таких дворян из «окладов» казенные палаты могли только после представлений Сенату. Вторично, 13 июля 1803 г., было сказано, что дворян не разрешается принимать в курьеры (первый указ от 21 марта 1802 г. – см. четвертую главу). В родословные книги можно было вносить пожалованные иностранными государями титулы только с императорского подтверждения (13 марта 1805 г.). 15 декабря 1805 г. было определено, что за убитого крепостного казна должна предоставить помещику компенсацию. В декабре 1802 г. сенатский указ определил разделить имение, отобранное еще у одного последователя Салтычихи: надворный советник Яцын был обвинен «в жестоких поступках» по отношению к крестьянам. А вот пример насчет имений: проданные с публичного торга имения могут быть выкуплены (27 августа 1803 г.); если цена продаваемого за долги имения будет уступать десятилетней сумме дохода с него, то разрешение принимает Сенат (28 сентября 1803 г.); заложенные в Опекунских советах имения без их согласия не продаются с публичного торга (28 ноября 1803 г.). 17 января 1804 г. было подтверждено, что по действующим законам после трехлетнего срока выкупать родовые имения нельзя. 29 мая 1804 г. подтвердилось право каждого свободно распоряжаться благоприобретенным имением, а 22 февраля 1805 г. пожалованные имения были причислены к благоприобретенным. Купчие на имения, состоящие «под запрещением», объявлены «ничтожными» (14 февраля 1805 г.). Без разрешения Сената запрещены продажа, покупка и залог имений, находящихся в опекунском управлении (31 мая 1804 г.). Только один опекун должен управлять всеми имениями, независимо от их расположения (23 июня 1804 г.). Бездетным разрешили завещать имения, минуя ближних, дальним родственникам (23 февраля 1804 г.). Усыновленные дети имели все права детей законных (11 октября 1803 г.). После смерти владельца имения обязательно надлежало вызвать всех родственников (28 июня 1805 г.). 23 февраля 1805 г. было принято решение о выделении частей из имений умерших владельцев-мусульман их женам. Незаселенные и присвоенные помещиками земли полагалось с торгов отдавать на оброк (30 ноября 1805 г.). По частным претензиям к заложенному в казенные места имению владельцу надлежало отвечать из своей части доходов (20 декабря 1805 г.)[141].

Выше мы писали, что государственная власть могла брать под защиту однодворцев в их спорах с дворянами о земле. Эта практика продолжилась: именной указ от 16 августа 1804 г. предписывал размежевать земли помещиков и однодворцев в Козловском уезде Тамбовской губернии. Вместе с тем прослеживается политика нерасширения однодворческого сословия. Сенатский указ от 6 июня 1804 г. запрещал лицам, «имеющим право избирать род жизни», селиться на однодворческих землях и записываться в однодворцы. Последних могли причислить «в звание казенных крестьян», как это случилось по именному указу от 13 марта 1803 г. с 345 бывшими однодворцами села Богдановки, служившими в «Екатеринославском войске». В то же время именным указом от 18 декабря 1804 г. за однодворцами оставлялось право «на отыскание дворянства»[142].

Решения власти поднимали вопросы о классах по Табелю о рангах, которые можно было присваивать купцам, состоящим в городских должностях. Так, в Петербурге бургомистры имели чин 7 класса, а ратманы – 8 класса (28 апреля 1803 г.). Именной указ от 18 октября 1804 г. разрешал купцам, имевшим чин 8 класса (коллежский асессор), покупать деревни. Однако тамошние крестьяне не могли быть их крепостными: с ними купец должен был подписать особые «условия» (явная перекличка с Указом о свободных хлебопашцах). Положение указа от 1794 г. о платеже в казну 1 % всеми наследниками купеческого капитала подтверждал сенатский указ от 15 октября 1805 г.

К рассматриваемому времени еще сохранилась реликтовая группа населения, обслуживавшая в Средневековье государеву охоту – «сокольи помытчики». Им разрешалось сенатским указом от 20 марта 1805 г. пользоваться правами того сословия, в которое они вступили[143].

Различные аспекты положения чиновничества уже находили отражение в решениях верховной власти (см. четвертую главу). В рассматриваемый период вышел именной указ от 18 ноября 1802 г. Он был обращен к Сенату и требовал искоренить «лихоимство» (то есть взяточничество). Сенат должен был сообщить государю свое мнение: достаточна ли имеющаяся законодательная база для этого. Сформулированное в общей форме требование носит декларативный характер. Гораздо больше конкретики в таком же указе от 3 июля 1804 г. о запрещении чиновникам вступать в откупа по тем ведомствам, где они служат (в качестве примера приведены винные откупа). Сугубо политическое значение имел именной указ от 6 декабря 1802 г., запрещавший чиновникам «заводить» с простым народом «рассуждения» о верховной власти. Именной указ от 22 декабря 1802 г. вводил правила, которыми следовало руководствоваться при отставке от службы чиновников Комиссариатского и Провиантского департаментов Военной коллегии (то есть служащих по части тылового обеспечения армии). Увольнять их можно было только после получения отчетов о том, что за ними не числятся казенные деньги. 24 февраля 1803 г. подобные правила распространялись и на чиновников гражданских ведомств схожей специализации.

Серия распоряжений касалась выплаты чиновникам и канцелярским служителям жалованья: отпускать суммы во все присутственные места на каждую треть года; перед получением жалованья чиновники должны сдать в казну все имеющиеся у них на руках казенные деньги; комиссариатским чиновникам, служащим в Сибири, предусмотрена прибавка к жалованью; канцелярским служителям, а также «пенсионерам» выплачивать содержание ежемесячно. Выносились предупреждения, что в отпуск или в отставку чиновников соответствующих ведомств и подчинений нельзя увольнять без распоряжения Сената, Министерства юстиции, государственного казначея, губернского начальства. Освобожденных из-под следствия и суда чиновников 17 июня 1803 г. велено определить к местам, учитывая их желания. Определенных на места, но не явившихся на службу, чиновников Сенатом 17 января 1805 г. было приказано привлекать к уголовному суду. Лишенных по суду чинов и дворянства гражданских чиновников ожидало с 20 ноября 1804 г. более суровое наказание: не обращение в копиисты, а направление на военную службу.

По распоряжению императора 10 тысяч рублей из суммы «орденского капитула» ежегодно (с 25 августа 1803 г.) направлялись на содержание и воспитание дочерей «недостаточных» кавалеров низших степеней орденов Св. Георгия и Св. Анны (то есть военных и чиновников). Государь своим указом от 19 июня 1804 г. озаботился «наполнением» секретарских и иных должностей чиновниками, даже если они по своим рангам были ниже, чем требовалось. Если губернские казенные палаты были довольны службой подчиненных им уездных казначеев, то Сенат 25 апреля 1805 г. разрешал их оставлять на тех же местах на новое трехлетие. В случае отсутствия председателя какой-либо губернской палаты его место Сенат 4 мая 1805 г. обязал замещать председателем другой палаты. При перемещении чиновников на другие места службы именной указ от 16 июня 1803 г. предписывал предусматривать выдачу прогонных денег. А вот занимавшим выборную должность – предводителям дворянства – Сенатом 30 мая 1804 г. запрещалось требовать себе прогонные деньги на разъезды по должностным обязанностям[144].

Отнюдь не ослабло внимание Александра I к конкретным вопросам военной жизни: штатному расписанию полков, частей и учреждений, униформе и амуниции, организации и управлению службой и обучением войск и флотов, снабжению их всем необходимым (в том числе произведенным на казенных предприятиях), постройке казарм. Уделялось внимание системе военного образования: действовали Комиссия о военных училищах и Совет о военных корпусах[145]. По-прежнему большая часть распоряжений (каждое пятое) касалась любимого, наследственного увлечения Александра Павловича. К тому же в 1804–1805 гг. армия реально готовилась к войне с наполеоновской Францией и приняла в ней участие вместе с имперской (австрийской) армией.

Несколько решений следует осветить подробно. 22 октября 1803 г. император позволил офицерам обращаться к нему с любыми просьбами, кроме повторных. Судебные дела на офицеров с 1 ноября 1803 г. указано было начинать с высочайшего повеления по донесениям их командиров. До суда офицер находился под арестом, но с началом судебного разбирательства его из-под ареста освобождали. Далее – по решению суда. В отпуска офицеры должны были увольняться «с высочайшего изволения» (25 января 1804 г.). Порядок увольнения офицеров в отпуск 14 июня 1804 г. прописан такой: до 1 сентября каждого года инспекторы дивизий представляют государю прошения офицеров на сроки не более четырех месяцев, другим офицерам предоставляют отпуск после того, как первые из него вернутся. Но по «законным нуждам» офицеров можно отпускать «по приказу» не более как на 28 дней. По случаю неявки в срок из отпуска офицер должен представить не только свидетельство лекаря, но и местного начальства (19 апреля 1805 г.) (проблема офицерских отпусков поднималась и ранее – см. четвертую главу).

Александр Павлович требовал лично ему докладывать: если разжалованные в рядовые «до выслуги» за хорошее поведение будут представлены к производству в унтер-офицеры (13 октября 1802 г.) и вообще в какие-либо чины (2 марта 1803 г.); об унтер-офицерах, представленных к производству в офицеры, но оказавшихся недостойными и разжалованных в рядовые (30 марта 1804 г.). Вообще император проявлял заботу о солдатах как хороший полковой командир. 31 октября 1802 г. он утвердил правила увольнения нижних чинов «в домовые отпуски». В указе отмечено, что «отпуски» следует «чинить» по уставу; командирам необходимо озаботиться, чтобы солдат отпускать в теплое время года и чтобы в части можно было нарядить положенные три смены караула. 25 июля 1803 г. было строго запрещено отпускать военнослужащих на такие работы, где они подвергаются опасности. Солдат, получивших знак отличия Св. Анны, именной указ от 18 марта 1804 г. запрещал зачислять в подушный оклад (после отставки).

Унтер-офицеров представлять к отставке следовало только после их службы в полках не менее двух лет (20 сентября 1802 г.). Распоряжение от 5 декабря 1802 г. о правилах увольнения от службы дворян и вольноопределяющихся вызвало бурную реакцию в обществе. Речь в нем шла об унтер-офицерах и других нижних чинах из дворян. Им разрешалось увольняться со службы, только прослужив 12 лет. Если такие дворяне служили унтер-офицерами в полках не менее трех лет, то с отставкой они получали чин 14 класса (прапорщика или коллежского регистратора, если шли на гражданскую службу). В условиях боевых действий получивший рану, не позволяющую продолжать службу, уходил в отставку вне всяких сроков. У вольноопределяющихся отставка унтер-офицерам и иным нижним чинам полагалась после 15 лет, а служба унтер-офицером в полках не менее четырех лет давала указанные выше преимущества после отставки (также и о раненых во время боевых действий). Солдатским детям, разночинцам и рекрутам отставка полагалась после 25-летней службы, кроме получивших увечье в бою. Если они служили унтер-офицерами 12 лет, то увольнялись прапорщиками или поручиками. По особому прошению все нуждающиеся зачислялись в инвалидные команды. Дворянское общественное мнение задело положение об увольнении в отставку унтер-офицеров из дворян после 12 лет службы. И поскольку вопрос этот был поднят в Сенате, мы подробнее поговорим об этом ниже.

По пенсионному обеспечению были приняты решения: вдовы офицеров, убитых на войне, вступая в брак вторично, получали пенсию из почтовых доходов (11 февраля 1803 г.). Армейские и флотские генералы, адмиралы и офицеры в отставке имели право на пенсию: прослужив 20 лет – на «инвалидное содержание», 30 лет – на «половинное содержание», 40 лет – на «полное содержание» (имелось в виду их жалованье в последнем чине) (21 мая 1803 г.). Именным указом от 1 сентября 1803 г. дворян представлять на должность аудитора (секретаря военного суда) запрещалось[146].

Еще при императоре Павле I армия была разделена территориально на 14 инспекций:

Петербургскую, Московскую, Финляндскую, Лифляндскую, Литовскую, Смоленскую, Брестскую, Киевскую, Украинскую, Днестровскую, Крымскую, Кавказскую, Оренбургскую и Сибирскую. Каждую возглавлял инспектор пехоты (обычно он еще являлся и военным губернатором). Инспекторы кавалерии имелись не в каждой инспекции – один на две. Случалось, что назначался единый инспектор пехоты и кавалерии. Инспектор артиллерии был один и находился в Петербурге. Все инспекторы были в генеральских чинах. До учреждения министерства Военная коллегия состояла из четырех экспедиций (по финансам, вещевому, продовольственному и фуражному довольствию), артиллерийской канцелярии, конторы фортификации (инженерного дела) и генерал-аудиториата (военно-судебная часть). С образованием Министерства военно-сухопутных сил министр С. К. Вязмитинов помимо находящейся в его подчинении Военной коллегии создал вначале Временную канцелярию, которая в 1803 г. была преобразована в Департамент министра. Последний являлся промежуточной инстанцией между министром и коллегией. Еще Павел I учредил Военно-походную канцелярию для личного руководства преобразованиями в армии. Ее начальник наряду с министром военно-сухопутных сил имел право личного доклада государю.

К 1801 г. штатная численность всех полевых войск составляла 275 тысяч человек, в гарнизонах насчитывалось 90 тысяч, в «местных» войсках (в основном инвалидные команды) – 30 тысяч, казаков с национальными войсками – 83 тысячи. Вследствие утверждения новых штатов и формирования новых полков и батальонов к 1 января 1805 г. была резко увеличена численность всех полевых войск до 340 тысяч человек, гарнизонов – до 100 тысяч, а также казаков и всех иррегулярных формирований до 110 тысяч. Кроме того, было повышено жалованье военнослужащим. С 1802 г. на армию тратилось не менее 35 млн рублей в год – почти половина ежегодных государственных расходов.

Учрежденное Министерство морских сил помимо Адмиралтейств-коллегии включало Военную по флоту канцелярию и Департамент министра. Как мы уже сообщали, первый министр адмирал Н. С. Мордвинов ушел через три месяца в отставку. После него в должности товарища министра министерством руководил контр-адмирал П. В. Чичагов – фигура противоречивая (о чем мы выше также писали). В составе Адмиралтейств-коллегии было пять экспедиций, имевших тот же круг обязанностей, что и в Военной коллегии. 14 ноября 1803 г. Александр I утвердил штатную численность флотов: Балтийский – 27 кораблей (по девять всех трех рангов: первого – 100 пушек, второго – 74 пушки и третьего – 64 пушки; пять кораблей в запасе); Черноморский – 15 кораблей (три первого и по шесть второго и третьего рангов); в Каспийской эскадре – восемь кораблей «разного рода». В 1801 г. было приказано подготовить Охотский порт (на Дальнем Востоке) к возможному нападению неприятеля и завести там потребное количество военных судов. Однако состояние флота улучшалось медленно (о его проблемах мы упоминали ранее). В запущенном состоянии оказались и адмиралтейские Ижорские заводы. Только к 1810 г. определенные в 1803 г. флотские штаты стали реальностью. Ведомство также продавало древесину иностранным корабельщикам, выдавало особые паспорта шкиперам судов, курсировавших между Петербургом и Кронштадтом, и отвечало за удобство гавани последнего. В 1802–1805 гг. на Морское министерство ежегодно ассигновывалось до 10 млн рублей. Следовательно, на все вооруженные силы шло свыше половины годовых расходов империи. Как известно, русская армия выступила в поход в августе 1805 г. Нам уже пришлось обращать внимание читателя (см. первую главу), что Александр I и его брат цесаревич Константин приказывали, чтобы войска на марше шли в ногу. Вот именной указ от 31 июля 1805 г. наряду со здравыми распоряжениями о соблюдении в походе и на «квартирах» строжайшей дисциплины предписывал «шествовать» солдатам в шеренгах и в ногу, словно на плац-параде[147].

Мы отмечали, что по манифесту, данному по случаю коронации, Александр I освободил податное население от рекрутского набора в 1801 г. Но в 1802–1805 гг. эти мероприятия проводились: набирались в 1802–1803 гг. по два, в 1804 г. один и в 1805 г. четыре рекрута с 500 душ.

В то время несших рекрутскую повинность считалось более 15 млн душ. При наборе одного рекрута с 500 душ общее число рекрутов равнялось 32 тысячам человек. Из них обычно в армию направлялись 25 тысяч, а 7 тысяч – во флот и на другие службы. Следовательно, в 1802–1805 гг. было набрано 288 тысяч рекрутов, из которых в армию, готовившуюся к новой европейской войне, направили 225 тысяч человек. 6 ноября 1802 г. император утвердил доклад министра финансов о сборе с Минской губернии – с купцов, мастеровых и евреев за каждого рекрута вместо 500 рублей ассигнациями 360 рублей серебром. В 1803 г. сенатский указ от 25 мая предписывал всем присутственным местам следить, чтобы на продаваемые «разных чинов людям» зачетные рекрутские квитанции совершали бы купчие по цене, не ниже положенной за рекрута – 360 рублей (как видим, имела место бойкая торговля документами, свидетельствующими о рекрутской повинности). Такой же указ от 29 июля запрещал вносить в общие рекрутские росписи крестьян удельного ведомства. Последний в том году указ от 27 октября обязывал набранных в Финляндской губернии рекрутов посылать во флот. В 1804 г. возникла необходимость именным указом от 26 июля напомнить губернаторам, чтобы при рекрутских наборах выбирались люди «здорового и крепкого сложения». До общей ревизии запрещалось отдавать в рекруты людей, «вступающих в мещанство» и приписанных к казенным селениям, а также продавать помещикам друг другу рекрутские квитанции, казенным крестьянам и мещанам иметь последние на руках без ведома начальства по именному указу от 7 сентября. Во флот определять рекрутов из Новгородской губернии предписывал именной указ от 24 сентября. Тема рекрутских квитанций поднималась в 1804 г. еще три раза. 18 ноября именной указ, предназначенный специально московскому военному губернатору, снова запрещал совершать купчие на продажу их одним помещиком другому. Такой же указ от 23 ноября обязывал государственного казначея выплачивать помещикам по 360 рублей за каждую «помещенную в казну» квитанцию (деньги следовало брать из средств, собираемых с пограничных городов и селений вместо рекрутов, – в главе четвертой мы об этой практике писали). После указа о рекрутском наборе предъявляемые помещиками квитанции «в зачет» не принимались (сенатский указ от 5 декабря). В 1805 г. продолжилось укомплектование флота – теперь уже за счет Астраханской губернии (именной указ от 1 сентября). 8 сентября было решено образовать комиссию для рассмотрения вопроса о рекрутской повинности и о состоянии территориальных рекрутских участков[148].

В предыдущей главе мы уже отмечали, что детище манифеста от 8 сентября 1802 г. – Комитет министров фактически стал главным правительственным органом страны. И не только потому, что его заседания посещал император. Комитет состоял лишь из министров и их товарищей (в отличие от таких органов, как Государственный совет и Сенат), которые лично отвечали перед государем за вверенный им участок государственного управления. По манифесту, важные государственные дела должны были решаться в Государственном совете, членами которого наряду с прочими являлись и министры. Комитет министров предназначался для разбора обычных дел. Но такое разделение государственных дел на важные и обычные условно, ибо не предложены критерии их отнесения к тем или другим. Сразу же Комитет стал решать и обычные, и важные дела, то есть заслонял собой и Государственный совет, и Сенат.

В полной мере все это отразилось в утвержденных Александром I 4 сентября 1805 г. правилах, которыми Комитет министров должен был руководствоваться при решении дел ввиду отъезда государя из столицы в действующую армию. Александр Павлович высказал пожелание, чтобы установленный порядок работы этого органа сохранился. А вот и сами правила:

1. Комитет министров должен продолжать собираться (если есть дела) по вторникам и пятницам в 18 часов в Зимнем дворце на половине императора (то есть как бы заменять его самого);

2. На заседаниях каждый министр, начиная со старшего чином, по очереди «занимает первое место» в течение четырех «собраний»;

3. Накануне заседания «занимающему первое место» министры кратко сообщают записками о делах, которые они предлагают обсудить;

4. Если записок не поступит, то министры извещаются об отмене в тот день «собрания»;

5. Принадлежащие к рассмотрению дела поделены на три группы: а) по которым министр обязан делать доклад государю, б) из текущих те, которые особо назначит император, в) которые министр решит представить для разрешения своих сомнений;

6. О делах, требующих особого рассмотрения, министры сообщают друг другу накануне их представления в Комитет;

7. Порядок «собрания» Комитета: а) читается и подписывается журнал предыдущего «собрания», б) оглашается общая записка о делах, которые будут рассмотрены, в) министры выстраивают дела по порядку, одно за другим, г) выслушав дело, министры, имеющие по нему особые мнения, занимают места по очереди для их высказываний, д) министр, «занимающий первое место», проводит согласование различных мнений, а тот министр, по чьей части проходит дело, отмечает сделанные предложения и затем готовит доклад императору, е) при сохранении различных мнений они записываются в журнал;

8. При отсутствии государя в столице по делам, требующим «высочайшего разрешения», если Комитет «усмотрит», что промедление чревато «важным вредом», то император дает право Комитету министров под его ответственность разрешить соответствующему министру исполнять решение и об этом немедленно ему донести;

9. Если в этом случае возникнут разногласия, то исполнять по большинству голосов, а при их равенстве перевес дает голос министра, «занимающего первое место»;

10. Последний же следит за соблюдением прописанного выше порядка;

11. Журнал Комитета министров ведет один из товарищей министра и кратко записывает содержание докладов, записок и иных бумаг, отмечает общее согласие или различие мнений;

12. Журнал ведется для сведения императора и для справки в случае сомнений;

13. Журналы после общего «подписания» посылаются государю;

14. Если министр решит, что необходимы особые пояснения при представлении его доклада императору, то может послать его с соответствующим чиновником;

15. На заседаниях Комитета товарищи министров сидят за одним столом с министрами, «после них», по старшинству чинов.

Мы согласны с С. М. Середониным в том, что со своим отъездом в действующую армию (вместе с братом цесаревичем Константином) Александр I оставил вместо себя в качестве правительства Комитет министров. Он не мог наделить функциями правителя своих младших братьев – Николая и Михаила – ввиду их детского возраста. А жену или мать – видимо, не хотел, может быть, боялся. Поэтому и возник неожиданный для самодержавной России прецедент, когда десять высокопоставленных чиновников (в ранге министров) были уполномочены Александром Павловичем править Россией в его отсутствие[149].

«Штат министерским окладам» высочайше был утвержден 19 ноября 1802 г., а 7 января 1803 г. – штаты министерских департаментов. «Уволить» министров от необходимости подписывать протоколы по тем «тяжебным» делам, которые слушались без их участия, предписывал именной указ от 4 января 1803 г. Прокуроров трех коллегий (вошедших в соответствующие министерства) – военной, адмиралтейской и юстиции – касалось увеличение их ежегодного жалованья именным указом от 18 октября того же года до 1,2 тысячи рублей. 4 ноября 1804 г. было уточнено, что ежегодные отчеты министры должны представлять в Сенат в декабре[150].

Настало время подробно коснуться вопроса об общественной реакции на распоряжение от 5 декабря 1802 г., разрешавшее унтер-офицерам из дворян увольняться, только прослужив 12 лет. Обратимся к «Запискам» Г. Р. Державина, который по должностям генерал-прокурора и министра юстиции находился в центре событий и при этом выражал свое субъективное мнение. Документ от 5 декабря 1802 г. представлял собой высочайше утвержденный доклад министра военных сухопутных сил С. К. Вязмитинова, в котором подтверждалась старая норма, восходившая еще к периоду Жалованной грамоты дворянству 1785 г., которая гласила, что не дослужившиеся до обер-офицерского чина дворяне могли выходить в отставку только после 12 лет службы. Державин заметил, что унтер-офицеры из дворян, «особливо из поляков», стремятся поскорее «отбыть» от службы. Вот 5 декабря и потребовалось подтвердить прежнюю норму. В Сенате этот документ «без всякого сумнения или замечания прочтен и записан». Но вот по прошествии девяти дней (стало быть, 14 декабря), во время общего собрания, в пятницу, сенатский обер-секретарь передал Державину «мнение» одного из сенаторов – графа Северина Потоцкого, в котором высочайше утвержденный 5 декабря доклад критиковался за нарушение вольности дворянства. Обер-секретарь присовокупил, что принять этот документ он не может без повеления генерал-прокурора, поскольку процедура приема в Сенате вышеназванного доклада уже завершена и он отослан в Военную коллегию для исполнения. Державин прочитал «мнение» и нашел, что оно «написано не токмо дерзко против Сената, который непристойными выражениями разруган, но и против государя неприлично». Особенно генерал-прокурора возмутило, что Потоцкий сравнивал Александра I с прочими «гражданами». Гавриил Романович запретил обер-секретарю принимать документ и оставил у себя. В ближайшее воскресенье (в «докладной день») генерал-прокурор передал это «мнение» Потоцкого императору, заметив, что такой «непристойной и законам нашим противной бумаги принять не может» и ждет, как «соизволит» государь. Державин предположил, что Александр Павлович знал о данном «мнении» и «едва ли не с позволения его оно написано». Далее следует замечание, что тогда все его окружение было «набито конституционным французским и польским духом». Император решил, чтобы Сенат «рассудил» об этом деле, а он не вмешивается. 16 января 1803 г. (этой даты в «Записках» Державина нет) в общем собрании Сената «мнение» было заслушано. После «восстал такой крик», и весь Сенат одобрил документ. Правда, затем по совету Державина все же два сенатора журнал заседания не подписали. Гавриил Романович в воскресенье сообщил императору о решении Сената. Тот «сильно встревожился… побледнел и не знал, что сказать». Генерал-прокурор «успокоил» Александра Павловича и попросил разрешить ему действовать по законам. Государь дал свое согласие. Но Державин вдруг «занемог простудой». Во время своей болезни он почувствовал, насколько серьезна интрига: даже служители генерал-прокурорской канцелярии были, как казалось Гавриилу Романовичу, запуганы «противной партией». Больной Державин скорбел об унижении Сената «пришельцем и врагом отечества», между тем «засевается семя мятежей или революция, подобной французской» (вот так, не больше и не меньше!). Пришлось ему убеждать графа В. А. Зубова (вначале стоявшего на стороне Потоцкого), что «это поляки хотят разорить нашу военную силу» и что двенадцатилетняя служба дворян в унтер-офицерах во всех отношениях полезна. И Зубов перешел на сторону Державина. Тут необходимы некоторые пояснения. Мы знаем, что консерватор Державин был против нововведений и либеральной риторики Александра I и его окружения. Его нападки на поляков и аттестация Потоцкого «врагом отечества» – есть следствие серьезного недоверия русского дворянства к дворянству польскому, подкрепленного столетиями межгосударственного противостояния (ранее мы приводили высказывания Ф. Ф. Вигеля по поводу осмелевших с возвышением А. Чарторыйского поляков).

А вот как описывает в своих мемуарах те же события князь А. Чарторыйский. Он отмечает, что Потоцкий был близок Александру I. Граф был убежден в искренности либеральных воззрений государя, более того, считал, что его шаг будет Александру Павловичу приятен. Поскольку запрет для унтер-офицеров из дворян нарушает дарованную сословию вольность, то Потоцкий считал, что Сенат может воспользоваться девятой статьей именного указа «О правах и обязанностях Сената» от 8 сентября 1802 г., которая давала право делать государю «представления», если указ «не согласен с прочими узаконениями» (имелась в виду восстановленная Александром I в правах Жалованная грамота дворянству 1785 г.).

Вернемся к «Запискам» Г. Р. Державина. Больной, он все же смог написать собственное предложение по этому вопросу и передать его обер-прокурору князю А. Н. Голицыну для объявления в Сенате. В этом месте мемуарист делает в тексте «лирическое» отступление. Он сообщает читателю, что слухи о деле достигли Москвы, и там «пили» за здоровье графа Потоцкого, а бюсты Вязмитинова и Державина выставили на перекрестках, «замарав их дерьмом для поругания». О подобных выходках в Петербурге не говорится. Что ж, Москва с екатерининских времен часто проявляла оппозиционность. Однако к делу. Голицын зачитал Сенату предложение генерал-прокурора, в котором он пытался согласовать разные мнения и добиться единомыслия. Державин пенял Голицыну за неопытность, которая позволила Д. П. Трощинскому – «главному предводителю противной партии» – перехватить инициативу и помешать преодолеть разногласия среди сенаторов. Дело затянулось. Когда Державин выздоровел и приступил к своим обязанностям, ему пришлось и спорить, и достать председательский, генерал-прокурорский молоток, знавший еще времена Петра I и первого генерал-прокурора П. И. Ягужинского, и строго следить за регламентом на сенатских собраниях. По Державину, шла борьба нешуточная. Он приобрел себе много врагов. При том, что Александр I уверял Гавриила Романовича, что «его не выдаст», с другой стороны на государя действовали «окружавшие (его. – А. Д.) поляки и польки». И император становился «гораздо умягченным», а Державин его помнил разгневанным на сенаторов, сказавшим: «Я им дам себя знать». Поскольку «единомыслия» сенаторов достичь не удалось, то и дело было принесено государю «с разными мнениями». Затем Александр Павлович принял «депутацию» от Сената в подчеркнуто торжественной обстановке, один, в полной тишине. После прочтения всех документов дела император «весьма сухо сказал, что даст указ, и откланялся».

21 марта 1803 г. в своем указе Сенату государь подтвердил его право делать ему «представления», но оно не распространялось на новые и вновь подтвержденные указы (следовательно, «представления» лишались смысла). Сенаторская фронда ничего не добилась, и Александр I выступил как самодержец. По этому поводу князь А. Чарторыйский заметил, что либеральные мысли следует отнести к юношеским увлечениям Александра Павловича. Ему – императору – «нравились внешние формы свободы… воплощение же их в действие он не допускал. Он охотно бы согласился дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле»[151]. Мемуары Чарторыйский писал по прошествии многих лет после описываемых событий, и на его оценку Александра I повлиял многолетний опыт их общения. Но все же и в 1803 г. уже вполне проявлялся характер Александра-самодержца.

Целая серия указов была выпущена для разъяснения и конкретизации положений именного указа от 8 сентября 1802 г. о правах и обязанностях Сената, который мы разбирали в предыдущей главе: о рассмотрении сенатского канцелярского порядка, об установлении особого дня в неделю для разбора дел по Герольдии, о правилах решения дел и голосования сенаторов, о предании суду просителей, чьи жалобы на решение сенаторов окажутся «неосновательными»[152]. Император 28 июня 1804 г. распорядился выдать из сенатского казначейства деньги, необходимые для достройки генерал-прокурорского дома. Сенатским указом от 3 июля 1804 г. из сенатской чертежной палаты планы и межевые книги разрешено было выдавать владельцам после «представления» о том Сенату. Жалованье сторожам, состоящим при московских департаментах Сената, именным указом от 6 июня 1805 г. было приказано уравнять с жалованьем сторожей петербургских департаментов. 1 августа 1805 г. была высочайше утверждена инструкция сенаторам, назначенным для осмотра губерний. Практика эта, как известно, берет свое начало со времен Петра I, и ее особенности были давно отработаны. Данная инструкция предназначалась скорее обобщить имеющийся вековой опыт. Сенаторы были обязаны: ознакомиться в губернских учреждениях с ведомостью решенным и нерешенным делам, порядком исполнения распоряжений центральной власти, деятельностью чиновничьего аппарата, посетить места содержания «колодников», определить правильность работы Казенной палаты (по налогам и финансовой части), Приказа общественного призрения, дворянской опеки и сиротских судов, полиции, обратить внимание и на уездные присутственные места, способствовать исправлению недостатков, а виновных предлагать судить. В то же время Сенат получал распоряжения об учреждении вдовьих домов, казенных больниц, об освидетельствовании сирот и устройстве вдов[153]. Специальные распоряжения касались постоянных и временных сенатских департаментов. В высочайше утвержденном 27 января 1805 г. докладе министра юстиции сказано, что Павлу I «угодно» было учредить три временных сенатских департамента из-за «безмерного количества» накопившихся дел, однако пользы от этого мало. Предложено: иметь в Петербурге шесть департаментов, а в Москве – три, упразднить комитеты «для поверхностного обозрения жалоб на решения Сената». Между прочим, отмечено, что число праздничных дней в году у сенаторов доходит до 150, а многие из них присутствуют в неделю один-два раза. Решено, что сенаторы должны присутствовать во все рабочие дни недели, кроме пятницы, а число праздников сократить до 40. Еще раньше, 24 июля 1804 г., на два года продлили деятельность временных судебных палат по гражданским делам в Москве, а 13 марта 1805 г. объявили об открытии там же Восьмого (постоянного) сенатского департамента[154].

В своих «Записках» Г. Р. Державин заметил, что после «дела Потоцкого» он «не примечал… в государе прежнего к себе уважения». Правда, генерал-прокурор мог пока тешить себя убеждением, что он «не видал и недоверенности». Решающую роль сыграло «путешествие» Александра I в лифляндские губернии. С ним ездили Н. Н. Новосильцов и князь А. Чарторыйский – «враги Державина». Они «клеветали» на Гавриила Романовича, и с этого времени государь стал обращаться с ним «холоднее». «Министры подыскивались во всяких безделках под Державина и его оклеветали, а особливо граф Кочубей». Конечно, здесь мы имеем дело с субъективным восприятием нашего героя. Но последующие события показали, что хотя бы доля истины в этом имелась. Генерал-прокурору припомнили его негативное отношение к указу о «свободных хлебопашцах», его попытку переселить безземельную польскую шляхту в пограничные южные и юго-восточные губернии, где бы они служили в ландмилиции (Державин ссылался на то, что Екатерина II намеревалась принять такое решение, но не успела). Последнее крайне враждебно встретили близкие императору поляки. Александр Павлович начал пенять генерал-прокурору за медленную и не всегда эффективную работу его канцелярии. Дело доходило, со слов Державина, до того, что бумаги просто «выкрадывали», чтобы бросить тень на него. И вот 8 октября 1803 г. Александр I уволил Гавриила Романовича с постов генерал-прокурора и министра юстиции (он остался сенатором). Вместо него был назначен князь П. В. Лопухин (уже бывший генерал-прокурором при Павле I). У министра юстиции Г. Р. Державина товарища не было. К министру П. В. Лопухину товарищем министра государь определил Н. Н. Новосильцова[155].

И ранее (см. вторую главу) Синод беспокоился практикой «переманивания» церковных кадров на светскую службу (главным образом этому способствовало участие церковных учебных заведений в образовательных планах властей). Теперь принимались соответствующие решения, по которым такие переходы можно было осуществлять только с разрешения высшего церковного начальства: 31 октября 1802 г. – о штатных служителях архиерейских домов и монастырей, 30 апреля – о лицах духовного звания, 31 мая – о семинаристах и 30 сентября 1804 г. – об учителях и учениках духовного ведомства. По синодским указам от 18 марта 1803 г. лица духовного звания и приходские священники должны были включиться в преподавание светских учебных предметов в качестве учителей. В случае, если студенты и ученики семинарий окажутся дворянами, то им разрешалось вступать в светскую службу по доказательствам из Герольдии (8 декабря 1804 г.). Детей и выходцев из среды церковных служителей по их желанию можно было записывать в купечество и мещанство, не принуждая к вступлению в военную службу (17 августа 1803 г. и 28 июня 1805 г.). В то же время сенатский указ от 31 октября 1802 г. объявлял «разбор» не служащих детей священно– и церковнослужителей.

Другим, не менее животрепещущим, оказался вопрос о недвижимости. Синодский указ от 4 марта 1804 г. предписывал епархиальным архиереям обращаться по поводу отвода земли церквам к местным властям. О дозволении лицам духовного звания приобретать земли и отводе новых земель взамен захваченных частными лицами говорилось в указах: сенатских от 14 мая и 25 июля 1804 г., 8 июня 1805 г. Синодский указ от 10 ноября 1804 г. требовал, чтобы епархиальные архиереи покупали «казенные вещи» строго в соответствии с изданными узаконениями.

Поскольку были известны обратные примеры, то синодский указ от 26 марта 1803 г. предписывал духовному начальству с подчиненными духовными лицами «обходиться кротко». 21 февраля 1804 г. было решено, чтобы границы епархий совпадали с границами губерний. Студентам духовных училищ 9 сентября 1804 г. позволено было поступать в Московскую синодальную типографию корректорами с чином 14 класса. Опять-таки выявленные нарушения заставили 8 декабря 1804 г. выпустить именной указ о соблюдении в церквах благочиния. Церковные власти были обеспокоены случаями рассмотрения губернскими судебными палатами по уголовным делам преступлений священно– и церковнослужителей. Синод 22 декабря 1804 г. требовал сообщать о таких делах в духовные консистории ясно и подробно. 23 марта 1805 г. епархиальным архиереям дозволялось разрешать крестить младенцев «в случае крайней их слабости» на дому, а не в церкви. Священников синодским указом от 10 октября 1804 г. обязали убеждать прихожан в необходимости прививок от оспы. Только священников Архангельска касался синодский указ от 27 сентября 1805 г., назначавший им жалованье за счет прихожан вместо денежных сборов во время обхода городских домов по церковным праздникам. Сумму на содержание «нижних чинов» при Синоде государь разрешил 29 декабря 1805 г. увеличить.

Непосредственно изучению истории посвящен синодский указ от 6 июня 1804 г. об отсылке древнерусских летописей и хронографов в Общество истории и древностей российских при Московском университете. Четыре указа касались браков и разводов. Именной от 1 января требовал утверждения последних Синодом. Синодские: от 16 октября 1803 г. определял, что дети, рожденные в «Польском крае» от родителей, принадлежащих к разным конфессиям, принимали веру отца; от 28 апреля 1804 г. разрешал снова вступать в брак, если супруг или супруга сосланы навечно на поселение; от 15 ноября 1805 г. предписывал производить «разводные дела» лиц православного и лютеранского исповедания в случае, если венчание происходило по лютеранскому обряду – лютеранскими пасторами (надо думать, что при венчании по православному обряду, развод был делом православного священника)[156].

В рассматриваемый период было принято немало решений, касавшихся положения Католической церкви в Российской империи. Именной указ от 11 декабря 1802 г. предписывал митрополиту «римско-католических церквей» России Сестренцевичу выделить из монахов иезуитского ордена священников в саратовские немецкие колонии. Здесь уместно сообщить читателю мнение Г. Р. Державина по поводу предложения графа В. П. Кочубея о разрешении иезуитам осуществлять миссионерскую деятельность среди мусульман и «идолопоклонников» Астраханской, Оренбургской и Сибирских губерний. Гавриил Романович выступил с резкой критикой такого, как он считал, окатоличивания населения. Его поддержал граф Н. П. Румянцев, и инициатива Кочубея не прошла. Приведенный выше указ, очевидно, является единственным проведенным в жизнь фрагментом большого плана. И этот указ объявил Сестренцевичу министр внутренних дел (то есть Кочубей).

Вообще российская государственная власть не только руководила деятельностью Православной церкви (через Синод), но и других христианских церквей на своей территории. Именные указы предписывали Сестренцевичу: обеспечить монахам-доминиканцам в Выборге «пристойное содержание» за счет католических монастырей; вести заграничную переписку, только испросив через Сенат высочайшее соизволение; присутствовать на заседаниях Римско-католической духовной коллегии «по супружеским делам»; не иметь непосредственного сношения с римским папой ему и всем католическим обществам и отдельным верующим; определять и посвещать на церковные должности лиц на основании законов. Верховная власть признавала все права и преимущества, дарованные ему римским папой (10 августа 1804 г.).

Николаевскому военному губернатору приказывалось обеспечить «водворение» католиков в Крыму. Российская власть озаботилась устранением «беспорядков» в управлении Католической церковью и выяснением, какие католические духовные особы имеют привилегии, ею не подтвержденные. О том же приказано было провести «изыскание» Римско-католической духовной коллегии. Сенатские указ и высочайше утвержденный доклад дважды предписывали «католическим и базилианским монахам» строго следовать их орденским правилам в своем поведении. Государь разрешил ежегодно тратить 10 тысяч польских злотых из доходов Кармелитского монастыря на содержание и воспитание десяти бедных дворян. Сенат курировал вопрос о назначении секретаря при председателе Римско-католической духовной коллегии (5 апреля 1804 г.). Последней 17 мая того же года указывалось определить, какие униатские монастыри следует упразднить, а 12 июля – иметь в своем составе представителей униатского духовенства. 27 сентября были утверждены штаты римско-католической и униатской консисторий. В 1805 г. сенатский указ от 21 февраля приказывал владельцам иезуитских имений и капиталов вносить в казну установленные платежи серебряной монетой. Именной указ от 16 июля распорядился разделить Римско-католическую духовную коллегию на два департамента: римско-католический и униатский.

Из приведенных выше распоряжений уже можно сделать вывод, что российская власть стремилась поддержать униатов. Как раз в это время отношения римско-католического духовенства и униатов обострились по вине первого. Власть встала на защиту слабейшей стороны. 5 мая 1803 г. были приняты два именных указа: один дан белорусскому военному губернатору И. И. Михельсону, а другой – Сестренцевичу. Оба требовали, чтобы римско-католические ксендзы и миссионеры не позволяли себе заявлений о скором обращении униатов в православие (ясно, что подобные слухи распространялись с провокационными целями). Далее последовал ряд указов, обращенных к Сестренцевичу, Римско-католической духовной коллегии и к тому же губернатору, чтобы не допускалось принуждение униатов становиться католиками, а подвергшимся такому давлению помогали бы вновь вернуть униатский статус (6 июля, 20 и 27 августа 1803 г., 15 июля 1804 г.). Лютеране подобного беспокойства у властей не вызывали. Можно отметить лишь принятую 16 июня 1803 г. инструкцию для внутреннего распорядка их Ямбургской и Новосаратовской колоний[157].

Продолжалась практика устройства губерний и утверждения штатов губернской и городской полиции. 8 октября 1802 г. Новороссийская губерния была разделена на три: Николаевскую (15 мая 1803 г. переименована в Херсонскую), Екатеринославскую и Таврическую. Выборгская губерния переименована в Финляндскую 12 декабря 1802 г. 31 августа 1803 г. объявлено открытие Херсонской и Таврической губерний. Из Тобольской губернии 26 февраля 1804 г. выделена Томская. Высочайше утверждены: штаты губерний Виленской, Гродненской, Олонецкой, Архангельской, Орловской, Тверской, Нижегородской, Слободско-Украинской, Казанской, Тамбовской, Воронежской, Пензенской, Саратовской, Рязанской, Вологодской, Симбирской, Тобольской, Томской, Черниговской, Полтавской, Оренбургской, Подольской, Волынской, Новгородской; штаты полиции городов: Казани, Астрахани, Твери, Минска, Рязани, Одессы, Пскова, Киева, Феодосии, Орла, Мценска, Ярославля, Ростова, Рыбинска, Новгорода, Костромы, Калуги, Архангельска, Витебска, Могилева, Чернигова, Нежина, Стародуба, Полтавы, Ромны, Кременчуга, Глухова, Дерпта, Георгиевска, Житомира, Каменец-Подольска, Балата, Винницы, Могилева, Кременца, Дубно, Бердичева, Пензы, Курска, Тамбова, Мстиславля, Чаусов, Велижа, Полоцка, штат канцелярии херсонского военного губернатора. Жалованье всем чиновникам Олонецкой губернии положено по штату Петербургской губернии 1780 г.[158]

Проводились также внутригубернские и межгубернские изменения: в Олонецкой губернии губернским городом был сохранен Петрозаводск, а г. Кемь перешел к Архангельской губернии; граф Ильинский уступил казне Житомир, который стал губернским городом Волынской губернии; Малороссийские губернии предписано было разделить на поветы по-новому; губернское правление перенесли из Николаева в Херсон в связи с переименованием губернии; на Камчатке организовали областное правление, а «предварительное» – в Охотске; в Нижегородской губернии был «восстановлен» г. Макарьев; местечко Лепель Витебской губернии было «обращено» в уездный город; Иркутскую губернию разделели на семь уездов и к ней присоединили г. Охотск[159].

Кроме того, всех губерний касались следующие распоряжения: неоднократные указания на то, что купцам, мещанам и крестьянам следует выдавать только печатные паспорта (20 января и 13 августа 1803 г., 10 ноября 1804 г. и 20 апреля 1805 г.), в винные и соляные приставы назначать лиц тех же сословий (4 марта 1803 г.) и их же не принуждать переселяться из казенных селений в города (16 октября 1804 г.). Губернским властям позволили самим назначать правителей канцелярий и секретарей (21 апреля 1803 г.). Военной коллегии запретили «делать предписания» губернским «местам» напрямую, минуя гражданское губернское начальство (11 мая 1803 г.) Члены городских магистратов могли уходить в отпуска по очереди, не испрашивая разрешения губернских правлений (25 августа 1803 г.). Губернские правления, в свою очередь, предупреждались, чтобы поступавшие к ним деньги принимались к общему государственному доходу и незамедлительно направлялись в казенные палаты, а также о необходимости «уважать» представления губернских прокуроров (14–15 марта 1804 г.), а в присутственных местах приказные служители «не чинили бы бесчиния и жестокости» (13 июля 1804 г.). Казенным палатам предписывалось следить за губернскими и уездными казначеями на предмет сохранности казны (30 сентября 1804 г.). Губернаторам и вице-губернаторам запретили «пользоваться отдохновением», как прочим чиновникам (25 августа 1804 г.), а также «обременять» губернские правления излишней перепиской и применять при производстве гражданских дел порядок, допустимый в делах уголовных (21 ноября 1804 г.). Ведомости о ценах на хлеб предписывалось доставлять в Провиантскую экспедицию прямо, а не через полицию (31 марта 1805 г.). Поскольку губернские прокуроры состояли под начальством министра юстиции, был подтвержден запрет на дачу им «ордеров» от гражданских губернаторов (29 сентября 1805 г.). В губернских ведомостях указывалось печатать сведения об утраченных паспортах и беглых беспаспортных людях (23 октября 1805 г.). Губернским правлениям и палатам надлежало разрешать любые «сомнения» по делам, исходящим от «нижних» присутственных мест (6 декабря 1805 г.). Ввиду того что в 1805 г. происходила крупная переброска войск по территории империи к западной границе, принимались соответствующие решения: именной указ от 13 февраля возлагал на гражданских губернаторов продовольствие войск провиантом и фуражом; именной от 13 июля, из Военной коллегии от 2 ноября и сенатский указ от 30 ноября требовали пресекать возможные злоупотребления при проходе через селения воинских команд и сообщать об этом заблаговременно местной полиции[160].

Множество распоряжений центральной власти касается отдельных губерний. Больше всего именных указов поступило в рассматриваемое время на имя петербургских военного и гражданского губернаторов и петербургских же городских служб. Военным губернаторам графам М. Ф. Каменскому и П. А. Толстому, гражданским губернаторам С. С. Кушникову и П. С. Пасевьеву предназначались указы по конкретным вопросам городской жизни: работы третейского суда, больниц, службы полиции, будочников, пожарных, о городской верфи, поддержании путей сообщения, строительстве зданий, мостов и мостовых, освобождении от постоев и иных повинностей, кредитовании из капиталов Приказа общественного призрения[161]. То же можно сказать и о Петербургской городской думе (вопросы ее штатов, найма лошадей, передачи казарм в придворное ведомство) и Управе благочиния (о наказании извозчиков за лихую езду)[162].

В четвертой главе мы говорили об учреждении в столичных городах комитетов для уравнивания повинностей. 24 июня 1803 г. именной указ предписал Петербургскому комитету учредить, в свою очередь, Комитет для надзора над строительством казарм на Петербургской стороне. Уже 21 июля были утверждены штаты последнего, а 24 мая 1804 г. с его подачи мост от Летнего сада на Петербургскую сторону назван Петербургским. 9 апреля 1804 г. император утвердил доклад Комитета для уравнивания повинностей о разрешении крестьянам торговать в Петербурге мелочным товаром. Крестьянин (лично или имея одного-двух работников) мог получить в Городской думе «билет» на право такой торговли определенным товаром не только на гостином дворе, но и по городу в лавках. Городская дума и полиция обязаны были контролировать этих торговцев[163]. Вместе с тем именные указы, касающиеся Петербурга, обращены были и к правительственным учреждениям. Так, 19 января 1804 г. Сенату указывалось на «сделанное уравнительное расположение» городских повинностей (факт работы соответствующего комитета). Эти повинности таковы: 1. Постойная в тех домах, которые не внесли полного поземельного сбора или обязаны «содержать постой натурой» (то есть фактически дома бедноты); 2. Мощение улиц напротив каждого дома; 3. Платеж полупроцентного сбора. Уже сенатский указ от 10 февраля распорядился отдать «в наймы» дома в городе Католической церкви «с соблюдением выгодных цен». Император утвердил 5 сентября и 12 декабря 1805 г. доклады Сената об устройстве уездного суда и разрешении «охтенским поселянам» записываться в купечество. Именные указы министру коммерции касались интересов его ведомства в столице: 26 февраля – о постройке здания новой биржи и 23 сентября 1804 г. – о заведении сальных и поташных производств[164].

Именные указы направлялись и военным губернаторам Москвы графу И. П. Салтыкову и А. А. Беклешову. По своему содержанию они не отличались от предназначенных петербургским губернаторам: постройка казарм, устройство казенных и наблюдение за образованием частных предприятий, штаты соответствующего комитета, который был создан и в Москве, постойная повинность, благоустройство мест для «публичных гуляний», отдача на откуп торговых бань. 1 мая 1802 г. было приказано строжайше потвердить московским книгопродавцам, чтобы они «не дерзали» выписывать и продавать запрещенные книги. Отдельно стоял вопрос о занятых москвичами дворцовых землях внутри города. Указ от 20 мая 1805 г. предписывал заинтересованным лицам, желающим закрепить их в собственность, выплатить сразу положенный 20-летний оброк. Постойной повинности, учреждения странноприимного дома, прибавки к существующим новых департаментов касались указы Сенату по московским делам. Московский комитет для уравнивания повинностей разворачивал свою работу гораздо медленнее петербургского. В именном указе от 31 мая 1804 г. ему только намечался круг вопросов: после «настоящего измерения города» рассмотреть городские издержки и доходы. Поэтому император вопросы «сложения» в Москве некоторых повинностей и об их уравнивании обратил тогда же к Сенату. Вот они: построить казармы, создать из отставных солдат пожарную команду, чтобы освободить от этого обывателей, квартиры чиновникам нанимать, в случае прохода войск и их временного квартирования занимать покои у всех обывателей[165].

Два именных указа касались обеих столиц. 14 июня 1804 г. Сенат получил разработанный порядок прогона скота в столицы. Обращалось внимание губернаторов на всемерное содействие этим мероприятиям. В губерниях назначались особые чиновники на должность смотрителя с годовым окладом в 300 рублей. Он обязан был выдавать торговцам скотом свидетельства установленного образца. Определялось, как кормить скотину подножным кормом, и особо отмечено, что на казенных мостах и переправах денег за прогон не брать, а на помещичьих – не более 1–2 копеек за голову скота. Казначеям и писарям, находившимся в столицах у сбора подорожных денег, 16 июля 1804 г. указывалось прибавить жалованье[166].

Именные указы Александра I провинциальным губернаторам, как правило, затрагивали более существенные проблемы. Это и понятно. Император и его приближенные имели возможность обращать внимание на повседневную жизнь столиц (в большей степени Петербурга). Повседневность провинции в поле их зрения почти не попадала. Это в конце своего царствования Александр Павлович большую часть времени стал проводить в дороге. А пока его внимание привлекали иные заботы. Нижегородского губернатора Е. Ф. Кудрявцева в ноябре 1802 г. обязывали принять меры «к удержанию» в православии крещеных татар. Выше мы обращали внимание на решение власти восстановить г. Макарьев. Новый нижегородский губернатор А. М. Руновский получал именные указы, связанные с этим делом: 1 сентября 1804 г. – о командировке чиновника на время ярмарки и о выплате жалованья служителям при ней из «полавочной суммы»; 5 ноября того же года – определить место под новый гостиный двор; распоряжение о его постройке, принятии мер противопожарной безопасности и посылке казачьей команды для наблюдения за безопасностью идущих на Макарьевскую ярмарку купеческих караванов последовало 24 февраля 1805 г. Тамбовскому губернатору А. Б. Палицыну

21 февраля 1803 г. было приказано направить православных священников в поселения, где проживают «духоборцы», для их обращения «на путь истинный». Сменившему его в том же году губернатору Д. Р. Кошелеву 21 августа также было приказано заниматься проблемой «духоборцев», наискорейшим образом привести «в должный порядок» полицию и наблюдать за заготовкой хлеба для петербургских запасных магазинов. Все тем же «духоборцам» 16 декабря 1804 г. разрешалось переселиться в Таврическую губернию. Бывший до конца 1796 г. правителем Тамбовского наместничества Неклюдов и ряд чиновников «прославились» злоупотреблениями. По этому поводу вышел именной указ от 9 января 1804 г.: Неклюдова, в отличие от некоторых чиновников, не привлекли к суду, но ему не разрешили занимать какие-либо должности, участвовать в дворянских выборах и бывать при дворе. Причина – он закрывал глаза, разумеется не бескорыстно, на злоупотребления своих подчиненных при взимании с поселян в казну «податного» хлеба.

Вопрос заготовки хлеба для запасных магазинов, как видим, ставился перед губернаторами. Вятский губернатор П. С. Рунич получил соответствующий указ 8 января 1803 г. Ему 15 мая того же года было приказано записывать местных вотяков (удмуртов) в ревизские сказки бессрочно, не подвергая их штрафам и наказаниям за просрочку этой операции. 7 октября указ от 15 мая был распространен на всех жителей губернии.

Кроме того, обращалось внимание на выдачу денег из Приказа общественного призрения под залог недвижимости, а Сенат озаботили 8 сентября 1802 г. устройством присутственных мест в городах Вятской губернии. Саратовский губернатор П. У. Беляков в мае 1803 г. получил предписание «отвести» земли калмыкам, кочующим в его и Астраханской губерниях. 28 августа того же года ему была дана высочайшая инструкция (в ней говорилось о недостатках в работе полиции, обращалось внимание на обеспечение населения солью и подчеркивалась необходимость опеки казенных крестьян и присмотра за казенной собственностью во время проведения межевания). 15 апреля 1805 г. Белякову указывалось устроить при Саратове особую слободу, жители которой должны пользоваться правами горожан. Сенат 30 ноября 1804 г. получил именной указ о распоряжении г. Саратовом принадлежащей ему землей. В октябре 1802 г. были подтверждены распоряжения архангельского военного губернатора С. А. Беклешова о местном военно-сиротском доме. Сменившему его И. Х. Ферстеру в феврале 1803 г. приказывалось заняться углублением и очисткой городских каналов. В апреле ему было предписано позволить крестьянам при возить в запасные магазины яровой хлеб, а 1 июля разрешено отпускать хлеб за границу (с учетом внутренних потребностей). 22 декабря 1803 г. Сенату был объявлен указ об устройстве в Архангельске хлебного магазина. Нуждающимся в этом продукте смоленским крестьянам в феврале того же года было велено помочь черниговскому губернатору барону И. В. фон Ференсдорфу.

Комитеты для уравнивания повинностей не являлись привилегией столичных городов. 18 июля 1804 г. подобный орган было приказано создать в Симбирске губернатору князю С. Н. Хованскому (тогда же ему разрешено было строить деревянные дома на каменном фундаменте вместо каменных), а 17 января 1805 г. в Казани – губернатору Б. А. Мансурову (в 1805 г. он должен был отдать вновь выстроенные кузницы в ведомство Приказа общественного призрения). Наблюдать за поступлением денег в Приказ общественного призрения и за местным производством в 1803–1804 гг. обязали тульского гражданского губернатора Н. П. Иванова. На его же имя 30 июня 1805 г. поступило «монаршее благоволение» тульским гражданам за сооружение дома для «призрения больных» и за другие «пожертвования». Тверскому гражданскому губернатору князю И. М. Ухтомскому 31 марта 1805 г. было поручено создать в Твери институт «для воспитания благородных девиц», но ранее, 7 октября 1803 г., он получил от Сената выговор «за незаконное наряжение следствия по вымышленному кладу». Созвать предводителей дворянства для принятия общих решений было поручено в апреле 1803 г. псковскому губернатору Я. И. Ламсдорфу. Проживающих издавна в Пензе малороссиян 28 августа указывалось причислить в тамошнее мещанство губернатору Ф. Л. Вигелю (отцу цитируемого нами мемуариста Ф. Ф. Вигеля). Усилить полицию в городах Рязанской губернии было поручено губернатору Д. С. Шишкову 28 ноября. Решить вопрос с постойной повинностью в Воронеже обязали 31 мая 1804 г. губернатора Ф. А. Пушкина. Пансион для воспитания бедных дворянских детей учреждался 17 февраля 1805 г. в Олонце под присмотром местного гражданского губернатора В. Ф. Мертенса. Городскими доходами и расходами в Смоленской губернии 3 июня призван был заняться губернатор С. С. Апраксин. «Освидетельствовать» волостные книги и предать суду чиновников за неправильные поборы с населения во время объезда Новгородской губернии 4 октября был обязан губернатор Е. М. Рябинин[167].

Если во внутренних губерниях именные указы предназначались гражданским губернаторам, то в губерниях пограничных – губернаторам военным. Еще в XVIII в. была учреждена должность генерал-губернатора Прибалтийского края. Поскольку в изучаемый период это название употреблялось редко, то фактически занимавший ее в 1801–1803 гг. князь С. Ф. Голицын назван «управляющим» Лифляндской, Эстляндской и Курляндской губерниями. С 1803 г. это место занял граф Ф. Ф. Буксгевден. Оба являлись еще и рижскими военными губернаторами. Если Голицын в указах назван двояко, то Буксгевден – только рижским военным губернатором. Как «управляющий» Голицын был уведомлен 7 ноября 1802 г. об утверждении прав «мещанской гвардии» г. Либавы, а 5 декабря ему приказали устроить в Риге Комитет для уравнивания городских повинностей (как мы уже писали, подобные органы, наряду со столицами, стали появляться и в губернских центрах). Об увеличении членов учрежденного комитета говорилось в указе от 27 февраля 1803 г., с 10 февраля Голицын должен был приостановить выборы в магистрат г. Везенберга, ранее разрешенные в указе Сенату, а 5 декабря 1804 г. сбор с привоза и отвоза товаров отдан «в доход» г. Виндаве.

Именные указы рижскому военному губернатору касались штата его канцелярии, богоугодных заведений Риги, утверждения Лифляндского экономического общества, выборов в городской магистрат Дерпта, работы специальных комитетов по изучению местных расходов и самих этих расходов, а также помощи бедным горожанам в Риге, Ревеле, Либаве и Аренсбурге, локальной переписи пришедших в его губернии. Тогда же именные указы Сенату предписывали завести постоянный хлебный магазин в Риге; начать новую ревизию в Курляндской губернии, там же распространить общий порядок ведения дел по частным искам; построить мосты в г. Пернове; установить единые сроки для арендаторов казенных мыз, повышения в чинах служащих по выборам дворян и открытия новых чиновничьих должностей[168]. Что ж, вышеуказанные распоряжения посвящались сугубо местным, локальным вопросам (за исключением, пожалуй, ревизии Курляндской губернии).

В 1794 г. было создано генерал-губернаторство, управлявшее землями бывшего Великого княжества Литовского, присоединенными к России. В рассматриваемый период эти территории находились под общим управлением литовского военного губернатора барона Л. Л. Бенигсена. Предназначенные ему именные указы затрагивали более крупные проблемы по сравнению с теми, которые шли на имя рижского военного губернатора. Так, в 1803 г.: 28 марта предписано оказывать во время пути «пособие» бывшим колонистам, желающим вернуться в Россию; 3 ноября казенные серебряные деньги указано выдавать «по настоящему курсу»; 28 ноября поступил запрет на вывоз хлеба за границу (но вот 31 мая 1804 г. он был разрешен); 22 декабря в Вильно (как и в Риге) было приказано учредить Комитет для уравнивания городских повинностей. Привести выборные дворянские должности в соответствие с новейшими узаконениями в подведомственном ему крае Бенигсену указывалось 23 февраля 1804 г. В 1805 г. он был озабочен: 3 марта – устройством запасных хлебных магазинов; 12 мая – приведением «к общим основаниям» статуса мелких чиновников; 15 августа – опять наложением запрета (как и в 1803 г.) на вывоз ржи и овса за границу, что объяснялось повышением на них внутренних цен; 9 сентября – распоряжениями насчет прибывавших из-за границы «беглых» и «беспаспортных» людей. В то же время Сенат получил 11 января 1803 г. высочайшее утверждение на выравнивание платежей за арендованные казенные имения в крае, а 30 декабря – на сбор доходов с местечка Россиены в пользу местного общества. 4 июля 1804 г. сенатский указ «уничтожал» незаконные сборы в некоторых поветах (уездах)[169].

В четвертой главе мы отмечали, что в 1801 г. Петербургской «с Финляндской» губернией руководил военный губернатор. В 1805 г. исполнял обязанности финляндского военного губернатора Обрезков. 3 февраля именной указ предупреждал его об осторожном расходовании капиталов Приказа общественного призрения под залог арендованных казенных имений. «Составить» Комитет для уравнительного «расположения» земских повинностей (популярное властное решение для того времени) ему было предписано 31 декабря. Применительно к Финляндской губернии Сенату указывалось распространить на ряд местных чиновников оклады как в Петербургской губернии, а другим просто прибавить жалованье (9 декабря 1803 г. и 26 июля 1805 г.)[170].

Указы, затрагивавшие «присоединенные от Польши» губернии, исходили от Сената или от государя, но предназначались Сенату. Они касались выдачи из местных судов свидетельств для совершения банковских займов, сохранения прежнего статуса имений и дворянских выборов, установления годового срока для апелляции по судебным делам «о людях, ищущих вольности». Такой же указ предписывал в Белорусской губернии увеличить в нижних земских судах число дворянских заседателей. Подольскому военному губернатору В. И. Чевкину приказывалось считать «письмоводителей в действительной службе», а 15 июля 1805 г. – не отпускать хлеб и вино из Волынской губернии за границу. Волынский гражданский губернатор князь М. Н. Волконский должен был с 10 ноября 1805 г. запретить самовольную вырубку казенных лесов и начать следствие по этому делу. Сенатский указ от 18 апреля 1804 г. объявлял о переписи «вольных» в Волынской губернии. К началу XIX в. в России проживала самая большая в мире еврейская диаспора – около 900 тысяч человек (примерно треть общемировой численности). Еще при Екатерине II была определена черта оседлости: Новороссия, Малороссия и губернии, образовавшиеся на землях, перешедших к России после раздела Польши. Инициатором рассмотрения этого вопроса стал Г. Р. Державин, который при Павле I в качестве сенатора ревизовал белорусские губернии и подал особую записку, не удостоившуюся внимания императора. В 1802 г. к вопросу вернулись: был образован специальный комитет в составе самого Державина, графов В. А. Зубова, В. П. Кочубея, С. Потоцкого и А. Чарторыйского. Державин придерживался того мнения (сложившегося в результате ревизии), что еврейский торговый капитал, удерживая в своих руках виноторговлю, спаивает и грабит местное население. Надо сказать, что негативное мнение о еврейских предпринимателях сложилось не только у министра юстиции. В 1805 г. дважды – в именном указе Сенату от 28 апреля и в сенатском указе от 29 июня – они обвинялись в том, что скупили в испанской Малаге одежду умерших от «желтой горячки» для продажи на территории России. И, конечно, неслучайно 21 декабря Сенат указал уничтожить заключенные с евреями контракты на отданные им оброчные статьи (рыбную ловлю, мельницы и ярмарочные места) в Черниговской губернии. В «Записках» Г. Р. Державина и в литературе содержатся утверждения, что верхушка еврейского торгового мира собрала 1 млн рублей для дачи взяток в Петербурге, чтобы ее деятельность не понесла ущерба (в числе ее доброхотов упорно называли М. М. Сперанского). Комитет подготовил «Положение об устройстве евреев», которое было высочайше утверждено 9 декабря 1804 г. Широким массам евреев оно пошло на пользу. Хотя черта оседлости сохранилась, но она была расширена за счет Астраханской и Кавказской губерний. На этих территориях они пользовались всеми правами наравне с прочим населением (об этом же говорил и специальный сенатский указ от 30 мая 1805 г.). Их детям предоставили право обучаться во всех учебных заведениях. Мы видим, что этот вопрос решался в свойственном рассматриваемому периоду либеральном духе[171].

12 октября 1805 г. сенатский указ разрешал записавшимся «в мещанское состояние» бугским казакам вновь переходить в Бугское войско. Продлевал еще на 10 лет льготы по платежам казенных податей жителям Тираспольского уезда и распространял их на городских обывателей Тирасполя, Очакова, Овидиополя и Дубоссар именной указ Сенату от 5 декабря 1802 г. А 23 января 1803 г. такой же указ предусматривал подобный режим уже для всего края, лежащего между реками Буг и Днестр (уточнено: кроме Тираспольского, части Ольвиопольского и Херсонского уездов)[172].

Малороссийское генерал-губернаторство включало губернии Полтавскую и Черниговскую. На имя генерал-губернатора князя А. Б. Куракина приходили именные указы по вопросам содержания «колодников», постройки запасных хлебных магазинов, острогов, почтовых домов и других казенных зданий, о планах городов, размежевании земли, содержании богоугодных заведений, улучшении работы полиции, гражданских служащих, правилах всенародного объявления указов верховной власти. Утвержденные государем сенатские доклады предписывали в Малороссийском генерал-губернаторстве вызывать «тяжущиеся стороны» на суд не через газеты, а соответствующими постановлениями и вводить специальные правила продажи вина. Именные указы Сенату учреждали систему совестных судов (25 апреля 1803 г.) и разрешали использовать доходы, собираемые с казенных деревень под Полтавой, для постройки памятника в честь Полтавской битвы (11 сентября 1804 г.)[173].

Похожего характера распоряжения приходили на имя киевских военных (А. А. Феньша и А. П. Тормасова) и гражданского (П. П. Панкратьева) губернаторов: о сооружении памятника великому князю Владимиру, раздаче денег из Приказа общественного призрения и «поправлении» его работы, ревизии киевского магистрата и «винных сборах», исключении из подушного оклада и освобождении от рекрутской повинности иностранцев, проживающих в г. Махновке. Восстановлены были «поветовые суды» в ряде городов губернии по утвержденному императором 6 сентября 1804 г. докладу Сената. Таким же путем 17 июня 1803 г. была утверждена форма контракта на аренду казенных имений в Киевской, Волынской и Подольской губерниях[174].

Выше мы уже отмечали, что образованную в 1802 г. Николаевскую губернию в 1803 г. переименовали в Херсонскую. Военные губернаторы С. А. Беклешов и Розенберг помимо своей управляли еще Екатеринославской и Таврической губерниями (также образованными в 1802 г.). В отличие от Малороссийского генерал-губернаторства и Киевской губернии здесь много внимания в именных указах уделялось иностранным колонистам: они должны были содержать дороги, мосты и переправы в своих поселениях, часть из них освобождалась от общей почтовой повинности, а другая часть ее несла. Специально вновь приглашались колонисты из Германии, в том числе и «менонисты». Тогда же шло заселение земель между реками Буг и Днестр. В дополнениях к инструкции по внутреннему распорядку колоний обращалось внимание на наказания нерадивых колонистов, устройство сельской полиции, «отвращение от нерадения к хлебопашеству и садоводству», употребление в колониях общественных доходов на полезные хозяйственные заведения (ремесла, промышленность). Местные нужды охватывали именные указы: о распространении обычной судебной ответственности на записанных в янычары крымских татар, о полицейской повинности морских чиновников, о разрешении возить на лодках продукты в портовые города, об отдаче винного откупа в пользу г. Херсона, а также запрещали армянам торговать невольниками[175].

Именной указ о соблюдении карантинных правил пришел на имя екатеринославского гражданского губернатора М. П. Миклашевского. Кроме того, Сенату было приказано «оставить» тамошних поселян на тех «местах», где они записаны по ревизии 1795 г. Несколько распоряжений обращено к таврическому гражданскому губернатору Д. Б. Мертваго: об отдаче крымских соляных озер в содержание городских обществ, устройстве колодцев на Арабатской стрелке, покупке земли для поселения иностранных колонистов. Продолжала действовать комиссия, разбирающая земельные споры в Крыму: к правилам ее работы предлагались дополнения (в них регламентировались поводы и процедура рассмотрения дел по земельным спорам, а также полномочия комиссии)[176].

В четвертой главе мы писали о подтверждении Александром I льгот, дарованных Одессе еще Екатериной II. Именные указы от 27 января 1803 г. изменяли статус не только Одессы, но и других портовых городов Новороссии: Херсона, Таганрога и Феодосии. В них образовывались градоначальства во главе с градоначальниками. Первый указ дан формально одесскому градоначальнику дюку (герцогу) де Ришелье. Но помещенная там инструкция касается градоначальников всех четырех названных городов: градоначальнику подчиняются в черте города «все части правительства» (полиция, таможня, карантин, в его ведении все публичные постройки и т. д.); он не подчиняется губернскому начальству и обращается непосредственно к государю и министерству; градоначальник выдает горожанам паспорта для поездок внутрь страны и за границу, утверждает все «положения» по городскому благоустройству, трате городских доходов, разрешает споры по коммерческим делам (пока в городах не образованы «коммерческие суды»); не вмешиваясь в судопроизводство, заботится о скорейшем течении дел. Второй указ предназначался только Ришелье и предписывал ему: привести городскую жизнь Одессы в наилучшее состояние; контролировать расход казенных сумм; осуществлять надзор над местными магистратом и почтовой конторой; увеличить городское население за счет привлечения иностранцев; наладить карантинную часть; иметь регулярные сношения с губернским начальством и градоначальниками других городов; каждые две недели представлять государю обстоятельные доклады о положении дел и следить за находящимися в городе иностранными консулами. Специфика положения южных портовых городов потребовала назначить в них в 1803 г. градоначальников с приданием им всей полноты административной власти. По своему статусу они были приравнены к губернаторам и имели право непосредственного доклада императору. Именные указы Ришелье конкретизировали его обязанности градоначальника: по постройке казенных зданий, портовых и карантинных сооружений, употреблению для этих целей городских доходов, выдаче патентов на подъем российского флага на торговых судах, приему иностранцев (не отличались и указы Сенату). То же можно сказать и о распоряжениях таганронскому и феодосийскому градоначальникам Дашкову и Феньшу[177]. Малороссийским казакам по высочайше утвержденному 28 июня 1803 г. докладу Сената позволено было распоряжаться своими имениями «на древних правилах и привилегиях». Войска Донского атаману М. И. Платову именные указы предписывали 23 августа 1804 г. основать г. Новочеркасск, план которого был утвержден 31 декабря, а необходимые «пособия» для городского устройства предусмотрены 15 апреля 1805 г.[178]

Ранее мы уже писали о вхождении Восточной Грузии в состав России. Деятельность назначенных туда в 1801 г. главнокомандующим Кнорринга и правителем Коваленского едва не вызвала восстание. Их обвиняли в «грабеже» местного населения. В 1802 г. главноуправляющим Грузии был назначен местный аристократ на русской службе князь П. Д. Цицианов. Тогда же из Астраханской губернии была выделена губерния Кавказская и вышеупомянутый Цицианов их возглавил. Он способствовал присоединению в 1803–1804 гг. к России Западной Грузии: Имеретии, Мингрелии и Гурии. 3 октября 1802 г. именной указ поручил ему вручить грамоты о вхождении в состав империи владений аварского султана. Другие именные указы поручали Цицианову озаботиться устройством безопасного и удобного дорожного сообщения в Грузии, улучшением работы местных администрации, полиции, канцелярии по пограничной части, положением исламского духовенства в Елисаветопольской округе (образованной после присоединения к России Ганджинского ханства в 1804 г.), вплоть до ношения офицерами шапок, «сходных с солдатскими». Именные указы Сенату, равно как и сенатские, затрагивали местные проблемы: территориальное деление, устройство органов власти и таможен, наказание преступников, «просвещение» грузинского дворянства посредством создания в Тифлисе училища. В 1804 г. грузины-горцы, недовольные порядками, царившими в районах строительства Военно-Грузинской дороги, подняли восстание. Цицианову потребовалось почти три месяца, чтобы его подавить[179].

Цицианов являлся астраханским военным губернатором, но почти все его внимание было сосредоточено на Грузии. Поэтому именные указы по Астрахани направлялись местному гражданскому губернатору князю Д. В. Тенишеву.

Они посвящались местным нуждам, но с уклоном в обеспечение восточной торговли, важнейшим центром которой издавна являлся этот город. Приемлемые условия покупки и продажи товаров следовало обеспечить туркменам (состоящим в российском подданстве), индийцам и армянам, а также выделялись средства на содержание порта и проводку в городе канала. 5 апреля 1803 г. государь утвердил сенатский доклад об объявлении казенными поселянами Астраханской губернии всех «зашедших» сюда к этому времени помещичьих и казенных крестьян, а 20 июня Тенишева озаботили вопросом «водворения» казенных крестьян в Астраханский уезд (правила их переселения были утверждены еще 25 ноября 1802 г.)[180], что имело целью колонизовать слабозаселенные земли Нижнего Поволжья.

Кочевые народы юга и юго-востока Европейской России также находились в поле зрения центральной власти. 17 октября 1802 г. именной указ подчинил приставов, назначенных курировать народы, «кочующие на Кавказской линии», а 26 октября 1803 г. – и курировавших калмыков, Цицианову. Ему же 12 июня 1803 г. указывалось распорядиться с отводом земли для кочующих в Астраханской губернии калмыков и киргизкайсаков (казахов). Кочующих в Мариупольском уезде калмыков 21 апреля 1803 г. разрешалось перевести на земли Войска Донского. Грамота туркменам, «обретающимся при Мангышлаке», на принятие их в российское подданство была выдана 16 апреля 1803 г. Именной указ Сенату от 13 мая 1805 г. повелел исполнить положение об обращении ногайцев «в земледельческое состояние». «Привести в известность» живущих в России цыган предписывал сенатский указ от 17 июня 1803 г… При этом помещикам и управляющим казенными поселениями, где находились цыгане, запрещалось выдавать им от своего имени паспорта[181]. Именной указ Сенату от 9 декабря 1802 г. вспомнил норму Уложения 1649 г. (20 глава, 71 пункт) и подтвердил, что за принявших христианство крепостных мусульманских владельцев последним положена плата (они не могли находиться в крепостной зависимости у иноверцев). Еще на год 26 июня 1804 г. таким же указом был продлен срок, в течение которого могли свободно вернуться в Россию ее беглые подданные-мусульмане[182].

Также сильный крен в сторону обеспечения торговли заметен в распоряжениях центральной власти оренбургскому военному губернатору Н. Н. Бахметеву. В 1803 г. ему предписывалось отвести в удобных местах пастбища бухарским купцам и свободно пропускать их в Мекку для паломничества. Данная Бахметеву высочайшая инструкция на первое место ставила обеспечение безопасности купеческих караванов от набегов киргиз-кайсаков (казахов), а уж потом рекомендовала заботиться о внутренней жизни вверенной ему губернии. Кроме того, Сенат своим указом требовал учитывать местную специфику при межевании земель, населенных башкирами[183].

В обозрении территории Российской империи мы наконец дошли до Сибири. Иркутскому военному губернатору Н. П. Лебедеву 30 сентября 1802 г. было указано заботиться о предотвращении недостатка хлеба в Нерчинском крае. Иркутской казенной палате в 1803 г. предписывалось по утвержденному государем сенатскому докладу принимать в приставы к винным и соляным магазинам благонадежных людей из податных сословий. Тогда же тобольскому гражданскому губернатору Б. А. Гермесу было приказано наладить доставку соли в Красноярск. Томскому гражданскому губернатору В. С. Хвостову в 1805 г. указывалось озаботиться приютом и воспитанием «ясачных» сирот Туруханского края. Именным указом Сенату от 17 ноября 1803 г. подбирались чиновники на вакантные должности в Томской губернии. 23 мая 1803 г. была учреждена должность генерал-губернатора, на которую назначен И. О. Селифонтов. В именных указах он назван Тобольским, Иркутским и Томским генерал-губернатором. От него требовалось: устроить сухопутную дорогу вокруг озера Байкал; дозволить казенным судам перевозить кладь Российско-Американской компании; помочь устроиться в Иркутской губернии крестьянам-переселенцам из губернии Кавказской; не «отягощать» якутов при выполнении ими подводной повинности; попытаться завести пчеловодство; привлечь бурятов к хлебопашеству; снабдить нерчинские заводы хлебом; не изменять положение городских жителей; направлять врачей в отдаленные районы и способствовать обучению молодежи «из ясачных» медицинскому искусству[184]. Губернские власти Сибири, как видим, нацеливались на проявление заботы о местном, в том числе и «ясачном» населении.

Мы выяснили, что Сенат участвовал в управлении территориями империи: наряду с именными указами губернаторам направлялись и утвержденные государем сенатские доклады и указы. Это вытекало из вышеупомянутого именного указа от 8 сентября 1802 г. Вопросы межевания находились в ведении Сената. Сенатские указы межевым канцелярии и конторам требовали: согласия между их сотрудникам, чистоты перед законом землемеров, своевременной отчетности, соблюдения установленных правил и процедур, правильного ведения документации, скорого рассмотрения жалоб на землемеров, а также занимались переводами межевых контор на другие места. Александр I санкционировал развитие специального обучения, расширение штатов и усиление контроля над работой межевых контор[185]. Фактически Сенат призывал межевые органы работать добросовестно, и не более того.

* * *

В этой части главы мы обратимся к деятельности министров и подчиненных им структур на ниве внутренней политики. Как увидит читатель, она будет пересекаться с мерами, исходившими от Сената или инициированными им. Последнее неизбежно вытекало из того, что Сенату подчинялись все присутственные места (и в центре, и на местах) и он отвечал за все внутриполитические проблемы. Министры либо получали именные указы, либо государь утверждал их доклады по тем или иным вопросам. Наиболее обширный круг обязанностей сосредоточился у министра внутренних дел графа В. П. Кочубея (см. пятую главу): 1. Казенные постройки и промышленность; 2. «Жизненные припасы» населения; 3. Дела по Мануфактур-коллегии; 4. Дела по Медицинской коллегии; 5. Дела по Главной соляной конторе; 6. Дела по Экспедиции государственного хозяйства, опекунства иностранных и сельского домоводства. Поскольку Главное почтовое управление вскоре было передано в виде Почтового департамента в Департамент (Министерство) уделов, мы рассмотрим данный вопрос в соответствующем месте.

После вступления в силу манифеста от 8 сентября 1802 г. при министре Кочубее была создана канцелярия, названная Департаментом внутренних дел. Этот департамент состоял из четырех экспедиций: первая – народного продовольствия и соляной части, вторая – благочиния, третья – государственного хозяйства и мануфактур и четвертая – Медицинской коллегии и Приказа общественного призрения. Кочубей, очевидно, столкнулся с непростым вопросом взаимоотношений с подчиненной ему Экспедицией государственного хозяйства, опекунства иностранных и сельского домоводства, и 17 октября 1802 г. государь утвердил его доклад о порядке производства в ней дел. В докладе говорилось, что Экспедиция теперь подчиняется только министру (ранее она находилась в подчинении Сената), если последний не компетентен принять какое-то решение, то он должен обращаться в Сенат или к императору, а неоконченные дела следует решать старым порядком. Радикальные преобразования были проведены именным указом Сенату от 18 июля 1803 г.: закрыты Мануфактур-коллегия, Главная соляная контора и Экспедиция государственного хозяйства, опекунства иностранных и сельского домоводства. Вместо них (и на базе первой и третьей экспедиций Департамента) была образована Экспедиция государственного хозяйства, ставшая первой в Департаменте. Преобразования продолжились в конце года: 31 декабря таким же указом была упразднена Медицинская коллегия. Ее дела перешли к третьей экспедиции – государственного медицинского управления. А вторая экспедиция – государственного благоустройства – стала заниматься делами по Приказам общественного призрения. По высочайше утвержденным докладам Кочубея 27 февраля 1804 г. при Экспедиции государственного хозяйства было открыто, а 30 декабря – закрыто временное отделение, занимавшееся ревизией счетов казенных предприятий[186].

Обратимся к делам, подведомственным первой экспедиции. В рассматриваемый период принимались решения по направлению средств на ремонт ветхих и постройку новых казенных зданий и мостов, разрабатывались планы городской застройки (Уфы, городов Нижегородской губернии), установления верстовых столбов по утвержденному рисунку (Астраханская губерния)[187]. Осуществлялись управление и распоряжение казенными промышленными заведениями (суконными, солеваренными, шпалерным, чулочным, шелковым, фарфорово-фаянсовым), контроль над частными фабрикантами и забота об устройстве ими необходимых производств и промыслов. В 1803 г. в ведении МВД состояли 2,4 тысячи различных фабрик и заводов. В то же время указы именные Сенату и сенатские разрешали открывать предпринимателям новые заведения, промыслы и установили правила аренды казенных производств. Наконец, 15 апреля 1803 г. Сенат принял указ о том, что заводы и фабрики по-прежнему должны находиться в ведении губернского начальства. Казенные производства управлялись и Кабинетом императора (стекольное, фарфорово-фаянсовое, шпалерное, гранильно-шлифовальное, мрамородобывающее)[188]. Оказывалась помощь крестьянам и горожанам, испытывающим «недостаток пропитания» (Гжатский и Сычевский уезды, г. Кемь, Архангельская губерния) и создавались запасные хлебные магазины. Вообще проявлялась забота о развитии отраслей сельского хозяйства: овцеводства, виноградарства и садоводства[189].

Обеспечение населения солью являлось одной из основных забот властей. Западные и южные губернии снабжались импортной и крымской солью. Ее доставка туда осуществлялась торговцами. Во внутренних губерниях снабжение солью шло за счет казны: нужное ее количество закупалось у солепромышленников и направлялось в губернские соляные магазины, откуда она распространялась для розничной продажи. В изучаемое время годовая потребность России в соли исчислялась в 17–19 млн пудов. Казна заготавливала соль по 42 3/4 копейки за пуд, а продавалась она населению по 40 копеек за пуд. Казенные убытки при этом составляли 0,7 млн рублей, да на содержание соляных магазинов расходовалось 177 тысяч рублей. На это шли сознательно, понимая, что трудности с приобретением соли населением могут вызвать волнения (помнили московский «соляной бунт» 1648 г.). Министр Кочубей получил от государя согласие на меры по развитию соляного производства (в Иркутской губернии, Балахне, Старой Руссе, Перми, СольИлецке, в Крыму, на озере Эльтон), заключению подрядов на поставку соли и постройку новых магазинов. Когда в 1803 г. крымские соляные промыслы перешли в казенное управление, запасы соли там составляли более 12 млн пудов. Если годовой доход от соляного откупа здесь равнялся 280 тысячам рублей, то в 1804 г. казна получила 500 тысяч рублей. Но в последующие годы соледобыча в Крыму падала. Сенат не стоял в стороне в этом деле: 23 сентября 1802 г. он получил именной указ об «оставлении» крымских соляных озер в казенном управлении. Он же занимался вопросами доставки эльтонской соли в магазины, налаживанием управления илецким соляным промыслом, заботился о взыскании денег за утраченную соль. Даже государственный казначей был подключен в 1805 г. к выработке мер по «отвращению» недостатка соли в крымских озерах[190].

Мы уже отмечали, что политика благоприятствования переселению европейских колонистов (в основном немцев) в слабозаселенные районы Европейской России, пригодные для занятия сельским хозяйством, проходит красной нитью через весь изучаемый период и имеет преемственность с мероприятиями Екатерины II. Всего в 1803–1805 гг. приехали свыше 5 тысяч колонистов. Путешествие из родных мест в Россию они совершали за свой счет, а уже в России им предоставлялись самые широкие льготы: свобода вероисповедания и возвращения на родину; освобождение от воинской и гражданской службы, на шесть (затем на десять) лет от податей; ссуда на налаживание хозяйства до 300 рублей на семью (с рассрочкой ее возврата) и отведение по 60 десятин земли. Колонисты могли заводить промышленные предприятия (с выполнением соответствующих гильдейских повинностей). Не оправдались лишь надежды на то, что европейцы смогут научить русских крестьян передовым сельскохозяйственным технологиям. В связи с вышеизложенным можно отметить высочайше утвержденные доклады Кочубея о приеме колонистов на Кавказе, в Новороссии, Киевской губернии (причем колонисты могли по взаимной договоренности расселяться на помещичьих землях, оставаясь свободными людьми). Вместе с тем доклад Кочубея в 1804 г. в Комитете министров вызвал изменения в подходах к колонизации: было решено прекратить массовый призыв европейских колонистов и поощрять переселение на южные земли русских крестьян[191].

Министр внутренних дел объявлял именные указы об утверждении городских гербов Змеева, Херсона, Николаева, Черкасска, Старобельска, Томской губернии[192], мундиров для чиновников Малороссийской, Нижегородской, Томской, Могилевской, Витебской и Смоленской губерний[193], по различным вопросам губернского управления: в Малороссийской губернии в случае отсутствия губернатора и вице-губернатора их должность надлежало исправлять старшему из генеральных судей, а местное уездное начальство могло привлекать в помощь до двух дворян, астраханское губернское начальство не должно было вмешиваться в дела Кавказской губернии. Именные указы Кочубею и его доклады, утвержденные императором, касались: учреждения в Петербурге Комитета для рассмотрения лифляндских дел; прибавки нижегородскому и саратовскому губернаторам к окладам по 200 рублей в месяц; передачи имений обвиненных в фальшивомонетничестве их наследникам; выдачи денег Новороссийской опекунской конторе и Херсонскому приказу общественного призрения[194]. Кочубей включился в сферу, состоявшую под управлением Сената: 10 апреля 1803 г. им был объявлен именной указ об учреждении Комитета для составления дополнительной инструкции к Генеральному межеванию в Малороссии, а 19 июня государь одобрил доклад этого комитета, на основании которого создавался комиссариатский суд, принимавший апелляции на решения местной межевой конторы[195].

К деятельности второй экспедиции имел отношение именной указ Сенату «О средствах к исправлению полиции в городах» от 24 октября 1803 г. На основании этого документа составлялись штаты полиции в городах (выше мы об этом уже писали), повсеместно вводилась должность полицмейстера, города делились на части и кварталы, поднадзорные соответствующим чиновникам, как это имело место в столицах. Кочубей также 2 августа 1803 г. объявил именной указ о том, чтобы полицейское начальство Астраханской губернии следило «за чистотой и опрятностью» в городах. 5 сентября 1805 г. был создан Комитет высшей полиции, куда вошли Кочубей, генерал-прокурор и министр юстиции Лопухин и петербургский военный губернатор Вязмитинов, но действенным органом он не стал[196].

Дела по третьей экспедиции затрагивали вопросы обучения врачей и ветеринаров, их направления в разные места службы, прибавки им жалованья ввиду отдаленности мест их работы (Камчатка), реорганизации сети аптек, устройства бальнеологических курортов (Липецк), поставки медицинских инструментов и принадлежностей. Вообще же продолжал ощущаться острый недостаток в медицинском персонале всех уровней. Особенно это касалось периодически случавшихся эпидемий и эпизоотий. Правда, предпринимались карантинные мероприятия в южных городах (обычно эпидемии заносились из турецких владений). Этим занимался специально созданный Комитет о народном здравии[197]. Довольно обширной была и сфера деятельности министра финансов графа А. И. Васильева (см. пятую главу). Кратко обязанности министра финансов можно свести к управлению подведомственными ему частями, формирующими государственные доходы, и направлению этих последних на расходы по различным отраслям государственной жизни. 27 января 1803 г. Александр I утвердил доклад Васильева о присоединении Экспедиции заготовления гербовой и вексельной бумаги к Экспедиции государственных доходов, а Камерального стола – к своему Департаменту. 18 апреля 1805 г. таким же образом министр добился освобождения губернских казенных палат, находившихся под его началом, от управления мостами и перевозами и передачи их под опеку губернаторам. В конце каждого года Васильев представлял императору на утверждение роспись государственных доходов и расходов, а затем этот документ направлялся для исполнения государственному казначею (о котором ниже). В рассматриваемый период принимались меры по сокращению внешнего государственного долга (голландских и генуэзского займов). Но начавшиеся в 1805 г. войны не позволили полностью решить этот вопрос. Однако в 1801–1803 гг. удалось поднять курс ассигнационного рубля на Петербургской бирже с 66 1/4 до 80 копеек. Основными источниками государственных доходов являлись подушная подать, оброк с государственных крестьян и однопроцентный сбор с купеческих капиталов. В 1801–1805 гг. общий доход равнялся 107–147 млн рублей, а расход – 91–125 млн рублей ассигнациями. Годовые остатки составляли 10–19 млн рублей. В мирное время на армию и флот шло до половины государственных расходов. С началом Наполеоновских войн стал нарастать бюджетный дефицит[198].

Министр финансов Васильев получал именные указы и высочайшее согласие на свои доклады по следующим вопросам: перевод по договоренности долгов перед банком с одних лиц на других; выдача денег в банках по юридически заверенным доверенностям; устройство банковских контор; расчет банковских процентов; ежегодные шестипроцентные выплаты из Заемного банка за помещенные капиталы Иркутского, Тобольского и Томского приказов общественного призрения; мундир для чиновников Ассигнационного и Заемного банков; штаты, пенсии вдовам и детям банковских и иных служащих; устройство в Грузии монетного двора; награды офицерам и солдатам «за сохранную перевозку золота»; обеспечение казенных горных заводов чиновниками, медиками; деньги на содержание горных заводов и их работников; управление этими заводами; цены на продукцию казенных заводов, используемую в присутственных местах; устройство и денежное содержание для горных кадетских корпусов и воспитанниц Института ордена Св. Екатерины; распространение на нижних чинов горных кадетских корпусов положения об отставке военнослужащих; содержание за счет сбора с иезуитских имений учебных заведений в Виленском учебном округе; ссуды Российско-Американской компании и правила раздачи земель под занятия хлопководством и шелководством. Именные указы Сенату и сенатские указы также касались вопросов компетенции Васильева: разрешение прибалтийскому дворянству устраивать частные банки; запрет на ввоз из-за границы серебряной австрийской низкопробной монеты; свобода обмена на монетном дворе золота и серебра на «ходячую» монету; утверждение мундира для чиновников горного и монетного ведомств и горных кадетских корпусов; правила межевания лесов и земель, принадлежащих казенным горным заводам; предоставление Ассигнационному банку ведомостей о векселях и иных финансовых обязательствах купцов, торгующих при портах, – в случае взысканий акционерные компании отвечают одним «складочным» капиталом, за розданные под поселение земли владельцы обязаны «пятипроцентной» поземельной податью[199].

Винные откупа находились в ведении министра финансов. Поскольку они заключались на четырехлетие, а последние – на 1799–1803 гг., то вначале следовало лишь наблюдать за выполнением их условий откупщиками. Последние исправно уплачивали в казну причитающиеся с них суммы. Торги на следующее четырехлетие – 1803–1807 гг. – позволили повысить откупную сумму с 19 до 22 млн рублей ассигнациями. При этом власть обратила внимание на распространение пьянства, что считалось следствием злоупотреблений откупщиков. В своем рескрипте от 4 сентября 1804 г. государь высказался за учреждение специального комитета, который должен пересмотреть условия винного откупа. В комитет вошли министры финансов, внутренних дел, юстиции, государственный казначей и товарищ министра финансов[200]. В утвержденных императором докладах Васильева нашли отражение следующие проблемы: порядок уничтожения договора при откупах, передача в Заемный банк на «приращение» прибыли по казенным винокуренным заводам по 10 копеек с каждого продаваемого откупщиками ведра вина и штаты казенных винокуренных заводов. Однако еще более активно вопросами винокурения занимался Сенат. Государь утверждал и его доклады: о ценах, устанавливаемых откупщиками в Москве и Петербурге на пиво; однопроцентном сборе с винных откупщиков в пользу городов; ответственности откупщиков при продаже ими своего вина и постройке за свой счет новых питейных домов взамен сгоревших; капиталах казенных винокуренных заводов в Заемном банке; передаче откупщиками денег непосредственно в уездные казначейства и вызове желающих к торгам на винные откупа. Кроме того, Сенат курировал откупа по различным оброчным статьям и «карточный» (поставка игральных карт) откуп[201].

Хлопотным делом для министра Васильева оказалось кураторство Лесного департамента. Он был образован в 1798 г. первоначально при Адмиралтейской коллегии. С 1800 г. департамент подразделялся на шесть отделений по территориям Европейской России и Сибири. Местное (губернское) лесное управление включало по одному обер-форстмейстеру и четыре форстмейстера (то есть старших лесников и лесников), а также чинов лесной стражи. Во второй главе мы упоминали манифест и именной указ от 2 апреля 1801 г., которые разрешали поселянам пользоваться лесами для личных нужд и для торговли лесным товаром, а Адмиралтейской коллегии приказано было передать волостным правлениям леса, доставшиеся крестьянам «в надел». После подчинения Лесного департамента министру Васильеву, 11 ноября 1802 г., Александр I утвердил проект устава о лесах. Он передавал в распоряжение Лесного департамента все казенные леса, включая и те, которыми распоряжались казенные заводы. Департамент был поставлен вровень с коллегиями, а его главного директора назначал император. В функции департамента входили надзор за сохранностью лесов, лесоразведение, рачительное использование леса в интересах доходов казны посредством договоров с лесными подрядчиками, забота об организации специальных школ лесоводов и о развитии научного лесоводства[202].

Утвержденные императором доклады министра посвящались следующим темам: продажа казенного леса и дров в Воронежской, Вятской, Калужской, Литовской, Минской и Тульской губерниях; устав о лесах в Курляндской губернии; подчинение министру и Сенату чиновников Лесного департамента; мундир чиновников и штат Лесного департамента; определение чиновников к местам службы; инструкция им по отделению казенных лесов от крестьянских и выплаты им «фуражных» и «квартирных» денег; взимание посаженной пошлины с барок и крестьян Петербургской губернии в счет «лесного» дохода; отпуск казенного леса крестьянам-погорельцам и переселенцам, а также на исправление дорог и мостов бесплатно; развитие лесного образования, лесопильного производства в Олонецкой и смолокурения в Архангельской губерниях. Принимались также именные указы Сенату и сенатские указы: о сохранении заповедных лесов, учете «поверстных» лесов наравне с прочими, «обозрении» казенных лесов в Курляндии, заготовлении леса на нужды Черноморского флота, назначении обер-форстмейстерами и форстмейстерами людей, способных к этой службе[203].

Г. Р. Державин не без сарказма заметил, что министр финансов Васильев предлагал измерить казенные леса и просеками разделить их массивы на правильные «геометрические» фигуры, а годные для корабельного строения деревья пронумеровать. Словом, как во Франции и в других европейских странах. Державин убеждал, что по огромному лесному пространству империи это сделать невозможно. К тому же, если такое решение будет принято, то на местах вызовет много споров, разорение крестьян и коррупцию чиновников еще большую, нежели имела место при Генеральном межевании земель и т. д. А новации можно испробовать в Новгородской губернии[204].

Государственный казначей Ф. А. Голубцов, как мы уже писали выше, отвечал за исполнение государственной росписи доходов и расходов и в этой связи работал в тесном контакте с министром финансов (любопытно, что он являлся племянником Васильева). В изучаемый период ему поступали также именные указы: о выплате жалованья отдельным категориям духовных лиц и чиновников; «открытии» займа прибалтийскому дворянству для учреждения банка; приобщении к государственным доходам денежных платежей с Лифляндии, Эстляндии и Белоруссии вместо сбора хлеба и фуража; отпуске средств на содержание маяков, типографии в Казани, экспедиции по устройству дорог, для разных целей в Грузии. Г. Р. Державин вспоминал, что по прошествии первых месяцев после назначения министров к нему приехал Голубцов с жалобой на дядю, заявив, что «казенное управление» состоит в крайнем беспорядке, не ведется «счет» доходов и т. д. Державин стал говорить, что эти вопросы не в его компетенции. Голубцов же не унимался и «с жаром» стал возражать, что доносит об этих упущениях генерал-прокурору и не может в таких условиях отвечать как государственный казначей за действия министра Васильева. Державин уступил просьбе Голубцова и на другой день доложил обо всем императору. Александр Павлович обещал переговорить с Васильевым. Все закончилось тем, что виноватым оказался Державин (правда, с его же слов). Васильев представил дело таким образом (с молчаливого согласия Голубцова), что генерал-прокурор принудил государственного казначея донести на него. А повод найти было просто: ведь с воцарением Александра I Васильев сменил Державина на посту государственного казначея. Гавриил Романович специально рассказывал современникам и потомкам о нравах, царивших в то время в верхах[205].

Торговля и таможенная служба входили в сферу ответственности министра коммерции графа Н. П. Румянцева. Мы помним, что вступление Александра I на престол сопровождалось отменой многих павловских ограничений и запретов, касавшихся внешней торговли. Румянцев придерживался следующих правил: сокращения импортных и увеличения экспортных товаров следует добиваться увеличением их производства в стране, всемерно развивать транзит товаров. Особое внимание министр обращал на Новороссию, где отмечалось бурное развитие внешней торговли. В связи с этим были понижены на 25 % пошлины на привозные и отпускные товары в черноморских и азовских портах. «Складочным» портом стала Одесса, и сформировался одесский транзит. В 1806 г. такое же право получили Феодосия и Таганрог. Одесский транзит действовал по тем же правилам, которые в 1797 г. были установлены для рижского транзита (Польша – Прибалтика): при вывозе транзитных товаров взималась 1/8 положенной по тарифу пошлины. В 1804 г. был разрешен беспошлинный транзит азиатских товаров из Одессы (в 1806 г. распространенный также на Феодосию и Таганрог). В 1803 г. Румянцев поддержал попытку Российско-Американской компании послать из Кронштадта два судна с товарами для Японии и Китая (экспедиция под командой Крузенштерна с назначенным послом в Японию Резановым, вернувшаяся в 1806 г.). В том же году была создана Беломорская компания для развития северных морских промыслов и торговли. В изучаемый период были внесены изменения в действующий таможенный тариф: беспошлинно разрешено ввозить желуди и сырые оленьи кожи (на нужды кожевенного дела), а также различные машины; в то же время запрещен импорт хлопчатобумажных тканей, а также льняных платков, в достатке изготовлявшихся в стране. Для повышения курса ассигнаций была разрешена, а затем стала обязательной уплата ими таможенных пошлин. Предложенный Румянцевым в 1804 г. проект нового таможенного тарифа существенно снижал пошлины с импортных и экспортных товаров. Но вступление Российской империи в 1805 г. в эпоху Наполеоновских войн потребовало резкого роста государственных доходов, в том числе и за счет таможенных пошлин. Поэтому были сохранены их прежние высокие ставки. Главным внешнеторговым партнером России продолжала оставаться Великобритания: 70–90 % железа, сала, щетины, льна и пеньки шли в «Туманный Альбион». Внешняя торговля России в 1801–1805 гг. имела ежегодный оборот порядка 120 млн рублей: экспорт – 60–70 млн, импорт – 50–55 млн. То есть сохранялось активное сальдо внешнеторгового баланса[206].

Румянцев получал именные указы и высочайшее согласие на свои доклады по вопросам торговли: о продаже конфискованных товаров в городах, ближних к соответствующей таможне; о «ведении» купеческих судов на Черное море конторой черноморского флота; о пропуске и не пропуске через различные таможни определенных товаров; о штатах разных торговых служб; о делах Российско-Американской компании, связанных с судоходством и выдачей «прибыли» акционерам деньгами или акциями; о назначении времени для «собрания купцов на бирже»; о порядке пропуска товаров, принадлежавших иностранным колонистам. В то же время Сенат активно участвовал в сфере торговли посредством известных решений: 4 ноября 1802 г. именной указ Сенату провозглашал право помещиков вести заграничную оптовую торговлю; выдавались патенты на подъем российского коммерческого флага на купеческих судах, а российские суда, шедшие в иностранные порты, получали специальные премии; купленный в Швеции лес позволено было отпускать за границу после специального освидетельствования; хлеб разрешалось продавать только «указной мерой»; «водочные заводчики» южных губерний могли вести свой товар на продажу, только получив специальные свидетельства[207].

Как это ни покажется странным, но распоряжения по работе таможен в не меньшей степени отдавались Сенату, как и министру коммерции. Именные, сенатские указы и высочайше утвержденные сенатские и министерские доклады касались: переводов, закрытия старых и устройства новых таможен, их штатов, выделения им денег, порядка взимания пошлин, конфискации товаров и пени с их хозяев, службы таможенных чиновников[208]. Румянцев кроме министерского имел еще и с 1801 г. «портфель» директора Департамента водяных коммуникаций. В изучаемый период были построены (начатые ранее) каналы: в 1802 г. – Сясьский (в обход Ладожского озера, между реками Сясь и Волхов); в 1804 г. – Сиверсов (в обход озера Ильмень, между реками Мста и Волохов), Огинский (между реками Исара и Яцольда); в 1805 г. – Березинский (между реками Березина и Ула). Строились Ивановский, Вельевский, Мариинский, Свирский, Североекатерининский и Тихвинский каналы. Производились расчистки речных фарватеров, улучшение гаваней, денежные сборы за проход определенных водных участков, назначение чиновников и подготовка кадров служащих по водяным коммуникациям[209].

Должность министра юстиции совмещалась с генерал-прокурорской. Вначале, как мы знаем, им был Г. Р. Державин, а в октябре 1803 г. его сменил князь П. В. Лопухин. Министру юстиции были переданы все дела, касающиеся судебного ведомства. Однако Сенат, являясь верховной судебной инстанцией, также курировал подобные вопросы. Таким образом деятельность министра и Сената переплеталась. Департамент министра юстиции подразделялся на три экспедиции, которые ведали делами: первая – поступающими из Сената, вторая – по губернским присутственным местам и третья – по герольдии и которые нельзя предавать огласке. Г. Р. Державин ставил себе в заслугу решения по порядку суда над чиновниками, взяточниками и «сочинение» правил третейского суда. В именных указах и утвержденных императором докладах поднимались вопросы: порядка ведения следствия, рассмотрения судебных дел и апелляций на них, взысканий по судебным решениям, прохождения службы чиновниками и ее обеспечения (вплоть до утверждения образцов мундиров), создания училища правоведения. Среди них выделяются два именных указа: от 21 октября 1803 г. – о подчинении министру юстиции Комиссии составления законов (учрежденной, как мы помним, в самом начале царствования Александра I) и 28 февраля 1804 г. – о преобразовании этой комиссии. Важное значение в деле дальнейшей гуманизации следствия имел именной указ Сенату от 15 ноября 1804 г. Он предписывал его четвертому департаменту следить за тем, чтобы «признание подсудимых было не вынужденное». Здесь же приведены примеры побоев арестованных с целью выбить у них признание и распоряжение наказать всех виновных в этих действиях. Именным указом от 1 мая 1805 г. на имя министра юстиции государь распорядился учредить из сенаторов Комитет для уравнения земских повинностей, то есть придал давно начатой кампании общее руководство. Уже 2 мая вышло «Предварительное положение о земских повинностях», посвященное денежным сборам, которые разделены на две части: ежегодные (постоянные) и временные. Их должен был утвердить император. Раскладку земских сборов производили депутаты от дворянства и купечества. Тратились средства при условии проведения торгов[210].

Очевидно, самым заметным лицом, наказанным 7 октября 1802 г. лишением дворянства, чина и ссылкой на поселение, стал поручик лейб-гвардии Семеновского полка Алексей Шубин. А проступок его был сформулирован так: выдуманная история о заговоре против Александра I. Власть твердо следовала принятой ранее линии о гуманном отношении к подвергшимся наказанию по суду: губернские власти обязывались следить, чтобы осужденные на поселение не терпели недостатка в продовольствии; решения о преступниках объявлялись; без предварительных «справок» должников сажать в тюрьмы не полагалось; уличенные в краже на суммы ниже 20 рублей должны были их «зарабатывать» на месте, а если в других городах – то посылались туда «публично»; предусматривались соответствующие издержки на лечение больных арестантов. Сосланных навечно в Екатеринбург «к разработке рудников» «духоборцев» предписывалось селить на удобных местах. 22 сентября 1802 г. была приостановлена пересылка преступников для поселения «за Байкал», а 4 апреля 1805 г. – в г. Колу. Зато 18 июня того же года предписывалось отправлять их в ссылку для работы в Одессу, Херсон и Феодосию, то есть в места с теплым климатом. Описанные за казенные или частные долги имения продавались «по вольной» цене. Проявлялось стремление наладить точный учет ссыльных в Сибири. Губернские правления были обязаны сообщать в Иркутск (и другие места) подробные сведения о них: имя, отчество и «прозвание», какого «звания», за какое преступление сослан и в какую работу определен. В то же время обычный срок давности (10 лет) не распространялся на дела, решенные именными указами[211]. Читатель, конечно, помнит, что в первые месяцы своего царствования Александр I приблизил к себе Д. П. Трощинского. Однако последний придерживался консервативных взглядов и даже подавал государю записку, в которой указывал на «неудобства» для государственного управления с назначением министров. Несмотря на это, он был назначен министром уделов (то есть главой соответствующего департамента, управлявшего имениями императорской фамилии) и сохранил пост главного директора почт. Именные указы и высочайше утвержденные доклады Трощинского по департаменту касались конкретных сторон работы данного ведомства: его штатов, утверждения образцов чиновничьих мундиров, жалованья служащим, распоряжения полученными деньгами, закрытия земледельческой школы и разрешения на постройку школы и богадельни. Как главный директор почт Трощинский получал указания: не принимать к пересылке по почте письма лиц, подвергнувшихся судебным наказаниям (ссыльных, каторжан, лишенных чести); платить почтовым служителям ведомства Литовского почтамта жалованье серебряной монетой и прибавить жалованье чиновникам ведомства Сибирского почтамта; построить госпиталь для почтовых служащих; обращать остатки почтовых доходов на благоустройство почтовых домов. Указы императора по почтовому делу направлялись и Сенату: о порядке присвоения чинов разным почтовым служителям и об «отвращении беспорядков» на почтовых станциях[212].

Нововведения в сфере образования привлекли внимание большинства исследователей проблем александровского царствования. Их можно отнести к наиболее либеральным шагам первых лет правления Александра Павловича. Как мы помним, забот у министра народного просвещения графа П. В. Завадовского и его товарища М. Н. Муравьева было немало: руководство Комиссией об училищах, Академией наук, Российской академией, университетами и всеми училищами (кроме тех, которые опекала императрица Мария Федоровна), частными и казенными типографиями, цензурой, изданием периодики, библиотеками и музеями. В Комиссию об училищах кроме Завадовского и Муравьева входили: князь А. Чарторыйский, граф С. Потоцкий, генералы Клингер и Хитрово, академики Озерецковский и Фос и управляющий делами В. Н. Каразин. Именно этот орган являлся важнейшим из подопечных министру народного просвещения. Его задачей являлась разработка системы учебных заведений в империи и их разделение по территориальному принципу. Плодом труда Комиссии и стали утвержденные Александром I 24 января 1803 г. предварительные правила народного просвещения. Вводились они в действие именным указом Сенату. Комиссия об училищах была преобразована в Главное правление училищ. В него вошли члены прежней Комиссии, а также Н. Н. Новосильцов и Румовский. Шестеро руководили образованными другим именным указом от 24 января учебными округами (и назывались попечителями): Московским (Н. М. Муравьев), Петербургским (Н. Н. Новосильцов), Виленским (князь А. Чарторыйский), Харьковским (граф С. Потоцкий), Дерптским (Клингер) и Казанским (Румовский). Они должны были на практике осуществлять предварительные правила народного просвещения. В целом Главное правление училищ занималось составлением учебных уставов и планов для учебных заведений, снабжением их книгами и учебными пособиями, управлением их хозяйством, назначением и перемещением педагогического состава, контролировало цензурные учреждения. Под управлением Завадовского состоял также Департамент народного просвещения в качестве канцелярии министра.

Ознакомимся с предварительными правилами народного просвещения. Они предполагали четыре уровня училищ: приходские, уездные, губернские (гимназии) и университеты. Училища формировались: приходские при одном-двух церковных приходах, уездные и губернские в уездных и губернских городах. Поскольку учебных округов было намечено шесть, к уже действовавшим к моменту появления документа трем университетам – Московскому, Виленскому и Дерптскому – решено было учредить еще три: Петербургский, Казанский и Харьковский, то есть по одному университету на учебный округ. Попечители округов становились и попечителями соответствующих университетов. Далее подробно описаны структура, преподавание, штаты и внутренние порядки университетов. Университет имеет правление, во главе которого стоит ректор. Он избирается общим университетским собранием, Главным правлением училищ и утверждается императором. Профессора избираются общим собранием университета по представлению попечителя округа и утверждаются министром. По штатам положены чины: ректору – 5 (по университетскому уставу 1804 г. – 4), ординарному профессору – 7, экстраординарному профессору и адъюнкту – 8, магистру – 9, кандидату – 12, окончившему курс студенту – 14 класса. После «строгого испытания в знаниях» университет присуждает ученые степени. Университет состоит из факультетов «по особому роду наук». Факультеты выбирают своих деканов, которые вместе с ректором составляют правление, а все профессора – общее собрание университета. При университете должен быть педагогический институт. Университету предоставляется право «внутренней расправы» над подчиненными ему лицами и местами. В отношениях с присутственными местами он приравнен к коллегиям. Апелляцию на решение университетского совета (о нем – ниже) принимал только Сенат. То есть университет пользовался реальным самоуправлением. В ведении университета состояли гимназии. И далее по нисходящей: директор гимназии опекает уездные училища, а смотритель уездного училища наблюдает за приходскими училищами. Учебные предметы: в приходских училищах (обучение один год) – чтение, письмо, счет и закон Божий; в уездных училищах (обучение два года) – грамматика российского языка, чистописание, основы географии, истории, арифметики и естественных наук, закон Божий; в гимназиях (обучение четыре года) – языки древние и европейские, философия, основы «чистой» математики, физики, краткая естественная история, курсы географии и истории, рисование, основы политэкономии и коммерции.

В 1802–1804 гг. были утверждены уставы университетов. Образцовыми являлись уставы от 5 ноября 1804 г. (похожие на уставы немецких университетов) Московского, Казанского и Харьковского университетов (уставы остальных были с ними согласованы). Вот основные черты: широкая университетская автономия и свобода преподавания. Высшей инстанцией по учебным и судебным делам являлся университетский совет, состоящий из ректора, ординарных и заслуженных профессоров. Совет пользовался самыми широкими правами: выбирал ректора, профессоров, почетных членов, адъюнктов, инспектора казенных студентов, назначал учителей в гимназии и уездные училища, определял порядок учебной жизни университета и всех подведомственных ему училищ, контролировал хозяйственные вопросы, являлся высшей инстанцией университетского суда. Правление университета было исполнительным органом. Устав определил состав факультетов: нравственных и политических наук, медицинских наук, физических и математических наук, словесных наук. Состав кафедр на факультетах разных университетов отличался. Курс обучения в университете – три года. Одновременно были утверждены и уставы подведомственных университету учебных заведений. Причем каждое нижестоящее должно было подготовить выпускников к поступлению в вышестоящее.

Кроме того, следует обратить внимание на именные указы Сенату об обеспечении обучения богословию в Дерптском и Виленском университетах и учебных заведениях их округов; о мундирах для университетских служителей; министру Завадовскому и его товарищу Муравьеву о комиссии для рассмотрения проектов о заведении в губерниях военных корпусов; об учреждении в Москве и Одессе коммерческих училищ; сенатору графу Ильинскому о разрешении устроить в его имении училище для глухонемых. Особый статус (сразу после университетов) приобрело Ярославское училище высших наук, на которое 100 тысяч рублей пожертвовали Демидовы (позже – Демидовский лицей). Состав предметов в нем почти не отличался от гимназических, но среди преподавателей по штату были предусмотрены семь профессоров. Во главе – проректор и Совет, которые «по важнейшим делам» должны относиться к ректору и Совету Московского университета. Совет по своим правам был близок к университетскому.

На содержание всех учебных заведений ассигновывалось в год до 2 млн рублей: из них на Московский, Петербургский, Казанский и Харьковский университеты полагалось по 130 тысяч, Виленскому – 105 тысяч и Дерптскому – 126 тысяч. На содержание гимназии шло 5–6 тысяч, а уездного училища – 1,2–1,6 тысячи рублей. Вместе с тем сеть приходских училищ так и не была создана. Их содержание ложилось на приходское духовенство и помещиков, но последние не проявили о том настоящей заботы. Всего в 1804 г. в ведомстве министра народного просвещения числилось 494 учебных заведения с 33,5 тысячи учащихся. Ф. Ф. Вигель писал, что в «наскоро созданных» университетах число учащихся было невелико. Дворяне предпочитали тогда домашнее образование. Подстегнули их новации М. М. Сперанского, когда для получения чина 8 класса и выше стали требовать представление университетского диплома[213].

14 февраля 1803 г. новым президентом Академии наук император назначил попечителя Петербургского учебного округа и университета Н. Н. Новосильцова. 25 июня был принят новый Устав академии. В ее задачи входили как изучение наук, так и распространение просвещения. Причем подтверждалась необходимость практического применения научных знаний. Утвержден был список академических наук: математика, физика, механика, астрономия, химия, минералогия, ботаника, зоология, анатомия, физиология, технология, история, статистика и политическая экономия. Академия наук была подведомственна министру народного просвещения и пользовалась внутренней автономией. Президент Академии наук назначался императором из особ первых четырех классов. По штатам действительных членов Академии – 38, ординарных академиков – 18, адъюнктов – 20, академических воспитанников, избранных из студентов и гимназистов, – 20. Кроме того, был утвержден мундир для Академии наук. Устав «Вольного общества любителей наук, словесности и художеств» 23 сентября 1803 г. был утвержден Главным правлением училищ по высочайшему соизволению[214].

Ранее мы обращали внимание на отмену павловских строгих цензурных правил и на либерализацию этой формы правительственной политики. 9 июля 1804 г. был введен новый устав о цензуре (А. А. Корнилов отметил в нем заимствования из датского устава). Как мы знаем, цензура была в ведении министра народного просвещения. При университетах образовывались цензурные комитеты из профессоров и магистров, которые цензурировали книжную продукцию типографий их округа. Исключение составляли книги Главного правления училищ, академий (наук, художеств и Российской), кадетских корпусов и других утвержденных правительством ученых обществ и казенных мест, где цензура возлагалась на их начальство. Цензуру церковных сочинений осуществляли Синод и архиереи. Цензурные комитеты не должны были пропускать атеистическую, революционную и оскорбляющую верховную власть литературу. В остальном же – никакого «стеснения» писательской свободы[215]. 22 октября 1802 г. были приняты «дополнительные статьи» к уставу Академии художеств, а 5 июня 1805 г. Александр I утвердил совместный доклад главного директора над зрелищами, петербургского военного губернатора и министра финансов, в соответствии с которым немецкая труппа «присоединялась» к петербургской театральной дирекции и на ее содержание казна ежегодно выделяла 25 тысяч рублей[216] (в четвертой главе мы отмечали поддержку в 1802 г. французской труппы).

Внутренняя политика Александра I с образования министерств по 1805 г. продолжала линию, проводимую первыми мероприятиями этого государя. Выделяются шаги по решению крестьянского вопроса. По нашему мнению, акты «о свободных хлебопашцах» – максимум того, что мог сделать Александр Павлович. Либерализация затронула также и другие сферы общественной и государственной жизни: земские повинности, практику ведения следствия и судопроизводства, систему наказаний, образование, науку, культуру и управление территориями. Введение постов министров, помимо начала перехода на современную систему центрального управления, соответствовало пониманию Александром Павловичем его форм и задач. Неслучайно он поручил управление страной в 1805 г. перед отъездом в армию Комитету министров. Итог первому периоду царствования Александра I (1801–1805) подводит Аустерлиц: 2 декабря 1805 г. русская армия (вместе с австрийской) не просто потерпела крупное поражение, случилась подлинная трагедия – Александр I фактически взял на себя верховное командование союзной армией, и все «пошло прахом». На родине государь удостоился весьма нелестных оценок. Современники отмечали, что после Аустерлица поменялся характер императора: появились строгость, нетерпимость к иному мнению, подозрительность (стал доверять по-настоящему лишь Аракчееву). Мало того, что Александр Павлович в ходе сражения лишился многочисленной свиты («рассеялась» в разные стороны) и мог попасть в плен к французам, но он еще не менее двух дней был вынужден двигаться вместе с беспорядочно отступавшими войсками, правда в обществе А. Чарторыйского (как последний утверждал). Князь заметил, что «император был чрезвычайно подавлен». И было отчего! До Аустерлица Александру Павловичу казалось, что он – властитель огромной империи – может решить любые проблемы, преодолеть любые препятствия, в том числе и Наполеона. Теперь исчезла созданная его воображением картина мира, осталась суровая реальность. И главным желанием Александра I в течение десяти лет стало отмщение Наполеону за аустерлицкий позор. Главное, что подводит черту под первым этапом царствования, – вступление России в длительную полосу войн. Рядом с государем с 1806 г. стояли две разноплановые фигуры: М. М. Сперанский (временно) и А. А. Аракчеев (постоянно). Когда Дума ордена Св. Георгия обратилась к императору с прошением о возложении на себя знаков его первой степени, Александр Павлович ответил 13 декабря 1805 г., что примет только низшую, четвертую степень. Что ж, император на аустерлицком поле проявил мужество лишь рядового участника сражения[217].

Заключение

Вступивший на престол в результате заговора и убийства отца двадцатитрехлетний Александр I уже сформировался как личность и как политик (что, конечно, не мешало его последующей эволюции). Поначалу он постепенно избавился от «опекунов» – руководителей антипавловского заговора и отменил одиозные распоряжения батюшки. Опираясь на друзей из «Негласного комитета», император пытался выработать решения по государственным вопросам, прежде всего крестьянскому и реформе административной системы. Внутренняя политика Александра Павловича в 1801–1805 гг. характеризуется либерализацией общественной и культурной жизни, гуманизацией административной и судебной практики, пенитециарной системы. Конечно, никакие распоряжения верховной власти не могли сразу изменить подход чиновничьей среды к своим обязанностям. Однако неослабевающие усилия по ее подвижке в сторону потребностей нового, XIX столетия и чувствительные наказания наиболее зарвавшихся бюрократов нельзя сбрасывать со счетов. Начало перехода в 1802 г. к министерской системе центрального управления соответствовало духу времени и желаниям Александра Павловича.

Мы выяснили, что Александр I – фигура противоречивая. В юности он высказывал не просто либеральные, но и республиканские идеи, «бредил» конституцией. Конечно, в России начала XIX в. вести речь о республике могли только юные горячие головы. Однако постепенное ограничение самодержавия и эволюция в сторону конституционной монархии были возможны. Александр I мог в этом опереться, во-первых, на своих друзей из «Негласного комитета», а во-вторых, на екатерининских вельмож круга А. Р. Воронцова. Однако очень скоро выяснилось, что государь совсем не желал делиться властью, даже хотя бы на первых порах и в весьма малой степени. Александр Павлович хотел оставаться самодержцем. Приведем в качестве свидетельства цифры: из 2200 распоряжений высшей власти за март 1801–1805 гг. 60 % составляют именные указы. Причем далеко не все из них посвящены решению важных проблем. Многие имеют рутинный характер и могли бы исходить от нижестоящих органов власти. Встречаются даже именные указы и вовсе по частным случаям (о разрешении графу Апраксину иметь на своем петербургском дворе лавки или о «прибавке» двух секретарей к штату канцелярии Орденского капитула и т. д.). Более того, Александр I «высочайше» утверждал доклады министров и руководителей подчиненных им ведомств, а также Сената (соответственно, 14 и 3,3 % от всех распоряжений высшей власти). То есть с подписью императора выходили почти 80 % подобных документов. А вот сенатские указы составляли лишь 16 %. Количество указов Синода и Военной коллегии несравнимо меньше. То есть Александр Павлович предпочитал строгую централизацию управления. Введение постов министров ничего не изменило: министры фактически выполняли роль государевых секретарей, которые со своими аппаратами готовили решения по доверенному им кругу проблем и подавали их на подпись Александру I. При всей своей любезности и обходительности, которые обвораживали и подданных, и иностранцев, он все-таки оставался сыном своего отца – Павла I.

Основу предложенного вниманию читателя труда составляют конкретные сведения по вопросам внутренней политики 1801–1805 гг. В течение всего рассматриваемого периода она характеризуется преемственностью. И это касается различных сословий, обучения, экипировки и снабжения армии и флота, отношения к разным категориям военнослужащих, гражданской службы и чиновников, судопроизводства, финансов, торговли, промышленности, образования, науки и культуры, управления различными территориями Российской империи. Автор надеется, что содержащаяся в книге информация будет полезным подспорьем для исследователей и заинтересованных в истории отечества лиц.

Примечания

1

Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб., 1869. Т. 1; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1904. Т. 1–2; Он же. Император Павел Первый. М., 1996.

2

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1967. Т. 4; Окунь С. Б. История СССР (лекции). Конец XVIII – начало XIX века. Л., 1974. Ч. 1; Карамзин Н. М. История государства Российского. Тула, 1990. Т. X–XII. С. 496–549; Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. М., 1993. Кн. 3; Вернадский Г. В. Русская история. М., 2002; Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М., 2004.

3

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 1900; Семевский В. И. Либеральные планы в правительственных сферах в первой половине царствования императора Александра I // Отечественная война и русское общество. 1812–1912. М., 1911. Т. 2; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. М. – Л., 1957; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982; Она же. Век Пушкина. М., 2007; Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989.

4

Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. СПб., 1912. Т. 1; Пресняков А. Е. Александр I. Пб., 1924; Сахаров А. Н. Александр I. М., 1998.

5

Столетие учреждения Лесного департамента. 1798–1898. СПб., 1898; Краткий исторический очерк развития и деятельности ведомства путей сообщения за сто лет его существования (1898–1898). СПб., 1898; Государственный совет. 1801–1901. СПб., 1901; Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 1; Столетие Военного министерства. 1802–1902. Исторический очерк развития военного управления в России. СПб., 1902. Т. 1; Огородников С. Ф. Исторический обзор развития и деятельности Морского министерства за сто лет его существования (1802–1902). СПб., 1902; Министерство внутренних дел. Исторический очерк. СПб., 1902; Министерство финансов. 1802–1902. СПб., 1902. Ч. 1; Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802–1902. СПб., 1902; Столетие Военного министерства. 1802–1902. Конспекты исторических очерков столетия Военного министерства. СПб., 1906; История Правительствующего сената за двести лет. 1711–1911. СПб., 1911. Т. 3; Министерство юстиции за сто лет. 1802–1902. Исторический очерк. М., 2001.

6

Герцен А. И. Император Александр I и В. Н. Каразин // Полярная звезда. 1862. Кн. 7. Вып. 2; Погодин М. Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Ч. 1; Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов (1774–1817). Историческое исследование эпохи Александра I. СПб., 1903. Т. 2; Покровский С. А. Внешняя торговля и внешняя торговая политика России. М., 1947; Лотман Ю. М. Эволюция мировоззрения Карамзина (1789–1803) // Ученые записки Тартусского государственного университета. Тарту, 1957. Вып. 51; Боровой С. Я. Кредит и банки в России (середина XVII в. – 1861 г.). М., 1958; Кислягина Л. Г. Формирование общественно-политических взглядов Н. М. Карамзина (1785–1803). М., 1976; Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. М., 1982; Томсинов В. А. Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского. М., 1991; История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г. М., 1993. Т. 3; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. М., 1994; Они же. Тайные советники империи. Российские прокуроры. XIX век. М., 1995; Соловьев С. М. Император Александр I. Политика, дипломатия. М., 1995; Демкин А. В. Британское купечество в России XVIII века. М., 1998; Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века. Эволюция бюрократической системы. М., 2007; Мезенцев Е. В. Война России с наполеоновской Францией в 1805 году (действия русской армии в составе 3-й антифранцузской коалиции). М., 2008; Фельдман Д. З. О влиянии войны 1806–1807 гг. на положение еврейского населения Российской империи // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. М., 2008. Вып. 7 (Труды ГИМ. Вып. 179); Елисеева О. И. Екатерина Великая. М., 2010.

7

Полное собрание законов Российской империи (далее – ПСЗ). СПб., 1830. Т. 26–28.

8

Извлечения из заседаний «Неофициального комитета» // Богданович М. И. Указ. соч.; Письма императора Александра I и других особ царственного дома к Ф. Ц. Лагарпу // Сборник РИО. СПб., 1870. Т. 5; Архив князя Воронцова. Кн. 11–12; М., 1883. Кн. 29; Архив Государственного совета. СПб., 1878. Т. 3. Ч. 1; Бумаги Комитета 6 декабря 1826 года, касающиеся преобразования высшего государственного управления // Сборник РИО. СПб., 1894. Т. 90; Архив графов Мордвиновых. СПб., 1902. Т. 3; Сперанский М. М. Проекты и записки. М. – Л., 1961.

9

Дивов П. Г. Повествование о царствовании императора Александра I для него одного писанное // Русская старина. 1899. Октябрь; Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. М., 1912. Т. 1; Дашкова Е. Р. Записки. 1743–1810. Л., 1985; Державный сфинкс. М., 1999; Державин Г. Р. Записки. 1743–1812. М., 2000; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М., 2000; Вигель Ф. Ф. Записки. М., 2003. Кн. 1.

10

Вестник Европы. 1802. Январь. Ч. 1; Северный вестник. СПб., 1804. Ч. 1; Давыдов Денис. Сочинения. М., 1962.

11

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 223; Шильдер Н. К. Император Павел Первый. С. 34, 83, 138; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 24–27; Державный сфинкс. С. 240; Елисеева О. И. Указ. соч. С. 163–166, 187–190, 381, 397.

12

Елисеева О. И. Указ. соч. С. 432.

13

Богданович М. И. Указ. соч. С. 2–3, 14–16, 20; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 17, 19–20; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 29–34; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 378–380; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 29, 34–42; Державный сфинкс. С. 240; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 74; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 99–101.

14

Герцен А. И. Указ. соч. С. 12–13; Богданович М. И. Указ. соч. С. 14; Письма императора Александра I и других особ царственного дома к Ф. Ц. Лагарпу // Сборник РИО. Т. 5. С. 4–13; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 17–28; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 35, 39–43; Семевский В. И. Указ. соч. Т. 2. С. 153–154; Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. С. 1–2; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 29–30; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 378–380; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 43–48; Державный сфинкс. С. 240. Корнилов А. А. Указ. соч. С. 100–102.

15

Письма императора Александра I и других особ царственного дома к Ф. Ц. Лагарпу // Сборник РИО. С. 14–22; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 28–29; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 79, 103–107; Он же. Император Павел Первый. С. 241–247; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 381; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 61–62; Державный сфинкс. С. 241; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 102; Елисеева О. И. Указ. соч. С. 587–589.

16

Герцен А. И. Указ. соч. С. 14; Письма императора Александра I и других особ царственного дома к Ф. Ц. Лагарпу // Сборник РИО… С. 24; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 29–35; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 98, 112, 114, 116, 119; Он же. Император Павел Первый. С. 247–249; Семевский В. И. Указ. соч. С. 154–155; Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 33, 36, 69, 83–96; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 383–384; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 43–46; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 117; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 105.

17

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 120–132; Он же. Император Павел Первый. С. 243, 252–257; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 97–101; Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. С. 3; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 49–58, 62–63; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 105; Елисеева О. И. Указ. соч. С. 592.

18

Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 36–38; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 132, 137, 161–162; Он же. Император Павел Первый. С. 258–449; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 58–60, 72–84; Елисеева О. И. Указ. соч. С. 592.

19

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 1. С. 161–164, 171; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 36–37; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 137–143, 170; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 66, 84–86; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 117–118, 195–198, 420.

20

Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. С. 7–10; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 202, 224; Семевский В. И. Указ. соч. С. 155–156; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 39–40; Окунь С. Б. Указ. соч. Ч. 1. С. 121–130; Шильдер Н. К. Император Павел Первый. С. 449–476; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 86–96; Державный сфинкс. С. 243–249; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 217–218; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 197; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 108.

21

Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. С. 11–12; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 212, 225–226; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 40–42; Шильдер Н. К. Император Павел Первый. С. 476, 479; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 96–99, 101–108, 261–278; Державный сфинкс. С. 249–250; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 197, 518; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 108.

22

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 12; Мемуары князя Чарторыйского. С. 203, 208–209, 360; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 66–70, 93, 109, 127, 216; Державный сфинкс. С. 167–168, 509–510; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 197; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 110; Мезенцев Е. В. Указ. соч. С. 49, 155, 157–158, 263.

23

ПСЗ. Т. 26. № 19779.

24

ПСЗ. Т. 26. № 19782–19786, 19788, 19790–19791, 19793, 19797–19799, 19801, 19803–19804, 19807, 19809– 19814, 19824, 19826, 19832, 19853, 19856, 19885, 19901, 19913; Богданович М. И. Указ. соч. С. 41, 47, 49–51, 53; Дивов П. Г. Указ. соч. С. 79–81; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 50, 56, 61–64; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 15–19; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 43; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 69; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 131; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 71–76; Ключевский В. О. Указ. соч. Кн. 3. С. 385, 387; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 195; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 115–116; Демкин А. В. Указ. соч. С. 26–27; Державный сфинкс. С. 72, 160, 250–251; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 222; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. Кн. 1. С. 16–170; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 97, 112–113.

25

Погодин М. Указ. соч. Ч. 1. С. 318; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 54–55; Кислягина Л. Г. Указ. соч. С. 136; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. С. 170; Минаева Н. В. Век Пушкина. С. 11.

26

ПСЗ. Т. 26. № 19779.

27

Там же. № 19795, 19805–19806; Архив Государственного совета. Т. 3. Ч. 1. С. I–IV; Архив князя Воронцова. Кн. 12. С. 264–265; Богданович М. И. Указ. соч. С. 46–47; Дивов П. Г. Указ. соч. С. 79–80; Государственный совет. 1801–1901. С. 3–8; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 12–14, 19–20; История Правительствующего сената за двести лет. 1711–1911. Т. 3. С. 25; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 43; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 131–132; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 72–73, 82–85; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 386–387; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 232, 239–240; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 222–224; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 110–114.

28

Архив Государственного совета. С. VII; Герцен А. И. Указ. соч. С. 17–23; Письма императора Александра I и других особ царственного дома к Ф. Ц. Лагарпу // Сборник РИО. Т. 5. С. 29–31; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 57, 64; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 24; Семевский В. И. Указ. соч. Т. 2. С. 158–159; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 66; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 126; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 71, 73–75, 88–89; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 111–112, 115.

29

ПСЗ. Т. 26. № 19904; Архив Государственного совета. С. 5; Архив князя Воронцова. С. 263–265; Богданович М. И. Указ. соч. С. 86; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 22; История Правительствующего Сената. С. 25; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 89–90; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 116–117, 126; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 223–225; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 114–115.

30

Архив Государственного совета. С. III; Дивов П. Г. Указ. соч. С. 80; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 44–45, 74; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 133–134; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 117–121, 199; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 126–127; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. С. 172.

31

ПСЗ. Т. 26. № 19818, 19833, 19845, 19847, 19886, 19898, 19908; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 22; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 116; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 63; Семевский В. И. Указ. соч. С. 157; История Правительствующего сената. С. 26; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 44; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 240.

32

ПСЗ. Т. 26. № 19892; Архив Государственного совета. С. IX, 761–764; Герцен А. И. Указ. соч. С. 25; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 98, 102, 106.

33

ПСЗ. Т. 26. № 19860.

34

Там же. № 19815, 19823, 19914, 19930.

35

Там же. № 19781, 19787, 19789, 19825, 19827, 19835, 19843, 19854–19855, 19859, 19861, 19863, 19867, 19874– 19875, 19879, 19889–19890, 19893–19894, 19900, 19926, 19931.

36

Там же. № 19792, 19796, 19837, 19839, 19848, 19866, 19869, 19918, 19929.

37

Там же. № 19819, 19834, 19876, 19880, 19891; Боровой С. Я. Указ. соч. С. 64.

38

ПСЗ. Т. 26. № 19816, 19865, 19887, 19897.

39

Там же. № 19851–19852, 19873.

40

Там же. № 19829, 19836, 19842, 19849, 19895, 19899, 19902, 19909, 19919, 19925, 19932.

41

Там же. № 19910; Архив Государственного совета. С. IX–X.

42

ПСЗ. Т. 26. № 19821, 19831, 19864, 19871, 19896, 19912, 19915, 19923.

43

Там же. № 19840, 19846, 19881, 19883–19884, 19917.

44

Богданович М. И. Указ. соч. С. 73–81; Дивов П. Г. Указ. соч. С. 83; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 60, 75, 77–79; Дашкова Е. Р. Указ. соч. С. 204; Державный сфинкс. С. 161; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. Кн. 1. С. 182, 215–217.

45

Богданович М. И. Указ. соч. С. 72; Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 232–238.

46

Извлечения из заседаний «Неофициального комитета» // Богданович М. И. Указ. соч. С. 38–40; Архив Государственного совета. Т. 3. Ч. 1. С. IV, 6; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 45–46; Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов (1774–1817). Историческое исследование эпохи Александра I. Т. 2. С. XIII; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 124; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 116.

47

Извлечения из заседаний. С. 40–41; Архив Государственного совета. С. IV.

48

Извлечения из заседаний. С. 42–43; Богданович М. И. Указ. соч. С. 86; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 89; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 264–265; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 75–79; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 136; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 41–51; Она же. Век Пушкина. С. 149–160; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 119–120.

49

Извлечения из заседаний. С. 43–44; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 121.

50

Извлечения из заседаний. С. 44–47; Бумаги комитета 6 декабря 1826 года, касающиеся преобразования высшего государственного управления // Сборник РИО. Т. 90. С. 146; Богданович М. И. Указ. соч. С. 92; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 90–91; История Правительствующего сената за двести лет. 1711–1911. Т. 3. С. 32–48; Семевский В. И. Указ. соч. Т. 2. С. 158, 160–161; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 113–117; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 137–138; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 54–57; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 240–241; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 226; Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 483.

51

Извлечения из заседаний. С. 47–48.

52

Там же. С. 48–49; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 92; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 48–49; Семевский В. И. Указ. соч. С. 161–163; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 119; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 57.

53

Извлечения из заседаний. С. 49–50; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 94–95; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 50; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 147–149; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 52, 64–65; Она же. Век Пушкина. С. 19, 21; Мироненко С. В. Указ. соч. С. 68; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 120–121.

54

Извлечения из заседаний. С. 50.

55

Там же. С. 51–54; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 95–96; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 65; Она же. Век Пушкина. С. 21–22; Мироненко С. В. Указ. соч. С. 70–71; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 121–122.

56

Извлечения из заседаний. С. 54–55.

57

Там же. С. 55.

58

Архив Воронцова. М., 1883. Кн. 29. С. 453–469; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 70–74.

59

Извлечения из заседаний. С. 55–56; Архив Государственного совета. С. 723–725; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 155, 164; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 144–145; Мироненко С. В. Указ. соч. С. 69–70.

60

Извлечения из заседаний. С. 56–57; Архив Государственного совета. С. 5–6; История Правительствующего сената. С. 49; Семевский В. И. Указ. соч. С. 163; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 122–123; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 58.

61

Извлечения из заседаний. С. 57–58.

62

Там же. С. 58–61; Архив Государственного совета. С. III, V, 6; История Правительствующего сената. С. 49; Семевский В. И. Указ. соч. С. 163; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 124; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 58.

63

Извлечения из заседаний. С. 61–65.

64

Там же. С. 65–66; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 96–97; История Правительствующего сената. С. 52–53; Семевский В. И. Указ. соч. С. 164; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 123–124.

65

Извлечения из заседаний. С. 66–73; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 125–126.

66

Архив Государственного совета. С. 773–774, 778–782; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 143.

67

Архив Государственного совета. С. 6, 15–50; Семевский В. И. Указ. соч. С. 164; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 126–130.

68

Извлечения из заседаний. С. 73–88.

69

Там же. С. 88–91.

70

Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 93–94, 97; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 135, 150; Сафонов М. М. Указ. соч. С. 240, 242; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 127–128.

71

ПСЗ. Т. 26. № 20011.

72

Там же. № 20075.

73

Там же. Т. 27. № 20244, 20256; Богданович М. И. Указ. соч. С. 106.

74

ПСЗ. Т. 26. № 19962; Т. 27. № 20366, 20372–20374; Архив Государственного совета. Т. 3. Ч. 1. С. 55–56; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 227–235.

75

ПСЗ. Т. 26. № 20004–20005, 20071.

76

Там же. Т. 27. № 20099, 20111, 20143, 20162, 20170, 20205, 20234, 20245, 20258, 20323, 20325, 20353, 20369, 20394, 20400.

77

Там же. Т. 26. № 19971, 19999, 20030, 20047; Т. 27. № 20178–20179, 20235, 20251, 20264, 20273, 20282, 20321, 20326, 20381.

78

Там же. Т. 27. № 20344.

79

Там же. Т. 26. № 19938, 19974, 19976; Т. 27. № 20116, 20147, 20341, 20359, 20396; Богданович М. И. Указ. соч. С. 235.

80

ПСЗ. Т. 26. № 19937; Т. 27. № 20146, 20219, 20281, 20390.

81

Там же. Т. 26. № 19967, 19979, 20016, 20033; Т. 27. № 20100, 20332.

82

Там же. Т. 26. № 19969, 20013, 20035, 20086, 20094-а, 20098; Т. 27. № 20103, 20117, 20119, 20123, 20189, 20259, 20293, 20342, 20403.

83

Там же. Т. 26. № 19939, 19947, 19961, 20000, 20068, 20072, 20087, 20091; Т. 27. № 20140, 20202, 20283, 20310, 20364, 20393.

84

Там же. Т. 26. № 19950, 19960, 19983, 20018, 20045; Т. 27. № 20105, 20108–20109, 20130, 20135, 20152, 20156, 20164, 20166–20167, 20169, 20173, 20175, 20182–20184, 20186, 20188, 20193–20194, 20198–20199, 21201, 20204, 20209, 20215, 20221, 20224–20225, 20229, 20232, 20236, 20239, 20246, 20252–20254, 20261, 20278–20279, 20287, 20289, 20292, 20298, 20303–20305, 20307, 20309, 20312, 20318, 20337, 20349, 20358, 20363, 20370–20371, 20380.

85

Вигель Ф. Ф. Указ. соч. Кн. 1. С. 171, 181.

86

ПСЗ. Т. 26. № 19933, 20024, 20050–20051, 20054; Т. 27. № 20181.

87

Там же. Т. 26. № 19966, 20042; Т. 27. № 20125, 20129, 20151, 20230, 20238, 20399.

88

Там же. Т. 26. № 20003, 20049, 20061; Т. 27. № 20330.

89

Там же. Т. 26. № 20019, 20028; Т. 27. № 20212, 20222, 20265.

90

Там же. Т. 26. № 20070; Т. 27. № 20115, 20292, 20250.

91

Там же. Т. 27. № 20383.

92

Там же. Т. 26. № 19941, 19986.

93

Там же. Т. 26. № 19951, 19981, 20074; Т. 27. № 20177.

94

Там же. Т. 26. № 19942; Т. 27. № 20191, 20243, 20324.

95

Там же. Т. 26. № 19949, 19964, 20001, 20043; Т. 27. № 20161, 20165.

96

Там же. Т. 26. № 19989.

97

Там же. Т. 26. № 20012; Т. 27. № 20137, 20206.

98

Там же. Т. 26. № 20022.

99

Там же. Т. 26. № 19968, 19988, 20029, 20094; Т. 27. № 20127, 20301, 20357, 20398.

100

Там же. Т. 27. № 20217.

101

Там же. Т. 26. № 20062.

102

Там же. Т. 26. № 20038; Т. 27. № 20138, 20263, 20335, 20354.

103

Там же. Т. 26. № 19934, 19943, 19970; Т. 27. № 20107, 20211, 20313, 20387.

104

Там же. Т. 26. № 19953, 20020; Т. 27. № 20174, 20291, 20338, 20367.

105

Там же. Т. 27. № 20402.

106

Там же. Т. 26. № 20048, 20055, 20058, 20069; Т. 27. № 20277, 20294, 20306, 20315–20316, 20352, 20388.

107

Там же. Т. 26. № 19936, 20041.

108

Там же. Т. 26. № 19935, 19997; Т. 27. № 20136, 20197, 20319.

109

Там же. Т. 26. № 20006; Т. 27. № 20172, 20241, 20247, 20311, 20378–20379, 20397.

110

Там же. Т. 26. № 20066, 20073, 20095; Т. 27. № 20155, 20317, 20389.

111

Там же. Т. 26. № 19957, 19982, 19995, 20026, 20089; Т. 27. № 20336, 20350–20351; Боровой С. Я. Указ. соч. С. 64, 73, 75, 79–80.

112

ПСЗ. Т. 26. № 20007–20009, 20032, 20059, 20067; Т. 27. № 20242, 20385–20386; Богданович М. И. Указ. соч. С. 278; История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 3. С. 654–655; Т. 4. С. 90, 381.

113

ПСЗ. Т. 26. № 19987, 20002, 20010, 20014, 20053; Т. 27. № 20216, 20227–20228, 20237, 20257, 20272, 20274–20275, 20288, 20290.

114

Там же. Т. 26. № 19944, 20037; Т. 27. № 20231, 20248–20249, 20260, 20271, 20391.

115

Там же. Т. 27. № 20121, 20270, 20276, 20347.

116

Там же. Т. 26. № 20064, 20090; Т. 27. № 20110, 20226, 20268, 20334, 20346, 20377, 20382; Богданович М. И. Указ. соч. С. 160.

117

ПСЗ. Т. 26. № 20017; Т. 27. № 20102, 20176, 20266– 20267, 20331–20332, 20348, 20362; Богданович М. И. Указ. соч. С. 245, 247.

118

ПСЗ. Т. 27. № 20139, 20210, 20375–20376; Богданович М. И. Указ. соч. С. 169–170.

119

ПСЗ. Т. 26. № 19956, 19965, 20081; Т. 27. № 20144– 20145, 20153, 20187, 20196, 20262; Богданович М. И. Указ. соч. С. 162.

120

ПСЗ. Т. 26. № 19980, 19984, 20015, 20046; Т. 27. № 20104, 20126, 20131, 20280, 20322.

121

ПСЗ. Т. 27. № 20405.

122

История Правительствующего сената за двести лет. 1711–1911. Т. 3. С. 59–62; Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 270–272; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 131; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 139; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 241–242; Державный сфинкс. С. 517–518; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 199; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 124–125.

123

ПСЗ. Т. 27. № 20406, 20409.

124

Бумаги комитета 6 декабря 1826 года, касающиеся преобразования высшего государственного управления // Сборник РИО. Т. 90. С. 1–3; Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 483.

125

Дивов П. Г. Указ. соч. С. 82–85; Державный сфинкс. С. 516–519; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. Кн. 1. С. 213–215.

126

Письма императора Александра I и других особ царственного дома к Ф. Ц. Лагарпу // Сборник РИО. Т. 5. С. 35; Записка графа Кочубея. Представлена его императорскому величеству марта 27 1803. // Архив князя Воронцова. Кн. 11. С. 450–464; Архив князя Воронцова. Кн. 12. С. 269, 272; Бумаги Комитета 6 декабря 1826 года, касающиеся преобразования высшего государственного управления // Сборник РИО. С. 55–58, 199–210; Архив графов Мордвиновых. Т. 3. С. V, VII, 67–68; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 276, 278–279; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 235–237.

127

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. С. 4–7, 75–77; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 94–96, 98–99; История Правительствующего сената. С. 60, 62; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 49, 61–62; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 138–142; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 139–141; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 387; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 198; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 124–126.

128

Богданович М. И. Указ. соч. С. 83–86; Архив князя Воронцова. Кн. 12. С. 272–274, 277; Дивов П. Г. Указ. соч. С. 83–84; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 41, 43, 98–99, 114–115, 121; Мемуары князя Адама Чарторыйского. С. 280–283, 286; Державный сфинкс. С. 163, 520–527; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 237, 241, 248, 251, 263; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. С. 186, 189, 213–217, 221–224.

129

Семевский В. И. Указ. соч. Т. 2. С. 170–171; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 80–89; Сперанский М. М. Указ. соч. С. 18–55; Томсинов В. А. Указ. соч. С. 97; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 389; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 147–148; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. С. 218–219.

130

Вестник Европы. 1802. Январь. Ч. 1. С. 3–8; Северный Вестник. СПб., 1804. Ч. 1. С. 1–3; Погодин М. Указ. соч. Ч. 1. С. 325, 351, 364–365, 397; Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 148, 152, 156; Давыдов Денис. Сочинения. С. 42; Кислягина Л. Г. Указ. соч. С. 137–141; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. С. 85–88; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 133–134, 136.

131

ПСЗ. Т. 27. № 20620.

132

Архив Государственного совета. Т. 3. Ч. 1. С. V, 6, 783–786; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 257–258; Министерство юстиции за сто лет. 1802–1902. Исторический очерк. С. 49.

133

ПСЗ. Т. 27. № 20620.

134

Там же. № 20625.

135

Державин Г. Р. Указ. соч. С. 258–261.

136

Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 112–113; Государственный совет. 1801–1901. С. 12–13; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 110–111; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 169–173; История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 4. С. 38, 69; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 145–146; Мироненко С. В. Указ. соч. С. 73; Ключевский В. О. Указ. соч. С. 388; История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г. Т. 3. С. 275; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 199; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 137–138.

137

ПСЗ. Т. 28. № 21306, 21562, 21933.

138

Там же. № 21434, 21525, 21531; Архив князя Воронцова. Кн. 12. С. 286; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 146.

139

ПСЗ. Т. 27. № 20930; Т. 28. № 21162; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 176; История СССР. Т. 4. С. 373–374; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 146–147; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 200; История крестьянства России. Т. 3. С. 622; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 138–139.

140

ПСЗ. Т. 27. № 20426, 20472, 20474, 20492, 20547, 20587, 20655, 20931, 20942, 20964, 20966, 21012, 21082; Т. 28. № 21133-а, 21158, 21484, 21512, 21576, 21617, 21694, 21941, 21952, 21964.

141

Там же. Т. 27. № 20423, 20576, 20676, 20846, 20915, 20953, 20980, 21059; Т. 28. № 21127, 21179, 21310, 21313, 21361, 21622, 21632, 21634, 21813, 21954, 21961, 21965.

142

Там же. Т. 27. № 20664; Т. 28. № 21332, 21422, 21560.

143

Там же. Т. 27. № 20729; Т. 28. № 21481, 21674, 21937.

144

Там же. Т. 27. № 20516, 20545, 20560, 20632, 20662, 20797, 20800, 20911; Т. 28. № 21139, 21289, 21309, 21311, 21355, 21380, 21444, 21521-а, 21595, 21654, 21720, 21729, 21738, 21755, 21764, 21783, 21922.

145

Там же. Т. 27. № 20408, 20415, 20436, 20441, 20443, 20445, 20451, 20456–20457, 20459, 20467, 20482, 20485–20488, 20494–20495, 20497, 20501, 20503, 20508, 20510, 20513–20515, 20518, 20521, 20527, 20539, 20549, 20557, 20567–20570, 20573, 20578, 20580, 20584, 20591, 20599, 20611, 20624, 20631, 20650–20651, 20656–20658, 20667–20668, 20672–20674, 20698–20699, 20707, 20716, 20724, 20731, 20735–20737, 20743, 20747, 20751–20754, 20764, 20775, 20779–20780, 20786–20789, 20794–20796, 20804–20805, 20811–20812, 20825, 20829–20831, 20835– 20836, 20857–20859, 20861, 20876–20878, 20882–20883, 20886, 20892, 20894–20895, 20901–20902, 20906, 20909, 20914, 20919–20922, 20927–20928, 20932, 20935, 20948, 20951–20952, 20957–20959, 20965, 20972–20974, 20983, 20986, 20989, 20998–20999, 21000, 21004, 21017–21018, 21025, 21028, 21039, 21045, 21047, 21050, 21063–21065, 21071, 21080–21081, 21088, 21091–21093, 21101–21102, 21109–21110; Т. 28. № 21113–21115, 21117–21118, 21124–21125, 21128–21129, 21134, 21142–21143, 21146– 21148, 21155–21156, 21171, 21179, 21188, 21191, 21202, 21204–21205, 21209–21211, 21225, 21228, 21232–21233, 21236, 21238, 21240–21243, 21247, 21251, 21258–21259, 21261, 21277, 21279, 21282–21283, 21299–21301, 21305, 21323–21324, 21326, 21331, 21334, 21336, 21341–21343, 21349, 21357, 21363, 21371, 21377, 21389, 21396, 21399, 21402, 21415, 21417–21420, 21425–21426, 21430, 21435, 21446–21447, 21449–21450, 21452, 21454, 21462, 21468, 21473, 21476, 21480, 21489–21490, 21509, 21517–21518, 21521, 21532–21535, 21539, 21555, 21559, 21570, 21573, 21582, 21589, 21592, 21597–21598, 21601–21604, 21609, 21621, 21623, 21626–21628, 21641, 21645, 21651, 21653, 21656, 21661–21663, 21665, 21673, 21675–21677, 21681, 21685, 21688, 21695, 21699, 21710, 21712, 21715, 21721, 21747, 21751, 21756, 21759, 21771–21773, 21775–21776, 21794– 21795, 21800, 21803, 21805–21806, 21815, 21820–21822, 21833, 21838-а, 21844, 21846, 21856, 21862, 21866, 21870, 21873–21874, 21876, 21878, 21880, 21882, 21884, 21887, 21890, 21895, 21897, 21899, 21901, 21903–21904, 21914, 21918–21919, 21928–21929, 21942, 21944–21945, 21955, 219590-а–21960, 21966, 21975, 21977.

146

Там же. Т. 27. № 20422, 20458, 20490, 20542, 20615, 20647, 20770, 20865, 20929, 20997; Т. 28. № 21136, 21217, 21230, 21348, 21719.

147

Там же. Т. 27. № 20996, 21006, 21009, 21038; Т. 28. № 21616, 21858; Богданович М. И. Указ. соч. С. 181–185; Столетие Военного министерства. 1802–1902. Исторический очерк развития военного управления в России. Т. 1. С. 82–83, 85, 87, 90, 94; Огородников С. Ф. Указ. соч. С. 30–37, 41, 49, 57, 78; Столетие Военного министерства. 1802–1902. Конспекты исторических очерков столетия Военного министерства. С. 11, 16, 22–23, 37, 54, 429–437, 446–460, 499, 608; Мезенцев Е. В. Указ. соч. С. 35, 96, 155, 158.

148

ПСЗ. Т. 27. № 20411, 20496, 20776, 20870, 20994, 21015; Т. 28. № 21412, 21441–21442, 21465, 21519, 21526, 21543, 21891–21892, 21906; Богданович М. И. Указ. соч. С. 185; Столетие Военного министерства. 1802–1902. Конспекты исторических очерков столетия Военного министерства. С. 377–379.

149

ПСЗ. Т. 28. № 21896; Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. С. 4–7.

150

ПСЗ. Т. 27. № 20520, 20579, 20582, 20990; Т. 28. № 21495.

151

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 100–104; История Правительствующего сената за двести лет. 1711–1911. Т. 3. С. 169–170; Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. С. 35; Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 304–307; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 133–134; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 141–142; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Тайные советники империи. Российские прокуроры. XIX век. С. 43; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 241–247; Министерство юстиции. С. 48–49; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 199; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 126–127.

152

ПСЗ. Т. 27. № 20412, 20414, 20477–20478, 20546, 20556, 21077; Т. 28. № 21271, 21356, 21403, 21881.

153

Там же. Т. 27. № 20534, 20607, 21019; Т. 28. № 21369, 21381, 21782, 21861.

154

Там же. Т. 28. № 21410, 21605, 21658

155

Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 43–48, 69; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 247–249, 251–255, 263.

156

ПСЗ. Т. 27. № 20489, 20491, 20670–20671, 20683, 20897, 20987; Т. 28. № 21165, 21195, 21276, 21278, 21290, 21321, 21335, 21411, 21445, 21472, 21475, 21511, 21544, 21546, 21566, 21585, 21678, 21785, 21811, 21920, 21949, 21976.

157

Там же. Т. 27. № 20550, 20641, 20646, 20748–20749, 20798, 20837–20838, 20916, 20939, 21010, 21033, 21078; Т. 28. № 21160, 21193, 21208, 21235, 21291, 21308, 21393, 21400, 21421, 21466–21467, 21631, 21836; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 238–239.

158

ПСЗ. Т. 27. № 20449, 20454–20455, 20552, 20660, 20760, 20774, 20923, 20934, 20940–20941, 20961, 21051, 21054–21055; Т. 28. № 21164, 21173–21174, 21183, 21198, 21216, 21404, 21470, 21493, 21558, 21564, 21684, 21792, 21797, 21824, 21885, 21894, 21982; Министерство внутренних дел. Исторический очерк. С. 24.

159

ПСЗ. Т. 27. № 20455, 20481, 20684, 20760, 20889; Т. 28. № 21288, 21364, 21704, 21726.

160

Там же. Т. 27. № 20595, 20649, 20719, 20757, 20891, 20908; Т. 28. № 21214–21215, 21398, 21432, 21471, 21479, 21510, 21522, 21620, 21692, 21722, 21834, 21923, 21939, 21946, 21953, 21957.

161

Там же. Т. 27. № 20504, 20507, 20532, 20653, 20817, 21005, 21035, 21049; Т. 28. № 21184, 21281, 21385, 21390– 21391, 21406, 21456, 21459, 21463, 21557, 21615, 21728.

162

Там же. Т. 27. № 20440, 20444, 21044; Т. 28. № 21119.

163

Там же. Т. 27. № 20818, 20860; Т. 28. № 21244, 21297.

164

Там же. Т. 28. № 21131, 21145, 21181, 21464, 21898, 21958.

165

Там же. Т. 27. № 20727, 20741, 20913, 21056, 21072; Т. 28. № 21312, 21322–21322-а, 21478, 21709, 21761, 21791, 21875, 21917.

166

Там же. Т. 28. № 21347, 21401.

167

Там же. Т. 27. № 20410, 20453, 20535, 20606, 20629, 20644–20645, 20733–20734, 20761, 20778, 20832, 20855, 20904, 20917–20918, 20968, 20970, 20992, 21058, 21096; Т. 28. № 21120, 21274, 21314, 21353–21354, 21439, 21496, 21538, 21556, 21593, 21624, 21635, 21691, 21716, 21778, 21818, 21872, 21934.

168

Там же. Т. 27. № 20413, 20421, 20500, 20509, 20517, 20541, 20563, 20571, 20613, 20617, 20639, 20677, 20839, 20910, 21032, 21100, 21108; Т. 28. № 21330, 21392, 21542, 21660, 21724, 21842, 21888.

169

Там же. Т. 27. № 20588, 20691, 21027, 21057, 21095, 21104; Т. 28. № 21176, 21317, 21382, 21647, 21750, 21871, 21910.

170

Там же. Т. 27. № 21070; Т. 28. № 21613, 21843, 21980.

171

Там же. Т. 27. № 20619; Т. 28. № 21268, 21319, 21383, 21547, 21629, 21646, 21732, 21766, 21814, 21835, 21947, 21967, 21974; Богданович М. И. Указ. соч. С. 107; Министерство внутренних дел. С. 28–29; Томсинов В. А. Указ. соч. С. 100–105; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 249–251; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 141–143; Фельдман Д. З. Указ. соч. С. 36–38.

172

ПСЗ. Т. 27. № 20540, 20596; Т. 28. № 21935.

173

Там же. Т. 27. № 20465, 20689, 20708, 20726, 20728, 20732, 20808, 20813–20814; Т. 28. № 21234, 21292, 21318, 21366, 21448, 21505, 21697, 21746.

174

Там же. Т. 27. № 20499, 20544, 20558, 20638, 20801; Т. 28. № 21440, 21569, 21579, 21619.

175

Там же. Т. 27. № 20610, 20643, 20663, 20685, 20690, 20762, 20841, 20862; Т. 28. № 21246, 21352, 21458, 21581, 21789.

176

Там же. Т. 27. № 20594; Т. 28. № 21267, 21275, 21423, 21477, 21529.

177

Там же. Т. 27. № 20600–20601, 20740, 20755, 20819, 20840, 20988; Т. 28. № 21161, 21172, 21178, 21197, 21358, 21384, 21492, 21652, 21829, 21905; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 141.

178

ПСЗ. Т. 27. № 20823; Т. 28. № 21431, 21580, 21713.

179

Там же. Т. 27. № 20438, 20442, 20511, 20742, 20854, 20864, 21002, 21087; Т. 28. № 21270, 21382-а, 21574, 21607, 21753, 21786, 21817, 21969; История СССР. Т. 4. С. 90, 381, 423–424; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 153–154.

180

ПСЗ. Т. 27. № 20511, 20525, 20702, 20809, 20871, 20900, 20956; Т. 28. № 21406-а, 21879.

181

Там же. Т. 27. № 20468, 20714, 20718, 20793, 20802, 21011; Т. 28. № 21752.

182

Там же. Т. 27. № 20548; Т. 28. № 21367.

183

Там же. Т. 27. № 20623, 20681, 20867, 20938.

184

Там же. Т. 27. № 20439, 20593, 20605, 20771–20772, 20784, 20856, 20890, 20976–20977, 21042; Т. 28. № 21224, 21485, 21590, 21683, 21711, 21801, 21827, 21857, 21932.

185

Там же. Т. 27. № 20483, 20759, 20844, 20847, 20868, 20884, 20888, 20907; Т. 28. № 21149, 21227, 21231, 21255, 21269, 21316, 21351, 215337, 21650, 21735, 21767, 21883, 21916.

186

Там же. Т. 27. № 20470, 20852, 21105; Т. 28. № 21185, 21578; Министерство внутренних дел. С. 15–17.

187

ПСЗ. Т. 27. № 20633, 20869, 20873, 20963, 21062; Т. 28. № 21137, 21154, 21262, 21702, 21733.

188

Там же. Т. 27. № 20555, 20692, 20722, 20791, 20826, 20851, 20880, 21034, 21076, 21103; Т. 28. № 21116, 21223, 21264, 21368, 21563, 21583, 21867, 21911, 21968; Министерство внутренних дел. С. 26.

189

ПСЗ. Т. 27. № 20424, 20626, 20661, 20746, 20807, 20893, 20933, 21107; Т. 28. № 21123, 21152–21153, 21293, 21378, 21599, 21440-а, 21483, 21492-а, 21610-а, 21614-а, 21637-а, 21779-а, 21924.

190

Там же. Т. 27. № 20428, 20717, 20822, 20984; Т. 28. № 21222, 21365, 21387, 21427, 21614, 21636–21637, 21718, 21749, 21760, 21809, 21869, 21889, 21930, 21940, 21979, 21981; Середонин С. М. Указ. соч. С. 497–500.

191

ПСЗ. Т. 27. № 20522, 20621, 20705, 20827, 20843, 20879, 21014; Т. 28. № 21163, 21177, 21192, 21254, 21837, 21909; Богданович М. И. Указ. соч. С. 95; Середонин С. М. Указ. соч. С. 198–200; Министерство внутренних дел. С. 29; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 139–140.

192

ПСЗ. Т. 27. № 20609, 20969, 20971; Т. 28. № 21218– 21219.

193

Там же. Т. 27. № 20842; Т. 28. № 21144, 21182, 21263, 21397.

194

Там же. Т. 27. № 20744, 20758, 21013, 21053, 21075, 21086; Т. 28. № 21257, 21908.

195

Там же. Т. 27. № 20704, 20806.

196

Там же. Т. 27. № 20881, 21007; Министерство внутренних дел. С. 24; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 77.

197

ПСЗ. Т. 27. № 20531, 20725, 20912; Т. 28. № 21294, 21553, 21659, 21727, 21731, 21739, 21807, 21851, 21912, 21978; Министерство внутренних дел. С. 29; Середонин С. М. Указ. соч. С. 116.

198

ПСЗ. Т. 27. № 20602; Т. 28. № 21717; Богданович М. И. Указ. соч. С. 266–274. Примечания. С. 116–121; Архив Государственного совета. С. 621–626, 633–636; Министерство финансов. 1802–1902. Т. 1. С. 35–36, 54, 61, 72–75, 167–168.

199

ПСЗ. Т. 27. № 20429, 20431, 20464, 20476, 20679– 20680, 20709, 20721, 20781, 20815, 20962, 21001, 21003, 21026, 21099; Т. 28. № 21132–21133, 21175, 21193-а, 21201-а, 21203, 21226, 21260, 21272, 21327, 211339, 21360, 21386, 21416, 21428, 21460, 21515, 21548, 21550, 21565, 21762, 21900, 21943, 21971.

200

Министерство финансов. С. 107–109.

201

ПСЗ. Т. 27. № 20427, 20562, 20572, 20810, 20850, 20937; Т. 28. № 21157, 21256, 21295, 21303, 21594, 21868, 21913.

202

Там же. Т. 27. № 20506; Столетие учреждения Лесного департамента. 1798–1898. С. 17–18, 24–27, 43–47, 57.

203

ПСЗ. Т. 27. № 20417, 20505, 20538, 20554, 20624, 20640, 20669, 20706, 20712, 20750, 20766–20768, 20824, 20849, 20898, 20978, 21029, 21066–21067, 21083–21085; Т. 28. № 21159, 21250, 21252, 21285, 21302, 21304, 21407, 21486–21487, 21494, 21514, 21524, 21642–21644, 21679, 21689–21690, 21779, 21819, 21832, 21970, 21972.

204

Державин Г. Р. Указ. соч. С. 238.

205

ПСЗ. Т. 27. № 20447, 20462–20463, 20528, 20575, 20955, 21037; Т. 28. № 21340, 21527, 21784; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 261–263.

206

ПСЗ. Т. 27. № 20432, 20512, 20616, 20715, 20730, 20738, 20885, 20887, 20960, 20985, 21008, 21020; Т. 28. № 21141, 21196, 21327, 21424, 21530, 21668, 21680, 21742, 21748, 21864; Богданович М. И. Указ. соч. С. 240; Министерство финансов. С. 126–132; Покровский С. А. Указ. соч. С. 154–168, 251.

207

ПСЗ. Т. 27. № 20493, 20537, 20700, 20820, 21068; Т. 28. № 21126, 21140, 21199–21200, 21307, 21320, 21379, 21455, 21474, 21669, 21705, 21708, 21787, 21838, 21921, 21925, 21956.

208

Там же. Т. 27. № 20433, 20469, 20471, 20604, 20654, 20688, 20710–20711, 20723, 20739, 20782–20783, 20821; Т. 28. № 21513, 21528, 21549, 21552, 21577, 21596, 21666, 21668, 21670, 21706, 21723, 21741, 21758, 21828, 21865, 21893, 21973.

209

Там же. Т. 27. № 20585, 20703, 20792, 20993; Т. 28. № 21169, 21350, 21375, 21437, 21568, 21671, 21740, 21796; Богданович М. И. Указ. соч. С. 239; Краткий исторический очерк развития и деятельности ведомства путей сообщения за сто лет его существования (1798–1898). С. 16–20; Истомина Э. Г. Указ. соч. С. 39–40.

210

ПСЗ. Т. 27. № 20434–20435, 20519, 20533, 20561, 20564, 20603, 20618, 20634, 20659, 20713, 20745, 20828, 20925–20926, 20947, 20995, 21061, 21073, 21079, 21090, 21094; Т. 28. № 21166, 21187, 21201, 21221, 21229, 21239, 21248, 21298, 21325, 21344, 21395, 21414, 21461, 21507, 21516, 21520, 21571, 21600, 21608, 21611, 21655, 21687, 21725, 21736–21737, 21763, 21770, 21777, 21804, 21860; Министерство юстиции. С. 39–47, 52–57; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 44–48, 69–70, 314; Державин Г. Р. Указ. соч. С. 263–264, 266–268.

211

ПСЗ. Т. 27. № 20425, 20437, 20446, 20577, 20590, 20628, 20874–20875, 21023, 21060; Т. 28. № 21167, 21186, 21296, 21333, 21436, 21700, 21802, 21845.

212

Там же. Т. 27. № 20543, 20559, 20586, 20627, 20687, 20756, 20936, 20967, 21016; Т. 28. № 21121, 21639, 21734, 21798, 21830; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. С. 136–137.

213

ПСЗ. Т. 27. № 20407, 20418, 20551, 20597–20598, 20666, 20675, 20701, 20765, 20785, 20853, 20905, 20975, 21089; Т. 28. № 21207, 21220, 21245, 21265–21266, 21329, 21345, 21497–21504, 21606, 21610, 21625, 21638, 21649, 21765, 21808, 21849, 21852, 21854, 21902, 21962–21963; Богданович М. И. Указ. соч. С. 139–159; Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 106–109; Рождественский С. В. Указ. соч. С. 37–65; Чарторыйский А. Указ. соч. С. 288–289; Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. С. 36; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 106; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 58; Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 179–181; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 148–150; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. Кн. 1. С. 497–498; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 149–150.

214

ПСЗ. Т. 27. № 20863, 20946, 21106; Т. 28. № 21429; Рождественский С. В. Указ. соч. С. 97–98; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 106.

215

ПСЗ. Т. 28. № 21388; Богданович М. И. Указ. соч. С. 170–173; Рождественский С. В. Указ. соч. С. 100–101; Окунь С. Б. Указ. соч. С. 150; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 136.

216

ПСЗ. Т. 27. № 20480; Т. 28. № 21338, 21825.

217

ПСЗ. Т. 28. № 21959; Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Т. 2. С. 141–146; Чарторыйский А. Указ. соч. С. 360–365; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 103–106; Соловьев С. М. Указ. соч. С. 100–104; Вигель Ф. Ф. Указ. соч. С. 404–405; Мезенцев Е. В. Указ. соч. С. 158, 191.

Content

Андрей Демкин
«Дней Александровых прекрасное начало…»: Внутренняя политика Александра I в 1801–1805 гг.

Введение

Глава первая Александр I как политический деятель

Глава вторая Исправление «гримас» царствования «незабвенного родителя» и внутренняя политика первых месяцев правления Александра I

Глава третья «Негласный комитет»

Глава четвертая Внутренняя политика Александра I с начала работы «негласного комитета» до проведения министерской реформы (июль 1801 – август 1802)

Глава пятая Распоряжения верховной власти от 8 сентября 1802 г. (Именной указ о правах и обязанностях Сената и Манифест об учреждении министерств)

Глава шестая Внутренняя политика Александра I с образования министерств по 1805 г.

Заключение

Примечания