Сергей Майдуков

Живой товар

Глава первая

Солнце, поднявшееся над Азовском, было розовым и казалось слегка сплюснутым из-за утренней дымки. Где-то в небе попискивали невидимые птицы.

Стекла машины были запотевшими, и пока Аркадий протирал их, сонная Оля смотрела в телефоне погоду. День обещал быть жарким и безветренным. Была еще только середина мая, а море прогрелось до двадцати четырех градусов. Самое время загорать, пока пляжи не заполонили отдыхающие, от которых азовчане имели не только прибыль, но также горы мусора, загрязненную воду и столпотворения на улицах.

— Пристегнись, — сказал Аркадий, трогая машину с места.

— Рано еще, — отозвалась Оля. — Никто не увидит.

— Ты плохо знаешь подорожников. Они как раз любят с утра пораньше бабла накосить, чтобы потом отдыхать со спокойной совестью.

— Зачем подорожникам совесть?

Они засмеялись. Под «подорожниками» подразумевались работники дорожной автоинспекции, или как там она называлась официально. Молодые люди в такие подробности не вдавались. Плевать им было и на автоинспекцию, и на прочие государственные учреждения со всеми их надстройками, структурами и функциями. Они ехали плавать и загорать.

Дорога заняла меньше получаса. Вырвавшись из города, машина пропетляла через пару приморских сел и достигла побережья. Аркадий Чардаш и Ольга Саввич облюбовали это место еще в прошлом году и побывали здесь несколько раз. Главным плюсом было отсутствие пансионатов и отелей. Здешний берег был слишком крут для строительства, так что на протяжении километра или около того под обрывом простиралась полоска песчаного пляжа без лежаков, кафе, прокатных пунктов и прочих курортных штучек. С разгаром летнего сезона, правда, сюда стягивались любители дикого отдыха, но пока что тут еще можно было насладиться уединением.

Оставив машину наверху, пара с вещами спустилась по коварной тропке. Под ногами идущих то и дело шмыгали ящерки, кузнечики и прочая живность. Обрыв был испещрен норами стрижей и, возможно, змей, которых Оля ужасно боялась. Она с облегчением вздохнула, когда опасный спуск остался позади.

— Все ноги исцарапала, — пожаловалась она.

— Сколько? — спросил Аркадий, бросив вещи на песок.

— Что сколько?

— Сколько ног у тебя? Ты говоришь так, как будто у тебя их много. Как у сороконожки.

Довольный своей шуткой, он засмеялся.

— У меня две ноги, — воинственно произнесла Оля, щурясь. — И если кое-кто предпочитает сороконожек, то никто его не держит.

Они считались помолвленными уже почти два месяца, с их первой ночи у Олиной подруги. Хотя никакой помолвки на самом деле не было и официального предложения с кольцом в коробочке и опусканием на колено Аркадий не делал. Просто он сказал, что хочет жениться на Оле, и она согласилась, потому что тоже хотела этого. Ей было двадцать, ему было двадцать пять. В таком возрасте решения принимаются быстро, ведь у людей еще целая жизнь впереди, для того чтобы понять, правильно ли они поступили. А если нет, то с годами в этом можно будет убедиться, а потом — при наличии времени, сил и решимости — даже исправить ошибку. Так далеко Оля и Аркадий не заглядывали. Решили пожениться, ну и решили. Почему нет?

— Отвернись, — сказала Оля, — мне нужно переодеться.

— Ага, — откликнулся Аркадий. — Щас.

Она знала, что он любит на нее смотреть, и ей это нравилось. У нее была классная фигура. Голая она могла затмить сразу несколько десятков девушек своего возраста и комплекции, тогда как одетая ничем не выделялась — ни внешностью, ни манерами.

Прежде чем раздеться, Оля окинула взглядом кромку обрыва, а потом перевела его на море. Рыбацкие лодочки виднелись далеко-далеко, где-то на краю горизонта. Оля сняла с себя одежду и потянулась за купальником, но его держал в руках ухмыляющийся Аркадий.

— Отдай! — потребовала она, еще не зная, сердится по-настоящему или притворяется.

— Зачем тебе? — сказал Аркадий. — Тут никого нет. Мы как Адам и Ева.

— Отдай!

Оля шагнула к нему, но он отпрыгнул и издевательски покрутил купальником над головой. Она поняла, что начинает сердиться по-настоящему. Ей не нравились такие шутки. Она не собиралась расхаживать перед ним голая, да еще в таком месте, куда в любой момент могли нагрянуть посторонние.

Аркадий видел, что Оля злится, но его это не остановило. Ситуация возбуждала. Он остро ощущал, что Оля принадлежит ему, а остальные могут лишь облизываться. На ярком солнце Олина нагота была просто ослепляющей.

В свои двадцать пять он успел перепробовать немало девушек, но Оля была самой лучшей из них. Он собирался жениться на ней, чтобы поскорее завести ребенка и по окончании института получить отсрочку от армии. Оставался год, так что нужно было спешить. Сделав предложение, Аркадий перестал пользоваться презервативами, но Оля пока что не забеременела. Может, сегодня выстрелит?

— Купальник за поцелуй, — сказал Аркадий. — Нет, за три.

— Это видел?

Показав ему фигу, Оля начала одеваться. Он опешил.

— Куда ты собралась?

— Домой, — сказала она. — Оставь купальник себе. Тебе пойдет.

Если бы не насмешка, он бы остановил ее и нашел пару примирительных фраз. Но Олина острота задела мужское самолюбие. Он бросил купальник на песок и сказал:

— Дело хозяйское.

Для Оли это была уже не обида, а настоящее оскорбление. Она подхватила сумку и, оставив купальник там, куда тот был брошен, зашагала к тропе наверх.

Больше Аркадий ее не видел. Часа два или три он плавал и загорал в гордом одиночестве, а потом вернулся домой. Вечером позвонила Олина мать, разыскивавшая дочь, и он объяснил ей, что они поссорились. На следующее утро его задержали на улице полицейские и препроводили в отделение, где объявили, что в соответствии с заявлением родителей Оли он подозревается в ее похищении или убийстве.

Почти трое суток он провел в камере предварительного заключения и приготовился к худшему, но ему повезло. Оперативники, проверяя его показания, нашли водителя автобуса, хорошо запомнившего Ольгу Саввич, попросившую довезти ее до города. Он запомнил время и место, где высадил девушку. Аркадий «засветился» на камере наружного наблюдения, когда заправлял свою машину бензином. Сопоставив факты, следователь отпустил молодого человека, взяв с него подписку о невыезде.

Ольга так и не нашлась. Очень скоро читатель узнает, что с ней приключилось и куда она пропала. А пока что перейдем к новому персонажу нашей истории. Тем более что именно он и является ее главным героем. Итак, знакомьтесь…

Глава вторая

Алексей Никонов был мужчиной самого обычного сложения и наружности. К сорока его светлые волосы начали редеть, и он завел себе короткую прическу, так что этот недостаток стал незаметен. Жене Алексея, Алле, нравилась такая стрижка. В минуты близости она любила держать руку на затылке мужа, чтобы ощущать ладонью колючесть топорщащихся волосков: это напоминало о том, что ею овладевает сильный, властный мужчина, победитель и завоеватель. Любила она также смотреть, как золотятся волосы на теле Алексея при свете лампы или солнца.

Вообще внешне он соответствовал ее представлениям о мужской привлекательности. Его лицо было грубоватым, он был сильным и уверенным в себе, умел сдерживать эмоции и не любил болтать попусту. Но с годами эти достоинства сделались чем-то само собой разумеющимся, привычным, данным раз и навсегда, и Алле стало казаться, что на самом деле ей нравятся мужчины галантные, чуткие, порывистые. К тому же ее все больше раздражала профессия Алексея. Он был следователем, работал в полиции, и Алле становилось неловко, когда ее спрашивали об этом.

У всех подруг и знакомых мужья владели какими-то интересными, даже можно сказать романтическими профессиями. Один был архитектором, другой — специалистом по мотивации, третий — художником-импрессионистом, который продавал картины в виртуальных галереях за вполне реальные бабки. Кроме того, они занимались или йогой, или спортом, или домашний интерьер до ума доводили, а свободное время посвящали своей семье, тогда как Алексей Никонов никуда, кроме работы, не ездил, тупо торчал там с раннего утра до позднего вечера (не говоря уже о ночных авралах). Зарплаты же его едва хватало на то, чтобы обеспечивать некую стабильную базу, тогда как деньги на шмотки и развлечения приходилось зарабатывать Алле.

Легко ли одеться самой и одеть семнадцатилетнюю дочь, которой к тому же то айфон, то косметику подавай? Нет. Вот и вертелась Алла как белка в колесе: в Турцию моталась, вещи возила, магазином заведовала, по выходным часть товара на рынок перекидывала. И разве дождешься помощи от мужа, который как проклятый на страже закона стоит! Одним словом, с годами количество претензий к Алексею увеличивалось, а крыть их ему было нечем. В итоге их брак стал трещать по швам. Только Алексей Никонов этого не замечал. На своем следовательском поприще он был дока, а в делах житейских разбирался слабо. И в упор не видел того, что творилось у него под носом.

А творилось нехорошее. Это если с его позиции рассматривать. Алла же млела от счастья и переживала вторую молодость. Все было как в первый раз. И любовь до упаду, и страсть жаркая, и тоска щемящая по любовнику, с которым видеться получалось всего по нескольку дней в месяц, во время полетов в Стамбул. Он турок был, звали его Эрол. Моложе Аллы на пять лет, красивый, обходительный, неутомимый в любви. В настоящее время он сам прилетел из Турции, чтобы уговорить Аллу уехать с ним.

Уехать навсегда.

Эрол пока что собственный бизнес не завел, но стремился к этому, в отличие от тех, кому лишь бы от звонка до звонка штаны на службе просиживать. Его связи со стамбульскими оптовиками, капитал Аллы и мозги обоих должны были вывести их на совершенно новый уровень. Эрол не просто болтал языком и манил несбыточными вещами, а предлагал вполне конкретные дела. Первым пунктом стояла женитьба, потом — съем квартиры и открытие оптового магазина в Таксиме, самом оживленном и денежном районе Стамбула. Но Алла колебалась. Она еще не была готова согласиться окончательно, но и категорически отказать любовнику не находила сил. Особенно после сумасшедших свиданий, наполненных бурными оргазмами и нежными признаниями.

В результате последней — недавней — встречи с Эролом Алла чувствовала себя такой опустошенной, такой легкой, что впору летать на крыльях счастья, а не ходить по грешной земле. По пути домой она пыталась придумать правдоподобную причину столь позднего возвращения, но вдруг это показалось ненужным и унизительным. Кто ей Алексей, чтобы требовать от нее отчета? Она и так отдала ему лучшие годы своей жизни, терпела его тяжелый характер, мирилась с его вечной занятостью, с тем, что его никогда нет дома. Алле осталось всего несколько лет относительной молодости. Вот-вот ей стукнет сорок — и что тогда? Сидеть в одиночестве, наблюдая за своим увяданием в зеркале? Нет уж! От жизни нужно брать все, и брать немедленно, не откладывая на потом, иначе будет поздно.

К превеликому удовольствию Аллы, Алексей задержался на работе еще больше, чем она сама. Бегло поболтав с дочерью, она заперлась в ванной и успела смыть с себя следы грешной страсти до того, как домой явился Алексей. Он был не в духе, посмотрел из-под насупленных бровей и спросил, будут ли они ужинать.

— Я разогрею! — вызвалась Лора.

Она почувствовала напряженность атмосферы и попыталась ее разрядить. Не потому что была такой уж верной союзницей матери, чтобы выгораживать ее. И не потому что была папиной дочкой, которой хотелось поскорее накормить голодного и усталого папочку. Просто ей не нравилось, когда в отношениях родителей что-то не ладилось, и она старалась примирить их, пока дело не зашло слишком далеко.

— Ты отдыхай, Лора, — сказал Никонов дочери и добавил: — Если уроки сделала. Сделала уроки?

— Мы уже два дня не учимся, — объявила дочь с обиженной миной на лице. — Выпускные экзамены скоро. Готовлюсь.

— Вот и готовься. Ужином меня мама накормит. Или у нас в доме что-то изменилось?

«Да», — подумала Алла, но вслух сказала:

— Конечно накормлю. Я и сама проголодалась, как зверь.

— Опять поздно пришла? — спросил Алексей, устраиваясь за столом.

— Товар на комиссию принимала, — пояснила она, ставя кастрюли на плиту.

— И вчера тоже принимала…

— И вчера принимала, — произнесла Алла с вызовом. — А что?

— И тоже раздраженная была, — продолжал Алексей монотонно.

— Устаю я! Ясно? Работы много.

— Поэтому на мне срываешься?

— Никто не срывается…

Алла выставила на стол разогретый ужин и села сама. Есть не хотелось. Мешало присутствие мужа. Слишком близко он сидел. Она слышала, как он жует и глотает. Ей это было неприятно, хотя не так давно, когда она с Эролом перекусывала в гостиничном номере, ее совершенно не раздражало то, как тот чавкает.

Не донеся вилку до рта, Алла посмотрела на Алексея. Он тоже поднял на нее взгляд. Его челюсти мерно двигались. Неожиданно ей захотелось ударить его. Может быть, даже зубцами вилки. Это он был во всем виноват! Если бы не его черствость и вечная занятость, ей не пришлось бы искать любви на стороне и она не чувствовала бы себя последней блядью.

— Что смотришь? — спросила она.

Не ответив, муж вышел из кухни, вернулся на место и сказал:

— В наушниках сидит. Можно разговаривать спокойно.

— О чем разговаривать? — Алла резко отодвинула тарелку.

— Разве не о чем? — спросил Алексей.

Его лицо ничего не выражало. Оно было как каменное. И снова ей захотелось ударить его. Но одновременно с этим ей захотелось разрыдаться у него на плече. Так больше не могло продолжаться. Алла понимала это. Она знала, что долго не выдержит.

Она встала и занялась посудой, не дожидаясь, пока муж закончит ужинать. Он стал рядом и тихо спросил:

— Что с тобой, Алла?

— Ничего, — раздраженно ответила она и добавила: — Надоело все.

— Что именно? — допытывался он.

— Все, — отрезала она.

— Я? Дочка? Жизнь? Неужели все?

— Отстань, — попросила она. — Не обращай внимания. Устала я. Пройдет.

— Хочешь, съездим куда-нибудь? — предложил Алексей.

— Куда? — пожелала уточнить Алла.

— Не знаю.

— Не знаешь… Как всегда.

Она швырнула тарелку в раковину и вышла из кухни.

— Какая муха тебя укусила? — спросил Алексей час спустя, когда они выключили свет и улеглись.

— Проехали, — сказала Алла, — спи.

Он помедлил и положил руку ей на грудь. Соску было больно.

— Не надо, — попросила она. — Я не в настроении.

— Ты в последнее время всегда не в настроении.

— Значит, так и есть.

Алексей взялся за другую грудь. Она отбросила его руку. Ей была невыносима мысль о том, что другой мужчина будет трогать ее там, где трогал Эрол. Это было неправильно, это было стыдно. Все было неправильно и стыдно.

— Я сплю, — объявила Алла и отвернулась.

Он оставил ее в покое, но она слышала, чувствовала, муж не спит и смотрит ей в спину. Она в очередной раз сказала себе, что так больше продолжаться не может. У других женщин получалось, а у нее — нет. Алла не могла делить себя между двумя мужчинами. Тем более между любимым и опостылевшим, надоевшим хуже горькой редьки мужем. Она поняла, что уедет, хотя мысленно допускала иной вариант. Прежняя жизнь кончилась. Алла вышла из нее и не сумела вернуться обратно, как не способна змея забраться в сброшенную кожу.

Глава третья

Завтракали Никоновы, как обычно, порознь. У каждого был свой график. Лора, которой больше не нужно было посещать школу, вообще спала допоздна, чтобы встать после ухода родителей и ощутить себя свободной. Рабочий день Аллы начинался на час позже, чем у мужа, да и вообще она могла не спешить в магазин, поскольку там имелся продавец. Поэтому первым сел за стол Никонов, насыпал в тарелку хлопьев, залил молоком, добавил изюма с орешками и принялся мешать ложкой.

Настроение было никудышное. Никонов чувствовал, что их брак дал трещину, которая расширяется и углубляется с каждым днем. Он не знал, как справиться с этой напастью. Алла становилась неуправляемой, непредсказуемой и невыносимой. Ладить с ней не получалось. Она как будто нарочно ломала все, что составляло основу их союза. Никонов не понимал причины. Может быть, у нее появился другой?

Предположение окончательно отравило не только настроение, но и пищу. От мысли об изменах жены молоко показалось прокисшим. Никонов отправил содержимое тарелки в унитаз и принялся расхаживать по квартире, делая вид, будто собирается, а на самом деле ища повод серьезно поговорить с женой. Она не обращала на него внимания, неспешно и тщательно красилась перед зеркалом в спальне.

— Трусы новые, — отметил он, окинув ее взглядом.

— Ты предпочел бы, чтобы я в старых ходила? — спросила Алла, тараща глаз, чтобы было удобнее наводить контур.

— Завтра пятница, — сказал Никонов. — Махнем куда-нибудь?

Она отложила косметический карандаш и, оторвавшись от зеркала, посмотрела на мужа.

— С чего вдруг?

— Есть путевки выходного дня, я слышал. Попросим Лору поискать в Интернете.

— Я спрашиваю, почему ты вдруг куда-то собрался?

— Подумал, что тебе, наверное, скучно.

— Нет, — отрезала Алла. — Мне не скучно.

— Все ездят, — сказал Никонов, не придумав ничего лучше.

— Мы давно никуда не ездим вместе. — Она взяла карандаш и снова повернулась к зеркалу. — Не будем ломать традицию.

Он вышел, опять походил по квартире и вернулся. Алла, одевавшаяся возле шкафа, отступила за дверцу.

— Долго ты будешь крутиться? — спросила она с досадой. — На работу не опоздаешь?

— Работа подождет, — сказал Никонов. — Ты вот что, Алла…

Так и не закончив мысль, он подошел и попытался обнять ее. Она выставила локти, присела и выскользнула из его объятий, как рыба.

— С ума сошел? Дочка, наверное, проснулась. Что на тебя нашло?

— Соскучился, — сказал он.

— Неделями не вспоминает, а тут вдруг соскучился! Ненормально как-то.

Никонову и самому не нравилось собственное поведение. Развернувшись на пятках, он вышел и отправился на работу. По пути, а потом и в кабинете все его мысли крутились вокруг Аллы, постоянно возвращаясь к ее непривычной холодности, граничащей с брезгливостью. Прежде за ней никогда не водилось такого. Между ними случались и размолвки, и настоящие затяжные ссоры, но тогда проявлялись другие чувства. Гнев. Обида. Желание досадить. Теперь Аллу было не узнать.

«Да пошла она!» — сказал себе Никонов в десятый или двадцатый раз… и в десятый или двадцатый раз подумал: «Нет, не пошла! Никуда ее не отпущу. Она моя. Я без нее не могу. Я к ней привык. Или как это называется? Люблю ее, вот. Да, люблю. Нужна она мне».

Разумеется, при таком внутреннем раздрае работа не ладилась. Все, за что бы ни брался Никонов в тот день, шло сикось-накось. А тут еще его дернул к себе начальник следственного отдела, пожелал знать, как продвигается дело гражданки Саввич, пропавшей без вести полторы недели назад.

— Ищем, — лаконично произнес Никонов.

На стандартный ответ последовала стандартная реплика:

— Плохо ищешь, майор.

— Все необходимые меры приняты, товарищ полковник.

— Ни хрена не приняты, — отрезал начальник. — Меня из прокуратуры теребят. Седьмое исчезновение за месяц, а мне докладывать нечего. Ускоряйся, Никонов, ускоряйся. С меня не слезут, пока рабочей версии не выдадим. А у нас нет ни хрена.

— Так и зацепок нет, — сказал Никонов. — Из этих семи девушек половина, небось, к хахалям своим сбежала. А может, и больше.

— Может — не может. Мы тут не гадать на кофейной гуще поставлены.

Фамилия начальника отдела была Зинченко. Он был таким плечистым, что казался одинаковым в ширину и в высоту, тем более что рост его был где-то около метра шестидесяти. Алексей Никонов был знаком с ним еще с училища, но с тех пор Зинченко быстро пошел вверх по служебной лестнице, тогда как Никонов карьерой не мог похвастаться. Втайне он надеялся, что старый товарищ посодействует с присвоением ему очередного звания, но ничего подобного пока не происходило. Наоборот, Зинченко всячески подчеркивал, что их ничего, кроме чисто служебных отношений, не связывает.

— Я могу идти, товарищ полковник? — спросил Никонов.

— Не можешь, — сварливо ответил Зинченко. — Я тебя не отпускал. Чего квелый такой, Алексей?

Это было что-то новенькое. Давно уже Зинченко не называл бывшего товарища по имени.

— К службе это отношения не имеет, — буркнул Никонов.

— Имеет, — возразил Зинченко. — Потому что настроение работников сказывается на выполнении ими служебных обязанностей, разве нет?

По кабинету медленно летал тополиный пух. В открытое окно врывались привычные городские звуки: гул машин, щебет птиц, тарахтение газонокосилки.

— Все нормально, — сказал Никонов. — С женой немного не поладили. Образуется.

— С женой ладить нужно, — заметил Зинченко. — Обязательное условие для мирного сосуществования. Тут главное соглашаться и не спорить. Покивал, мол, да, да, хорошо, а сам по-своему делай. И никаких конфликтов не будет.

— Тут другое. Нервная она в последнее время. Не подступись.

— Гм. Для климакса вроде рановато. Сколько ей?

— Сорок скоро, — неохотно ответил Никонов.

— Не климакс, — кивнул Зинченко. — Может, гормональная перестройка какая? У баб бывает. Гормоны бушуют.

Никонов понятия не имел, что такое гормоны и как они влияют на состояние человека. Разговор по душам был дежурным и бессмысленным. Не признаешься ведь начальнику, что подозреваешь супругу в неверности. Никому не признаешься.

— Наверное, — согласился Никонов. — Пройдет.

— Ну ладно, — сказал Зинченко. — На этой оптимистической ноте и закончим. Свободен, майор. И действуй, действуй.

Вернувшись к себе, Никонов разложил на столе все семь папок с материалами о пропавших без вести и принялся в очередной раз изучать их, пытаясь отыскать какую-то общую закономерность, которая могла бы превратиться в ниточку, чтобы за нее уцепиться. Мешал допрос, проводившийся за соседним столом. Половину здания Управления полиции недавно забрал жилищный фонд, и сотрудники были вынуждены сильно потесниться. Пока начальство выбивало дополнительные площади, им приходилось делить кабинеты и мириться с сопутствующими неудобствами.

К Никонову подселили капитана Северцева, обладавшего столь хриплым голосом, что, слушая его, постоянно хотелось откашляться. Хриплоголосый Северцев проводил досудебное дознание по делу об убийстве на бытовой почве. Подозреваемый, он же, по всей видимости, убийца, совсем не походил на преступника. Это был полный дядечка с круглым безбровым лицом, вялым подбородком и постоянно расползающимися губами. Он утверждал, что жена его выпала из окна случайно, когда мыла стекла. Северцев в очередной раз зачитал ему показания свидетельницы из дома напротив, которая видела, как подозреваемый толкнул несчастную, когда она стояла на стуле. Никонов ожидал, что дядечка опять начнет юлить и изворачиваться, но тот неожиданно произнес:

— Ладно. Я ее толкнул. Не рассчитал. Припугнуть хотел.

Прозвучало это буднично, как если бы речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Никонов поднял голову, слушая.

— Припугнуть? — прохрипел Северцев. — Для чего?

— Она изменяла мне и не признавалась, гражданин следователь. Отнекивалась, а сама в глаза смотрела и улыбалась. Нахально так. Мол, все равно не поймаешь и не докажешь.

Ручка Северцева бегала по бланку протокола.

— Откуда у вас уверенность в изменах жены? — осведомился он, не поднимая головы.

— Так очевидно же, — сказал дядечка. — Я в третий раз женат. Изучил их повадки. Начинается всегда одинаково. И симптомы одинаковые.

— Какие симптомы? — спросил Северцев, не переставая писать.

— Нервные они становятся. Все им дома не так, будто дерьмом намазано. К себе не подпускают. Психуют по малейшему поводу. Ну и пропадать начинают неизвестно где. Потом отбрехиваются. Я Лиле так и сказал: «Хорошо, бегаешь ты налево. Признайся только. Не ври мне в глаза. Не выношу». А она: нет и нет. И улыбается.

— Кто любовник? — спросил Северцев. — Выяснили?

— Да какая разница! Важен факт, а не то, с кем, где и сколько. Повинилась бы, ничего бы не случилось. Я правду услышать хотел. Чтобы за дурака не держала…

Слушая этот нелепый и ужасный в своей обыденности рассказ, Никонов вспомнил взгляды Аллы, ее реплики и поведение. У него не осталось никаких сомнений в том, что она ему лгала. Он видел ее насквозь. И ему хотелось убить ее. Даже не за измену. За обман. За то, что кормила его ужином, а сама думала о другом.

Никонов спрятал дела в сейф, вышел на улицу, перешел через дорогу в чахлый сквер напротив управления и позвонил Алле.

— Чего тебе? — спросила она.

Голос был раздраженный. Нет, не раздраженный. Беспокойный какой-то. Как будто Алла спешила куда-то и хотела побыстрее закончить разговор, чтобы заняться прерванным делом.

— Ты где? — спросил Никонов, наливаясь гневом.

— Дома, дома. Говори быстрее. Некогда.

Он услышал далекий голос Лоры и успокоился. Она действительно была дома. Может, странности в ее поведении вызваны какими-то другими причинами? Может, он напрасно себя накручивает?

— Купить вечером что-нибудь? — спросил Никонов. — Хлеб, молоко, еще что-то?

— Я сама все куплю, — сказала Алла. — Пока.

— Пока, — машинально ответил он.

Подозрения рассеялись окончательно. Он купил себе два эскимо и съел их, сидя на недавно покрашенной скамейке. Второе мороженое подтаяло и несколько раз капнуло на брюки, но Никонова это ничуть не огорчило. Сгустившиеся на горизонте тучи сами собой разошлись, грозы не приключилось, небо было чистым и безоблачным. Насвистывая непонятно когда и где прилипшую мелодию, Никонов отправился на рабочее место. О существовании жены он больше не вспоминал до самого вечера.

Глава четвертая

Обычно Никонов любил побыть дома в одиночестве. Чтобы никто не галдел, не мешал, не лез со своими мнениями, не грузил своими проблемами. Человеку необходимо личное пространство. Когда все время находишься среди людей, даже самых близких и любимых, у тебя начинают сдавать нервы.

Обычно, не застав жену и дочь дома, Никонов усаживался с подносом перед телевизором, прихватывал газету или книгу и впадал в своеобразную нирвану на диване. Но сегодня он наспех перекусил в кухне и, не включая свет, стал перед окном, из которого была видна та часть двора, которую нужно было пересечь, чтобы попасть в подъезд. Он никогда раньше такого не делал. Он понимал, что ведет себя как мальчишка, и злился. Но гораздо сильнее он злился на Аллу. В этот момент он понимал мужа-убийцу, вытолкнувшего супругу в окно. Того человека тоже бесило поведение женщины, которой он доверял, но, как выяснилось, напрасно.

По пути домой Никонов заскочил в торговый центр, где размещался магазинчик Аллы. Как он и предвидел, ее там не оказалось. На звонки она не отвечала. Вот и думай что хочешь. И то, чего не хочешь, тоже.

Не выдержав испытания ожиданием и одиночеством, Никонов набрал Лору.

— Мама не звонила? — спросил он.

— Нет, — ответила дочь. — А что?

— Ничего, — сказал Никонов. — Ты где? Домой скоро?

— Занимаюсь у подруги, — сказала Лора. — В десять буду.

Он посмотрел на часы.

— В девять!

— Я не маленькая!

— В девять, тебе сказано, — повысил голос Никонов. — В городе черт знает что творится.

— Что творится? — сбавила обороты Лора.

— Девушки пропадают.

— Маньяк?

— Не знаю, — признался Никонов. — Но факт остается фактом.

— Почему же народ не предупреждают?

— Когда у нас о чем предупреждают, Лора? Тут Чернобыль нужен.

Дочь пообещала быть засветло. Никонов опять посмотрел на часы и попробовал связаться с Аллой, но не дозвонился. На этот раз бездушный телефонный голос раз за разом талдычил, что абонент недоступен.

— Сука, — процедил сквозь зубы Никонов. — Ты что же творишь, а?..

Он был почти уверен, что жена или отключила мобильник, или заблокировала его вызовы. Смешанное чувство бессилия и унижения охватило его.

Никонов развалился на диване, включил телевизор и стал смотреть какое-то бессмысленное телешоу, гостями которого всегда были одни и те же мужчины, именующие себя аналитиками, политическими обозревателями и еще кем-то, хотя вся их задача заключалась в том, чтобы вовремя открывать и закрывать рты, а также говорить то, что хотела услышать от них пара ведущих: скуластая дамочка в брючках и полный мужчина, затянутый в хипстерский пиджачишко. Они вели себя подчеркнуто агрессивно, перебивали неугодных ораторов, затыкали им рот и высмеивали как хотели. Так называемый круглый стол был устроен таким образом, что на пято́к умников приходилось два болвана, поставленных нарочно, чтобы пинать их и поливать грязью. Чем все присутствующие с удовольствием и занимались.

Никонов не усвоил из услышанного ни слова. Его мысли витали очень далеко от телевизионных дебатов. Он переносился из настоящего в прошлое и обратно. Нахлынувшие воспоминания полностью отрезали его от реальности.

Он познакомился с Аллой на праздновании Нового года у друзей в общаге. Сначала она показалась ему серой мышкой, и он не уделил ей особого внимания. Но, как водится, по мере того как пустели бутылки, ду́ши наполнялись жаждой романтики. Под утро, когда Никонов вышел покурить на лестницу, Алла присоединилась к нему с длинной сигаретой и как бы случайно обмолвилась, что ночует сегодня одна, потому что подруга укатила к родителям. В результате ночевала она в компании Никонова, и то, чем они занимались, по сути, ночевкой не являлось.

Кровать была настолько узкая, что они не могли отлипнуть друг от друга, да и не испытывали такого желания. Им было хорошо. Они идеально гармонировали в сексуальном плане. С третьего раза Никонов научился распознавать, когда у Аллы приближается оргазм, и это знание очень пригодилось ему в дальнейшем. Она начинала покашливать, как будто заранее прочищая горло для грядущих поскуливаний.

С кем она покашливает, с кем поскуливает теперь?

Никонов выключил телевизор и стал бесцельно слоняться из угла в угол, совершенно не представляя, чем себя занять. Время тянулось невыносимо медленно. До прихода Лоры оставалось еще минут тридцать. Когда явится Алла, было известно одному господу. Или кто там подобными делами заведует?

Никонов открыл холодильник, достал початую бутылку водки, налил в запотевший стакан, понюхал и передернулся. Отставив стакан, он отломил кусок черного хлеба, круто посолил, а из трехлитровой банки выловил помидор с лопнувшей кожицей. С закуской дело пошло веселее. Никонов выпил и первый стакан, и второй, и то, что осталось на донце. В груди растекся жар, глаза заслезились.

Никонову вспомнилось, как они с Аллой набрались во время медового месяца, когда родители подарили им путевку на курорт в Анталии. Они заселились в отличный отель, который назывался «Кремлин» и был имитацией Кремля. Категория «олл инклюзив» подразумевала не только бесплатное (и весьма обильное) питание, но также алкогольные напитки на выбор. Ошеломленные свалившимся на них изобилием, молодожены стали брать к ужину разнообразные вина, мешая белые с красными и сухие со сладкими. На третий вечер они перебрали. Вечер, начавшийся так замечательно, завершился отвратительным выяснением отношений. Набравшийся Никонов выскочил из ресторана и принялся добавлять в гостиничных барах, пока не опьянел настолько, что заблудился. До поздней ночи бродил он по территории отеля, натыкаясь то на «дворец Советов», то на «храм Василия Блаженного», но отыскать свой корпус был не в состоянии.

В номер он попал только после полуночи и не обнаружил там Аллы. Вместо того чтобы рухнуть на кровать, Никонов принял ледяной душ и отправился на поиски жены. Она нашлась под утро, все еще нетрезвая, виноватая и ласковая. Пожаловалась, что тоже заблудилась и уснула на лежаке возле моря. Он ей поверил, они помирились и впоследствии со смехом вспоминали эту историю. Однако сегодня Никонову вдруг пришло в голову, что Алла уже тогда могла наставить ему рога с каким-нибудь любвеобильным турком. Он вспомнил ее взгляд, кривую усмешку и решил, что угадал.

Это добило его окончательно. На всякий случай заглянув в бутылку, он отправился шарить в баре, который вообще-то был отведен под хранение документов, но иногда вмещал в себя шампанское или что-нибудь в этом роде. Поиски увенчались успехом. Едва Никонов успел угоститься немецким ликером, как домой вернулась Лора.

Она посмотрела на встретившего ее отца с неодобрением. И она, и ее мать всегда замечали, стоило ему выпить хотя бы бутылку пива, притом что он переносил спиртное хорошо, не шатался, не жестикулировал и не болтал попусту.

— Расслабляешься? — констатировала Лора, едва обозначив вопросительную интонацию. — А мама где?

— Вот у нее и спроси, — проворчал Никонов. — Она на звонки не отвечает.

— Вы поругались?

— Нет.

— Тогда почему мама трубку не берет?

— Говорю же, у нее спрашивай.

Сунув ноги в тапки, Лора прислонила мобильник к уху и отправилась в ванную. Пока она мыла руки, Никонов снова приложился к ликеру. Ему похорошело или захорошело, он не знал, как правильно. Его охватила усталость. Он плюхнулся на диван и принялся щелкать пультом. Вернулась Лора, сказала, что мама и ей не отвечает.

— Вот видишь, — вздохнул он.

— Ты так спокойно об этом говоришь… А вдруг с ней что-нибудь случилось?

— Что с ней могло случиться?

— Сам рассказывал, что девушки пропадают.

— Твоя мама давно не девушка.

— Как вы мне надоели! — воскликнула Лора. — Оба. Достали. Интересно, у всех такие родители проблемные?

— Почему это мы проблемные? — обиделся Никонов.

— Потому. Выясняйте свои отношения сами. Не впутывайте меня!

— Кто тебя впутывает?

Лора крутнулась в своих тапочках и гордо прошествовала к себе. Ее спина была прямая как доска, метелка светлых волос моталась из стороны в сторону. Когда дверь ее комнаты захлопнулась, Никонов достал бутылку ликера из бара и прикончил ее под какой-то старый фильм, где Высоцкий играл руководителя самодеятельности в провинциальном Доме культуры, а Золотухин — демобилизовавшегося солдата, который вернулся домой к молодой жене и маленькой дочке. Он подозревал ее в связи с персонажем Высоцкого и доподозревался до того, что бросил семью. Во время финальной сцены неверная жена неожиданно оказалась при смерти и сказала герою Золотухина, что всегда любила только его одного. Тема измены авторами фильма так и не была раскрыта. То ли героиня любила мужа, хотя изменяла ему, то ли он сам себя накрутил, а она ни в чем не была виновата.

Никонов почувствовал себя обманутым. Была полночь. Ликер закончился, фильм — тоже, Алла не пришла. Никонов поплелся в спальню, кое-как разделся и завалился спать. Снилась всякая гадость, после которой чувствуешь себя не отдохнувшим, а, наоборот, вымотанным и больным. Голова поутру раскалывалась. Никонов посмотрел на Аллину половину кровати и увидел, что она не ложилась.

В душу закралась тревога. Может, заявить об исчезновении жены? Но как быть, если Алла найдется и выяснится, что она провела ночь у любовника? Все сослуживцы узнают о позоре Никонова, поскольку в полиции ни у кого нет секретов.

Отправившись умываться, Никонов не сразу понял, что насторожило его в ванной комнате. Сообразил только минуты через две, когда вернулся, открыл шкафчик и обнаружил исчезновение всяких женских штучек, принадлежавших Алле. Ни кремов, ни гелей, ни зубной щетки. Бросившись в спальню, Никонов открыл стенной шкаф и медленно опустился на кровать. Вещей жены тоже не было. Вернее, кое-что она бросила за ненадобностью, но почти вся одежда пропала. Алла ушла. Должно быть, она как раз собиралась, когда Никонов в последний раз разговаривал с ней по телефону. Не предупредила заранее, не поставила в известность и позже. Просто взяла и ушла.

Для ясности Никонов порылся в баре и не нашел там ее документов.

— Полная ясность, — произнес он вслух. — Теперь у нас полная ясность…

— Какая ясность?

Он оглянулся и увидел за спиной Лору с распущенными волосами и в ночной рубашке.

— Твоя мать бросила нас, — ответил Никонов. — Завтракать будешь?

— Какой завтрак, папа! Где мама? Ты серьезно?

— Она забрала вещи и съехала, — произнес он почти равнодушно. — Если позвонит, скажи ей, что она поступила, как последняя скотина.

— Сам с ней говори! — заорала Лора и убежала к себе.

Никонов подумал, что настоящие проблемы у них только начинаются. Измены Аллы были цветочками. Теперь поспевали ягодки.

Глава пятая

Как ни странно, с уходом жены Никонов смирился легче, чем с осознанием, что у нее появился другой мужчина. Помогала злость, а также чувство собственной правоты. Ему было не в чем упрекнуть себя. Он вел себя по отношению к Алле честно. Это она предала его, сбежав из дому. Не попрощавшись, не объяснившись, не постаравшись загладить свою вину — если не перед мужем, то хотя бы перед дочерью. Она оказалась не только плохой женой, но и никудышной матерью. Что ж, скатертью дорога.

Никонов так часто повторял про себя эту поговорку про скатерть, что его уже от нее тошнило. А еще его преследовали вещи жены — он постоянно натыкался на них, что порождало мгновенные воспоминания, в которые ему совершенно не хотелось пускаться. На второй день он собрал все брошенное Аллой барахло в два больших мешка и поставил возле двери, собираясь с духом, прежде чем вынести их вон.

— Выбросить хочешь? — спросила дочь.

— Хочу, — ответил Никонов.

— Она вернется.

— Я ее не пущу.

— Пустишь, — сказала Лора. — Куда ты денешься?

Он понял, что это правда. Если бы Алла вернулась, он бы ее и впустил, и простил. На самом деле ему без нее было очень плохо. Хуже, чем он ожидал. Приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не давать волю чувствам. Они так рвались на свободу, эти чувства.

Никонов запихнул мешки в кладовку и решил, что выбросит их через неделю… через десять дней… через месяц. После первой ночи одиночества он больше не прикасался к спиртному, понимая, что оно погубит его. Нужно было держаться. Не поддаваться искушениям, не допускать слабости.

В субботу вечером Лора сказала, что ей позвонила мать.

— И как она? — поинтересовался Никонов с напускным равнодушием.

— В Турции. С турком. У них любовь.

— Понятно. Картошку почистишь? Я салатом займусь.

После ужина Никонов отключился на удивление быстро, но среди ночи проснулся и больше не смог уснуть. Он думал о том, что был плохим мужем, раз от него ушла жена, да еще к какому-то турку. И он был плохим отцом, потому что чаще испытывал к дочери не теплые чувства, а раздражение. За последнее время она совсем отбилась от рук. Сдала два экзамена на тройки и, похоже, намеревалась продолжать в том же духе. Он не знал, как воспитывать дочь. Не знал, как с ней ладить, как общаться, как себя вести. Было что-то ненормальное в том, что они, взрослый мужчина и юная девушка, живут вдвоем под одной крышей.

«Скорей бы замуж вышла, — думал Никонов. — Нет, не скорей! Разве я смогу отдать ее кому-то? Она совсем еще ребенок… Так взрослая девушка или ребенок? И то и другое. В том-то и проблема».

Утром Никонов заметил, что Лора собирается куда-то, вместо того чтобы валяться в постели часов до девяти, как она любила.

— Экзамен? — предположил он.

— Нет, — ответила Лора. — На море хочу смотаться с подружками. Уже лето, считай, а у меня ноги белые.

— Не все ли равно, с какими ногами экзамены сдавать?

— Не все равно, — сказала она. — Попробовал бы ты без штанов ходить, по-другому запел бы.

— Зачем без штанов? — удивился Никонов. — Разве у тебя джинсов нету?

Лора посмотрела на него как на идиота, даже с каким-то состраданием, ничего не сказала и продолжила собираться.

— Вы поосторожней там, — предупредил Никонов на всякий случай.

— Что, не поймали маньяка?

— Нет, — неохотно признался он. — Мутная какая-то история. Девушки продолжают исчезать, а тел не находят.

— Обязательно должны быть тела? — спросила Лора.

— Обычно бывают, — сказал Никонов. — А тут — пусто. Как будто испаряются.

— Я не испарюсь, — пообещала Лора и отправилась завтракать.

Никонов прихватил пакет с мусором и спустился во двор. Площадка с мусорными баками находилась на другом конце дома. Идя туда, Никонов увидел перед собой двух парней, которые, увлекшись рассматриванием картинок в телефоне, перегородили аллейку. В другое время он бы предупредил о своем приближении или, возможно, даже попросил бы вежливо уступить дорогу. Но не то настроение у него было, чтобы спускать каким-то молокососам. После ухода жены Никонов постоянно находился во взвинченном, взрывоопасном состоянии. Вместо того чтобы обойти парней по траве, он довольно грубо хлопнул одного из них по отставленному заду, а потом еще и подтолкнул, освобождая себе проход.

— У тебя языка нет, дядя? — завопил тот.

— Прет как танк! — поддержал его приятель. — Нажрался с утра!

Никонов сделал еще два шага и остановился. «Не оборачивайся, — сказал он себе. — Иди дальше, как будто ничего не услышал. Ничего особенного не произошло. Маленькое недоразумение. Мальчишкам обидно стало. Не обращай внимания».

Но они не были мальчишками. Обоим явно за двадцать, так что по всем параметрам они были мужчинами. Очень молодыми, но мужчинами.

Никонов обернулся. Тот парень, которого он подвинул, направлялся к машине. Из открытой двери доносился монотонный речитатив, положенный на нехитрый повторяющийся мотивчик. Второй стоял на месте, сжав кулаки. Он был в полосатой трикотажной рубахе и желтых шортах. Его приятель, разумеется, тоже носил шорты и шлепки, по-семейному так, не парясь. А тачка у них была красивая и дорогая. И вряд ли они заработали ее честным трудом.

Никонов со своим мусорным мешком в руке выглядел в глазах этих двоих жалким старым неудачником. Лохом. Он остро почувствовал это и взбеленился, потому что отчасти это было правдой. Он не имел хорошей машины, от него сбежала жена, на работе ему не светило ничего, кроме ухода на заслуженный отдых в нынешнем звании, ну, если повезет, то подполковником. Все. Выше нынешней отметки Никонову не прыгнуть. Он уже прошел пик подъема, и теперь его жизнь неумолимо клонилась к закату, а вместе с нею он и сам катился вниз по наклонной плоскости. Лучше бы ему не напоминали об этом. Но эти двое не промолчали и пренебрежительно произнесли:

— Ну? Чего вылупился? Шагай дальше!

— Вали отсюда, дядя. Сам. Пока не придали ускорение.

У Никонова, что называется, упала планка. С виду он был абсолютно холоден, но это был бешеный холод. Или холодное бешенство.

Он разжал пальцы. Мусорный мешок плюхнулся на асфальт. Последнее, что мог сделать Никонов для своих обидчиков, это процедить им:

— Сели в машину и уехали. Чтобы мои глаза вас здесь не видели. Живо.

Голоногий полосатик пренебрежительно сплюнул в его сторону, и это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. Не помня себя, Никонов сделал несколько шагов вперед и размахнулся. В последний момент он сумел изменить траекторию удара. Кулак врезался не в челюсть, а в плечо парня. Таким образом, это было что-то вроде предупредительного выстрела. Далее полосатику и его товарищу следовало забраться в свою красную машину и газануть с места, так чтобы скаты задымились. Вместо этого парень нанес ответный удар.

Должно быть, он имел некоторый опыт в молодежных драках, когда делают эффектные выпады, пританцовывают и машут ногами. Но вряд ли доводилось ему схватываться с матерым сорокалетним мужиком, с его килограммами лишнего веса. Кулачишко полосатика столкнулся с ладонью Никонова. Ладонь эта сжалась, сминая пойманный кулак. Свободная рука Никонова вылетела вперед, на этот раз не делая скидок на возраст и обстоятельства. Полосатика унесло в сиреневый куст, где парень засел крепко и надолго, поскольку, несмотря на яростное трепыхание, он на самом деле не стремился как можно скорее выбраться на свободное пространство, чтобы продолжить поединок.

Его приятель, как и следовало ожидать, попытался достать Никонова в красивом балетном прыжке. Это была еще одна ошибка. Достаточно было поймать его за лодыжку и рвануть на себя, чтобы прыжок завершился бездарным, неуклюжим падением. Будь это настоящая драка, Никонов бы прыгнул поверженному противнику на грудную клетку, чтобы переломать ему ребра, но он вовремя остановился. Бить молодежь — малопочетное занятие. Никонов оставил парней там, где они находились, забрал полиэтиленовый мешок и отправился к мусорным бакам.

Когда он шел обратно, они сместились к машине и что-то объясняли дочери Никонова, перебивая друг друга и размахивая руками.

— Лора! — окликнул он металлическим голосом.

Все трое обернулись. На лицах парней застыло выражение страха и ненависти, на лице Лоры читалась одна сплошная беспримесная ненависть.

— Так это был ты! — воскликнула она. — Как же я сразу не догадалась!

— Что ты здесь забыла? — спросил Никонов строго. — Ты же вроде собиралась…

В это мгновение до него дошло, что дочь планировала поехать на море не с какими-то подружками, а вот с этими оболтусами на красной тачке. Каждый из них был старше ее минимум на пять лет. Никонов испытал новый прилив гнева.

— Иди домой, Лора! — мрачно произнес он. — Кругом! Шагом марш!

— В полиции своей командуй, — злобно оскалилась она.

— А, так твой папик мент! — процедил ее дружок. — Теперь понятно. Вот кто у нас закон охраняет. Дебилы и громилы.

Во избежание новых неприятностей он проворно юркнул в салон автомобиля и позвал оттуда:

— Поехали, Димон! Я не собираюсь о ментовскую подстилку пачкаться.

Полосатик увидел изменившееся лицо Никонова и запрыгнул внутрь машины, которая тут же рванула с места, давя нерасторопных дворовых голубей.

— Ну, папочка, спасибо тебе большое! — прошипела Лора.

Она была в солнечных очках и с яркой пляжной сумкой через плечо. Платье заканчивалось сантиметров на пять ниже трусов или того меньше. А может, это было вовсе не платье, а футболка?

— Домой, я сказал! — рявкнул Никонов. — Вечером поговорим. И за порог ни шагу, ясно? Ты под домашним арестом.

— Ты только и умеешь, что держать всех под арестом! — воскликнула Лора со слезами на глазах. — Не удивляюсь, что мама от тебя ушла. Был ментом и всегда им останешься.

Никонов задохнулся. Набрал в легкие воздух, чтобы дать дочери достойную отповедь, и не сумел выдавить из себя ни звука. Так и стоял, раздувшись, беззвучно шевеля раскрытым ртом. Лора повернулась к нему спиной и быстро пошла к дому. Он наконец выдохнул.

Не помогло. Он снова набрал воздух и снова выдохнул, и так несколько раз подряд. Немного отпустило. Не совсем, правда, но теперь он мог двигаться, да и вообще жить дальше. Никонов сел в свою машину 2009-го года выпуска и выехал со двора. Внутри все дрожало, поэтому он держал руль обеими руками и ехал медленно, а через квартал вообще влип в дорожную «тянучку». На светофоре Никонов включил радио, настроенное на ретро-волну. Запел Крис Ри, а песня была про дорогу в ад. Как раз под настроение.

Осталось только выругаться. Что Никонов и сделал.

Глава шестая

В управлении было жарко и остро пахло краской. Несмотря на тесноту, кому-то вздумалось делать косметический ремонт, и тополиный пух лип к свежеокрашенным стенам коридоров.

— Тебя шеф уже два раза спрашивал, — предупредил Никонова Северцев. — Что-то срочное.

Не садясь за стол, Никонов отправился к начальнику. Зинченко пил газированную воду из бутылки. Лицо у него было отекшее. То ли воды слишком много употребил, то ли какой-то другой жидкости.

— Где тебя носит, майор? — сердито спросил он. — У нас очередная пропавшая. Девятая по счету. Девятая!

Подчеркивая значимость сказанного, Зинченко постучал указательным пальцем по столу.

Звук получился внушительный, почти как от полицейской дубинки.

Никонов подобрался.

— Извините, товарищ полковник. Так получилось.

— Плохо получилось. Я, вместо того чтобы коллективом руководить, должен заявителей принимать. А они к тебе пришли. Дело тебе поручено, нет?

— Извините, — повторил Никонов.

Он опоздал на каких-то десять минут и сомневался, что за это время могло произойти что-то достаточно важное.

— Отец и мать девушки приходили, — пояснил Зинченко. — Кривченки. Я у них заявление принял. Держи. — Он двинул лист через стол. — Девчонке еще восемнадцати нет.

У Никонова неприятно заскребло на душе. Он вспомнил про ссору с Лорой и пообещал себе, что впредь будет с дочкой помягче, чтобы ей не взбрело в голову сделать какую-нибудь глупость. Сложный возраст, тревожные времена. Отцы должны беречь дочерей и лелеять, а не шпынять их на каждом шагу. Хотя, с другой стороны, дай девчонке волю, так она пропадет. В голове ветер и радужные фантазии. А вокруг подонки в мятых шортах ошиваются.

— Ты меня слышишь или нет? — повысил голос Зинченко. — Взгляд у тебя отсутствующий.

— Я слушаю, — сказал Никонов, поднимая глаза.

— И что собираешься делать? Меня сегодня на ковер вызывают. Городские власти на ушах стоят. Из столицы грозятся телевизионщиков прислать. Если Азовск прогремит на всю страну, нас с тобой по головке не погладят.

— Приобщу к делу, — пообещал Никонов, забирая заявление.

А что еще он мог сказать? Эти проклятые исчезновения азовских девчат не имели никакого разумного объяснения. Если только…

— Александр Трофимович, — заговорил Никонов, обдумывая то, что собирался сказать. — А помните того мерзавца, который двух несовершеннолетних девчонок в подвале несколько лет держал, чтобы измываться над ними всяко?

— Было дело, — подтвердил Зинченко.

— И еще какие-то маньяки такого рода попадались…

— Думаешь, у нас нечто вроде этого происходит?

— Почему нет, — сказал Никонов. — Допустим, есть такой ублюдок, больной на всю голову. И подходящее помещение у него имеется. Тогда…

— Продолжай, продолжай, — поторопил Зинченко. — Значит, по-твоему, это психопат орудует? Только не убийца, а насильник. Многократный, так сказать…

— Нет, товарищ полковник, не стыкуется.

Никонов разочарованно покачал головой.

— Что у тебя не стыкуется, Алексей? Стройная версия. Разрабатывай.

— Один человек не смог бы за два месяца девять девушек похитить. Без помощников не справиться. Да и на кой черт ему такая орава, которую не только стеречь, но и кормить надо? Про подпольные гаремы я не слышал. Зато бордели подпольные бывают.

— Ну-ну, ты мне без этих фантазий! — прикрикнул Зинченко и опять постучал пальцем по столу. — Подпольный бордель в Азовске — это ни в какие ворота не лезет. Не будем бросать тень на наш город, нам за это спасибо не скажут. Одиночку ищи, майор. Его рук дело.

— Да засветился бы одиночка! — воскликнул Никонов, морщась. — Сами посудите, товарищ полковник. Мыслимо ли одному жертв выслеживать, похищать, а потом в плену удерживать? Да они бы разом на него набросились и на куски порвали.

— А он, допустим, с пистолетом к ним входит.

— Да хоть с пулеметом!

— Тогда не входит, — предположил Зинченко. — Бросает им еду издали или сквозь решетку просовывает.

— Тогда зачем ему целая орава девушек? — осведомился Никонов. — Огород удобрять? За ними же ведрами выносить нужно.

— Что выносить?

— Помои.

Зинченко недовольно скривился:

— Ты давай без подробностей этих натуралистических. Бери в разработку версию одиночки. В случае успешного раскрытия с доведением до суда тебе повышение гарантировано. Может быть, вот это самое кресло. — В подтверждение своих слов Зинченко попрыгал на сиденье, отозвавшемся жалобным поскрипыванием. — Так что старайся, Алексей.

— Не будет раскрытия, — продолжал настаивать на своем Никонов. — Версия одиночки никуда меня не выведет.

— Это как сказать, как сказать… Вот смотри, сейчас я тебе на пальцах растолкую. Предположим, ты преступную группу ищешь. — Зинченко растопырил обе пятерни. — Вот они, голубчики. Двух, трех выдернешь, остальные скроются. — Он загнул почти все пальцы. — Дело нераскрытым останется и повиснет у нас камнем на шее. Классический висяк. А если к тому же мы кого-то из похищенных недосчитаемся, то нам вместо повышения по башке настучат. — Зинченко уронил чугунные кулаки на стол. — Оно нам надо? Оно нам не надо.

Он сделал паузу и устремил взгляд на Никонова, проверяя, должное ли действие возымела произнесенная им речь.

— Теперь давай рассмотрим случай с психом-одиночкой, — вновь заговорил Зинченко, не услышав возражений. — Удобная фигура, а? — Он выставил палец. — Хоть бери его и выбивай показания, хоть предлагай сделку, выгодную следствию. Ты что предпочитаешь, майор?

Вопрос застал Никонова врасплох.

— А? — Он захлопал глазами. — Ничего не предпочитаю.

— А должность новую хочешь? Звезды на погоны?

Никонов пожал плечами.

— Тогда проявляй инициативу, — сказал Зинченко. — Под сидячий камень вода не течет, понял?

— Лежачий.

— Чего?

— Лежачий, товарищ полковник. Под лежачий камень вода не течет.

— А ты не умничай, майор, не умничай. Ты на ус мотай. Я дело говорю.

— Значит, вы предлагаете…

Зинченко предостерегающе выставил перед собой ладонь, такую же квадратную, как он сам.

— Я ничего не предлагаю, Никонов. Я размышляю вслух. Ты высказал предположение, что похищением девушек занимается какой-то психически нездоровый человек, опасный для общества во всех отношениях. Неудивительно, если на допросах такой тип будет запираться и всячески путать показания, чтобы пустить следствие по ложному пути. Следишь за моей мыслью?

— Слежу, — кивнул Никонов. — Но тут не срастается…

— Что у тебя не срастается?

— Девушки-то все равно не отыщутся.

— Возможно, — согласился Зинченко. — Но у нас будут признательные показания на руках. Это наш с тобой главный козырь. Подтверждение нашей оперативности и профессионализма.

— Вот мы козырнем, товарищ полковник, а потом девушка опять пропадет. Что тогда?

— Тогда будет тогда, Алексей. Не заглядывай слишком далеко вперед. Нам бы день простоять да ночь продержаться. Мне результаты нужны. Срочно. Про потом будем потом думать. Короче, ступай и возвращайся с планом следственных мероприятий. Кандидата в базе данных подбери. На свое усмотрение.

Никонов встал, сделал несколько шагов к двери, вернулся, остановился перед столом и сказал:

— Товарищ полковник! Я лучше настоящего похитителя найду.

Глаза Зинченко сделались стеклянными.

— Что значит «настоящего»? Я разве липового просил искать?

— Нет, товарищ полковник, но…

— Никаких «но», майор. Ускоряйся. На все про все у тебя три дня. Сегодня у нас что? Вторник? Вот в пятницу утром ты войдешь в мой кабинет с конкретным предложением.

Следовало отчеканить «слушаюсь», развернуться и промаршировать к выходу. Никонов прекрасно понимал это, но все равно заупрямился.

— За три дня не успеть, товарищ полковник. Дайте мне хотя бы неделю. И людей в помощь.

— Оперативная группа в твоем распоряжении, майор. О неделе даже не мечтай. В пятницу…

— В понедельник!

Это прозвучало довольно резко и категорично. Зинченко очень внимательно посмотрел на Никонова, но не осадил его, а обронил:

— В понедельник. Крайний срок. Не справишься — поедешь участковым в сельскую местность. Кур будешь искать, раз людей не можешь. Иди. Свободен.

До позднего вечера Никонов работал с делами и выслушивал оперативников, которым давал задания. Ни проверка уличных камер, ни опросы водителей автобусов и такси ничего не дали. Из девяти девушек семь пропали среди бела дня. Просто ушли из дому и не вернулись. Их подруги и друзья ничего полезного сообщить не смогли. Подозрения ни на кого не падали. Единственная зацепка состояла в том, что три случая были каким-то образом связаны с одной и той же территорией.

Это была довольно тихая и пустынная улица Челюскинцев, протянувшаяся вдоль небольшой городской речушки, закованной в гранит и бетон. Тамара Гурская должна была появиться там на встрече с подругами. Елена Дягилева вышла на этой улице из такси, после чего ее больше никто не видел. Дана Рощина снимала на Челюскинцев квартиру.

Никонов около часа изучал различные карты района, как настоящие, печатные, так и виртуальные, интернетовские. Поговорил он также с участковым, который обслуживал район. Никаких сомнительных заведений типа кавказских ресторанов или казино там не было. С наркопритонами и цыганскими баронами участковый тоже не сталкивался. На улице Челюскинцев и в прилегающих кварталах располагались две стоматологические клиники, семейное кафе «Шоколадница», студенческое кафе «Интер», закрытое и заброшенное по причине банкротства в девяностые, детсад, баскетбольная площадка, два общежития для иностранных студентов, дюжина продуктовых магазинчиков, несколько парикмахерских и все в таком же духе. Набережная была открытая, без зеленых массивов, а лишь с редкими ивами у реки. Желающих купаться не наблюдалось по причине катастрофического загрязнения вод текстильной фабрикой, находящейся выше по течению. Рыбаки попадались, но все это были фанатики, не видевшие дальше собственного носа, нацеленного на поплавок.

Для очистки совести Никонов самолично съездил на улицу Челюскинцев и побродил там, пытаясь обнаружить хоть что-то подозрительное. Напрасная затея. Место выглядело совершенно безобидно. Даже шумная молодежь на глаза не попадалась: иностранные студенты, азиаты и темнокожие, вели себя тихо, ходили по улице чинно, пиво не пили, покой не нарушали.

И все же, и все же…

Покидая улицу Челюскинцев, Никонов в глубине души знал, что однажды сюда вернется. И очень скоро.

Глава седьмая

Надеюсь, читатель не забыл Олю Саввич и загадку ее исчезновения. Она была жива и очень, очень несчастна. Не только потому, что переживала за родителей, которым ничего не могла сообщить о своей судьбе. И не по причине провала экзаменационной сессии в институте, которую пропустила. Она боялась за себя. Ее страшило то, что с ней уже сделали, и то, что ожидает ее впереди. Страх был так велик, что девушку даже не приходилось бить, чтобы заставить ее повиноваться. Она и так делала все, что от нее требовалось.

Ее вместе с другими девчонками держали в комнате площадью примерно три метра на пять. Потолок был высокий, с голой лампой на витом шнуре, испачканном побелкой. Окно было закрыто, забрано решеткой и закрашено белой краской почти доверху, так что дневной свет проникал внутрь лишь сверху да сквозь дырочки, процарапанные в краске. Прижавшись лбом к стеклу, можно было увидеть кусочки внешнего мира с зеленым газоном, тополями и редкими прохожими.

На допотопной деревянной оконной раме предусмотрительно были свинчены ручки. Лена как-то решила подговорить подруг разбить ночью стекло и попытаться выломать решетку, но их тюремщики откуда-то узнали об этом, увели Лену, а через несколько часов, когда ее вернули, она уже не помышляла о побеге, а только тряслась вся, смотрела в одну точку и отказывалась рассказывать о том, что с ней делали.

Кроме нее вместе с Олей в комнате находились Дана и Роксана. По сути, это была тюремная камера с минимумом удобств. Спать и сидеть полагалось на йоговских ковриках, расстеленных прямо на полу. Унитаз и раковину заменяли два пластиковых ведра, синее и красное, чтобы не спутать. Чистая вода находилась в большущем пластиковом баллоне, какие ставят в курортных отелях. Нажимаешь на рычажок и качаешь, сколько нужно. Пили девушки часто — дни в запертой комнате становились все жарче и жарче.

Из одежды им оставили только обувь и трусы. На прогулки и в душ не выводили. Кормили всухомятку — пиццами, гамбургерами, какой-то дешевой выпечкой. Горячего не давали. Ни кофе, ни сигарет. И мятная жвачка вместо зубной пасты.

Всякий раз, когда открывалась дверь, Оля невольно сжималась в комочек, надеясь сделаться совсем маленькой и незаметной. Но ее пока что ни разу не выводили. Вот Роксану выдергивали часто. Она говорила, что ее насилуют, но Оля не слышала особо жалобных ноток в ее голосе.

Роксана вообще была девушка с характером. Тяготы неволи переносила стойко, не ныла, не опускалась, всегда выглядела так, будто живет в обычном общежитии и в любой момент готова появиться на людях: причесанная, умытая, с ухоженными ногтями. Оставалось лишь позавидовать тому, как у нее это получается. Косметички у девушек отобрали, ножниц не давали, а щетка для волос была на всех одна.

Мобильники, естественно, тоже конфисковали, только один провод для зарядки оставили, как будто в насмешку. Его приспособили, чтобы сушить на нем постиранные тряпицы.

Лена — еще до того, как предложить план побега, — подговаривала подруг соблазнить тюремщика, чтобы незаметно стянуть у него телефон и позвонить родителям или в полицию. Она была самая симпатичная в их компании. Светловолосая, голубоглазая, с упрямым очертанием рта и подбородка. Училась в медицинском институте на втором курсе, а по вечерам подрабатывала сиделкой у пожилых людей. Это она определила, что чернокожие тюремщики являются выходцами именно из Нигерии, а не из какой-то другой африканской страны. У нее на курсе училось несколько нигерийцев, и один из них, Кен, как раз принимал участие в ее похищении. Лена пришла к общежитию, чтобы купить по дешевке шмотки, которые он якобы привез из Лондона. Сказав, что он не хочет огласки, нигериец завел ее за общежитие, а там прыснул в лицо какой-то гадостью. Очнулась она уже в этой камере, практически без всего. Ее фамилия была Дягилева. Раньше она была очень смелая и энергичная. Теперь совсем пала духом.

Дана Рощина тоже отключилась после того, как ее опрыскали из баллончика. Она красилась в насыщенный черный цвет, и было невозможно понять, какого цвета у нее волосы на самом деле. Серые глаза очень оживляли ее круглое лицо с редкими веснушками на переносице. Оля подозревала ее в лживости и непорядочности. Дана сказала, что работала официанткой, но некоторые моменты в ее поведении и случайные оговорки выдавали в ней проститутку. По ее версии, к ней забрались ночью и одурманили спящую. Может быть. Но почему-то Оля была склонна считать, что Дана сама привела домой любовника. И не для того ли она поселилась в этом районе, чтобы иметь постоянную клиентуру среди иностранных студентов, которые обычно довольно состоятельны, раз могут позволить себе обучение в другой стране?

Сейчас у Даны были месячные, и она почти все время лежала на полу, пялясь в потолок. Оле и Роксане приходилось чуть ли не силой заставлять ее мыться. Помимо лживости она отличалась нечистоплотностью.

Оля страдала в плену от невозможности искупаться и помыть голову. Но не это было самое ужасное. Ее мучила неизвестность. А еще сильнее — те догадки, которые строили девушки насчет своего будущего.

Роксана считала, что их скоро отпустят. Логических доводов в пользу своего мнения она не приводила. Просто говорила, что все это кончится. Мол, черные ребята потешатся с пленницами, возьмут с них слово не болтать и выпустят на свободу. «Может быть, подписку возьмут, что мы трахались по согласию, — говорила она. — Или заставят на камеру сказать, что мы претензий не имеем. Так делают. Я слышала».

Дана предполагала, что их заставят работать станком — так она это называла. Оля Саввич услышала это выражение впервые, но сразу поняла, о чем идет речь, — откуда-то из глубин памяти всплыло слово «многостаночница». Стать проституткой было страшно и противно. Одно дело — отдаваться самой, по настроению, и совсем другое — когда тебя принуждают и берут силой. Кроме того, продажные женщины всегда находились в группе риска из-за всевозможных болезней и тех повреждений, которые им наносили в результате длительного механического (и грубого) воздействия.

Лена где-то читала, будто бы у проституток меняется строение внутренних органов, они теряют возможность рожать и испытывать оргазм. Она объяснила это Оле, но потом сказала, что их, скорее всего, посадят на иглу.

— Как это? — испугалась Оля, вспомнив жуткие истории про пытки в полиции с использованием бутылок из-под шампанского.

— Наркоманками сделают, — пояснила Лена мрачно. — Вколют несколько доз бесплатно, а потом мы сами будем бегать за ними и умолять дать уколоться. Удобно. И девочки всегда под рукой, и тратиться не надо.

Как бы то ни было, Оля понимала, что готовиться следует к худшему. Не для того же их похищали и держали взаперти, чтобы потом извиниться и отпустить на все четыре стороны. Чем более ужасным представлялось будущее, тем радужнее казалось прошлое. Ах, если бы Оля не была такой дурой и умела ценить то, что имела! У нее был жених, оплаченное место в институте, любящие родители, своя комната, сотни милых мелочей, благодаря которым создаются комфорт и счастье. И все рухнуло, все полетело в тартарары из-за глупой размолвки!

Ну захотелось Аркадию пошалить, что из того? Было бы даже прикольно заняться с ним сексом под открытым небом. Так нет, Оля посчитала это выше своего достоинства! Скромница какая выискалась! Вот и сиди теперь, скромница, в этой вонючей дыре и жди, пока тебя не начнут трахать кому не лень.

В институте опытные девчонки шептали, что с неграми получается по-другому, потому что они больше, крепче и выносливее наших парней. Вот скоро Оля узнает, каково это. На собственной шкуре.

Она не была расисткой, но цвет негритянской кожи ей не нравился. Что здесь такого? Вот, допустим, у кого-то родимое пятно на пол-лица, и ты не можешь заставить себя прикоснуться к этому пятну. Чисто физическое ощущение, ничего личного. Или кого-то отталкивают толстяки. Или горбуны. Разве можно ко всем относиться одинаково? Черные ребята могут быть чертовски умными, веселыми, спортивными и музыкальными, однако физически они не привлекают, и в этом нет никакого снобизма. Кого-то они возбуждают, а кто-то предпочитает держаться от них подальше. Оля Саввич относилась ко второй категории.

Она не могла представить себе, что ее целуют большие влажные губы, трогают длинные темные пальцы с розовыми ладонями и подушечками. Ее отпугивал блеск белков негритянских глаз. Да и вообще после всего случившегося Олино отношение к нигерийцам стало весьма предвзятым. И кто в этом виноват? Она или они?

Ее взяли в каких-нибудь ста шагах от дома, когда она — вот дура! — присела на скамейку за детской площадкой, чтобы выкурить сигарету. Всю дорогу, пока она тряслась в автобусе, ей хотелось курить, но такой возможности не было. К тому же Оля крепилась, поскольку решила бросить курить в ожидании беременности от Аркадия. Теперь такая необходимость отпала. Как и все молодые люди, поссорившиеся с партнером, Оля полагала, что это навсегда. На подходе к дому она купила пачку сигарет, зажигалку и устроилась в тени акации.

Неподалеку остановился микроавтобус без окон в салоне. Солнце светило в кабину, и Оля не сразу заметила, что за стеклом сидят двое. Один из них — негр в желтой рубахе, обтягивающей торс, — выбрался оттуда с какой-то бумажкой в руках, посмотрел по сторонам и остановил взгляд на дымившей Оле.

— Здравствуй, — произнес он почти без акцента. — Я ищу нотариуса. Не знаешь, где его офис?

Негр был высокий, опрятный, в белых штанах. Оля ему сдержанно улыбнулась и покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Точно не помню. Кажется, там. — Она показала. — Или там…

— Здесь есть адрес, — сказал парень, направляясь к ней с бумажкой в коричневой руке. — Подскажи, пожалуйста.

Он остановился совсем рядом. Оля уставилась в бумажку. В лицо ударили брызги и резкий запах. Больше она ничего не помнила.

Очнулась в машине, когда ее, запихнутую в большой картонный ящик из-под электробытовой техники, выгружали из фургона. Как-то вышло, что она выскользнула из коробки, но ей на голову нахлобучили пакет, так что она ничего толком не увидела. Лишь заметила, что похитителей было трое и все они были чернокожими.

Вот такая история. Короткая и невеселая.

Глава восьмая

Когда Лора была маленькой, Никонов не мог насмотреться на нее, не мог надышаться ею. Правда, по-настоящему нежные и теплые чувства проснулись в нем, когда дочке было годика два и она начала не только ходить и лепетать, но и связывать слова в предложения. До этого он испытывал лишь приступы любви, перемежаемые вспышками раздражения и периодами тупой усталости от детского крика, необходимости развлекать ее, мыть девочку, кормить, переодевать, ухаживать за ней и следить, чтобы она ничего не натворила, не взяла в ручонки лишнего, не поранилась, не обожглась, не упала.

Он старался приходить пораньше, и Алла, вымотавшаяся за день, оставляла Лору на его попечение, а сама выходила в магазин, запиралась в ванной или понемногу занималась спортом, восстанавливая форму. По выходным Никонов оставался с малышкой вдвоем. Так он учился любить ее. Не только за то, что она маленькая, миленькая и беззащитная, не только потому, что она плоть от плоти его, а потому, что между ними устанавливалась иная, почти телепатическая связь.

Мы любим то, во что вкладываем труд. Воспитание девочки было трудом, не то чтобы тяжелым, но постоянным, изнуряющим. Зато и награда была соответствующая. Лет до четырнадцати Лора была типичной папиной дочкой, признающей только авторитет отца и готовой принимать его сторону при разногласиях с матерью. Это не означало, что она, как все девочки в нормальных семьях, не воспринимала маму как старшую и очень близкую подругу. Но Никонову казалось, что его отношения с Лорой были особенными, теплыми и дружескими. А потом ее как будто подменили. Она стала принимать любое его замечание в штыки, дерзила и язвила. На ее лице появлялось отсутствующее выражение, когда он к ней обращался. Оказалось, что ладить с девочкой-подростком куда сложнее, чем с малышкой, не только требующей внимания, но и щедро отдающей его.

И Никонов отступил. К своему стыду, он не нашел в себе достаточно терпения, мужества и самоотверженности, чтобы преодолеть возникший барьер. Он сдался. Пустил их отношения на самотек. И теперь, несмотря на то что они с Лорой были очень близкими людьми, на деле таковыми не являлись. Годы охлаждения не прошли даром. Отец и дочь превратились во взаимоотталкивающиеся магниты, которые просто не в состоянии приладиться друг к другу.

Алла являлась тем стержнем, на котором держалась их нехитрая конструкция семейных отношений. После ее ухода Никонов и Лора стали отдаляться еще сильнее. Дочь была взрослой девушкой со своими потребностями и секретами, о которых он имел самое смутное представление. Никонов чувствовал, что раздражает ее уже тем, что он мужчина. Она злилась на мать, но главным виновником произошедшего все же считала отца. И сторонилась его, как будто он был ей чужим. С этим ничего нельзя было поделать. Во всяком случае, он не знал, как подступиться к Лоре и стоит ли вообще делать такие попытки. Может, было бы правильнее оставить ее в покое, чтобы дать время залечить душевную рану и свыкнуться с новым положением вещей? Дело осложнялось тем, что дочь явно не собиралась идти ему навстречу. Держалась так, что казалось, будто они носят невидимые скафандры и находятся на автономном жизнеобеспечении.

— Ужинать иди, — позвал Никонов, заканчивая жарить картошку.

Он нарезал ее слишком мелко и держал на чересчур сильном огне. Местами она была сыровата, а местами начала подгорать. Кроме того, запоздало брошенный лук никак не хотел поджариваться. Никонов стоял над сковородой с жирной лопаткой и переворачивал картошку, то и дело роняя кусочки на печку и пол.

— Слышишь? — повысил он голос. — Сейчас буду накладывать. Мой руки — и за стол!

— Я не хочу, — отозвалась Лора из своей комнаты.

— Для кого тогда я стараюсь?

— Не знаю. Для себя, наверное.

— Не вредничай, Лора, ладно? — попросил он, сдерживаясь. — Другая дочь вошла бы в положение. И уж точно помогала бы по хозяйству.

— Так заведи себе другую дочь!

Дверь Лориной комнаты захлопнулась. Никонов размахнулся лопаткой, чтобы швырнуть ее, но опять сдержался и аккуратно положил в раковину.

Навалив себе гору дымящейся картошки в тарелку, он полез в холодильник за помидорами. Остановился. Их солила Алла. И вон тот перец в банке мариновала она. И баклажаны.

— Перебьешься, — сказал себе Никонов.

Сел за стол, пожевал немного, дыша обожженным ртом, и достал банку с помидорами. Какого черта, в самом деле! Может быть, стиральным порошком теперь не пользоваться, раз его Алла покупала? Посуду выбросить? Подсолнечное масло?

Так говорил себе Никонов, а на самом деле попросту не мог воспротивиться желанию поесть помидоров жены. В этом-то и состояла их особая привлекательность. В том, что она мыла и запихивала их в банку собственными руками.

Под картошку он приговорил две бутылки пива, но большего себе не позволил. У него была дочь, и следовало соблюдать себя хотя бы ради нее.

Допивая пиво, Никонов вернулся мыслями к сегодняшнему опросу свидетельницы похищения Илоны Мезенцевой. Впервые кто-то видел со стороны, как это происходило. Дело было ранним утром. Илона направлялась к троллейбусной остановке, чтобы ехать на молокозавод, где она работала упаковщицей. О похищении сообщила ее родная тетка, у которой Илона жила по причине разрыва с родителями. Тетка тоже просыпалась рано, потому что торопилась в свой табачный киоск. Сегодня утром, как будто предчувствуя неладное, Людмила Борисовна подошла к окну, чтобы посмотреть вслед уходящей на работу племяннице. И ее взору предстала совершенно дикая, пугающая картина.

— Их было двое, — вспоминала женщина. — Здоровенные такие мужики. Каждый выше моей Илоночки на голову, а то и на полторы. Настоящие гангстеры. Знаете, как эти грабители банков, каких в кино показывают. В темных чулках.

Никонов, который западными боевиками не увлекался, не сразу понял, о чем идет речь.

— В чулках? То есть вы хотите сказать, что это были извращенцы?

Людмила Борисовна смерила его осуждающим взглядом.

— Чулки у них на головах были. Чтобы лиц нельзя было разглядеть.

— Вы уверены?

— Конечно. Светает-то рано. До них было метров сто, а может, и меньше. Я их хорошо видела. Большие, хорошо одетые. Сначала один к Илоне подошел, потом второй подоспел. Подхватили под руки и в автобус запихнули. А у нее голова болталась, как неживая…

Женщина всхлипнула и полезла в сумку за салфеткой.

— Номер запомнили, Людмила Борисовна?

— Зрение-то у меня отличное, но так далеко циферки я не вижу.

— А насчет чулок уверены?

— Абсолютно, — подтвердила она.

— Удобнее было бы в обычных масках действовать, — сказал Никонов. — Сейчас многие ходят в них. И лицо закрыто, и внимания не привлекаешь. Зачем им чулки понадобились?

— Гангстеры, говорю же вам! — воскликнула свидетельница. — Бедная девочка! Каково ей у них в лапах?

Большего добиться от нее не удалось, как Никонов ни старался. Оставив Людмиле Борисовне свой телефон (на тот случай, если вспомнит еще что-нибудь), он вместе с оперативными сотрудниками обошел все дома, окна которых выходили во двор и не были заслонены деревьями. Никто, кроме тети Илоны, ничего не видел. Моя посуду, Никонов снова и снова прокручивал в голове предполагаемую картину происшествия.

Итак, раннее утро. Обычно в это время собачники выгуливают своих питомцев, но на этот раз, как назло, двор оказался пустынным. Из белого автобуса («как маршрутка, только без окон») выбирается крупный мужчина в светло-голубых джинсах и легкой курточке с капюшоном. Капюшон отброшен на спину, хотя было бы логичнее натянуть его, раз есть необходимость маскироваться. На голове у мужчины темный чулок. Тем не менее при виде его Илона почему-то не пугается и не обращается в бегство, как следовало бы ожидать. Она останавливается и о чем-то говорит с этим подозрительным типом. В эти секунды тетка ее не видит, поскольку обзор заслоняет спина грабителя. Он что-то делает («как будто протянул ей какой-то предмет, небольшой такой») и берет девушку под руку. Второй грабитель, тоже с чулком на голове, приходит ему на помощь. Они берут Илону с двух сторон и скорее несут, чем ведут к микроавтобусу. Все происходит очень быстро, настолько быстро, что тетка похищенной не успевает опомниться, как двор пустеет. Ей остается только броситься к телефону, чтобы позвонить в полицию.

Никонов вытер руки полотенцем и перешел в гостиную. К его удивлению, Лора была там. Сидела на диване, что-то набирая в мобильнике. При виде отца она остановилась.

— Может, поешь все-таки? — примирительно произнес он.

— Не хочу. Я у подруги поела.

Тон у Лоры был не вызывающий, а ровный и слегка равнодушный. Радуясь произошедшей с ней перемене, Никонов сел на противоположный конец дивана и включил телевизор. Минуту или две он бездумно нажимал на кнопки, обдумывая завтрашние действия. Первым делом нужно будет поговорить с медэкспертом. Какую дрянь могли впрыснуть Илоне, чтобы она мгновенно потеряла сознание? Это раз. Дальше нужно будет заново опросить всех свидетелей предыдущих похищений. Не видели ли они двух крупных мужчин и белый микроавтобус? Про чулки можно не спрашивать. Такую деталь обязательно бы кто-нибудь вспомнил и упомянул в показаниях. Не померещилось ли тетке?

— Папа, — заговорила Лора. — Я взрослая девушка…

— Конечно, — машинально подтвердил он. — Я тоже так считаю.

— Как думаешь, может обходиться взрослая девушка без денег? Совсем. Вот чтобы ни копейки у нее не было.

— Разве… — Никонов растерялся, не зная, как реагировать. — Раньше нужно было сказать.

Лора дернула плечами:

— Говорю теперь.

— Хорошо, — кивнул он. — Сколько мама тебе обычно давала? В неделю?

Дочь назвала сумму. Никонов присвистнул.

— Но ведь тогда ты училась, — напомнил он. — А теперь экзамены сдаешь.

— По-твоему, это означает, что я должна голая и голодная ходить?

Он принес бумажник, положил деньги в верхний ящик комода и сказал:

— Теперь деньги всегда будут здесь. Бери, сколько нужно.

Лора пересчитала купюры, прихватила почти все и направилась к себе.

— Эй! — окликнул он. — Не многовато ли будет?

— За две недели, — отрезала она. — На прошлой я у девчонок занимала, отдать нужно.

— А… — только и сказал Никонов.

К его многочисленным проблемам прибавилась еще одна.

Глава девятая

Беседа велась ленивая, бессвязная. Дана Рощина жаловалась, что волосы в неволе посеклись и свалялись так, что теперь, наверное, придется стричься. Лена Дягилева отделывалась короткими репликами и отрешенно смотрела в стену, как будто видела там нечто недоступное взорам остальных. Оля пыталась смешить подруг разными курьезными историями из жизни, но здесь, в тесной душной комнате, они вовсе не казались смешными.

Роксана, пропадавшая где-то все утро, спала, раскинувшись на коврике в позе морской звезды. Оля обратила внимание на ее свежий педикюр и отстраненно удивилась. Она уже начала строить догадки по этому поводу, когда у Лены случился приступ… или припадок… или непонятно что.

Внезапно вскочив на ноги, она дико закричала и бросилась на стену, выставив вперед голову. Оля думала, что Лена расшибется, однако инстинкт самосохранения в последний момент заставил девушку притормозить, так что ударилась она не со всего размаху.

Оля и Дана схватили ее и стали силой усаживать на пол, но она не давалась, бешено сопротивляясь, как будто от этого зависела ее жизнь…

Или смерть, что в данном случае было ближе к истине.

— Я не хочу! — кричала Лена, вырываясь. — Не хочу-у! Не хочу жить!

На помощь пришла проснувшаяся Роксана, которая, недолго думая, отвесила Лене две полноценные пощечины. Шмяк! Шмяк!

Лена обмякла и заплакала, пряча лицо в грязных пальцах. От ушиба кожа на ее лбу была усеяна выступившими бисеринками крови.

— Уймись, дура! — сказала ей Роксана. — Тебя что, обижают? Мучают? Сиди тихо, и никто тебя пальцем не тронет.

— Да? Ты знаешь, что они со мной вытворяли? Впятером?

— Большое дело! Для чего еще женщины нужны мужчинам?

Услышав эти слова, Оля подумала, что вряд ли когда-нибудь сможет полюбить кого-то, по крайней мере, в обозримом будущем. Это так же маловероятно, как присоединиться к движению BLM. В Олином сознании произошли необратимые изменения. Она боялась мужчин и не доверяла им. Не говоря уже об африканцах.

Когда наконец Лена пришла в себя, все девушки были мокрыми от пота. От невыносимой духоты и резких движений атмосфера в комнате накалилась еще сильнее.

— Сейчас искупнуться бы, — пробормотала Оля мечтательно.

Небеса (глухие к ее молитвам) услышали эти слова. Наверное, потому что такое желание было легко исполнимым. Дверь открылась, и вошел чернокожий парень с садовым шлангом в руке. Его звали Кеном, о чем девушки узнали от Лены. Или же он выбрал это имя в качестве прикрытия. Его спутник был не таким рослым и значительно старше: лет тридцать пять, а то и под сорок. Его темно-коричневая физиономия походила на маску гориллы, и Оля мысленно окрестила его Кинг Конгом.

— Вода теплая, — объявил он. — В баке нагрета. Хотите искупнуться?

— Здесь? — удивилась Дана. — Лужи натекут. Как спать потом?

— Будете выходить по одной, — сказал Кен. — Нужно мыться. Запах.

— Я первая! — быстро произнесла Роксана и юркнула за дверь.

Три оставшиеся девушки переглядывались, не зная, как себя вести. С одной стороны, вымыться очень хотелось. С другой, как это делать на глазах у чернокожих парней?

— Теплая! — объявила Роксана, вернувшаяся в комнату.

Она повесила трусы на натянутый провод и села голышом на свой коврик.

— Следующая! — вызвал Кинг Конг.

Оля сделала шаг к двери, но Дана ее опередила.

— Моя очередь, — заявила она.

— То умыться не заставишь, а то бежит впереди паровоза! — удивилась Оля.

— Она надеется кого-нибудь охмурить, — объяснила Роксана. — Думает, влюбится в нее блэк и домой отпустит. Дура.

— Я не пойду, — сказала Лена, глядя в пол. — Не могу. Не могу и все.

— Чистота — залог здоровья, — сказала Роксана. — Не бойся. Они просто так не насилуют. Только по согласию, если что. Не хотят товар портить.

— Товар? — переспросила Лена. — Какой товар? Ты нас имеешь в виду?

— Никого я в виду не имею. Просто вырвалось.

Когда настал черед Оли, она стала в дальнем конце коридора, куда ей было указано. Там натекло воды по щиколотку, и она подумала, что дешевые босоножки ее разлезутся, но ее это не остановило.

— У тебя красивое тело, — оценил Кен, причмокнув большими губами.

(На самом деле было сказано: «У тебя красивы тель».)

Глаза Кинг Конга сравнялись размером и цветом с парой шариков для настольного тенниса.

— Раздевайся, — сказал он.

Его кадык прыгал под кожей. Неожиданно Оля ощутила свою власть над ними и решила воспользоваться этим. Хотя бы попробовать.

— Долго вы нас еще здесь держать будете? — спросила она. — Зачем мы вам нужны?

Кен прицелился в нее из шланга. Напарник остановил его.

— Мы взяли вас на работу, — сказал он. — За границей.

— Работать кем? И где?

— А ты до сих пор не поняла? — усмехнулся Кинг Конг.

— Будет весело, — пообещал Кен. — Африку повидаете.

Не дожидаясь, пока Оля отреагирует, он пустил воду. Тугая струя ударила ее в живот. От неожиданности она вздрогнула, но вода была чуть теплая, приятная. Для Оли было бы настоящим блаженством смыть с себя пот и грязь, если бы не две пары выпученных глаз, наблюдавших за ней.

— Шампунь, — сказал Кинг Конг, указывая на флакон, торчащий из воды.

Оля повернулась к нигерийцам спиной, решив не только искупаться, но и простирнуться. Когда она намылила голову, Кен выключил воду и захохотал. Кинг Конг прикрикнул на него и сам окатил девушку струей, пущенной веером.

— Хочешь телефон? — спросил он.

Оля недоверчиво взглянула на него:

— А что?

— Хочешь или нет?

— Ну, — произнесла она, не сказав ни да, ни нет.

— Сделаешь мне хорошо, дам телефон, — пообещал Кинг Конг. — Насовсем.

Кен фыркнул и состроил преувеличенно серьезную физиономию.

— Обманешь, — сказала Оля.

Кинг Конг вытащил из кармана черный мобильник, показал и спрятал обратно.

— Будет твой, — пообещал он.

— Врешь.

— Нет.

— Он не врет, — вступился за напарника Кен. — Он правду говорит. Но я тоже участвую.

Нигерийцы переглянулись. Оля отрицательно встряхнула мокрыми волосами и приготовилась одеваться.

— Я так не согласна, — заявила она.

— Я один, — быстро произнес Кинг Конг. — Пойдем?

— Сначала мобильник, — сказала Оля.

— Сначала ты. Мобильник потом.

Он завел ее в какую-то тесную комнатушку в этом же коридоре. Все свободное пространство занимал спальный матрас.

— Грязный, — сказала Оля, передернувшись.

— Можем стоя, — сказал Кинг Конг.

— Я буду держать мобильник в руке.

— Ладно, бери.

Оля стиснула пластмассовый корпус так, как будто собиралась раздавить его в ладони. Она зажмурилась и попыталась представить себе, что делает это с Аркадием. Затея не удалась. С Аркадием было все иначе. Нигериец был другим и двигался по-другому. Чтобы Оля не стояла неподвижно, он несколько раз шлепнул ее ладонью. Было больно и унизительно.

Сдерживая слезы, она принесла мобильник в комнату. Он не работал.

— Разряжен, — пояснил Кинг Конг, заглянувший в дверной проем. — Забыл предупредить.

Хохоча, он скрылся. Мыться пошла Лена. Было слышно, как в коридоре плещет вода.

— Развели? — спросила Роксана Олю. — Сама виновата. Не верь, не бойся, не проси. Слыхала?

— Нет. Что это?

— Заповедь такая, — пояснила Дана. — Главная. Усвоишь — жить проще будет.

— Нас в Африку увезут, девочки, — пролепетала Оля. — Как рабынь каких-то. Неужели это правда? Двадцать первый век.

— Да хоть двадцать пятый, — сказала Роксана. — Всегда одно и то же будет. Волки и овцы. Простой выбор.

Ночью Оля долго лежала без сна. Она никогда не думала, что сможет отдать себя не по любви, а из выгоды. По сути, она продалась. Не важно, что это было сделано во имя спасения. Факт оставался фактом. Оля Саввич стала продажной женщиной. Выходит, ей самое место в африканском борделе, куда ее собираются отправить.

Когда это произойдет? Наверное, скоро. И превратится Оля в животное. Если ее не убьют, не замучают насмерть и не покалечат, то продержат до старости. Прощай, молодость! Прощай, свобода! Прощайте, мама и папа. И ты, Аркадий, прощай. И ты, Оля Саввич. Потому что тебя, нынешней, не станет. В Африке будет другая. И домой вернется (если вернется) тоже другая.

Оля собиралась расплакаться, когда услышала шорох и открыла глаза. Лена не лежала, а сидела. Обведя взглядом подруг, она бесшумно встала. Ее тело призрачно белело в ночном сумраке.

Осторожно ступая босыми ногами по полу, она подошла к стене и стала там возиться, производя еле слышное шуршание. Оля чуть приподняла голову, чтобы лучше видеть. Лена распрямилась, держа в руке провод, который девушки использовали в качестве бельевой веревки. Она стала привязывать его к той же трубе, только выше. Подергала, проверяя, хорошо ли держится провод. Потом обмотала свободный конец вокруг шеи и повисла на проводе, подогнув ноги.

Олю как будто взрывом подбросило. Она подскочила к Лене и заставила ее стоять прямо, пока на помощь не пришли две другие девушки, включившие свет, ярко резанувший по сонным глазам.

— Дура, — сказала Дана всхлипывающей Лене. — Жизнь одна. Другой не будет.

Роксана высказалась примерно в том же духе.

Пока они разговаривали, Оля отвязала провод от трубы и вернулась с ним на свое место, обдумывая, куда бы спрятать «удавку». Не придумав ничего путного, она сунула его под коврик.

Среди ночи она опять проснулась, как будто ее ударило током. Она взяла в одну руку нигерийский мобильник, в другую — зарядный провод и примерила их друг к другу. Разъемы совпали.

У Оли сильно забилось сердце. Она тихонько забралась в угол возле двери, где лежал сломанный стул, которым никто не пользовался. За ним, как по заказу, обнаружилась электрическая розетка. Оля воткнула штепсель. Окошко мобильника загорелось желтым светом. Оля накрыла его и провод спинкой стула и, крадучись, вернулась на место.

У нее появился шанс. Она не собиралась профукать его, позвонив домой прямо сейчас. Только не при Роксане, у которой почему-то есть возможность перекрашивать ногти на руках и ногах. Хитрая бестия наверняка сдаст Олю, а сама получит за это очередные привилегии.

— Перебьешься, — прошептала Оля.

И, глядя в темноту, стала вспоминать телефонные номера родителей. Она была уверена, что сумеет сделать это. Потому что в противном случае ей было бы лучше уснуть и не проснуться. То, что уготовили Оле нигерийцы, никак нельзя было назвать жизнью.

Глава десятая

В среду утром Никонову позвонила Алла. Было совсем рано. Он не сразу решил ответить. Смотрел одним глазом на светящийся мобильник и медлил. Он так ждал этого звонка, чтобы услышать объяснения и высказать ей все, что думает о ней. В то же время он не хотел ни слушать жену, ни говорить с ней. Это было настоящее раздвоение личности. Да еще спросонья.

Звонки прекратились. Никонов упал на подушку, уставившись в потолок. Позвонит она еще раз?

Алла перезвонила.

— Извини, что так рано, — сказала она. — Это срочно. Ты спишь?

— Спал, — уточнил он хрипло.

— Ты дашь мне развод?

— По-моему, ты его уже взяла. Сама.

— Официальный, — уточнила Алла.

— Бери, — сказал Никонов.

— Тогда сегодня в девять часов ты должен…

— Я ничего тебе не должен, — отрезал он.

— Алексей, я тебя прошу. Я договорилась с одним хорошим адвокатом. Сегодня он прилетает в Азовск и пробудет в городе только несколько часов. Нужно, чтобы ты встретился с ним и подписал бумаги.

— Нет!

Это вырвалось у Никонова помимо воли. Пришлось объяснять столь поспешный и резкий ответ, чтобы Алла не возомнила о себе бог знает что.

— Мне некогда, — сказал он. — Работа.

— У тебя всегда работа на первом месте.

— Значит, всегда. У тебя все?

— Алексей, мне нужен развод, понимаешь? Без него я не могу выйти замуж. Или ты… ты против?

Алла нашла верную струнку, на которой могла сыграть. Никонов никогда бы не допустил, чтобы она решила, будто он упрямится из-за нежелания потерять ее окончательно.

— Адрес, — требовательно произнес он.

— Так ты с ним встретишься?

— Адрес. Имя. Телефон.

— Ты записал? — спросила она, закончив диктовать.

— Мне не нужно записывать, — отрезал Никонов.

После этого разговора он еще некоторое время лежал пластом, чувствуя себя совершенно разбитым. Он больше никогда не увидит Аллу. Все кончено. В глубине души он верил, что однажды она вернется, несчастная и виноватая. Но теперь это было исключено. Она собиралась замуж. Она вычеркнула его из своей жизни. И тем самым перечеркнула его собственную жизнь. Ту ее часть, которая была прожита вместе.

Явившись на кухню, Никонов взялся варить яйца, но первое же так сжал в руке, что оно треснуло и содержимое плюхнулось на пол.

— Папа! — раздался голос дочери. — На меня приготовишь?

— А ты помочь не хочешь? — спросил он, глядя на желтое пятно у своих ног.

— Я только встала. Еще даже зубы не чистила.

Вариантов ответа существовало превеликое множество, но Никонов выбрал наиболее лаконичный и нейтральный.

— Приготовлю, — буркнул он.

Когда Лора присоединилась к нему, то первым делом сморщила нос:

— Фу, опять яйца!

— Сегодня всмятку, — успокоил ее Никонов.

— Ты же знаешь, что я не люблю вареные яйца. Ни вкрутую, ни всмятку.

— Тогда приготовь что-нибудь сама. Сырники, например.

— Я не умею сырники, — сказала Лора.

— Как насчет каши?

— Терпеть не могу каши!

«Терпение, терпение», — мысленно приказал себе Никонов.

— Мы могли бы готовить по очереди, — произнес он вслух. — В Интернете полно самых разных рецептов. Выбирай любой.

— Где я, по-твоему, время возьму? У меня экзамены. Сегодня математику сдаю.

— Гулять время у тебя есть, — напомнил Никонов. — Целыми днями пропадаешь где-то.

— Свежий воздух полезен для мозга, — парировала Лора, слизывая желток с чайной ложки.

— Лучше бы ты поменьше шлялась, — буркнул он.

— Я не шляюсь, папа! Ты меня за кого-то другого принимаешь.

Намек был более чем прозрачен. Второе яйцо хрустнуло в пальцах Никонова. На ладонь потекло. Он бросил раздавленное яйцо в тарелку и вытер руку салфеткой.

— Я рассказывал тебе о ситуации в городе, — произнес он нарочито тихо и спокойно. — И прошу соблюдать элементарную осторожность, только и всего.

Лора сыпанула сахару в чай и принялась размешивать его с такой силой, как будто вознамерилась разбить чашку на мелкие осколки.

— Я не собираюсь сидеть дома! — заявила она.

— Девушки пропадают одна за одной, — продолжал Никонов. — Прямо среди бела дня. Если между ними есть что-то общее, так это молодость и привлекательность. К ним подходят двое, заводят разговор, усыпляют и…

— Я не завожу знакомств на улице, если тебя это волнует.

— Все происходит очень быстро, Лора. Жертвы не успевают насторожиться. Думаю, именно поэтому похитители без опаски действуют днем. Ведь ночью девушки обычно ведут себя намного осторожнее.

Дочь коротко рассмеялась:

— Предлагаешь мне гулять по ночам? Я не против. Сегодня не жди.

— Глупые шутки!

Лора прищурилась:

— Хочешь сказать, что я глупая?

Это была излюбленная манера ее матери, а может, и всех женщин. Утрировать сказанное собеседником, чтобы строить из себя оскорбленную невинность. Никонов начал заводиться.

— Шутка была глупая. Я сказал только то, что сказал. Ничего больше.

Лора не собиралась менять тактику.

— Хорошо, пусть я глупая. — Она встала. — Но я не собираюсь сидеть дома. Можешь попробовать меня связать. Только я все равно убегу, папа. Здесь у нас не тюрьма. Я свободная личность. И я совершеннолетняя.

— Пока еще нет, — возразил Никонов, тоже поднимаясь из-за стола.

— У меня паспорт есть!

— Это ничего не значит. До достижения восемнадцати лет ты находишься под родительской опекой. И ты будешь делать то, что я тебе сказал.

— Сидеть дома? Безвылазно?

— Почему безвылазно? У тебя экзамены. Вот и сдавай. А в остальное время готовься.

— И все? — саркастически воскликнула Лора. — Учиться, учиться и учиться? Больше никаких потребностей?

— Наряду с потребностями существуют обязанности, — отчеканил Никонов. — Нас двое, значит, обязанности по хозяйству должны распределяться на двоих, поровну. Уборка, стирка, готовка, покупки. Это основное. Плюс разные мелочи. Выбирай, что тебе больше по вкусу.

— Мне ничего не по вкусу.

— Выходит, ты собираешься сидеть у меня на шее?

Глаза дочери мстительно вспыхнули.

— Потерпи, папочка. Уже недолго осталось. Сам же сказал, что я еще маленькая. Вот и расти меня, обеспечивай. Это твоя святая обязанность.

Никонов спросил себя, а та ли это девочка, которую он баловал и любил все прошлые годы? Дул ей на пальчик, укушенный пчелой. Проходил километры, усадив дочку себе на плечи. Ползал вместе с нею на коленях, возводя замки из кубиков. Играл в «больничку», читал книжки, отвечал на тысячи вопросов. Как и когда вышло, что Лора перестала быть прежней? Неужели проклятые гормоны так в ней сработали? Выходит, дружба, любовь, родственные связи — все это пустяки в сравнении с физиологией? Или просто дело в неправильном воспитании? Если бы Никонов был Лоре не другом, а строгим отцом, то имел бы сейчас послушную, разумную, уравновешенную дочь, а не эту дикую кошку с пылающими глазами и оскаленными зубами.

— Ты нарываешься, Лора, — сдерживая себя, произнес Никонов. — Следи за своими словами и поведением.

— Да? — Дочь подбоченилась. — А что ты мне сделаешь? В угол поставишь? По попке отшлепаешь?

Тираду завершил издевательский смех.

Внезапно Никонову показалось, что он нашел правильный метод воздействия на дочь.

— Кажется, я поторопился, когда дал тебе деньги, — сказал он. — Ну-ка, неси их сюда. Выдавать буду в конце каждого дня. И только в случае нашего полного взаимопонимания.

Лора так и подпрыгнула на месте. Теряя тапки, она кинулась в свою комнату и вернулась со стопкой купюр, которые, будучи брошенными в отца, разлетелись во все стороны, как попало оседая на пол. Это было уж слишком. Никонов скрипнул зубами.

— Подними, — велел он.

— И не подумаю! — ответила Лора.

Он был готов ударить ее.

— Подними, — повторил он с угрозой.

— И не подумаю! Твои деньги, ты и поднимай.

Она направилась к себе. Никонов догнал ее, схватил за плечо и резко развернул лицом к себе.

— Лора, — процедил он, едва сдерживаясь. — Это не может продолжаться. Почему ты ведешь себя так? Что я тебе сделал плохого? Обидел чем? Ты скажи, я пойму.

Она подалась к нему, привстав на цыпочки.

— Поймешь? Да никогда в жизни! Ты только о себе думаешь!

— Неправда. Я…

— Правда, папочка, правда! Ты меня с Русланом поссорил. Просто потому, что он тебе не понравился и у тебя кулаки зачесались. А обо мне ты подумал? У нас с ним любовь была, ясно? Все по-взрослому, чтоб ты знал. Так что забери свои жалкие деньги. Я в другом месте найду.

— Лора!..

Он попытался взять ее за руку. Она не далась. Отпрянула и с силой захлопнула за собой дверь, чуть не расквасив Никонову нос. Возможно, это было к лучшему. Смысл запальчивого признания дочери только сейчас дошел до него. По-взрослому. Это значит, что один из тех парней, с которыми у него недавно произошла стычка, спит с Лорой. Стаскивает свои поганые шорты и делает с ней все, что ему заблагорассудится.

Удар был столь силен, что Никонов помотал головой, как если бы его оглушили. Физически. Он посмотрел на дверь, готовый вышибить ее ногой. Сделал несколько глубоких вдохов и начал собираться на работу.

На душе было холодно и пусто. Обе женщины, которым он посвятил всего себя, предали его. Он имел дело не с дочерью. С ним разговаривала малолетняя любовница взрослого мужчины. Или мужчин.

Он еще одевался, когда Лора вышла из своей комнаты. На ней были джинсы с драными коленками и такая открытая блузка, что бретельки лифчика оставались на виду. Никонов даже не подумал сделать замечание. Он не имел власти над этой вздорной, самовольной особой. Какого черта, в самом деле! Он не нанимался дочери в няньки. Если она его в грош не ставит, то он не будет стелиться перед ней.

Она вышла из квартиры. Щелкнул замок. Никонов сделал шаг вперед, как будто готовясь бежать за Лорой. Его взгляд упал на деньги, разнесенные сквозняком по квартире.

— К черту! — пробурчал он. — Делай что хочешь. Своя голова на плечах.

Чем сильнее он чувствовал свою вину, тем яростнее убеждал себя в том, что поступил совершенно правильно. Дети не имеют права повышать голос на родителей и ставить им условия.

Никонов покинул квартиру. На этот раз замок щелкнул за ним.

Глава одиннадцатая

До начала экзамена оставалось сорок минут, идти было близко, поэтому Лора шла не спеша. Она жалела, что неудачно выбрала наряд, — блузка с открытыми плечами, несомненно, взбесит математичку. Прозванная Мымрой не только за редкостное имя, Мавра Артуровна, то бишь Мымра, терпеть не могла красивых девочек, и Лора Никонова была ее врагом номер один, объектом для острот и неприкрытых оскорблений. Явиться на экзамен в такой блузке было все равно что дразнить быка красной тряпкой. Но о возвращении домой не могло быть и речи. Лора не хотела видеть отца. Не могла.

Если отец думает, что ей нравится ссориться с ним, то он глубоко ошибается. Нет. Каждая такая ссора оставляла царапину или даже шрам на юном Лорином сердце. Почему же тогда она ерепенилась и всячески выводила отца из себя? Сама она не смогла бы связно ответить на этот вопрос, но, пожалуй, дело было в том, что для Лоры он олицетворял весь мужской пол. И отношение к нему было двойственным, как ко всем мужчинам, окружавшим девушку. Молодые и старые, они хотели от нее одного, а она хотела от них другого. Причем она прожила на свете пока что слишком мало, чтобы разочароваться в мужчинах и потерять надежду встретить того, который будет отвечать сразу всем ее многочисленным требованиям.

Ей нравилось ловить на себе мужские взгляды, но в то же время она была готова убить бо́льшую часть тех, кто имел наглость смотреть на нее чересчур откровенно. Ей хотелось вскинуть подбородок как можно выше, но вместе с тем приходилось прилагать усилия, чтобы не сутулиться, не опускать голову и не смотреть себе под ноги. Это раздвоение случалось всякий раз, когда Лора появлялась на людях.

Дома она тоже никак не могла разобраться в своих чувствах. Жалость к отцу сменялась желанием сделать ему больно. За что? За то, что не сумел удержать маму, не сумел сделать ее счастливой и построить нормальную семью. Ей было стыдно признаваться в том, что ее папа служит в полиции. Никто в окружении Лоры не уважал полицейских. Их обзывали бранными словами, презирали и считали теми же преступниками, только в погонах. Лора сомневалась, что ее отец такой, однако устоять перед напором общественного мнения было трудно. Ведь она родилась и выросла в стране, где чуть ли не половина населения придерживалась блатных понятий, привитых людям со времен сталинских лагерей. У всех в роду или в семье кто-нибудь да сидел. Ненависть к представителям закона была врожденной, как в каком-нибудь негритянском гетто.

Подходя к школе, Лора замедлила шаг. Она была совершенно не готова к экзамену. Ей всегда плохо давалась математика. Надежда была только на то, что экзамен письменный и ей как-то удастся схитрить. На правой ляжке Лоры под юбкой была прикреплена шпаргалка-раскладушка, исписанная бисерным почерком. Резинка стягивала ногу, напоминая о себе. Шпаргалка была единственным оружием девушки против общеобразовательной системы и мира взрослых в целом. Ложь. Только обманом можно было выстоять против этой системы.

Лора соврала отцу про свои якобы длительные и серьезные отношения с Русланом. На самом деле у них даже свиданий никаких не было. Она только собралась с Русланом и Димой на море смотаться, да и эту поездку отец сорвал. И это было обидно. Руслан нравился Лоре. Они познакомились недавно. Он был старше и при деньгах, а значит, самостоятельный. Вот что в нем привлекало Лору. Независимость. Знакомство со взрослым парнем как бы выводило ее из-под родительской опеки.

Поздоровавшись с одноклассниками, Лора немного потолклась с ними у входа в школу, а потом они все вместе направились к кабинету математики. С ней попробовал заговорить Сашка Каверин, но она его привычно отшила. Месяц назад этот ловкач уговорил Лору покурить с ним травку, ну и не упустил подходящий момент. Теперь она уже не была девственницей, хотя не испытала ничего — ни боли, ни удовольствия, ни стыда. Ноль. Отключалась только временами, потому что ее сильно накрыло. Еле-еле отошла, литра два воды выдула, а дома соврала, что отравилась. Стоило больших трудов отговорить родителей вызвать «скорую». В общем, пронесло. Но Сашке Лора ничего не простила и не забыла. И прощать не собиралась.

Пока выпускники ждали, когда их пригласят в кабинет, Лора попробовала занять денег у девчонок, но они отнекивались и врали, что у самих в кошельках пусто. Раиса растрепала всем, что Лора не отдает долг, вот девчонки и жались. Оно и понятно. Лора и сама не стала бы занимать тому, кто на мели. Если сегодня денег нет, то откуда им взяться завтра? С неба упадут? Ага, сейчас. Держи карман шире.

В классе Лору, как назло, посадили за первый стол. Указав ей место, Мымра сладко улыбнулась и спросила, не холодно ли Лоре, намекнув на голые плечи. Худшие опасения начали сбываться.

Одиннадцатиклассники сидели по одному, каждый за отдельным столом. Это исключало возможность воспользоваться подсказкой. К тому же, пока Мымра расхаживала по двум проходам между столами, за учительским столом оставалась ее ассистентка, следившая за классом. Положение было безвыходное.

Лора взяла билет и попыталась придумать ответ хотя бы на один вопрос. Название теоремы было знакомым, и доказательство ее имелось в заготовленной шпаргалке. А как быть с неравенством? И с дурацкими многочленами?

«Ладно, — решила про себя Лора. — Начну с теоремы и построения оси абсцисс. Это у меня в шпоре точно есть. Сделаю половину, может, на троечку вытяну. Хоть что-то».

Она разложила перед собой проштампованные листы в клеточку и занесла над ними ручку, как будто обдумывая, что писать. Тем временем левая рука скользнула под юбку, извлекая из-под резинки раскладную книжечку размером со спичечный коробок. Теперь нужно было положить ее на стол и прикрыть ладонью, чтобы отыскать теорему Ферма. Лора раздвинула пальцы, водя ручкой над бумагой, но не касаясь ее стержнем.

Листать странички было ужасно неудобно. Лора вся холодела и сжималась, когда взгляд ассистентки, скользивший по рядам, останавливался на ней. И не забывала коситься по сторонам, чтобы Мымра незаметно не подкралась сзади. Наконец она отыскала нужную страничку. Раздвинула пальцы и стала вглядываться в написанные мелким почерком строчки.

Она была так сосредоточена на своем занятии, что все-таки пропустила критический момент. Голос Мымры стеганул ее, как плетью:

— Никонова! Ты чем это занимаешься?

Лора прижала левую ладонь к столу.

— Ничем, Мавра Артуровна.

— Убери руку! Руку, тебе говорят, убери!

Математичка схватила Лору за запястье. Лора прижала ладонь сильнее.

— Да что же это такое! — завопила Мымра. — Вы только посмотрите на эту нахалку! Списывает, еще и не подчиняется! Юлия Львовна, немедленно вызывайте охрану! — Она с силой дернула Лору за волосы на затылке. — Отдай шпаргалку, маленькая дрянь!

Не помня себя от унижения и боли, Лора толкнула математичку. Та неловко попятилась на своих квадратных каблуках, налетела на стол и села.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Лора схватила сумку и выскочила в коридор. Она понимала, что теперь никогда не сдаст экзамен по математике. Мымра костьми ляжет, чтобы этого не произошло. Даже если Лора выучит чертову геометрию и алгебру, это не поможет. Мымра не допустит, чтобы она пришла сдавать другому преподавателю. Или подговорит кого надо. Так что высшее образование Лоре теперь не светит. Мало того что ей не видать аттестата, как своих ушей, так еще мама сбежала. У отца денег на учебу в приличном институте не хватит. Все один к одному.

На улице было жарко. Лора прошлась по улице, купила мороженое и села на скамейку в тени подстриженной шаром акации. У ее ног толпились прожорливые голуби и норовили клюнуть в голые пальцы, торчащие из босоножек. Болтая ногами, Лора думала, как быть дальше. Интересно, когда папу поставят в известность? Опять строить будет. Эх, денег бы сейчас! Снять квартиру и уйти из дома. Устроиться работать секретаршей или официанткой. Или на курсы стюардесс пойти. Работа для нее всегда найдется. Она молода, умна и красива. Нужно только решить, как быть прямо сейчас.

Домой идти не хотелось. Страшно было держать ответ перед отцом. Он ей все припомнит. Усадит математику зубрить, на ключ станет запирать, чего доброго. Куда же податься? К подругам нельзя, у них родители сразу стойку сделают: что, почему да как? Остается…

Лора доела мороженое, вытерла пальцы, взяла мобильник и набрала номер Руслана. Сердце забилось чаще. А вдруг не ответит? Но он ответил:

— Да.

Коротко и не слишком приветливо.

— Привет, — сказала Лора.

— Ты для этого звонишь? — спросил Руслан. — Чтобы поздороваться?

— Просто, — ответила она. — Ты что делаешь?

— К зачету готовлюсь, — ответил он.

— Хочешь, помогу?

Это вырвалось у нее неожиданно. Она сама не ожидала от себя такой прыти.

— Чтобы твой папаша опять руками махал? Нет уж, спасибо.

— Он не узнает, — сказала Лора.

Ей стало противно. Не только потому, что она навязывалась. Она как будто бы предавала отца. Марала все то хорошее, что между ними было когда-то.

— Ты где? — осторожно поинтересовался Руслан.

Лора слегка оживилась.

— Бульвар за Оперным театром знаешь? Я в начале сижу, напротив цветочных киосков.

Она ожидала, что он тотчас прыгнет в автомобиль и примчится за ней на крыльях любви. Заодно букет купит. И жизнь сразу заиграет новыми красками.

— Давай лучше ко мне, — предложил Руслан изменившимся голосом. — Димка уехал к предкам. Я один. Покувыркаемся.

Лора была слишком молода, чтобы спокойно воспринимать столь откровенные предложения.

— Так ты не приедешь? — уточнила она.

— Не-е, — протянул он. — Прыгай в тачку и приезжай. Я заплачу.

Обещание заплатить прозвучало двусмысленно. Лора прищурилась.

— Говоришь, ты совсем один?

— Совсем, — подтвердил Руслан, и в его голосе проскользнули ликующие нотки.

Лора представила себе довольное лицо, усмехнулась и сказала:

— Тогда можешь начинать кувыркаться. В гордом одиночестве.

Она выключила телефон и заблокировала номер. Этим она перечеркивала последний возможный способ переждать бурю вдали от дома, но неожиданно для себя испытала облегчение. Ей больше никуда не хотелось. Только домой.

Лора собиралась встать со скамейки, когда перед ней остановился высокий чернокожий парень с губами, растянутыми во всю ширину физиономии. Белоснежные зубы так и сверкали.

— Я ищу улицу Дев… девтя… девять… сот… года.

Не справившись с трудным словом, он засмеялся и покачал головой.

— Девятьсот пятого года, — подсказала, улыбнувшись, Лора.

Она была современной девушкой и считала, что к представителям угнетаемых наций следует проявлять симпатию.

— Вот здесь написано, — сказал чернокожий.

Он протянул Лоре почему-то не листок бумаги, а небольшой желтый баллончик, в каких обычно содержится спрей.

В нос ударил резкий запах. Мир поплыл. Лоры не стало.

Глава двенадцатая

«Какой сегодня день?» — спросил себя Никонов, разлепляя веки.

В мозгу всплыло полузабытое: «А день, какой был день тогда? Ах да, среда…»

Но сегодня была не среда. Четверг. До назначенного на понедельник доклада о серийных похищениях осталось всего ничего. Никонов пока что нисколько не продвинулся, продолжая топтаться на одном месте. Может быть, уйти из полиции к чертовой матери? Пусть другие в человеческой грязи ковыряются. А то все чистенькие, и только полицейские запачканы с головы до ног. Мусора, как называют их в народе. То есть отбросы общества.

Никонов сел на кровати. Прикосновение подошв к холодному полу было приятным. Солнце било в окно яростно и весело. Но настроение по-прежнему оставалось пасмурным. Можно сказать, беспросветным. Вспомнилась вчерашняя ссора с Лорой. Во сколько она пришла? В половине десятого ее еще не было. Никонов собирался дождаться ее возвращения на кровати, но уснул с включенным телефоном. В любом случае дочь вернулась домой не раньше десяти. Такое поведение нельзя оставлять безнаказанным, не то Лора совсем обнаглеет. Никонов вздохнул и встал.

Когда он открыл дверь в ее комнату, то не сразу поверил глазам. На застланной кровати дочери валялась ее домашняя одежда, сброшенная еще вчера утром, перед экзаменом. Лора никогда не отличалась аккуратностью. С ней приходилось вести неустанную борьбу, чтобы убирала за собой и складывала вещи в отведенных для этого местах.

— Лора! — позвал Никонов.

Это прозвучало нелепо и даже глупо. Не за шторой же она пряталась, в самом деле! Просто не ночевала дома. Вот так. Просто! Не ночевала! Дома!!

Нужно было ей вчера позвонить. Вечером, а еще лучше — днем. Справиться, как дела, как прошел экзамен. Возможно, Лора к тому времени остыла и им удалось бы помириться. Почему Никонов этого не сделал? Потому что был зациклен на собственной персоне. Правильно дочка обвиняла его в эгоизме. Какой он отец после этого?! Лора подевалась неизвестно куда, а он преспокойно дрыхнет без задних ног!

Дозвониться Лоре не получилось. Женский голос упрямо повторял одно и то же: мол, абонент вне досягаемости, попробуйте связаться позже.

К тревоге и чувству вины, охватившим Никонова, начал примешиваться страх. Ему лучше, чем кому-либо, было известно, как опасно семнадцатилетним девушкам проводить ночи вне дома. С ними может приключиться что угодно, тем более сейчас, когда в Азовске орудует похититель или банда похитителей.

Никонова затрясло. Он почувствовал, что его охватывает паника, которая вот-вот накроет с головой.

— Спокойно, — сказал он себе. — Думай, Лешка. Ты не курица, чтобы безголовым бегать. Не суетись. Что мы в таких случаях делаем?

Взяв себя в руки, он приступил к обыску комнаты. Наилучшие результаты дала проверка Лориного компьютера. По завершении последней сессии она не выключила его, а захлопнула крышку, так что имелась возможность просмотреть открытые страницы. На одной из них, фэйсбучной, перед Никоновым предстал парень из красной машины, с которым он схлестнулся возле площадки с мусорными баками. Звали его Русланом Дороховым. Этого было достаточно. Никонову ничего не стоило выяснить адрес и телефон молодчика, хранившиеся в оперативной базе данных МВД. Но звонить ему Никонов не стал. Взглянул на часы и помчался на площадь Жданова, чтобы нанести личный (и неожиданный) визит.

«Убью, — думал он по пути, хотя понимал, что убивать никого нельзя. — Вот просто порву тебя на тряпки, Руслан Дорохов. И если ты хоть пальцем тронул мою дочь…»

Перед мысленным взором возник вовсе не палец, что заставило Никонова ускориться и гнать машину до восьмидесяти километров в час, тем самым создавая аварийную обстановку на улицах родного города. Благополучно разминувшись с троллейбусом на встречной полосе, он сделал запрещенный левый поворот и оказался у цели.

Только бы Руслан был дома!

Руслан был дома. Он открыл не сразу, но Никонов, приложивший ухо к замочной скважине, слышал, что в квартире кто-то есть. Он позвонил еще раз. Раздались шаркающие шаги и недовольное бормотание. Дверь отворилась. За ней стоял Руслан в трусах и шлепках, которые, как следовало полагать, заменяли ему обувь на любые случаи жизни. В нос Никонову ударил запах спиртного и перегорелого табака.

Он хлопнул ладонью в голую грудь Руслана так, что припечатал его к стене, и прошел вглубь квартиры. На смятой постели сидела костлявая девица и прикрывала грудь, что, в общем-то, было не обязательно при ее комплекции. У Никонова отлегло от сердца: он не застал в спальне Руслана Лору. На смену секундному облегчению пришло тоскливое предчувствие беды.

— Что вам надо? — спросил Руслан звонким, прыгающим с октавы на октаву голосом. — Я вызываю полицию.

— Полиция уже здесь, — ответил Никонов эффектной кинематографической фразой. — Лору вчера видел?

— По телефону говорили, — быстро сказал Руслан. — Она сама звонила.

— Дай сюда мобильник.

Никонов протянул руку.

— Зачем?

Никонов требовательно пошевелил пальцами.

— Мне можно в туалет? — пискнула плоскогрудая. — Я сейчас уписаюсь.

На нее никто не обратил внимания. Руслан принес мобильник. Никонов проверил журнал звонков. Лора действительно звонила на этот телефон. Вчера, в 11:02. Разговор длился три минуты. Это не означало, что Лора и Руслан не виделись.

— В туалет! — настаивала гостья Руслана.

Никонов сделал ей знак заткнуться.

— Ты договорился с Лорой о встрече? — спросил он у Руслана. — Где? Когда? Выкладывай.

— Мы не встречались.

— Попробуй меня в этом убедить.

Руслан заглянул в глаза Никонова и сделался суетливым, почти угодливым.

— Лора позвонила и предложила мне приехать. Но я сказал, что не могу. Я был занят.

Изнывающая девица, не дожидаясь разрешения, опрометью бросилась в туалет.

— Ты с ней спишь? — продолжал допрос Никонов.

Руслан нервно пожал плечами:

— А что, запрещено?

Кулак Никонова врезался ему в живот. Руслана переломило пополам. Скорчившись, он никак не мог найти позу, в которой ему будет легче дышать. В туалете заурчала вода. Девица благоразумно предпочитала не появляться Никонову на глаза.

— Она несовершеннолетняя, — отчеканил он. — Школьница. Знаешь, что за такие штучки полагается?

— Я думал, вы про Симону спрашиваете, — пробормотал Руслан, держась за живот. — Ей двадцать с чем-то. Взрослая.

— Симона? Это она? — Никонов указал подбородком в сторону туалета.

Руслан кивнул. Он был бледен и покрыт испариной. Было видно, что ему больно разговаривать.

— Как насчет Лоры?

Руслан отрицательно помотал головой и прохрипел:

— Никогда.

Никонов посмотрел на него и поверил.

— Откуда она тебе звонила? — спросил он. — Куда звала?

— На бульвар… за Оперным театром. Забыл, как называется.

— Пушкина, — подсказал Никонов.

— Пушкина. Она там сидела.

— Бульвар большой.

— Сейчас вспомню, — заторопился Руслан. — Ага! Лора сказала, что сидит рядом с цветочными киосками.

— Я проверю, — пообещал Никонов. — И не дай бог ты мне соврал.

— Нет! Клянусь!

Руслан молитвенно сложил руки перед собой. В туалете снова зашумела вода. Возможно, девицу постигло острое расстройство желудка.

— На всякий случай не прощаюсь, — сказал Никонов и покинул квартиру.

По пути на бульвар Пушкина он клял себя последними словами. Не уберег, не уберег дочь! Единственного человека, который ему был по-настоящему дорог. Только бы нашлась! Никонов будет с Лоры пылинки сдувать. Не нужно ему от нее ничего: ни послушания, ни помощи, ни хороших отметок. Лишь бы была. Такая, как есть. Найдись, Лора! Найдись, ладно?

Связь с ней по-прежнему отсутствовала. Никонову позвонил Северцев и трагическим шепотом напомнил, что через пять минут начинается оперативное совещание.

— Я работаю, — отрезал Никонов. — Проверяю след.

Он не собирался ставить коллег в известность о пропаже дочери. Тогда его могли бы отстранить от расследования похищений, поскольку он переходил в разряд лиц с предвзятым отношением к делу. Оборвав Северцева на полуслове, Никонов припарковался за перекрестком и направился к белым будочкам цветочниц, поставленным впритык. Цветы у всех были примерно одинаковые и по одной и той же цене, так что вопрос о конкуренции, которая, как известно, двигатель торговли, оставался открытым.

Из пяти продавщиц нашлась только одна, которая видела и запомнила молоденькую русоволосую девушку в белой блузке с открытыми плечами.

— Там сидела. — Женщина показала. — Я ее приметила, когда курила. Еще подумала, что, может, клиент подоспеет. Ну, кавалер. Явится на свидание и букет купит. Такое случается.

Никонов попытался вспомнить, когда в последний раз дарил жене и дочери цветы, и не сумел.

— Кавалер явился? — спросил он.

— А кем вы будете этой девушке? — насторожилась продавщица.

Никонов показал ей удостоверение. Она сделала значительное лицо, наморщила лоб и собрала губы трубочкой.

— Был один, — сказала она. — Черный.

— Брюнет? — уточнил Никонов.

— Не то чтобы, — сказала продавщица. — Просто черный. Весь. Негр. — Она оглянулась, как будто опасаясь, что ее привлекут к ответственности за неполиткорректное определение.

— Негр, — повторил Никонов. — Вы уверены?

— Что же, я их от наших не отличу?

Никонов кивнул. Вид у него был отсутствующий. Он вспомнил рассказ свидетельницы про гангстеров, похитивших ее племянницу. Теперь стало ясно, почему она решила, что они носили черные чулки на головах.

— Этот негр один был? — спросил он.

— Видела одного, — ответила продавщица. — Ко мне покупатель обратился, и я к себе зашла. А когда выглянула, их уже не было. Ни черного, ни девушки. Я еще подумала: «Ну и пара. Неужто она, такая хорошенькая, с ним?.. За деньги, что ли?»

— Свои предположения оставьте при себе, — отчеканил Никонов.

И покинул цветочницу, не поблагодарив ее за ценные сведения.

Глава тринадцатая

Руки Лоры были связаны не за спиной, а плотно прижаты к туловищу и примотаны прозрачным скотчем. Сначала он шелестел, когда она перекатывалась по полу фургона, потом перестал, потому что разгладился и прилип намертво.

Было невыносимо жарко. Лора задыхалась и обливалась потом. Воняло бензином, старой резиной и разогретым металлом. По всей видимости, фургон, в котором она лежала, оставили где-то на солнцепеке. Значит, сейчас день? Ах, если бы рот не был залеплен тем же скотчем, то тогда, возможно, Лоре удалось бы привлечь к себе внимание криками. До ее слуха доносился отдаленный уличный шум.

Упираясь пятками в колючий матерчатый пол, она развернулась так, чтобы доставать связанными ногами до стенки. Босоножек на ней не было. Колотить босыми ногами в борт было больно и бессмысленно. Спеленатая по рукам и ногам, Лора не имела возможности действовать в полную силу.

Запыхавшись, она прекратила бить ногами. Сердце колотилось так, как будто стремилось выскочить из груди. Блузка на Лоре стала грязной, как половая тряпка. Юбка перекрутилась. Колени были сбиты и запачканы.

Лора с усилием приняла сидячее положение и осмотрелась. Сумки не было. Мобильника тоже. Разумеется. Было бы странно, если бы похитители оставили ей телефон.

Что нужно от нее неграм? Если бы они собирались ее изнасиловать, то давно сделали бы это, пока она находилась в отключке. Зачем они держат ее в этом железном гробу? А что, если она попала в лапы каким-то сатанистам, совершающим кровавые обряды? Всякие там зомби и вуду — это ведь из их репертуара, негритянского.

«Пропала ты, Лорка, пропала, — сказала она себе. — Никто тебя не найдет и не спасет. Даже не узнает, что с тобой случилось, как страшно и больно тебе было. Неужели такое возможно? Чтобы вот так просто, почти не таясь, подойти к человеку на улице среди бела дня, прыснуть ему в лицо какой-то гадостью и увезти? Получается, что да. Вот как они за свои права борются, чернокожие. Вот какие у них права. Права связывать белых девушек и поджаривать их на солнцепеке. Черт, а ведь они вполне могут оказаться людоедами! Таких случаев сколько угодно было и в Африке, и в других местах».

Лора попробовала биться головой в борт фургона, но ее хватило ненадолго. Бесполезно это было. Вряд ли похитители оставили свою колымагу в людном месте. Не такие они идиоты. Хватило ума выкрасть, хватит и на остальное. Что же они все-таки замышляют?

Мысли путались. Лора плавилась в этой духовке. В глазах то и дело темнело, пот стекал по телу ручьями. Обидно было сознавать, что этих мучений (и тех, которые еще только предстояли) можно было избежать, будь она чуточку осторожнее. Ведь ничего не стоило встать и уйти при приближении незнакомого чернокожего парня. Нет, она сидела, как последняя дура. Даже когда заподозрила неладное и вспомнила рассказы отца про похищения девушек.

Она действительно насторожилась и подумала, что тут что-то не так, когда негр принялся путано выяснять, как пройти к почтамту. Что же ей помешало вовремя отреагировать? Ложное чувство стыда. Страх показаться идиоткой или расисткой. Что ж, на смену тому страху пришел другой, настоящий. И эти черные ребята, которые связывали и обыскивали Лору, плевать хотели на всякие условности. Результат? Плачевный результат, вот какой. Они получили свое. Она оказалась в их полной власти, беспомощная и ослабевшая.

Сколько времени она провела здесь связанная? Кто его знает. Может быть, беспамятство длилось не пару часов, а гораздо дольше. Например, сутки прошли. Нет, невозможно. Если бы Лору промариновали сутки в этой духовке, то она бы уже умерла. Господи, скорей бы хоть какая-то известность. Ищет ли ее отец? Если ее похитили вчера, то конечно. Если продолжается все тот же день, то отец хватится только вечером. Сначала будет сердиться, думая, что она гуляет допоздна назло ему. Потом станет звонить. Очень скоро вся полиция будет на ушах. Или ее уже ищут по всему городу. Но разве других девушек не искали? Искали, только это особый случай. Лора как-никак дочь полицейского, а они, несомненно, стоят горой друг за друга. Раз так, то не все потеряно. Нужно только потерпеть немного…

Боже, как пить хочется! С ума можно сойти от жажды…

Лора уронила голову на плечо, а потом сползла на ворсистое покрытие всем телом. Очнувшись, она застонала от боли в затекшей руке, на которой лежала. Она не могла видеть, что происходит снаружи, но чувствовала, что там наступила ночь. Металлический фургон не успел остыть, однако стало заметно прохладней.

Лора насторожилась. За бортом фургона раздались негромкие мужские голоса. То ли они были неразборчивы, то ли речь велась на незнакомом Лоре языке.

Двойная задняя дверь распахнулась. Вслед за этим ударил электрический луч, заставивший Лору зажмуриться. Внутрь забрался чернокожий с фонариком. Его спутник затащил длинный картонный короб, в каких перевозят холодильники или другую бытовую технику.

Лора протестующе замычала. Она догадалась, для чего эта коробка. Негр посветил ей в глаза. Она опять замычала и замотала головой. Ее мучители засмеялись, как будто она делала что-то забавное. Один из них с вывертом ущипнул ее за сосок и приложил палец к толстым губам, показывая, что нужно молчать.

Лора поняла, что сейчас разрыдается. Этого нельзя было делать — нельзя ни в коем случае. Нос распухнет, станет трудно дышать. Нужно жить. Нужно тратить силы расчетливо. Она найдет способ сбежать. Она притворится безучастной и покорной, а сама будет ждать удобного момента.

Как она и предполагала, ее положили в коробку, выволокли из фургона и куда-то понесли. Страх прошел. Лора испытывала лишь холодную ненависть к похитителям. Ненависть и злость на весь мир, который устроен таким образом, что сильные всегда измываются над слабыми. Если Бог создал людей по своему образу и подобию, то лучше бы его не было, такого Бога.

Лора застонала, когда коробку небрежно уронили на пол. Ее раскрыли. Она находилась в комнате с плохо оштукатуренным потолком и белыми кафельными стенами. Перед ней стояли те двое, которые ее сюда принесли. Один выбросил лезвие ножа и склонился над Лорой. Она закрыла глаза. Нож прошелся вдоль скул, вспарывая клейкую ленту.

Лора попыталась плюнуть в негра, но слюны не было — во рту пересохло.

— Сволочь! — прохрипела она.

Негр занес руку. Товарищ поймал его за кулак. Негр не стал бить Лору. Он переменил позу и сел ей на живот. Не просто сел, а попрыгал, как на матрасе. Она с ужасом поняла, для чего он это делает. Ее мочевой пузырь был переполнен. Такое давление на него должно было закончиться известно чем. Так и получилось. Мучитель встал и что-то сказал дружку, указывая на лужу, растекающуюся под девушкой. Она все-таки заплакала. Теперь было можно. Для дыхания имелся рот. И для рыданий.

Нет! Она не будет рыдать! Не доставит им такого удовольствия!

Лора прикусила губу. Чернокожий снова пустил в ход нож, да так, что разрезал не только скотч, но и всю одежду, которая была на девушке.

— Можешь встать, — сказал он.

Она пошевелилась, но не сумела даже приподняться. Тело не слушалось. По онемевшим рукам и ногам бежали горячие мурашки.

— Вставай! — сказал другой негр. — Пойдешь в свою общагу.

— Общагу? — переспросила Лора.

Черные приятели расхохотались. Невозможно было определить, кто именно из них подходил к Лоре на улице. А может, ни тот ни другой. Для нее они были на одно лицо. На одну рожу! Ненавидела ли она кого-нибудь в своей жизни так же сильно, как их?

— Это временно, — сказал негр, подвергший девушку унизительной экзекуции. — Потом у тебя будут отдельные апартаменты. Но их заработать надо.

Он взял Лору за пряди волос на виске и заставил подняться. Придвинул к ней обрывки ее одежды.

— Вытри за собой и пошли.

Лора наклонилась. Ее пальцы обхватили рукоятку ножа, оставленного на полу. Лицо негра стало серым. Он отпрянул, поскользнулся на мокром и растянулся на полу, как огромная черная жаба, обряженная в человеческую одежду.

Лора повернулась ко второму противнику. Она не знала, откуда в ней эта уверенность в себе, эта отвага, это умение правильно держать оружие, не позволяя выхватить или выбить его.

Второй чернокожий оказался не таким расторопным, как его дружок. Нож воткнулся ему в бедро, выскочил наружу и проколол черную руку, потянувшуюся к нему.

На кафель брызнула кровь. Веер красных капель придал комнате праздничный вид. Не задумываясь и не медля ни секунды, Лора снова пошла в наступление. Противник не придумал ничего лучше, чем взобраться на блестящий стол из нержавеющей стали. По всей видимости, когда-то в этом помещении размещалась кухня. Здешние стены видели, как разделывают свежее кровоточащее мясо.

Торжествующе вскрикнув, Лора воткнула нож в ступню возвышающегося над ней негра. Он заверещал и пнул ее второй ногой. Удар пришелся в голову, чуть выше уха. Лора ответила на это новым выпадом, поразив ляжку возле промежности. Не сумевший увернуться негр рухнул со стола.

Лора прикончила бы его, если бы не ужасающий удар по голове. Покачнувшись, она повернулась вокруг оси. Перед ней стоял первый негр в мокрых белых штанах. Он держал в руках здоровенный алюминиевый бак.

Преодолевая слабость, Лора бросилась на него. Чернокожий воспользовался баком как щитом, а потом снова огрел им девушку. Она ударилась коленями о кафель. Нож выпал из ее ослабевших пальцев.

На нее навалились сразу двое. Ей заломили руки назад и вывернули так сильно, что она услышала, как скрипят суставы. Стоя на коленях, она стиснула зубы, чтобы не закричать. Бой был проигран, но война не закончена. Лора Никонова не собиралась сдаваться. Не так она была воспитана, не те гены передались ей от отца.

Глава четырнадцатая

Человек кажется себе важной и неотъемлемой частью общества, в котором он живет. Но на самом деле он даже не винтик. Просто микроб в колонии микроорганизмов. И от его присутствия или отсутствия в этом мире ничего не меняется. Вот он был, размещал фото в соцсетях, обсуждал что-то с друзьями и близкими, решал вопросы, строил планы и глазки, сосредоточенно обдумывал, какой цвет ему больше к лицу, и вдруг — оп! — его выдернули из привычной среды обитания. Родные, конечно, огорчатся, но их единицы, тогда как миллионам и миллиардам нам подобных абсолютно наплевать, что с нами и куда мы подевались. Жизнь продолжается. Без нас.

Никому ни до кого нет дела, если не задействованы родственные связи, которые были необычайно важны для гомо сапиенс в доисторические времена и по-прежнему остаются важнейшим фактором формирования нашей личности. Вы читаете новости про тысячи умерших от голода или погибших во время землетрясения и, мимолетно нахмурившись, выбрасываете их из головы. И кто особо печалится, узнав об исчезновении незнакомого человека?

У каждого своя жизнь, свой узкий круг интересов. Похитить человека в большом городе гораздо проще, чем принято считать. Никто не заметит. А если заметит, то не вмешается. И полиция всегда приезжает слишком поздно. А потом на столбах появляются объявления, что, мол, такая-то ушла из дома и не вернулась, помогите найти.

Такие мысли посещали Олю в ночные часы, когда ей не спалось, а не спалось часто. Коврик для йоги — неважная замена привычной домашней постели. В тесном помещении плохо пахло и воздух был затхлым. Девочки ворочались и вскрикивали во сне.

Но сегодня была еще одна причина для бессонницы. Мобильный телефон наверняка зарядился на все сто процентов. Оля вспомнила мамин телефонный номер. Это было довольно сложно, потому что обычно мы доверяем подобные вещи электронной памяти наших гаджетов. Но Оля справилась с задачей. Мама иногда просила пополнить ей телефонный счет, и это сработало. Оля не подстегивала свое сознание, а просто поставила задачу и пустила дальнейшее на самотек. Такой способ наилучший. Решение приходит как бы само собой. Короче, у Оли получилось. И теперь она не сомневалась, что получится и остальное.

Когда человек очень хочет, его желание непременно сбудется!

Так рассуждала Оля, наученная премудростям современных гуру, утверждающих, что вселенная только и ждет возможности исполнить наши мечты, нужно лишь четко и настойчиво заявлять о своих желаниях. Как будто миллионы и миллионы жертв войн, геноцида и катастроф не желали страстно, чтобы судьба сжалилась над ними. Вот только вселенная не услышала их. Начхать ей было. И вряд ли это положение дел изменилось.

Никто не сделает за тебя того, что ты можешь и должен сам. Вот и весь секрет.

Оля осторожно села. Эта ночь была наиболее благоприятной, чтобы осуществить задуманное. Роксана опять отсутствовала. Когда вернется, начнет рассказывать свои байки про то, как ее мучили и пускали по кругу, но Оля ей больше не верила. К свежему педикюру прибавились и другие факты, уличающие Роксану. Например, за последние дни она слегка загорела, хотя говорила, что ее, как и всех, держат взаперти. И на коже ее не было ни единого синяка, которые свидетельствовали бы о грубом с ней обращении. Имелись и другие косвенные улики, но было достаточно и этих. Роксана была подсадной уткой, вот кем. Именно этим объяснялись ее длительные отлучки. Она находилась у нигерийцев на особом счету, и они забирали ее, чтобы не мариновать в камере с остальными. Таким образом, в ее присутствии следовало держать ухо востро и не болтать лишнего.

Оля поднялась с подстилки и крадучись направилась к обломкам стула в углу. Она понимала, что, скорее всего, девчонки проснутся, разбуженные ее голосом, но все равно не хотела, чтобы это произошло до того, как она успеет сказать главное. Дана и Лена, конечно, подруги нормальные, без гнили внутри. Только кто знает, как они себя поведут? А вдруг захотят выслужиться? Нет, лучше уж соблюдать предельную осторожность.

Оля достала телефон из-под деревяшек и вытащила провод из розетки. Зарядка была полная. Олино сердце забилось. Только бы не выяснилось, что на мобильнике недостаточно денег для звонка или что он поломан. Перестав дышать, Оля прошлась пальцами по цифрам набора. Пошли гудки. Ноги у нее внезапно ослабели, и ее неудержимо потянуло опуститься на пол. Превозмогая себя, Оля метнулась вглубь комнаты, чтобы оказаться как можно дальше от двери.

Гудки продолжались, протяжные и бесконечные. Неужели мама не слышит? Неужели спит настолько крепко, что материнское сердце ей ничего не подсказывает? Разве возможно такое? Нет! Значит, с ней что-то случилось. Не пережила исчезновения любимой и единственной дочери? Оля почувствовала, что задыхается, и, опомнившись, начала дышать.

— Кто это? — спросил мамин голос в трубке.

— Я! — почти выкрикнула Оля. — И добавила тише: — Это я, мамочка.

— О… О?.. Оленька! Родная! Нашлась! Боже мой! Миша, Миша! Иди сюда, наша Оленька нашлась!

Пока мама кричала, не помня себя от счастья, Дана оторвала голову от пола и приняла сидячую позу.

— Олька? — пробормотала она. — Мобила? Откуда?

Рядом с ней приподнялась Лена. Ее глаза были как две черные дыры.

Оля показала им жестом, чтобы заткнулись.

— Мама, — заговорила она быстро и отчетливо. — Слушай внимательно. Перестань кричать и слушай.

— Оленька! — вопила мама. — Я уже к худшему приготовилась. Что ж ты с нами делаешь, доченька?

Где-то на заднем плане гудел тревожным шмелем отец.

Оля слегка повысила голос:

— Замолчишь ты наконец или нет, мама? У меня нет времени!

— Что? Что ты говоришь, Оленька?

— Меня похитили, — сказала Оля. — Негры, нигерийцы.

— Негры? Да как они…

— Не перебивай! Слушай меня. Я не одна такая. Со мной другие девчонки. Мы не знаем, где нас прячут. Держат в какой-то комнате, откуда ничего толком не видно. Телефоны, вещи — все забрали. Мне повезло, что я смогла позвонить. Не знаю, получится ли еще.

— Похитили! — ужаснулась мать. — Да что же это творится такое! Я сейчас же заявлю в полицию.

— Сначала дослушай, — заторопилась Оля. — Меня и других девчонок… не знаю, сколько тут нас всего, а со мной трое, хотя… Нет, это не важно. В общем, меня и других собираются вывезти в какую-то африканскую страну…

— В Нигерию, — подсказала Лена. — Они ведь нигерийцы.

Оля отмахнулась.

— Куда-то в Африку, — сказала она.

— Но зачем, зачем? — голосила мать.

— Затем, мама. Короче, я не знаю, где нахожусь. Но где-то в городе. Какая-то тихая улица, машины редко ездят.

— Трава на газоне не стрижена, — зашипела Дана.

Телефон замигал красным. Выскочило предупреждение о низком уровне заряда батареи. Стало ясно, почему Кинг Конг так легко расстался с мобильником. Тот вышел из строя и дышал на ладан.

— Я заканчиваю! — затараторила Оля. — Потом позвоню, если получится. Пока.

Перед тем как мобильник погас, она успела удалить мамин номер из журнала звонков.

— Фу-ух, — выдохнула она. — Теперь нас найдут.

— Дай мне! — Выхватив телефон, Дана разочарованно выругалась. — Сдох. А где зарядное?

Оля показала в угол возле двери. Дана побежала туда, чтобы подключить мобильник.

— Лучше не надо, — предупредила Лена.

— Почему это не надо?

— Ты возле двери, в коридоре все слышно.

— Дрыхнут черномазые, — сказала Дана. — А мы подстрахуемся. Я сеструху предупрежу, у нее среди братков тяги… — Дозвонившись, она изменила тональность голоса на октаву выше. — Ксюха! Слушай сюда. Меня вытаскивать надо. Тут…

Дверь распахнулась. Влетевший в комнату негр схватил одной рукой мобильник, а другой нанес Дане оплеуху такой силы, что ее бросило на четвереньки.

— Откуда? — спросил он злобно. — Где взяла?

Вместо того чтобы ответить, Дана неожиданно ринулась в коридор. Она сообразила, что тюремщик караулит их ночью один, и решила воспользоваться шансом. Оля и Лена застыли на местах, как изваяния. Негр бросился в погоню. Девушки услышали глухой удар и жалобный вскрик.

Выглянув наружу, Оля увидела, что Дана сидит на полу, держась за голову. По лицу ее стекала кровь. Охранник поднял ее и швырнул на стену. Она ударилась затылком и, не издав ни звука, сползла на пол. Оля с ужасом увидела на стене пятно крови.

Негр, выкатив белки, повернулся к ней:

— Тебе что? Тоже хочешь?

Плечом к плечу с Олей встала Лена, крикнув:

— Не бей ее! Ей плохо, не видишь разве?

Вместо того чтобы внять ее призыву, негр изо всех сил пнул лежащую Дану и, взяв со стола бейсбольную биту, пошел на девушек. Оля шарахнулась назад и потянула за собой Лену. Дверь с пушечным грохотом захлопнулась. Прильнув к ней, девушки с ужасом услышали звуки ударов и ругательства. Дана молчала. Как будто избивали не ее, а куклу.

— Наверное, он ее убил, — пролепетала Оля.

— Наверное, — согласилась Лена. — Дане можно только позавидовать. Отмучилась.

Она вернулась на свой коврик и села. Оля послушала у двери еще немного и присоединилась к ней.

— Больше не бьет, — доложила она.

— А чего бить мертвую? — сердито произнесла Лена. — Нет смысла.

— Они же вроде не хотели на нас следы побоев оставлять.

— Может, у них улов богатый. Можно отвести душу.

— Господи, как жалко Дану.

Лена посмотрела на Олю сквозь грязные пряди волос.

— Жалко? Молись, чтобы она не ожила.

— Почему?

— Потому что выдаст тебя. Ее допросят, она и расскажет, что ты маме дозвонилась. Как думаешь, что с тобой сделают после этого?

— Боже! Боже!

Обхватив голову руками, Оля принялась раскачиваться из стороны в сторону. Некоторое время Лена наблюдала за ней, а потом сказала:

— Спи. Скорее утро настанет. Завтра, глядишь, найдут нас.

— Скорее бы, — вздохнула Оля, укладываясь. — Так хочется, чтобы этот кошмар закончился.

— Нет, — сказала Лена.

— Что — нет?

— Это никогда не закончится. Если нас и вытащат, то мы всегда будем жить с этим. И вздрагивать каждый раз при виде черного лица. Любимый будет обнимать тебя, а ты будешь радоваться, что он не способен читать твои мысли.

— Все плохое забудется, — уверенно произнесла Оля. — Так всегда бывает.

— Ну-ну, — сказала Лена. — Хотела бы я разделять твой оптимизм. Только не получается. Это потому, что я смотрю правде в глаза.

— Но…

— Спи, Оля. Хватит.

Оля повозилась немного, нашла удобную позу, вздохнула и стала ждать, когда сон перенесет ее из этой вонючей комнаты куда-нибудь еще.

Глава пятнадцатая

Пятница всегда ощущается не так, как другие будние дни. Сказывается предвкушение выходных. Несмотря на локдауны и обилие новых онлайн-профессий, в большинстве своем люди все же регулярно ходят на работу. Принудительная учеба и посещение дошкольных воспитательных учреждений приравнивается к работе, к тому же длится дольше и сопровождается риском получить лопаткой по голове или быть поставленным в угол за отказ есть детсадовский суп. Одним словом, в пятницу люди чувствуют близость хотя бы временного освобождения, и это сказывается на их поведении. Они выглядят веселей и перемещаются по улицам энергичней.

Из своей машины Никонов увидел счастливое семейство, загружающее в багажник вещи для поездки куда-то за город — на море или, быть может, на дачный участок с мангалом и беседкой в тени яблони. Сердце защемило от понимания, что у него ничего подобного не будет. Никогда. Даже в том случае, если ему удастся найти дочь…

Да! Вот на чем следует сконцентрироваться! На поисках Лоры. Не отвлекаться на всякие ненужные мысли. Быть предельно внимательным и сосредоточенным.

Доехав до конца улицы, Никонов сделал крюк и двинулся в обратном направлении. Улица носила имя Челюскинцев, она была немноголюдна и выглядела обманчиво мирной. Однако именно здесь располагались общежития иностранных студентов. И именно здесь находилось средоточие городских представителей азиатской и африканской рас. Никонова интересовали конкретно негры.

Конечно, похитители не обязательно должны были учиться или проживать в общежитии. Однако это был наиболее вероятный вариант, а других у Никонова пока что не имелось. Небольшое исследование показало, что в Азовске получают высшее образование шесть тысяч иностранцев, в том числе без малого две тысячи выходцев с Африканского континента: ливийцы, кенийцы, нигерийцы и так далее. Если отбросить арабов, то оставалось примерно восемьсот чернокожих студентов. И вся эта публика концентрировалась именно здесь, на улице Челюскинцев. Вот почему Никонов катался здесь со вчерашнего вечера. Он надеялся выйти на след.

До девяти часов оставалось каких-нибудь сорок минут. Потом Никонов явится к начальнику и попросит задействовать всех свободных оперов, чтобы как следует прочесать район и расставить скрытые посты наблюдения. Вот только как обойти скользкий вопрос о необходимости вести поиски именно среди африканцев? Зинченко не должен знать о похищении Лоры и небольшом негласном расследовании, проведенном Никоновым. Значит, придется выдумать нового свидетеля и сфабриковать его показания. Обычная практика при досудебном расследовании. А если прокуратура затребует дело, то липовые показания нужно будет изъять. Делая очередной разворот, Никонов напомнил себе о том, что не следует нумеровать протокол, дабы его пропажа не обнаружилась.

Позвонил капитан Северцев, дежуривший по управлению. Никонов посмотрел на часы и насторожился. Неужели какие-то новости? С утра пораньше они редко бывают хорошими. Только бы не выяснилось, что с Лорой что-то случилось…

— Слушаю, — произнес Никонов по возможности нейтральным голосом.

— Доброе утро, Алексей.

— Ты уверен? В смысле, что оно доброе?

— Для тебя — да, — заверил его Северцев.

Сердце радостно забилось.

— Говори, — поторопил Никонов.

— Звонила некая гражданка Саввич… — начал Северцев.

— Погоди. Какая Саввич? Ольга? Пропавшая? Нашлась?

— Нет. Хотя можно сказать, что да. Отчасти.

— Кончай говорить загадками! — рассердился Никонов. — Ясно излагай.

— Короче, — сказал Северцев, насладившись достигнутым эффектом. — Оля позвонила матери и сообщила, что похищена. Могу рассказать подробности, но, думаю, ты сам захочешь потолковать с матерью.

— Конечно. Сбрось номер.

Никонов представился Саввич и сказал:

— Ирина Григорьевна, я понимаю, что вы рассказали все, что знаете, но мне крайне важно выслушать еще раз из первых уст. Порой люди сами не замечают, как у них в мозгу всплывают новые детали, когда они повторяют показания. Мои сотрудники, несомненно, встретятся с вами лично, чтобы взять письменные показания. Однако я очень прошу вас пока что повторить свое сообщение для меня. Что сказала Оля? Откуда она звонила? Во сколько? Что вы еще слышали во время разговора с дочкой? Может быть, голоса на заднем плане? Звуки?

— Нет, я только ее голос слышала, — призналась Ирина Григорьевна. — Сначала растерялась, несла непонятно что. Тогда Оля предупредила меня, чтобы я молчала, не перебивала и слушала. Резко так: «Замолчи, мама! У меня нет времени!»

— Так. А по существу?

— Оля сказала, что ее похитили. Негры, нигерийцы.

— Нигерийцы? — переспросил Никонов. — Это точно?

— Точно, точно. Так и сказала: нигерийцы. А потом добавила, что она там не одна. Мол, с ней другие девочки. Они не знают, где их держат. Какая-то комната, откуда ничего не видно. Телефоны и вещи у них забрали. Собираются везти их в Африку…

— В Африку?

Утверждение было столь диким, что Никонов не поверил собственным ушам. Но Ирина Григорьевна повторила:

— В Африку. И все это творится под носом у правоохранительных органов.

— Пресечем, — пообещал Никонов. — Мы их поймаем, Ирина Григорьевна. В самом ближайшем будущем вы обнимете свою дочь…

«А я — свою», — добавил он мысленно.

— Вы скорее арестуйте этих нигерийцев, — попросила женщина. — Надо же, приехали и дела свои черные у нас творят! Отродясь такого не было. В мое время преступникам наглеть не давали. И к стенке, к стенке!

Этот поток красноречия мог продолжаться до бесконечности.

— Что еще помните? — деловито спросил Никонов. — Нюансы? Подробности?

— Оля сказала, что их где-то в городе держат. Какая-то тихая улица, машины редко ездят. Это ее слова. А больше ничего. Оборвалась связь.

— Номер пришлите, с какого она звонила.

— Я лучше продиктую, — решила Ирина Григорьевна. — Не очень приспособилась я пальцем в кнопки тыкать.

— Диктуйте, — согласился Никонов.

Полученный номер он собирался загнать в информационную базу, как только окажется за компьютером. Умельцы делали это через мобильник, но пальцы Никонова тоже были не очень-то проворными.

Он задумался. Не наведаться ли в одно из общежитий, где проживают иностранцы? Нет. Глупо. Что он там выяснит? Что станет спрашивать? Не знаете ли вы, кто похитил мою дочь и других девушек? Не у вас ли их удерживают в плену? Пустая трата времени. Не станут преступники проворачивать подобные дела у всех на виду. А если кто-то что-то знает, то все равно не скажет. Хотел бы — давно в полицию обратился. Визит в общагу может только спугнуть похитителей, если кто-то их предупредит. Лучше продолжить осмотр территории. Например, проследить за тем черным парнем в спортивном костюме, который никуда не бежит и с баскетбольным мячом не скачет, а крутится возле круглого здания, как будто проверяя, не следят ли за ним.

Здание было одноэтажное, но высокое, чем-то напоминающее летающую тарелку из-за выступающей крыши, которая имела форму чуть приплюснутого наклонного диска. Несколько лет назад это было кафе, причем молодежное, судя по конструкции. Построили его где-то в конце восьмидесятых или начале девяностых годов прошлого века, такие были тогда в моде. Фасад здания представлял собой сплошное полукруглое окно, некогда стеклянное, а теперь глухое, зашитое листами ДСП. Они были изрисованы граффити, так же как и стена, выложенная неказистым рыжим кафелем. От названия осталось лишь несколько букв, позволяющих предположить, что когда-то кафе называлось «Мечта». Ну не «Мачта» же. И не «Муфта»…

Никонов подошел не к главному входу, а к боковому, в котором скрылся неизвестный с битой. Африканский бейсболист не успел закрыть за собой дверь, поскольку разговаривал с кем-то по телефону. Чтобы было удобней жестикулировать, он взял биту под мышку. Первым делом Никонов выхватил ее и бросил на пол.

Спортсмен осекся на полуслове и оглянулся. Глаза его были вытаращены, большой рот открыт. Язык в сравнении с темной кожей казался необычайно красным. Увидев незнакомца, он что-то коротко сказал в телефон по-английски и перешел на русский.

— Закрыто, — недовольно произнес он. — Уходи.

— Для меня все открыто, — возразил Никонов. — Я из полиции.

Черный спортсмен бросил взгляд на биту, потом посмотрел на непрошеного гостя.

— Уходи, — повторил он. — Закрыто.

Те же слова, только в обратном порядке. Фантазия у него была небогатая. Или лексикон скудный.

— Я хочу осмотреть помещение, — заявил Никонов.

Пытаясь захлопнуть дверь и выставить незнакомца наружу, спортсмен толкнул Никонова. А тот как будто ждал этого момента. Поймать средний палец на черной пятерне оказалось делом плевым — он был большой и держать его было удобно. Никонов вывернул палец особым коварным манером, от которого спортсмен был вынужден скособочиться и наклониться ниже. То, что надо. Роста он был внушительного — стоящего прямо не очень-то по челюсти смажешь. А так — пожалуйста. Никонов с ударом не промедлил. Ему было не до формальностей. У него похитили дочь. Дело происходило не в кино, где всем подряд предлагают воспользоваться правом на один звонок и вызвать адвоката.

Спортсмена от удара развернуло и бросило на четвереньки. Естественно, он потянулся за своей битой. На этот раз Никонов двинул его ногой. В ухо. Изо всей силы, на которую был способен. Но голова негра оказалась непрошибаемой. Он всего лишь покачнулся и, вместо того чтобы вырубиться, подхватился на ноги.

Воспользоваться пистолетом? Но применять табельное оружие в такой ситуации более чем неразумно. У Никонова не было ордера на обыск. По сути, он находился в кафе незаконно и не имел права своевольничать. За выстрел в безоружного парня ему могли припаять приличный срок. Пугать же оружием бессмысленно и рискованно. Вполне возможно, что негр не испугается и попытается отобрать пистолет.

И негр действительно не испугался. Он бросился вперед.

Понимая, что этот здоровяк просто сомнет его в тесном пространстве и размажет по стенке, Никонов отпрыгнул в сторону двери. Это была ошибка. Тем самым он дал возможность противнику поднять биту. Однако черный парень не стал орудовать ею в коридоре, а устремился на Никонова, точно разъяренный бык. Столкновение получилось в буквальном смысле сногсшибательным. Никонов вылетел из двери и кубарем покатился по земле.

На этот раз промах совершил негр. Не став запираться в своей крепости, он тоже выбежал наружу, чтобы поквитаться с обидчиком. То ли его не били раньше никогда, то ли эмоции возобладали над разумом. Или же он попросту хотел прикончить Никонова, чтобы тот никогда и никому не рассказал о случившемся. В любом случае он продолжил атаку, занеся свою дубинку двумя руками. Подходящая хватка для бейсболиста, но не слишком удобная в рукопашном бою, потому что защищаться ему было нечем. Воспользовавшись тем, что обе руки противника заняты, Никонов сам перешел в контрнаступление.

Оттолкнувшись от земли, он проскочил под битой и врезался головой в живот противника, а потом еще перебросил его через себя. Парень был массивный, грузный, что усугубило его положение. Ударившись о землю всем телом, он задрыгал ногами и тяжело перевалился с головы на спину. Никонов услышал сухой хруст шейных позвонков. Негр заворочался на траве, делая отчаянные попытки встать. Никонов схватил оброненную биту и шарахнул ею по странно скособоченной голове. Раз, другой и третий.

Негр перестал барахтаться и успокоился, даже как будто довольный тем, что его наконец оставили в покое. Никонов, не теряя времени, кинулся обратно, намереваясь обыскать кафе, которое вовсе не было необитаемым, судя по тому, что его охраняли.

Было поздно. Когда Никонов ворвался внутрь, его поджидали двое, то ли выскочившие на шум, то ли увидевшие драку из окон. Беда была не в том, что их было двое, а в том, что на подмогу к ним спешили другие. Сколько их всего? Четверо? Пятеро?

Никонов не смог определить точно. Несколько секунд он отчаянно пытался выхватить пистолет, одновременно отбиваясь от этой сопящей, разящей, напирающей живой массы, которая очень скоро поглотила его.

Вместе с сознанием.

Глава шестнадцатая

Лора двигалась, как заводная кукла, без единой мысли в голове. Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Возможно, даже жить. Тогда почему она шла туда, куда ее вели? Почему не села на пол и не сказала: «Лучше убейте, но я все равно не стану вам подчиняться»? Потому что она была сломлена. Та недавняя отвага, которую девушка проявила при попытке к бегству, сменилась тупой покорностью и страхом. Когда ее скрутили, один из черных подонков приставил лезвие ножа к ее нижнему веку и предупредил, что сейчас вырежет ей глаза.

— Мы не убьем тебя, — сказал он. — Оставим живой. Все равно ты будешь слепая и никого не сможешь узнать. Так что посмотри на меня. Хорошо посмотри. Это последнее, что ты видишь в своей жизни.

Страх смерти никогда не привел бы Лору в такую панику, как эта угроза. Нож был реальный, очень близкий, осязаемый, блестящий. А глаз — совсем беззащитный. И второй тоже. Как жить потом без них? В полном мраке, наощупь, с пониманием того, что ничего не вернуть, что случившееся непоправимо? Передвигаться в маленьком темном мире и находиться там в полном одиночестве? Господи, ничего ужаснее этого и представить нельзя.

— Не надо, — сказала Лора.

И это было началом капитуляции. Окончательно ее добило то, что с нею сделали потом… Нет, даже не это, а собственное немое согласие с этим. Все произошло буднично и довольно быстро, без особой грубости и унижений, но этого хватило.

И вот теперь ее вели, а она покорно шла. И несла в себе тоскливое признание того факта, что нет больше прежней Лоры Никоновой. Та, прежняя, осталась за чертой, которую эта, нынешняя, переступила. Все. Точка. Назад пути нет.

Тот, кто считает, что с ним ничего подобного произойти не могло, пусть подумает о тех десятках или, скорее, сотнях миллионов несчастных, которым довелось испытать на себе тяготы рабства за тысячелетия человеческой истории. Об очередях в газовые камеры и к расстрельным рвам. О жертвах кровавых диктаторских режимов. Наконец, о тех же черных невольниках, которых вывозили из Африки. Даже бесстрашные американские индейцы в конечном счете смирились и отправились в приготовленные для них стойла. Чего же вы хотите от женщин, которых, между прочим, даже сейчас держат в сексуальном рабстве? По всему миру их где-то около тридцати миллионов. Сколько из них совершали попытки суицида или бегства? Статистика об этом умалчивает. Но вряд ли среди них так уж много непокорившихся. Живут как могут. Потому что жизнь одна, и это очень остро ощущаешь, когда твоей жизни что-то реально угрожает.

Лору втолкнули в комнату, дверь за ней захлопнулась. Она подняла взгляд, проверяя, с кем ей предстоит иметь дело на этот раз. От сердца немного отлегло. На разноцветных ковриках, расстеленных на грязном полу, сидели три девушки. Тоже раздетые, но не совсем догола, как Лора.

Она не знала, куда девать руки, и никак не могла заставить себя распрямиться. Ей было стыдно.

— Чего стоишь? — окликнула ее одна из девушек. — Садись. В ногах правды нет.

— Ты кто? — спросила другая. — Как звать?

Все четверо представились друг другу. Лорины товарки по несчастью были симпатичные, с хорошими фигурами. Ту, что выглядела ухоженнее остальных и вела себя довольно раскованно, звали Роксаной. Две другие назвались Олей и Леной. Эти девушки Лоре понравились. Она даже почувствовала себя немного уверенней, как это бывает с людьми, попавшими в беду и неожиданно нашедшими поддержку в хорошей компании.

— Теперь это твое место, — сказала Лена, указывая на порядком вытертый и засаленный коврик малинового цвета.

— Совсем недавно освободилось, — добавила Оля. — До тебя с нами Дана кантовалась.

— Ее убили, — буднично сообщила Лена.

— Как? — вырвалось у Лоры.

— Битой. По голове.

— Надо было сидеть тихо, — обронила Роксана. — Не рыпаться.

— Я тоже рыпнулась, — призналась Лора. — Мне пообещали в следующий раз глаза выколоть.

— Ужас! — воскликнула Оля, прижав ладонь к груди, как будто хотела придержать подпрыгнувшее сердце.

— И выколют, — сказала Роксана. — Лучше поберечься. Может, не все так плохо. Как говорится, расслабься и получай удовольствие.

— Скажешь тоже: удовольствие! — вскипела Лена. — Мы не подстилки. — Она хлопнула ладонью по коврику, на котором сидела поджав ноги.

— Тише! — воскликнула Оля, указывая на окно. — Там что-то происходит!

Все четверо бросились к окну и, мешая друг другу, стали смотреть в царапины на белой краске, которой было покрыто внутреннее стекло.

— Папа! — прошептала Лора и повторила громче: — Папа!

Это действительно был ее отец. На глазах у дочери он избивал битой лежащего на земле негра. Как только тот перестал шевелиться и обмяк, отец куда-то побежал и исчез из зоны видимости.

— Ты серьезно? — спросила Лена.

Глаза ее сверкали.

— Твой отец? — уточнила Оля.

— Да! — выдохнула Лора. — Он меня нашел! Он за мной пришел!

— Прямо стихами заговорила, — усмехнулась Роксана. — И кто он такой, твой отец? Бэтмен? Человек-паук?

— Он полицейский.

Впервые за долгие годы Лора произнесла это с гордостью.

— Полицейский?

В голосе Роксаны почудились тревожные нотки. Или это было просто волнение?

— Да, — подтвердила Лора. — Сейчас всю эту сволоту арестуют и увезут в тюрьму. И все останется позади, позади…

Она повторила это как заклинание.

— Значит, сработало, — пробормотала Оля. — Не зря я рискнула.

— Ты о чем? — быстро спросила Роксана.

Взгляд ее метался из стороны в сторону, перескакивая с окна на дверь, а потом на девушек.

— О том, что у меня был телефон.

— Так Дану же застукали, — сказала Роксана. — Или я что-то путаю?

— Какая ты любопытная! — Оля прищурилась. — Все выспрашиваешь, вынюхиваешь. Думаешь, я не догадалась, что ты шпионка? Утка подсадная? Но теперь твоя песенка спета. Тебя тоже посадят. За сообщничество.

— Какое сообщничество? Ты что!

Не слушая ее, Оля пояснила Лоре:

— Они думали, что телефон разряжен, а в комнате зарядное устройство было. И я позвонила маме. И рассказала про негров. А она, наверное, в полицию сообщила. И вот твой папа здесь.

— Так ты дозвонилась? — уточнила Роксана.

— Не сомневайся. Скоро за все ответишь.

Дальнейшее было полной неожиданностью для трех пленниц. Растолкав девушек, Роксана кинулась к двери с криком:

— Откройте! Скорее! Мне к Бимпе надо!

Никто не ожидал от нее такой прыти. Первой опомнилась Лена. Настигнув Роксану, она обхватила ее за талию и оттолкнула от двери.

— К Бимпе ей надо! — взвизгнула Оля. — Один из них, да? Ты с ними заодно!

Она присоединилась к Лене, обороняющей подступы к двери. Снаружи доносился шум, какой могли производить несколько мужчин, одновременно прыгающих на месте и вопящих при этом. Там явно что-то происходило. И в этой суматохе никто не услышал призывов Роксаны.

Она проявила отвагу и умение драться. Лена отлетела в сторону, получив удар пяткой в живот. Оле Роксана разбила губу и теперь таскала за волосы, пытаясь повалить на пол.

Лора недолго думала, чью сторону принять. Все было ясно. Роксана хотела предупредить негров, услышав про звонок и отца-полицейского. А за дверью шла потасовка, от исхода которой зависело Лорино будущее.

Она налетела на Роксану как ястреб, бесстрашная и преисполненная холодной решимости. Последовал целый град ударов, возможно, не слишком умелых и точных, но зато сильных и злых. Лора колотила Роксану за все то, что уже произошло с ней и могло произойти позже. Для нее победа была вопросом жизни, и она сражалась со всей накопившейся яростью. Роксана, пытавшаяся вначале сопротивляться, только верещала, приседала и прятала голову, закрываясь руками.

И ее крики наконец были услышаны.

Дверь отворилась. В комнату вломились чернокожие парни, которые пока что были для Лоры все на одно лицо. Один из них приподнял ее и швырнул в угол. Если бы не коврик, Лора могла бы раскроить себе череп, а так у нее просто искры перед глазами замелькали. Сквозь это мельтешение искр она увидела, как негры подхватили Роксану и увели с собой. Все кончилось. Спасение не пришло.

— Где же твой отец? — спросила Оля.

Руками она прочесывала волосы, выискивая там выдернутые с корнем пряди.

— Ты не обозналась? — спросила Лена, тяжело дыша.

— Нет.

Лора хотела покачать головой, но воздержалась. Перед глазами все плыло.

— Тогда почему он сюда не пришел?

— Там драка была. За дверью. Наверное, это он сюда прорывался.

— Почему один?

— Не знаю. — Ужасная мысль пришла Лоре на ум. — А вдруг… А вдруг его…

Она не договорила. Сказать было нечего. Да и язык не поворачивался.

— С ним все будет в порядке, с папой твоим, — подбодрила ее Лена. — Судя по тому, что я видела, он у тебя крутой.

— Полицейский же, — поддакнула Оля. — С ним не так-то просто справиться. Они там, наверное, всяким приемчикам обучены. И оружие у них.

Лора посмотрела на нее и медленно произнесла:

— В том-то и дело, что он без оружия почему-то был. Выстрелов ведь не было? Не было.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

Глава семнадцатая

Роксана была девушка непростая. Натура решительная, пробивная, вспыльчивая, отважная. Ну и хитрая, конечно. Ей нравилось читать свои гороскопы. Нет, не те, где описывается будущее и даются рекомендации на каждый конкретный день. Это было ей неинтересно, потому что она и так знала, что делать, и имела четкие планы на перспективу. Она любила читать про свой характер, причем гордилась своими положительными качествами, а негативные черты характера отвергала. У нее не было недостатков. Совсем. И она считала себя неотразимой.

Свои чары она начала применять в раннем возрасте, а в семнадцать у нее появился первый любовник. Парни и взрослые мужчины клевали на нее с равным энтузиазмом, однако она предпочитала иметь дело с молодыми партнерами, лучше даже, если младше ее. Ими можно было вертеть как захочется, а Роксана всегда стремилась манипулировать людьми. Это у нее хорошо получалось. Одних чуть не до самоубийства доводила, других стравливала, чтобы понаблюдать, как самцы сражаются за право обладать ею.

Комплексов у нее не было. Наготы она не стеснялась, наоборот, всегда была готова покрасоваться перед очередным избранником. Летом, когда родители были на работе, Роксана частенько расхаживала по квартире голышом, косясь на окна и балконы дома напротив. На пляже почти всегда загорала без лифчика и наслаждалась ревностью спутника. Постоянно фотографировала себя в провокационных позах и нарядах. Или совсем без нарядов.

Если бы ей предложили сняться в порнографическом фильме, она, пожалуй, согласилась бы, но при условии хорошей оплаты. А вообще, кинокарьера ее не интересовала. Ей просто хотелось быть богатой, вечно молодой и желанной.

А вот с материальным обеспечением Роксане не везло. Поскольку даже в двадцатипятилетнем возрасте она продолжала якшаться со всякими малолетками, то солидный, состоятельный любовник у нее так и не появился. Приходилось выкручиваться самой. Роксана работала то парикмахершей, то массажисткой, то официанткой. Другая бы на ее месте давно выскочила замуж за обеспеченного мужчину, но она предпочитала свободу.

Ее независимость закончилась после знакомства с Бимпой.

До него Роксана никогда не спала с неграми. В принципе, они ей нравились, поскольку в первую очередь в мужчинах она ценила физическую красоту. Чернокожие парни, как правило, были отлично сложены, от них хорошо пахло, под их одеждой угадывались упругие мышцы и поджарые зады. Все как любила Роксана. Вот только негритянские физиономии ее не привлекали. А еще срабатывало врожденное чувство неприязни к чужакам. Негры были другие. Спать с ними было чем-то запредельным, как если бы то же самое Роксане предложили проделывать с инопланетянами.

Но вот однажды в магазин курительных принадлежностей, где она тогда временно работала, заявился двухметровый чернокожий детина с дредами, купил коробку гаванских сигар и без обиняков пригласил ее в гости. Она опешила от неожиданности и прямоты, с которой было сделано это предложение. И задала в равной степени глупый и банальный вопрос:

— И что мы будем делать?

— Что захочешь, — ответил гигант с ослепительной улыбкой. — Потом кофе выпьем, поговорим. Или наоборот.

— Сначала поговорим, а потом кофе?

— Я другое имел в виду, — сказал негр. — Ты поняла.

Да, Роксана поняла. И ее обдало жаром при мысли о параметрах посетителя. Сама она была роста среднего и сложения хрупкого.

— Нет, — девушка отрицательно качнула головой. — Не поняла.

— Ты зря боишься, — сказал он. — Тебе понравится. Я Бимпа. А тебя как зовут?

Он говорил с сильным акцентом, но предложения строил правильно и почти не путался с ударениями.

— Не твое дело, — отрезала Роксана.

Бимпа продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

— Ты придешь, — без тени сомнения произнес он. — Придешь, Роксана.

— Откуда ты…

Она нахмурилась, не закончив вопрос. Он ответил на него жестом: приложил палец к виску. Палец был длинный, темный, с ухоженным розовым ногтем.

— Мысли читаешь? — недоверчиво поинтересовалась Роксана.

— Не только, — сказал Бимпа. — Я много чего умею. Увидишь.

— Не увижу. Я к тебе не собираюсь.

Он ее, казалось, не услышал.

— Четвертое общежитие университета. Последняя девятиэтажка на улице Челюскинцев. Спросишь меня. Тебя проведут.

Произнося эти слова, он смотрел Роксане прямо в глаза, и ей показалось, что у нее слегка кружится голова. Он попрощался и вышел. Роксане захотелось крикнуть ему вслед что-нибудь обидное, только она не придумала что. Тогда она просто приказала себе выбросить Бимпу из головы.

В тот день она не раз повторяла этот мысленный приказ, но он не сработал. Вечером Роксана посмотрела несколько видео с неграми и блондинками и пришла к выводу, что лучше не рисковать. Чтобы не возникло искушения, она позвонила тогдашнему любовнику и провела с ним ночь. Но он показался ей вялым и неинтересным. Секс получился без огонька. Парень много болтал и курил, а кончал так быстро, что всякий раз Роксана испытывала только разочарование. На следующий день после работы она обнаружила, что направилась не домой, а в сторону общежитий для иностранцев. Это было наваждение какое-то. Ноги не хотели идти, но шли. Или наоборот: только ноги и хотели, а голова противилась. Короче говоря, с Роксаной творилось черт знает что.

Бимпа встретил ее приветливо и без малейшего удивления.

— Кофе и разговор потом? — спросил он.

Комната была большая, рассчитанная на двух или трех человек, но он жил один. Кровать заменял расстеленный прямо на полу матрас с идеально белым покрывалом. Вокруг было чисто, светло и просторно. На стенах висели постеры и африканские маски. И повсюду было полно всяких штучек непонятного назначения.

— Не бойся, — сказал Бимпа, перехватив взгляд Роксаны, которая смотрела на череп, почему-то обряженный в высокую черную шляпу. — Это не человеческий. Горилла.

— Зачем тебе?

— Ты все же хочешь сначала поговорить? — спросил он. — Странно. Ты ведь не за этим пришла.

Роксана медлила. Она уже решилась, но еще не окончательно.

— Почему у него в зубах сигара? — спросила она.

— Он любит, — пояснил Бимпа на полном серьезе.

— А кто на него шляпу напялил?

— Сам.

— У него рук нет.

— У него все есть. Даже…

Бимпа подмигнул. Роксана оглянулась.

— Дверь запри, — распорядилась она.

— Ко мне без стука не входят, — заверил ее Бимпа и встал с кресла, на котором все это время сидел. Он был огромен. Белая футболка надвинулась на Роксану, как парус. Она стащила свою футболку. Он не протянул к ней руки. Молча стоял и ждал. Роксана разделась сама. Ее затрясло, грудь подернулась пупырышками.

Никогда и ни с кем она не испытывала ничего подобного. Двух раз хватило, чтобы она совсем обессилела. Лежала на матрасе утомленная и распаренная, как сосиска. А Бимпе хоть бы хны. Он сел, закурил толстую сигару и спросил:

— Ты когда-нибудь слышала про вуду?

— Кино какое-то смотрела, — ответила она. — Колдовство, да?

— Да, — подтвердил он, тряхнув дредами. — Я тебя заколдовал.

— Ага, — усмехнулась Роксана. — Как же.

Дома залезла в Интернет и кое-что там выяснила.

Культ вуду — это общее название для мистических вероучений, возникших среди африканцев и их потомков, проживающих в районе Карибского бассейна. Или, проще говоря, это дикая мешанина всевозможных религиозных идей и практик, позаимствованных из христианства и африканских традиционных верований. Поначалу вуду исповедовали исключительно гаитяне. Потом, обрастая мифами и домыслами, вуду распространилось во всем мире.

Само понятие «вуду» произошло из наречия африканских дагомейцев, у которых так называли духов. Дагомеи из региона Конго верили в богов стихий и духов, и эту веру они принесли с собой в Новый свет. Однако европейские колонизаторы стремились приобщать рабов к вере в Христа, правда, без таких подробностей, как то, что все люди братья и равны перед Богом, чтобы не смущать умы новообращенных. В итоге произошла путаница: чернокожие рабы приняли Христа и единого Бога, но дополнили учение своими собственными (и весьма специфическими) представлениями о мироздании.

На новых территориях христианство всегда обрастало мифами с элементами язычества, но в вуду это произошло в очень грубых и довольно уродливых формах. Единый Бог, который создал все сущее, а затем ушел на покой, получил в культе вуду имя Бонди, от французского выражения «bon Dieu», то бишь добрый Бог. А в качестве его помощников вудуисты придумали целый сонм низших божеств, так называемых лоа. Именно к ним и обращаются жрецы, колдуны и верующие. При этом в образе лоа перемешались африканские духи, христианские ангелы, апостолы и святые, а также более современные персонажи, очень похожие на героев городских страшилок и легенд.

Чтобы вступить в контакт с лоа, необходим правильно совершенный ритуал. Он не только позволяет заручиться поддержкой нужного лоа, но и защищает от возможных негативных последствий. Самым опасным из них считается одержимость, ведь, в отличие от ангелов с архангелами, лоа ведут себя, как демоны, способные вселяться в людей. Жрецы и жрицы позволяют сделать это лишь на время, но обычный человек может оказаться в полной власти одного из таких духов. В процессе совершения ритуала очень важны специальные символы, призывающие нужного лоа, и жертвоприношения, заставляющие духа служить. В первую очередь это кровь. С ее помощью вудуисты входят в священный транс. Но лоа Дамбалу, эдакую помесь мужского фаллоса со змеем, подманивают топленым молоком. А Барон Суббота, обитающий на кладбищах, обожает запах сигар и является в образе гробовщика в высоком цилиндре.

Прочитав про сигару и цилиндр, Роксана вздрогнула и пообещала себе, что больше к Бимпе ни ногой. А вдруг он и впрямь заколдовал ее с помощью своего чертового вуду? Ведь имя ее он откуда-то узнал? И эти сигары, и череп, и шляпа.

Вуду! Роксану передернуло. В фильме, который она смотрела, с помощью колдовства оживляли мертвецов. Эти зомби выполняли приказы и умирали заново только в том случае, если им отрубали головы. Они были ужасны.

Ночью Роксане приснился не зомби, а Бимпа. Он показывал ей своего блестящего черного змея и делал манящие движения. Она проснулась мокрая, а утром вместо работы отправилась в общежитие.

Так она стала не только любовницей, но и верной помощницей Бимпы. Уже потом выяснила, что у него таких, как она, несколько, но ее это не оттолкнуло. Как и то, что ему нравится заниматься сексом в компании. По-всякому бывало. Бимпа с друзьями, Бимпа с подругами, Бимпа с друзьями и подругами. Роксана была готова на все и не высказывала претензий. Лишь бы не гнал от себя. Лишь бы для нее сохранялось место на заветном матрасе.

Работать Роксане больше не пришлось. Бимпа давал ей деньги на жизнь, дарил одежду, украшения. У него имелся старший брат, который, судя по всему, был очень богат и обитал где-то в Европе, то ли в Италии, то ли в Германии. Но к себе Бимпа Роксану не переселил и к ней тоже не переехал. Оно и понятно: у себя в общаге он жил как король. Одни его уважали, другие перед ним заискивали. И все девчонки стелились перед Бимпой, хоть белые, хоть черные.

Однажды он сказал:

— Для тебя есть работа.

— Я тебе всегда помогаю, сам знаешь, — ответила Роксана.

— Это будет особая работа.

— Не новых телок подыскивать?

— Нет, — успокоил ее Бимпа. — Ты будешь сидеть в тюрьме.

— В тюрьме? — испугалась Роксана.

— Не в настоящей, не бойся. Я готовлю партию ваших девушек для отправки за границу. Они сами ехать не хотят, поэтому приходится пока держать их под замком. За ними нужно приглядывать. Слушать их разговоры.

Все это Бимпа объяснял так спокойно, как будто речь шла о чем-то совершенно естественном и даже будничном.

— Ты их похищаешь? — спросила Роксана.

— Нет, разумеется. Это другие делают. Я босс. Это мой бизнес.

— Зачем же мне в тюрьму? Ты и меня, может, хочешь вывезти?!

— Нет, — невозмутимо произнес он. — Ты мне нравишься. От тебя польза и удовольствие. Ты хорошо трахаешься.

Это был первый комплимент из уст Бимпы, услышанный Роксаной, но он ее не слишком воодушевил.

— Я не хочу, — сказала она. — Не хочу становиться соучастницей преступления. За это могут посадить по-настоящему.

— Ты ничего незаконного делать не будешь, детка. Девочки будут считать тебя своей. Каждый день тебя будут выводить, чтобы ты отдохнула, помылась и поела нормально. Просто смотри и слушай.

— Не понимаю, зачем это нужно, — заупрямилась Роксана. — Они что, сбежать из вашей тюрьмы могут?

— Я не хочу, чтобы мои парни снюхались с одной из них, — пояснил Бимпа. — Или чтобы какая-нибудь дура повесилась. Нужен контроль. Я тебе доверяю.

— Потому что я хорошо трахаюсь?

Он засмеялся:

— И это тоже. Но, главное, ты от меня никуда не денешься и не предашь. Потому что я тебя заколдовал, помнишь?

Роксана вздрогнула. Они лежали на матрасе, и ей вдруг захотелось укрыться, хотя в комнате было жарко.

— Тогда просто заколдуй своих пленниц, — сказала Роксана. — Почему нет? Они сделают добровольно все, что ты прикажешь.

— Всех нельзя, детка. Для этого понадобилось бы слишком много энергии, а ее растрачивать нельзя. Это жизненная сила, понимаешь? Знаешь, где я ее беру? Отсюда. — Бимпа положил ладонь на лобок Роксаны и подвигал пальцем. — Кто-то берет силу у ветра, кто-то — у огня, а я из ваших щелочек.

— Получается, мы отдаем тебе свою энергию.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Конечно. А как же иначе?

— Я не пойду в твою тюрьму, — сказала Роксана.

— Тогда убирайся, — спокойно произнес Бимпа, не меняя тона. — Найду другую.

Она поспешно накрыла его ладонь своей, чтобы не дать убрать из себя пальцы.

— Ладно, — быстро произнесла Роксана. — Я согласна.

Он поднял ее, посадил на себя, и на следующий день она приступила к своим новым обязанностям.

Время в заточении тянулось невыносимо медленно, но Роксана привыкла. И когда все шло к благополучному завершению, вдруг произошла катастрофа. Одна дура нашла способ позвонить матери, другая увидела папочку, явившегося за ней. И вообще Роксана спалилась. Если бы парни Бимпы не забрали ее из камеры, ее бы прибили или изуродовали. Но самая плохая новость заключалась в том, что про кафе узнала полиция.

— Не полиция, а один полицейский, — поправил Бимпа, выслушав сбивчивый рассказ Роксаны. — Я уже решил эту проблему.

— Его…

Роксана не договорила. Она с неожиданной ясностью осознала, что давно стала самой настоящей преступницей и членом банды, которая не только похищает, но и убивает людей. Что ждет ее? Какого черта она делает у Бимпы? Неужели голос страсти заглушил в ней все остальные голоса? Чем это кончится? Ничем хорошим.

— Я решил проблему, — повторил Бимпа, беря ее за руку. — Все под контролем. Тебе не о чем беспокоиться, детка.

— А им? — спросила Роксана. — Лене, Оле, Лоре? Им есть о чем беспокоиться? С ними поступят, как… как с Даной?

— В этом нет необходимости, — мягко заверил ее Бимпа. — Им ничего не будет.

— Даже после того, что произошло? Когда их найдут, они все расскажут. Про вас, про меня.

— Не расскажут.

— Значит… Значит, их… их тоже?

Он расхохотался:

— Какая ты кровожадная! По-твоему, можно достичь цели, убивая направо и налево? Нет. Это глупо. Так действуют только от безысходности. А у меня есть решение. Всегда. Почти всегда.

Роксана испытующе посмотрела на него:

— Какое же будет твое решение на этот раз?

— Очень скоро клетка опустеет, — сказал Бимпа. — Птички упорхнут. Мы с тобой тоже. Девочек перевезут на корабль. И мы уплывем.

— Вы? — голос Роксаны упал.

— Мы, детка. Я сказал: мы.

Бимпа ткнул пальцем себе в грудь, а потом указал на Роксану.

— В Африку? — спросила она.

— Сначала туда. Потом весь мир будет открыт для нас. Сама выберешь страну.

Роксана почувствовала, что успокаивается. Какое ей дело до других? У нее своя жизнь, у них — своя. Каждому свое.

— Полиция может нагрянуть в кафе в любой момент, — предупредила она. — Мы не знаем, кто еще знал секрет.

— Парни уже работают, — сказал Бимпа. — Всех шлюшек посадят в фуру и доставят в порт. До отплытия пусть побудут на корабле. И хватит вопросов, детка. Лучше раздевайся. Что-то мы сегодня слишком много разговариваем.

Роксана тоже так считала.

Глава восемнадцатая

Никонов блуждал в потемках и никак не мог отыскать дорогу к свету. Это было мучительно. Он понимал, что ему необходимо очнуться, и всякий раз срывался обратно в беспамятство. Слово, вспыхнувшее во мраке, было подобно маяку. Лора. Имя дочери. Ее нужно было спасать.

Никонов замычал и с усилием разомкнул свинцовые веки. Над ним простиралось небо, заслоненное листвой. В просветы били солнечные лучи. Не слишком яркие и жаркие. Неужели вечер? Проклятье!

Никонов сел. Мир поплыл по кругу, будто гигантская карусель. Чтобы не упасть, приходилось держаться за траву. От одежды Никонова разило спиртным, но он не был пьян. Его чем-то одурманили. Он смутно вспомнил какой-то баллончик, приближающийся к лицу. Понятно. Негры воспользовались химическим парализатором, с помощью которого, должно быть, отключали похищаемых девушек.

Голова работала. Плохо, но все же. Дождавшись, пока карусель замедлится и остановится, Никонов поднялся. Он был в растерзанном, безобразном виде. Лицо и голова болели в нескольких местах. В одном ухе было мокро и липко. Грудная клетка скрежетала при каждом вдохе. Только бы ребра не сломали. Впрочем, Никонову приходилось жить со сломанными ребрами. Ничего, срастутся. Вот только бы остальное срослось…

Он осмотрелся, пытаясь понять, где находится. Круглого здания кафе в поле зрения не было. Следовательно, его увезли куда-то и бросили. Почему не убили, не связали? Ведь знали, что он из полиции. Наверное, именно поэтому пощадили. Преступникам хорошо известно, что бывает за убийство мента. Из-под земли достанут. С того света, если понадобится. И обратно отправят.

Никонов пересек лужайку с чахлой травой, перелез через кустарник и очутился на аллее, косо уходящей в сторону клумбы. Парк. Какой? Ага, судя по тому обелиску над кронами деревьев, это парк Комсомола. Не так уж далеко от улицы Челюскинцев. Но возвращаться туда не имело смысла. Сейчас нужно в управление, а уже оттуда в кафе. С оперативной группой захвата. Может, Зинченко даже спецназ организует. Самое то.

Никонов пошарил по карманам. Мобильник был на месте. Удостоверение исчезло. Пистолета в наплечной кобуре не было. Он вернулся на то место, где лежал, и с некоторым удивлением обнаружил там свой автомобильный брелок. Почему его не забрали? По-видимому, его привезли сюда на его же машине. Расчет понятен. Ни в каком кафе он не был, ничего не видел, а ездил где-то пьяный, потерял оружие и нарвался на неприятности. Такие фокусы с полицейскими проделывали не раз. Доказывай потом, что ты не верблюд. Не зря же водкой Никонова окатили. И в рот налили. Он сплюнул и отправился искать машину.

Она стояла прямо в парке, куда въезд был запрещен. Чтобы попасть сюда, минуя заградительные столбики, похитители продрались на «мазде» прямо через кусты. Возле нее стояли два подростка и снимали на телефоны. При виде приближающегося Никонова они бросились наутек, придерживая лямки своих рюкзачков.

Он посмотрелся в боковое зеркало и отшатнулся. Ну и рожа! Блюститель порядка, блин! От такого любой побежит без оглядки.

Кряхтя и морщась, Никонов достал из багажника бутыль воды и как мог привел себя в порядок. Редкие прохожие косились на него с опаской. Какая-то мамаша развернула коляску и пошла обратно, поглядывая через плечо. Сейчас вызовут полицию, прибудет наряд — и начнется волокита. Медлить нельзя! Никонов забрался за руль и дал задний ход.

В управлении на него тоже смотрели во все глаза. Дежурный чуть не подавился своим хот-догом. Задержанный в наручниках подмигнул Никонову, как своему.

Не заходя в свой кабинет, он направился прямиком к Зинченко.

— Шеф у себя? — спросил он у секретарши.

— У себя, — процедила она. — Вас дожидается. Сто раз звонила.

— Телефон разряжен, — пояснил Никонов.

— Я так и поняла.

Секретарша поджала губы и демонстративно отвернулась.

Никонов вошел в кабинет. Зинченко встретил его молча, выложив тяжелые кулаки на стол. На его щеках бугрились желваки.

— Попал в переплет, — пояснил Никонов.

— Вижу! — буркнул Зинченко. — Хорош! Приведи себя в порядок, потом возвращайся.

— Но, Александр Трофимович…

— В таком виде тебе только в обезьяннике сидеть, майор. Выйди, говорю.

Стараясь не обращать внимания на укоризненные и просто любопытные взгляды, Никонов сходил в туалет. В большом зеркале он выглядел еще колоритнее, чем в маленьком. Губы распухли, на нижней запеклась кровь, одно ухо приобрело цвет мороженой говядины. И синяки, конечно. Летняя курточка такая растерзанная, будто он ее у бомжа взял поносить. Ханыга.

Возвратившись к Зинченко, Никонов начал рассказывать про кафе. Стоя. Сесть ему не предложили.

— Я успел, — говорил он торопливо. — Не будем ждать понедельника, можно брать их прямо сейчас. Это банда, этническая преступная группировка. Негры. По всей видимости, девушек удерживают в бывшем студенческом кафе на улице Челюскинцев. Это возле общежитий для иностранцев, знаете?

— Знаю, — подтвердил Зинченко с неприятной усмешкой. — Кто ж не знает. В них проживают граждане иностранных государств. Со всеми вытекающими. Мне уже звонили. Не из посольства пока, но из деканата. Студенты возмущены действиями полиции. Тобой конкретно возмущены, Никонов. Ты что же творишь, а? Ты как посмел на ни в чем не повинного человека нападать? Он староста потока, между прочим. На хорошем счету. Его в университете уважают. А ты? Расист какой выискался! Апартеид, понимаешь, развел. Ты что, с луны свалился, майор? Какого черта ты к студентам поперся пьяный? Они за свой счет взялись кафе ремонтировать, городские власти их поддерживают. А тут дебошир в погонах! Черный паренек ему не понравился, видите ли!

Ошеломленный этим градом обвинений, Никонов не мог вставить ни слова. Когда же Зинченко умолк, чтобы перевести дух, он опять попытался доложить о произошедшем, однако был остановлен новым яростным шквалом:

— Студенты были здесь, ясно тебе? Сняли на видео, как ты лыка не вяжешь. Под ручки тебя выпроваживать пришлось. Души у них добрые. Пистолет твой подобрали, удостоверение, сдали мне, чтобы ты, когда протрезвеешь, новых бед не натворил. А могли бы себе оставить. Это же табельное оружие, дурья твоя башка! Кто тебе позволял им размахивать?

— Разрешите забрать, — пробормотал Никонов, заранее предвидя ответ.

И он не ошибся.

— Еще чего! — вскричал Зинченко, наливаясь кровью. — Держи карман шире! Я приказал акт составить. Об утрате оружия и человеческого облика. Твоего облика. Ты отстранен от исполнения обязанностей. Расследование будет. Под суд пойдешь, понял, Никонов? Молись, чтобы срок не дали.

— Там девчонки, — произнес Никонов тихо. — Беззащитные. В полной власти этих подонков.

— Доказательства.

— Нагрянем в кафе, пока не поздно, — будут доказательства.

— Проспись сперва, — пробурчал Зинченко, отвернувшись. — Глаза бы мои тебя не видели. Не ожидал. Подвел ты меня, майор, ох как подвел. Хотя какой ты теперь майор… Разжалуют тебя. Я рапорт подам. Лично. И не надейся, что я тебя покрывать стану, не надейся! Наши добрые отношения закончились. Свободен.

Никонов сделал последнюю попытку:

— Товарищ полковник… Александр Трофимович… Саша… Там дочь моя. Ее тоже похитили. Ушла и не вернулась.

— Что-то в последнее время от тебя все женщины уходят, Никонов. Нетрудно догадаться почему. За воротник закладываешь. Небось, дочке твоей не очень-то приятно на пьяного батю смотреть, вот и ушла.

— Похитили ее!

Взгляд Зинченко приобрел почти осязаемую жесткость.

— А если так, — медленно проговорил он, — то что же тогда получается? Ты лицо заинтересованное, предвзятое. Я не имею права тебя к следствию на пушечный выстрел подпускать. Да какое там следствие! Завалил ты его, Никонов.

— Что ты творишь, Сашка? — сказал Никонов. — Ты мне не веришь?

— Сашки тебя в забегаловках дожидаются, — одернул его Зинченко. — Для тебя я полковник, только больше не товарищ. Хочешь, чтобы спустил твое дело на тормозах, пиши рапорт об увольнении. Собственноручно. Вот так. И никак иначе. Бумагу в приемной возьмешь. А меня освободи от своего присутствия. Разит от тебя, как от пивной бочки. До утра теперь проветривать!..

Полковник встал, чтобы распахнуть второе окно. Когда он вернулся на свое место, Никонова в кабинете уже не было. Размашистым корявым почерком бывший товарищ полковника писал рапорт об увольнении. Его служба в полиции завершилась.

Глава девятнадцатая

В детстве Лора обожала прятаться. Это была ее любимая игра. Она забиралась под стол или под кровать, а иногда просто зажмуривалась и требовала, чтобы ее искали. Мама обычно соглашалась неохотно и только делала вид, что ищет дочку, так что никакой интриги не было. А вот папа подходил к делу обстоятельно. Он заглядывал во все углы, громко спрашивал, куда могла подеваться дочка, и устраивал из поисков настоящее представление. Лора, притаившаяся в своем укрытии, трепетала и задерживала дыхание. Все было по-настоящему. Почти. Она ждала, что будет обнаружена, и одновременно не хотела этого. Игра была такая интересная! Смысл заключался в том, что ее искали, потому что она была нужна. Ее детское сердечко тревожно билось. Сильно ли обрадуется папа, когда обнаружит ее? Он радовался сильно и всегда. И это было главное.

А еще, засыпая, Лора представляла, что ее не стало. Она умерла, и родители рыдают, вспоминая, какая она была замечательная. Они просто не знают, как жить дальше без нее. Их горе безутешно.

В каком-то смысле эта игра теперь происходила взаправду (если бы Лора знала, как плетется нить человеческой судьбы, она бы не удивлялась этому). Отец опять искал ее. Она была нужна ему. И это знание облегчало состояние Лоры, понимающей ужас ее положения. Подсознательно она верила, что все закончится благополучно. Придет отец, вытащит ее из плена, и все будет по-прежнему. Нет, не по-прежнему. Лучше, гораздо лучше. Лора больше не будет той стервой, какой была в последнее время. Не станет цепляться к папе и злить его просто так, без надобности, из вредности. Он был хороший. Лучший. И это мать бросила Лору ради своего турка, а не отец. Он был верным и надежным. Уже за это следовало простить ему все его недостатки. И Лора простила. Она ждала его. Ждала своего папу. Папочку. Любимого и единственного.

«Слышишь, папа? Забери меня отсюда. Скорее!»

Оля, лежавшая рядом, думала примерно то же самое. Только обращалась она не к родителям, а к своему Аркадию. Он стал для нее воплощением мужественности. Рыцарем на белом коне, способным вызволить ее из плена. Она забыла все его прегрешения, простила ему недостатки. В сравнении с нигерийцами он был просто ангелом. Идеальным мужчиной. Сейчас Оля позволила бы ему все. Не стала бы спорить и настаивать на своем. Лишь бы оказаться рядом с Аркадием. Ощутить его ласковые объятия, тепло его вяловатых, но зато таких нежных губ…

А вот Лена думала не о мужчинах. Она не хотела о них думать. Они стали для нее отвратительны. Мысль о близости с ними вызывала у нее омерзение. Вообще само понятие «секс» стало для Лены отвратительным. Как могут люди заниматься таким скотством? У ее подруги был пес по кличке Цезарь. Английский кокер-спаниель. Когда ему припекало, он прыгал вокруг девушек и весь дергался, норовя прижаться нижней частью туловища к ноге. Раньше это казалось забавным и даже немного щекотало нервы. Теперь бы Лена просто прибила Цезаря, если бы тому вздумалось удовлетворить похоть за ее счет. Мужчины были точно такими, как эта собака. Животные. Кому только приходит в голову снимать кино про любовь? Романтика — это когда в штанах чешется. Вот и все нежные чувства.

— Спите, девчонки? — спросила Лена.

— Разве уснешь? — откликнулась Оля. — Все жду и жду. Когда за нами придут наконец?

— Скоро, — пробормотала Лора.

— Что-то не похоже. Может, ты все-таки обозналась? Перепутала? Не отец с ними дрался?

— Отец. И он меня здесь не оставит.

— Если живой, — сказала Лена.

Ей не хотелось делиться своими подозрениями с подругами. Но держать сомнения внутри себя было невыносимо.

— Не каркай! — сердито прикрикнула Лора. — Моего папу так просто не возьмешь. Он сильный. И всякие приемы знает. И оружие у него.

— Что-то я выстрелов не слышала, — пробормотала Оля.

— Значит, так было нужно. Разные бывают обстоятельства.

— Какие, например?

— Ну, ордер понадобилось приобрести. Иначе противозаконно получалось.

— А держать нас здесь законно?

— Полицейские — не бандиты, — отрезала Лора. — Потерпите. Папа придет. Откроется дверь, и…

Дверь открылась. Вошли трое нигерийцев. Девушкам бросили ворох одежды.

— Одевайтесь, — распорядился Кен. — Мы переезжаем.

— Я никуда не поеду! — выпалила Лена.

— Правда? — Кен уставился на нее выпученными глазами. — Хочешь поспорить?

Лена опустила голову и стала перебирать вещи.

— Здесь ничего моего нет, — объявила она.

— И моего тоже, — поддержала ее Оля.

— Какая разница, — сказал нигериец. — Это временно. Вам вообще нужно от одежды отвыкать. Лишняя суета. Оделась, разделась… Пустая трата времени.

Его спутники засмеялись.

«Если представится случай, я сбегу, — сказала себе Лора. — Терять нечего. Папа пропал. С ним что-то случилось. Придется выбираться самой».

— Предупреждаю, — сказал Кен, как будто прочитавший ее мысли. — Не пытайтесь бежать. Даже не думайте. На этот раз все будет очень и очень серьезно. За побег — смерть. На месте.

Лора выбрала дурацкие малиновые шорты и полосатую футболку, сделавшую ее похожей на осу. Ей было все равно. Здесь не перед кем было красоваться. Пошли они все в… в… в шахту, вот. В глубокую и черную. Как они сами.

Подгоняемые надсмотрщиками, девушки закончили одеваться и, понурившись, потянулись к двери. Первой шла Оля. В чересчур узких джинсах, обтягивающих ее, как чулки, она еле переставляла ноги, которые казались неестественно прямыми. Лена, в противоположность ей, напялила на себя великоватое платье, придающее ей сходство с бабочкой-капустницей. Последней шла Лора. Малиновые шорты врезались ей в промежность. Дай ей волю, она поубивала бы всех этих ухмыляющихся нигерийцев. По-настоящему. Не разбираясь, кто из них в какой степени виноват. Для нее они все были законченными подонками. Пистолет, автомат, топор — она воспользовалась бы любым оружием, и рука ее не дрогнула бы. Но оружия не было. И Лора была вынуждена идти туда, куда прикажут, и терпеть, и сжимать зубы, и глотать обиду, ненависть и унижение.

Их провели по коридору с отвалившимися плитками и гадкими рисунками на стенах. Воняло мочой и дохлятиной. Перед выходом Лора механически переступила через дохлую крысу и отметила про себя, что ее не передернуло от отвращения. Это потому, что тюремщики были стократ отвратительнее крыс, хоть дохлых, хоть живых. После них бояться было уже нечего. Они стали воплощением всего злого и ужасного, что только существовало в этом мире. Жители Нигерии. Интересно знать, почему никто до сих пор не догадался сбросить атомную бомбу на эту страну? Или на всю Африку сразу. Что она вообще дает миру, эта Африка? Одних только уголовников под флагами БЛМ.

Лора споткнулась, получив ощутимый тумак в спину.

— Шевелись! — процедил нигериец. — Спишь на ходу!

Все они хорошо владели языком, что было неудивительно. Студенты как-никак. Лекции слушали, конспекты вели, учебники читали. А в свободное время измывались над уроженками страны, гостеприимно принявшей их.

Атомная бомба! Ничего другого просто не остается.

Девушки одна за другой поднялись по металлическому трапу в длинный фургон, с какими ездят по дорогам дальнобойщики. Он стоял впритык к зданию, а зазоры по краям охранялись — не прорваться. Внутри не было ни продовольствия, ни каких-либо иных товаров. Одни только пленницы. Пока фургон не закрыли снаружи, Лора успела насчитать десятка полтора девушек. Все сидели на полу, глядя на вновь прибывших. Ни одного веселого или хотя бы просто спокойного лица. Все испуганные, печальные, взволнованные.

Створки двери захлопнулись. Стало темно. Лора подумала, что следовало держаться вместе с Леной и Олей, а потом махнула рукой. Какая разница, тут все равны. Как в вагоне, везущем узниц в Освенцим. Или на Колыму.

Машину дернуло. Лора чуть не упала и ухватилась за подвернувшееся плечо.

— Извини, — пробормотала она.

— Ничего, — отозвалась девушка. — Ты садись, а то упадешь.

Лора послушалась совета.

— Ты тоже из Азовска? — спросила она.

— Ага. Нас по разным городам собирали. Я слышала, что на корабле повезут человек сто. Умножь на пятьдесят тысяч.

— Чего пятьдесят тысяч?

— Долларов. Пять миллионов баксов за сотню проституток.

— Откуда ты знаешь?

— Нигериец болтливый попался, — объяснила девушка. — Обкурился и рассказал, что и как. Потом грозился язык отрезать, но я убедила его, что не помню ничего. Он успокоился.

— Большие деньги за девочек платят.

— Так одна приносит до пятисот баксов в сутки. Быстрая окупаемость. Рентабельно.

— Неужели нас правда продадут? — пробормотала Лора.

— А ты как думала? — прозвучало слева. — Шутки шутят? Все по-настоящему. Риэлти-шоу, блин. Затрахают нас негативы до смерти.

— Какие негативы? — не поняла еще одна девушка, слушавшая разговор в темноте.

— Те самые, — был ответ. — Черно-белые. Белые, правда, только зубы. Зато всего остального хоть отбавляй.

— Давай не будем рассуждать как расистки!

— А как будем рассуждать? Китайцы вирусами травят — слова не скажи. Негры в рабство продают, а мы толерантничать с ними должны? Ни фига подобного. Они преступники и подонки. Не надо меня тут гуманизму учить, я гуманизмом сыта по горло. Пока я с нигерийцами не столкнулась, никто меня на бутылку садить не грозился. А бутылка литровая, мать ее. И что, по-твоему, я их благодарить за все хорошее должна?

Раздался звук плевка.

— Полегче! — взвизгнула девушка из темноты. — По губам получишь.

— Извини. Это я от избытка чувств.

— Держи свои чувства при себе, понятно? Они никому больше не интересны.

«Конец, — подумала Лора обреченно. — Это точно конец. У папы не получилось. Я пропала. Навсегда».

Фура все ехала и ехала в неизвестном направлении. Девушек качало и сталкивало друг с другом. Лора попробовала лечь, но из железных листов, которыми было устлано днище, торчали какие-то винты и гвозди. Приходилось сидеть. Приходилось терпеть. И принимать все как есть. Уже без проблеска надежды.

Когда машина остановилась, внутрь забрались нигерийцы. Они связали девушек, а потом натянули им на головы черные мусорные мешки. После этого их везли еще несколько километров и опять остановились. Дверь открылась.

— Девочки! — пробормотала невидимая пленница. — Мне кажется или так и есть? По-моему, морем пахнет.

И в самом деле, пахло морем. Только сегодня этот запах не ассоциировался с привольем и радостью. Лора расплакалась.

Глава двадцатая

Северцев был в курсе произошедшего. Он посмотрел на Никонова со смесью превосходства и жалости. А еще в его взгляде читалось отчуждение. Он как будто бы опасался, что общение с бывшим сослуживцем может негативно сказаться на его карьере.

— Кто это так тебя разукрасил? — спросил он.

— Ты поможешь мне? — спросил Никонов, оставив вопрос сослуживца без ответа.

— Э-э… конечно. Ты ведь не о чем-то противозаконном просишь?

Его глаза утверждали прямо противоположное сказанному. Он не собирался помогать товарищу. Как и те оперативники, на которых Никонов рассчитывал. Все как один ответили отказом, прямым или уклончивым. Суть от этого не менялась. Коллеги отвернулись от Никонова. Он стал неприкасаемым. Парией. Прокаженным.

— Я знаю, где засела банда, удерживающая заложниц, — произнес он, ни на что не надеясь. — Молодых девушек. Среди них моя дочь. Пойдешь со мной? У меня оружие забрали. И я один.

— Ты шефу обрисовал ситуацию? — поинтересовался Северцев.

— Естественно.

— А он?

— Речь сейчас о тебе, — сказал Никонов. — Вдвоем мы справимся. Разнесем эту свору в клочья. Тебя к награде представят. В звании повысят.

— Ага, — фыркнул Северцев. — Наградят сроком за превышение служебных обязанностей. А если стрелять придется, то вообще крышка. Не втягивай меня, Леха. Не по-товарищески это.

— А в кустах отсиживаться по-товарищески?

— Слушай, не пори горячку, а? Проспись хотя бы сначала. Потом подумаем вместе, как быть. Обмозгуем это дело.

— Я не пьяный!

— Конечно.

Взгляд Северцева сделался отстраненным.

— Выйди, — сказал ему Никонов.

— С какой стати?

— Это мой кабинет. Убирайся. Вернешься, когда я уйду.

Северцев колебался. Было видно, что он решает сложную для себя дилемму. Остаться? Но это значит стать свидетелем того, как опальный майор выносит какие-либо вещи, которые ему брать с собой не полагается. Воспрепятствуешь — можно в глаз схлопотать. Не воспрепятствуешь — Зинченко шкуру спустит.

— Ладно. — Северцев встал. — Когда ты пришел, меня не было. Я по делам отлучился. И помни мою доброту.

— У меня память хорошая, — заверил его Никонов с таким презрительным прищуром, что капитан благоразумно ретировался без лишних слов.

Никонов побросал в пакет все, что могло пригодиться в дальнейшем, в том числе и приборы для прослушивания и наружного наблюдения, некогда «безвозмездно позаимствованные» у организованных преступных группировок во время проведения операций. А в сейфе, на нижней полке, под залежами старых бумаг и папок, хранился левый «вальтер» с запасным магазином. То, что доктор прописал.

Не забыл Никонов и старенький ноутбук, главное достоинство которого состояло в том, что он был зарегистрирован на имя предшественника Никонова и по недоразумению не отключен от полицейской базы.

Придерживая пакет за днище, чтобы не порвался, он покинул отныне чужой для него кабинет. К главному выходу не пошел, отдавая себе отчет в том, что дежурный получил приказ осмотреть выносимые им вещи. Благо в управлении велся ремонт, о чем, по всей видимости, забыл полковник Зинченко. Ну и славно. Никонов попал на улицу из ремонтируемого крыла здания, беспрепятственно пройдя мимо строителей, которым до него не было никакого дела.

Когда он садился в машину, позвонила мать Оли Саввич.

— Это Ирина Григорьевна, — сказала она. — Помните меня, товарищ следователь?

— Конечно помню, — пробормотал он, испытав приступ стыда.

— Вы все не перезваниваете и не перезваниваете. Я места себе не нахожу. Как там моя девочка? Никто ничего толком не говорит, все друг на друга кивают. Вы издеваетесь? Я мать! И я имею право знать.

— Вашей дочери ничто не угрожает, — произнес Никонов деревянным голосом. — Подробности не имею права разглашать. В интересах следствия, понимаете?

— Понимаю… Нет, не понимаю! — воскликнула Ирина Григорьевна. — Почему нельзя просто сказать правду? Что с Оленькой? Когда ее освободят? Какие меры принимаются?

— Все необходимые меры, Ирина Григорьевна. Извините, я сейчас работаю. На задании. Так что до свиданья.

А что еще мог сказать Никонов несчастной женщине? Ровным счетом ничего. Он сам ничего не знал и мучился в догадках и предположениях. Да и просто времени на разговоры не было.

Примчавшись к тому самому кафе, Никонов подергал запертую дверь, обошел здание, вышиб лист ДСП из витрины и забрался внутрь. Шуму он наделал порядочно, но на всякий случай пистолет был взведен и готов к тому, чтобы чутко откликнуться на нажатие пальца на спусковой крючок.

Вот только стрелять было не в кого. Черные парни покинули кафе и, как подсказывал Никонову внутренний голос, уничтожили все следы и возможные улики. Это было самое верное, а потому и наиболее очевидное решение. Однако благодаря многолетнему опыту Никонов был уверен, что следы все равно остались. Замести их полностью слишком сложно. Тем более для африканских парней. Впрочем, кто-кто, а нигерийцы отличались прекрасно развитыми преступными наклонностями, можно сказать, даже талантом.

Никонов с молодости был наслышан про нигерийскую мафию. Она издавна заправляла государством. Возможно, на всем Африканском континенте не имелось второй столь опасной страны. У власти стояли беспощадные и алчные мафиозные кланы.

И это неудивительно. Примерно с шестидесятых годов прошлого столетия Нигерия не вылезала из вооруженных мятежей, которые всегда подавлялись с исключительной жестокостью. В итоге проливались реки крови, а в стране складывались идеальные условия для стремительного развития криминальных группировок. Для этого у них имелось все: оружие, бойцы, прошедшие войны, забитое, запуганное население, леса и горы. Очень скоро разросшиеся банды опутали своими щупальцами не только Нигерию, не только Африку, но и весь мир. С тех пор нигерийская мафия заслужила статус одной из самых сильных и опасных в мире.

Нигерийские пираты заставили считаться с собой, оставив позади пиратов сомалийских. Вооруженные до зубов, отчаянные, кровожадные, плавающие на быстроходных катерах, они, игнорируя флаги, нападали на торговые суда, брали в заложники членов команды, а потом требовали выкуп с судовладельцев. По данным международных организаций, за десять лет существования нигерийские пираты совершили более сотни успешных налетов, выручив в качестве выкупа более полумиллиарда долларов.

Никонов, конечно, с пиратами дела никогда не имел, зато, случалось, сталкивался с чернокожими аферистами. В девяностые годы многие пострадали от их махинаций.

Хотя нигерийская мафия, как и очень многие другие преступные сообщества, начинала с традиционной торговли наркотиками, любимый конек у нее был другой. Как это ни странно звучит, но Нигерия, эта слаборазвитая страна третьего мира, изначально специализировалась на финансовых аферах, благодаря которым завладела всем миром. Даже название такое вошло в учебники по криминологии — «нигерийские письма».

Нигерийским этот вид мошенничества был назван именно потому, что первые печально известные «письма счастья» стали поступать из Нигерии — еще до массового развития электронной почты — обычной корреспонденцией.

Суть мошенничества заключалась в следующем. Какой-нибудь бизнесмен или чиновник получал письмо, в котором ему предлагалось принять участие в многомиллионной сделке и гарантировался солидный процент с вложенного капитала. Предложения-заманухи были самыми разнообразными. Чаще всего послания такого рода писались от имени какого-нибудь свергнутого короля или президента Африканского континента. Поскольку там дворцовые перевороты были делом обычным, то вариантов имелось множество. И как проверишь правдивость фактов, когда даже Интернета у наивных граждан не было?

Итак, некий беглый монарх просил финансовой помощи, для того чтобы вывести из Нигерии заблокированные там капиталы и драгоценности на сотни миллионов долларов. «Монарх» объяснял, что сам он, конечно, очень богатый человек, однако вынужден обратиться за помощью, потому что не имеет доступа к банковским счетам и сейфам. Но как только он доберется до них, тут же осыплет финансового компаньона и благодетеля настоящим золотым дождем. Просите сколько хотите! Не скромничайте!

Как только лох преисполнялся желанием отведать «бесплатного сыра» и отвечал автору «нигерийского письма», начиналась долгая, искусная и многоуровневая «разводка». У человека под разными предлогами постепенно выманивали различные суммы денег — то на мнимые взятки чиновникам, то на уплату мифических таможенных сборов, то на другие «организационные траты». Жертву обмана держали в состоянии постоянного предвкушения желанного приза, каждый раз обещая, что это последний взнос и сразу после него поступят обещанные миллионы.

«Нигерийские почтальоны» свое дело знали отлично и жили на широкую ногу, пуская простакам пыль в глаза. У них имелись современные офисы, телефоны, факсы, специально обученные люди, которые отвечали на проверочные звонки. Потом они и Интернет поставили себе на службу. Все это выглядело солидно и производило впечатление. Как правило, «письма счастья» были написаны на настоящих или очень похожих на настоящие бланках государственных или крупных коммерческих структур, с весьма правдоподобными печатями и реальными банковскими реквизитами. В «разводках лохов» принимали участие настоящие правительственные чиновники. И это было главным козырем.

Самый жесткий вариант для того, кто попал в сети нигерийской банды, заключался в следующем. Человеку предлагалось приехать полулегально в Нигерию якобы для тайной встречи с высокопоставленным чиновником. Там беднягу похищали или бросали в тюрьму за незаконное прибытие в страну. После чего начиналось вымогательство крупных сумм за освобождение. В худшем случае заложника попросту убивали или приговаривали к пожизненному заключению. За счет заложников вымогатели зарабатывали начальные капиталы, а потом расширяли поле деятельности. Неудивительно, что нигерийская мафия стала самой влиятельной на континенте и взяла под контроль рынки оборота наркотиков большинства стран Африки и Ближнего Востока.

Известно, что нигерийская мафия прекрасно организована, в наркокартелях царят железная дисциплина и порядок. Сами члены группировок под страхом смерти от своих же не употребляют никаких наркотиков, у них шикарные автомобили, виллы, счета в офшорах и осведомители во властных и полицейских структурах. Поэтому бороться с мафией крайне сложно, вздыхают полицейские. Они всегда вздыхают и разводят руками, когда речь идет о больших преступных боссах.

Но Никонову предстояло иметь дело с кучкой чернокожих балбесов, так он считал. И его не сдерживали никакие законы, моральные ограничения или коррупционные связи. Он был сам по себе. Это развязывало ему руки.

Обходя помещения, Никонов, как и ожидал, обнаружил множество следов, свидетельствующих о том, что помещение кафе использовалось в качестве тюрьмы. Он нашел ведро со свежими нечистотами, окровавленный тампон и другие признаки недавней жизнедеятельности довольно большой группы людей. Этим придуркам следовало поджечь здание, чтобы уничтожить вопиющие улики. Они не сделали этого, поскольку поспешно подались в бега.

Но куда? Где их теперь искать?

Никонов как раз обдумывал эти вопросы, когда услышал приглушенный женский голос:

— Здесь кто-то есть? Спасите! На помощь!

Глава двадцать первая

Когда Бимпа объяснил Роксане, что ей предстоит делать, она испугалась и растерялась.

— Нет, нет! Это слишком опасно.

— Чепуха, — сказал он. — Никакой опасности нет. Не выдумывай.

— Неправда! Думаешь, легко обмануть полицейского? Он меня в два счета раскусит. И что тогда?

Они лежали на матрасе в комнате Бимпы. Приятный ветерок гулял по комнате. У Роксаны было красивое тело. Бимпе всегда нравились белокожие девушки. Обладание ими доставляло ему не только удовольствие. И не только энергией он от них подзаряжался. Для него это было лучшим средством самоутверждения. Он наслаждался своей властью над девушками, наслаждался тем, что может вертеть ими как хочет и добиваться от них всего, чего хочет.

Еще только по прибытии в Азовск, когда Бимпа был девятнадцатилетним юнцом и действительно учился в университете, а не отстегивал взятки за постоянную смену факультетов, у него с приятелем была своя система развода славянских лохушек. Он с напарником действовал по одной проверенной схеме. Они жили в комнате, разделенной шторами. Приведя гостью, Бимпа говорил, что соседа сейчас нет, и занимался с ней любимым делом. А потом вдруг выяснялось, что сосед не только наблюдал за происходящим, но и снимал видео через щелочку. Девушка негодовала и требовала удалить записи. Сосед соглашался на это при условии, что она и ему подарит кусочек счастья. Иначе видео попадет к родным и знакомым девушки и будет размещено на всевозможных сайтах с указанием ее имени и контактных данных.

Никто не хотел позора. Поупрямившись, девушка отдавалась соседу, и тогда за съемки брался Бимпа. В результате компромата становилось еще больше и жертва выглядела уже не просто как развратница, а как самая настоящая шлюха, которая спит со всеми неграми подряд. Новое условие состояло в том, чтобы трахнуть ее вдвоем, и тогда в игру вступал третий участник схемы. После этого девушка окончательно запутывалась и была вынуждена приходить в общежитие уже без всяких условий, по первому зову.

Таких сексуальных рабынь нигерийцы набрали вполне достаточно, чтобы проблема свободного времени была решена раз и навсегда. Но шантажом девчат не вынудишь нелегально ехать в Африку, чтобы превратиться там в бесправную неоплачиваемую проститутку для тамошнего горячего народа, шастающего по саванне и джунглям с автоматами Калашникова. Тут требовались иные методы воздействия.

Если бы речь шла о двух-трех кандидатках, Бимпа мог бы ограничиться воздействием чар вуду, в которых он, благодаря старшему брату, неплохо преуспевал. Но на более основательное дело его бы не хватило. Требовалась большая партия. Это было первое серьезное поручение брата, и Бимпа не мог его подвести. Он хотел оказаться в рядах настоящей мафии. Мечтал об этом. Он собирался стать большим, очень большим боссом. Продажа невольниц была первой ступенькой этой криминальной лестницы роста.

Бимпа посмотрел на Роксану.

— Детка, не преувеличивай. Он вообще больше не полицейский.

— Бывших полицейских не бывает, я слышала.

— Зато бывают мертвые, — сказал Бимпа. — Как тебе мертвый полицейский? Это в твоих интересах. Избавимся от него — и не будет проблемы.

— Почему же сразу не избавились? — спросила Роксана. — Когда Никонов сюда ломился?

— Тогда он был при удостоверении. Теперь — нет. Никто его не хватится. Мы его скомпрометировали. Он всего лишь жалкий одиночка.

— А если он мне не поверит?

— Сделай так, чтобы поверил. В этом и состоит твоя задача, детка.

— И что потом? — продолжала расспросы Роксана.

— А потом мы разбогатеем и уедем. Я ведь обещал тебе.

Бимпу мало заботили обещания и гарантии, которые он давал Роксане. Он стремился угодить брату. Простой расклад. Если бы для достижения цели Бимпе потребовалось пожертвовать тысячей славянских девушек, он сделал бы это не моргнув глазом.

По сути, он и являлся одним из тех самых расистов, от произвола которых якобы страдал. Он не уважал белых. Да, ему нравились белокожие девушки, но что с того? Если вы едите форель, это ведь не означает, что вы обожаете рыб. Вы питаетесь. Вам вкусно. Вы любите есть рыб, а не испытываете к ним нежные чувства. Тут была та же самая история. Бимпа предпочитал спать с белыми. Все остальное его не волновало. Он был черным и гордился этим. Черные имели силу, мужество и решимость. Было время, когда чернокожих угнетали, но теперь настал их черед. Когда-то рабов возили из Африки. Разве не справедливо поменять маршрут в обратном направлении?

Чтобы Роксана успокоилась и поменьше задавала вопросов, Бимпа нашел ее губам другое занятие. Сам же, закинув руки за голову, смотрел в потолок и думал о своем.

Брату Бимпы не нужно было мечтать о том, чтобы сделать карьеру. Он был мафиози. Самый настоящий босс!

Звали его Амос. Он возглавлял группировку под названием «Викинги». На него произвел большое впечатление сериал «Викинги», хотя там действовали сплошь белые. Но у них было чему поучиться. Они знали, как заводить союзников, а потом избавляться от них, чтобы те не сделали это первыми. Они умели внушать страх и играть в благородство. И они отличались такими качествами, как бесстрашие и беспощадность к врагу.

В одной из серий была подробно показана казнь, бывшая в ходу у древних скандинавов. Называлась она «Крылья орла». Человеку перерубали ребра на спине, вытаскивали легкие наружу и навешивали на плечи. Он становился похожим на орла со сложенными крыльями, и выглядело это комично. Амос даже попытался воссоздать казнь, однако либо топоры стали делать не те, либо народ пошел слабый. Жертвы умирали после пары ударов по спине, так что забава не удалась. Что толку смотреть на вывернутые легкие мертвеца?

Зато Амос взял на вооружение другой трюк, позаимствованный у древних. Правда, эта казнь применялась не викингами, а по отношению к ним, но тут главное заключалось в идее. Нигерийцы купили в зоопарке старую клетку и приспособили ее для того, чтобы подвешивать вместе с пленником, а потом тыкать его снизу ножами, заостренными палками и раскаленными прутьями, заставляя скакать на манер обезьяны. После таких процедур почти все соглашались выплатить требуемую сумму или выдать сообщников. Ну а упрямцы так и подыхали в клетке, что тоже было полезно, поскольку служило наглядным примером для остальных.

В ту пору «Викинги» обитали в итальянском Турине. Они плотно сотрудничали с «Коза ностра», воевали с «Черными топорами», торговали наркотиками и женщинами и видели свое будущее в самых радужных красках. Амос, знавший толк в вуду, держал подчиненных в страхе и покорности. Новички проходили обряд инициации, в ходе которого им внушалось, что они не способны утаить ни одной зловредной мысли, а в случае предательства будут немедленно уличены и подвергнуты публичной казни. При этом Амос использовал не только кнут, но и пряник. Своих людей он оберегал, не обижал при дележе выручки, окружал отеческой заботой. Почти все бойцы занимались культуризмом и боксом в специально арендованных спортивных залах. В случае ареста или гибели их семьи получали материальную помощь. Их родственникам помогали перебраться в Италию и обосноваться там.

Так продолжалось, пока «Коза ностра» не усмотрела в Амосе опасного конкурента. На него было совершено два покушения, в результате взрыва автомобиля он остался без руки. Итальянская полиция арестовала его главного помощника, верного Эммануэля Окенву, носившего кличку Буги. Чтобы выгородить босса, Эммануэль назвался лидером «Викингов». Это дало Амосу возможность вывести остатки банды из-под удара.

Тайники с оружием, наркотиками и деньгами перешли в распоряжение коварных итальянцев. Более семидесяти «викингов» попали в тюрьмы Турина, Вероны и Феррары. Дилеры и проститутки разбежались, а ведь это был особо ценный товар, на восемьдесят процентов состоявший из выносливых, безропотных, неприхотливых нигериек. Каждая могла пропустить через себя несколько десятков мужчин, без особого ущерба для здоровья, а довольствовалась двадцатью евро в сутки. Из-за этой невосполнимой потери империя Амоса расползалась по швам и могла вот-вот рухнуть.

Сначала он намеревался перебраться к Бимпе в Азовск, но потом решил попытать счастья в другой европейской стране, где денег водилось больше и было безопаснее. Осел он в Германии. Члены группировки просочились через кордон вместе с десятками тысяч беженцев, прибывающих из Нигерии. Первым делом «Викинги» взяли под контроль всех более-менее привлекательных соотечественниц и опутали их сетями сексуального рабства.

Но праздник длился недолго. В начале весны немецкий еженедельник «Шпигель» опубликовал большой репортаж о нигерийской мафии. «Германская разведка предупреждает о нигерийской мафии!» — кричал заголовок на обложке. Журналист прямо не упомянул банду Амоса, однако довольно правдиво раскрыл подноготную партнеров и конкурентов. Описывались методы воздействия на черных и белых женщин, включая психологическое и физическое насилие и ритуалы вуду. Общественность всполошилась. Осведомители помогли ликвидировать банды «Черные топоры» и «Львы», а «Викингам» пришлось уйти в такое глубокое подполье, что доходы стали просто смехотворными. Вот когда Амос затеял новый бизнес. Поставка европейских женщин в Африку. На этом поприще у него пока что не было конкурентов, так что можно было рассчитывать на быстрый успех.

Это доказала первая же партия девушек, отправленных в Нигерию: на необъятном рынке сбыта они пользовались огромным спросом. Амос привлек к делу Бимпу. Он не посвящал его в свои трудности, а просто предложил стать полноправным партнером. Бимпа согласился. Работенка оказалась непростая и кропотливая, но он справился. Его вклад в общее дело состоял из двух десятков славянок. В Средиземном море на судно должны были посадить еще восемьдесят беляночек. Продав всех оптом, братья поставят дело на широкую ногу. Глупо орудовать в одном Азовске, когда таких городов по стране множество.

Бимпа застонал, придерживая голову увлекшейся Роксаны.

— Хватит, — сказал он. — Молодец.

— Теперь ты меня, — потребовала она, глядя на него снизу вверх.

— В другой раз, — пообещал Бимпа.

Он знал, что женщинам не стоит давать много и сразу, иначе разбалуются. Этому, как и многому другому, его научил Амос.

Сегодня или завтра брат должен был приехать в Азовск с отборными боевиками. Амос пояснил, что хочет помочь ему на самом ответственном этапе операции, однако это была не вся правда. На самом деле в Германии запахло жареным, и Амос вынужден был спасаться бегством. Без оружия и без основного воинства. Он хотел осмотреться в Азовске и принять окончательное решение. Студенческие билеты для гостей были подготовлены, знакомые из полиции пообещали обеспечить прикрытие.

Оставался только один гвоздь в заднице. Назывался он Никонов. Его следовало нейтрализовать. Сделать это Бимпа намеревался с помощью Роксаны. Способ подсказал ему знающий и опытный человек.

— Займемся делом, — сказал Бимпа. — Повтори, что от тебя требуется, детка.

— Вы меня свяжете, — неохотно заговорила Роксана. — Никонов обязательно вернется в кафе и найдет меня. Нужно втереться к нему в доверие и…

Она без запинки перечислила свои дальнейшие действия.

— Правильно, — кивнул Бимпа. — Ты хорошая девушка. Я рад, что выбрал тебя.

— У тебя других хватает, — напомнила Роксана с обидой в голосе.

— Теперь останешься только ты. Хочешь?

— Что-то не верится.

— Сама увидишь. Для этого нужно закрепить нашу связь.

Лоб девушки подернулся рябью морщин.

— Ты меня замуж зовешь, что ли?

Бимпа махнул рукой:

— Женитьба никого еще не привязала навсегда. Ты станешь моей кровной сестрой. Частью меня. Мы будем одним неразрывным целым. Приступим?

— Сначала скажи, что ты собираешься делать? — потребовала Роксана, вспомнив про зомби и прочие штучки из репертуара вуду.

Бимпа посмотрел на нее долгим испытующим взглядом.

— Ты колеблешься? — спросил он.

Роксана нервно пожала плечами. Это было то состояние, которое в народе получило определение «хочется и колется».

— Закрой глаза, — велел Бимпа.

Роксана набрала полную грудь воздуха и подчинилась.

Глава двадцать вторая

Когда зажмуриваешься, сидя лицом к дневному свету, полный мрак не наступает. Перед глазами плавают цветные пятна, мельтешат смутные фигуры, появляются и пропадают образы. Роксана, делая глотательные движения, ждала. Ей было страшно и любопытно. Что все-таки собирается делать Бимпа?

— Возьми это в руки, — прозвучал его голос. — Обеими.

Роксана осторожно сжала пальцы. Ее ладони ощутили два продолговатых мягких предмета. Не дожидаясь команды, она открыла глаза. В одной руке она держала тряпичную куклу, грубо сшитую из белой материи. Вторая кукла была большая и черная. Рты и глаза на головах отсутствовали.

— Это я и ты? — догадалась она.

— Умница, — кивнул Бимпа. — Так и есть, детка. Ты и я. Два любящих сердца. Держи…

Он протянул ей большую иголку с заранее вдетой ниткой. Нитка была черная.

— Зачем? — испугалась Роксана.

Она вспомнила, что колдуны втыкают иголки в кукол, изображающих настоящих людей, чтобы заставлять их мучиться. Проткнул сердце — приступ может случиться. Живот — колики. Голова — головная боль. И так далее.

— А ты как думаешь? — спросил Бимпа, усмехнувшись.

Роксана поделилась с ним своими познаниями.

— Не совсем так, — сказал он. — Точно таким же образом можно лечить людей. Все зависит от желания того, кто держит иголку.

— И что должна делать я?

— Сшить их. Очень крепко. Вплотную.

Роксана задумалась. Это звучало обнадеживающе.

— А потом? — спросила она.

— Мы спрячем их. Надежно спрячем. Это будет наша тайна. Наша связь. Но сшивать нужно так, чтобы фигурки были развернуты особым образом. Голова к ногам.

— Почему?

— Потому что так полагается. Хватит вопросов, детка.

Роксана сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее взялась за дело. Стежки были грубые, но плотные. Закончив, она придирчиво осмотрела получившуюся композицию. В ней было что-то неправильное, даже непристойное.

— Теперь коли себе палец, — распорядился Бимпа, наблюдающий за действиями девушки. — Нарисуешь себе рот.

— А ты?

— Потом я.

— Глаза не нужны? — деловито осведомилась Роксана, когда дело было сделано.

— Без глаз нельзя, — сказал Бимпа.

Он закурил сигару и осторожно нанес тлеющим кончиком четыре черные точки на кукольных физиономиях. Затем дымящаяся сигара отправилась в оскаленные челюсти черепа. Роксана до сих пор не была до конца уверена, что он принадлежит обезьяне, а не человеку.

— Все? — спросила она с напускной бодростью. — Обряд закончен? Теперь ты мой?

«Ты моя, — мысленно поправил ее Бимпа. — Теперь никуда не денешься».

Он не мог позволить себе отпустить Роксану к Никонову, не приняв все необходимые меры безопасности. Что, если она проболтается? Бывший полицейский запросто может применить к ней методы устрашения. Она должна быть до конца преданной и неустрашимой.

Бимпа протянул Роксане маленький флакончик, в каких продают дорогие духи. Только содержимое не имело никакого отношения к парфюмерии. Это был яд. Роксане предстояло умереть и родиться заново. Бимпа собирался убить ее и воскресить заново. Но уже другой.

В флаконе находился яд черной мамбы, крайне опасной и ядовитой змеи. Ядовитые капли были смешаны с опием. Пропорция была тщательнейшим образом выверена. Сам Бимпа не справился бы со столь сложной задачей, потому что один лишний микрограмм мог привести либо к смерти, либо сделать процедуру бесполезной. Зелье было получено от настоящего жреца вуду, у которого в свое время обучался Амос. С его помощью человек превращался в зомби.

В детстве Бимпа собственными глазами видел, как умершего человека укладывают в могилу, а потом откапывают, и «мертвец» приходит в себя. Поначалу он выглядит заторможенным и тупым, но вскоре окончательно приходит в себя. Только это уже не прежний человек. Это просто послушная кукла в руках жреца. Он сделает все, что будет приказано, не предаст и не струсит. Отныне цель его жизни — служить хозяину, а все прочее не имеет особого значения. Африканцы ужасно боялись, что их превратят в таких ходячих мертвецов. Дело в том, что душа зомби уже никогда не покинет бренного тела. Она будет вынуждена обитать внутри разлагающейся плоти до скончания века. Что-то вроде пожизненного заключения.

— Ты хочешь, чтобы я это выпила? — недоверчиво спросила Роксана, прикладывая пузырек к носу. — Мне не нравится запах.

— Пить не надо, — успокоил ее Бимпа. — Достаточно капли на язык.

Это был его первый опыт такого рода, но он не волновался. Обряды вуду работают так же безотказно, как законы физики и химические реакции.

— А ты? — спросила Роксана.

Бимпа широко улыбнулся, показав ей все свои передние зубы.

— Потом я, — пообещал он. — Такой порядок.

Роксана осторожно лизнула из пузырька. Бимпа внимательно следил за ней.

— Горько, — пожаловалась она.

— Сейчас пройдет.

Бимпа забрал у нее пузырек. Она хотела предложить ему последовать ее примеру, но не смогла вымолвить ни слова. Страшная темная сила захватила ее изнутри. Мир стал стремительно сужаться и темнеть. Роксана беспомощно шевелила губами, пытаясь вдохнуть хотя бы немного воздуха, но у нее ничего не получалось. Она почувствовала, что падает навзничь.

Бимпа поймал ее и помог лечь на матрас. Ее затрясло, изо рта повалила пена. Девушка дергалась и сотрясалась в конвульсиях, понимая, что умирает. Ее взор угасал.

Бимпа сунул бесполезных кукол в ящик. Они были нужны исключительно для психологического воздействия. Так цыганки используют зеркальца и прочие штучки, чтобы повлиять на жертву. Так колдун сжигает перья черного петуха на глазах человека, которого вводит в транс. Вместо кукол могло быть что угодно, но куклы выглядели убедительно. Они задействовали подсознание Роксаны.

Ее продолжало колотить и корчить. Пока она трепыхалась на матрасе, Бимпа достал другой пузырек. В нем содержалось противоядие. Разжав зубы девушки, он влил туда три капли вязкой жидкости, после чего заставил запить водой из заранее приготовленной бутылки.

— Теперь дыши, — произнес он низким глухим голосом. — Дыши и зови меня. Я твоя единственная надежда.

— Бимпа, — простонала Роксана, — забери меня отсюда.

— Возвращайся, — строго сказал он. — И помни, что отныне твоя жизнь в моих руках. Ты дышишь, пока я этого хочу. Стоит мне отвернуться, и все повторится сначала. Только ты больше не очнешься. Навсегда останешься в своих кошмарах. Хочешь этого?

— Нет! — выкрикнула она. — Нет! Пожалуйста!

— Хорошо, — согласился он. — Вставай. Все позади.

На самом деле позади остались только беспамятство и предсмертные видения. Роксана, открывшая глаза, не сознавала себя прежней. Прошлое осталось как бы за темным мутным стеклом. Оно не имело никакого отношения к Роксане нынешней.

— Ты меня отравил? — спросила она вяло.

— Я тебя оживил, — возразил Бимпа. — Или хочешь обратно?

— Нет! — взмолилась Роксана. — Только не это!

— Все зависит от тебя. Посмотрим на твое поведение.

— Я сделаю все, что пожелаешь, Бимпа.

— Тогда одевайся, — сказал он. — Тебя отведут в кафе. Ты помнишь, что от тебя требуется?

— Помню. Я справлюсь.

— Надеюсь.

Роксана постепенно приходила в себя. В ином состоянии она заметила бы, что двигается механически и бездумно, но теперь ее это не беспокоило. Она не помнила, какой была до обряда. Ей это было не нужно. Зачем? У нее имелся хозяин, волю которого следовало исполнять. Все остальное отошло на задний план.

К тому времени, когда Роксана, тщательно связанная, была оставлена в бывшей камере, она уже совершенно пришла в себя. Во всяком случае, ей так казалось. Всю нашу жизнедеятельность контролирует и определяет головной мозг, а ее мозг претерпел необратимые изменения после летального коллапса, как будто содержимое черепа Роксаны вытащили и заменили новым. В результате она думала и чувствовала по-новому.

Ожидание не было ни скучным, ни томительным. Девушка лежала и прислушивалась, не заметив, как ее сморил сон. Однако в нужный момент она пробудилась и подала голос.

— Здесь кто-то есть? — крикнула она. — Спасите! На помощь!

Уходя, нигерийцы предусмотрительно заперли дверь, но она была хлипкая, так что Никонов вышиб ее с третьей попытки. Дверь обрушилась на Роксану, лежавшую в тесном закутке кладовой.

— Черт! — спохватился он. — Ты как? Сильно тебя ушиб?

— Нормально, — пискнула Роксана. — Только тяжело. Дверь тяжелая…

— Сейчас, сейчас. — Никонов освободил девушку от груза и отвел взгляд, чтобы не видеть ее наготы. — Извини.

— Ничего. Вы кто? Лорин отец?

— Я? Да. Откуда ты знаешь?

— Мы видели вас в окно, когда вы с Чаком дрались, — пояснила Роксана. — Лора сказала: «Вот мой папка! Он за мной пришел. Теперь он нас спасет».

— Папка? — переспросил Никонов. — Так и сказала?

— Ну да. А разве нет?

— Да, — коротко ответил Никонов, а сам подумал, что никогда не слышал от дочери слова «папка».

Он посмотрел на Роксану. Кожа у нее была чистая, без ссадин и царапин. Он снял курточку, накрыл ее и занялся путами. Скотч трещал и лопался от легкого прикосновения ножа.

— Вы были с Лорой вместе? — спросил он.

— Вместе, — подтвердила Лора, растирая запястья. — И еще две девчонки с нами в комнате. Оля Саввич и Лена, фамилии не знаю. А я Роксана, Роксана Полежаева.

— Где они теперь? — нетерпеливо перебил ее Никонов. — Лора, остальные… Где они?

— Их увезли, — последовал ответ.

— Куда?

Роксана поднялась на ноги, оттягивая низ куртки. Никонов потянул носом и уловил аромат духов. Интересно, как давно она душилась в последний раз? И сколько дней может держаться запах парфюмерии?

— Пока не знаю, — сказала Роксана, переступив с ноги на ногу. — Позже мне позвонят и назовут место.

Никонов нахмурился:

— Кто?

— Один человек, — заученно произнесла она. — Мой любовник.

— Кто он? — настаивал Никонов.

— Мой любовник. Нигериец. Я из-за него сюда попала. Поэтому он решил меня спасти.

— Как?

Это была любимая манера Никонова вести допросы. Сохранять непроницаемое выражение лица и задавать короткие конкретные вопросы. Простая техника, но эффективная. Трудно врать, когда не знаешь, что думает по этому поводу твой собеседник.

— Еще ночью Кен вывел меня из общей комнаты, — сказала Роксана. — И спрятал здесь. На тот случай, если меня недосчитаются. Тогда Кен сказал бы, что оставил меня одну в наказание. Ну, чтобы ему ничего не сделали.

— Твоего исчезновения не заметили, — констатировал Никонов.

— Как видите. Может быть, хватит меня расспрашивать? Я так устала. Уведите меня отсюда.

Никонов молча смотрел на нее.

Глава двадцать третья

«Что не так? — пронеслось в голове Роксаны. — Я прокололась? Нет, вроде все говорю правильно. Тогда почему у него такое каменное лицо? Он не верит мне? Не может быть. Бимпа все правильно рассчитал, он не мог ошибиться. Просто этот мент — настоящий чурбан. Только о Лорке своей думает, а я ему по барабану. Скотина бесчувственная».

Она испытала беспричинную злость к Никонову, вызванную опасением, что он может навредить ей. Ей во что бы то ни стало нужно справиться с порученным заданием, иначе Бимпа больше никогда не посмотрит на нее, не приласкает. Без него она никто. Ничто. Пустое место.

— Почему мы не уходим? — занервничала Роксана, держась за куртку, как за подол платья.

— Пошли, — сказал Никонов. — Отвезу тебя в полицию.

— Ни в коем случае! — пылко воскликнула она. — Мне нельзя в полицию.

На его лице не дрогнул ни единый мускул.

— Почему? — спросил он.

— Я не переживу, если родители узнают, — сказала Роксана. — И жених у меня в армии. Он не простит. Нас ведь тут… — Она взглянула на Никонова исподлобья. — Ну, вы понимаете. А я хочу замуж.

— За кого? За Кена?

— При чем тут Кен! Это был эпизод, случайность. У меня любовь. Настоящая.

— Понимаю, — кивнул Никонов. — Куда же тебя? К родителям?

— А можно не сегодня? Я хочу немного прийти в себя, собраться с мыслями.

— Хорошо. Поедем ко мне. Я сейчас один живу.

— Спасибо! Это то, что мне нужно! И потом, я должна рассказать вам, где девушки, а я пока не знаю.

— Но Кен тебе скажет, — понимающе произнес Никонов. — По телефону. Или у тебя забрали телефон?

— Забрали, — подтвердила Роксана. — Но Кен вернул. Здесь спрятал… Помогите дверь отодвинуть.

Она наклонилась. Никонов поспешно отвел глаза.

— Я сам, — сказал он. — Отойди.

Мобильник обнаружился у стены, в пластиковом ведерке из-под масляной краски. Ведерко было пустое. На полу не было следов лужи, и мочой не пахло. А ведь девушка, по ее словам, провела взаперти достаточно долго. Она не спешила в туалет и не просила пить. Странно, странно…

— Держи, — сказал Никонов, протягивая Роксане телефон. — Позвонить не хочешь?

При этом он смотрел в сторону и взгляд его был отсутствующим.

— Не сейчас, — ответила она. — Кен сам со мной свяжется.

— А отлить? — спросил Никонов с таким же отсутствующим видом.

— Что? — не поняла Роксана.

— Пи-пи, — пояснил он. — Тебя оставить одну?

— Все, что я хочу, это поскорее убраться отсюда, — заявила Роксана.

Никонов ничего ей не сказал. В машине он выдал спутнице старые спортивные штаны и шлепки, завалявшиеся в багажнике. Она сидела, нахохлившись, вцепившись скрюченными пальцами в колени.

— Вас всех насиловали? — спросил Никонов.

— В губы целовали, — процедила Роксана. — И цветы дарили.

Ему захотелось ударить ее, но он лишь крепче взялся за руль.

Дома их ждал сюрприз. В облике Аллы. Явилась не запылилась.

— Это еще что такое? — возмутилась она, выходя в прихожую и окидывая гостью негодующим взглядом.

— Подруга моя, — ответил Никонов. — На вокзале познакомились.

Роксана открыла рот, чтобы возразить. Он взял ее железными пальцами за плечо и направил в ванную:

— Иди мойся. Одежду потом выдам.

— Не бывать этому! — вскипела Алла. — Не хватало нам только всякой швали дома. Ты чью ей одежду собрался дарить? Мою? Лорину? Кстати, где дочь? На звонки не отвечает… И ты тоже хорош. Почему бумаги не подписал? Я же просила тебя. Как человека просила…

— Бумаги с тобой? — спросил Никонов бесцветным голосом.

— А как же! Пришлось самой к адвокату лететь. Свинья ты, Леша, вот кто.

— Давай сюда. — Он протянул руку. — Я подпишу. И убирайся.

— Что значит «убирайся»? Я у себя дома.

— Твой дом в Турции.

— Это ты так думаешь. По закону…

Не слушая Аллу, Никонов забрал из ее рук папку и вышел в гостиную. Там он не читая подписал документы, вернул их и повторил:

— Убирайся.

— Ты дурак, Никонов, — процедила жена. — Я отберу у тебя квартиру.

Он посмотрел на нее пустыми глазами и сказал:

— Квартира служебная. Я уволился. Жилплощадь отберут. Ничего ты не получишь, Алла.

— Как так? — всполошилась она. — Что ты такое говоришь? Почему уволился? Тебе ведь рано на пенсию.

— Не твое собачье дело. Бери свои бумажки и лети в Стамбул. И освободи меня от своего присутствия.

Ошеломленная новостью, Алла потрусила в прихожую. Он смотрел на нее и удивлялся тому, что мог любить эту женщину. Она была насквозь фальшивая. Загорела, похудела, похорошела. Но это не было красотой. Это называлось иначе. У Никонова не было желания подыскивать определение. Ему хотелось поскорее потерять Аллу из виду, причем навсегда.

— Лора знает? — спросила она, задержавшись у двери.

— Да, — соврал Никонов.

Это была необходимая ложь. Он не испытывал вины за то, что не сказал жене правду.

Она что-то говорила, когда он вытеснил ее за порог и захлопнул дверь. Вставил в верхний замок ключ и повернул, чтобы она не могла вернуться.

— Ушла? — спросила Роксана, замотанная в полотенце, как гусеница в кокон.

Полотенце было Лорино. Никонов сорвал его, сунул в стирку, а Роксане выдал Аллин махровый халат. Его жаль не было.

Роксана принялась возиться с пояском, завязывая его так и этак. Халат беспрестанно распахивался, полы разъезжались.

— Дай-ка я, — сказал Никонов и затянул такой тугой узел, что ее лицо побагровело.

— Как же я развяжусь теперь? — пробормотала Роксана, щупая узел.

Он отметил про себя, что голову девушка не помыла. Подозрения кончились, сменившись холодной уверенностью в том, что девчонку к нему подослали, вернее, подбросили. Оставалось выяснить зачем. Хотя Никонов уже примерно догадывался. Ей позвонят и сообщат место, где на него будет приготовлена засада. Примитивная хитрость. Рассчитанная на доверчивого простака, за которого его принимают.

Он позвонил знакомому торговцу оружием, которое поставляли с Донбасса. Этот тип был полезен тем, что в обмен на лояльность полиции сообщал о покупках крупных партий оружия. Теперь вот торгаш пригодился и для другого дельца.

— Я к тебе загляну, Коля, — сказал он. — Есть разговор.

— Сейчас все глухо, Алексей. Мертвый сезон.

«Мертвый сезон только начинается, — подумал Никонов. — В буквальном смысле для некоторых».

— Жди, — коротко распорядился он.

— Ты уезжаешь? — спросила Роксана, увидев, что он собирается. — Я с тобой. Только помоги развязать этот дурацкий халат.

— Ты остаешься, — сказал Никонов.

— А если твоя мымра вернется?

— Запрись в ванной и сиди. Но она не вернется.

Прежде чем покинуть квартиру, Никонов включил микрофон, настолько чуткий, что в закрытом помещении легко улавливался малейший шорох в радиусе десяти метров. Хорошая штука. И дорогая. Бандиты никогда не скупились, когда речь шла о разведке и собственной безопасности. В кармане у Никонова лежало прослушивающее устройство, выглядевшее как самый обычный мобильный телефон старого образца. Никонов поднес его к уху. Еще до того, как он спустился на улицу, в трубке раздался голос Роксаны:

— Бимпа! Он мне поверил и взял к себе. Что дальше? Куда отправить мента? Угу… Угу…

Го́лоса ее собеседника Никонов не слышал. Но это не имело значения. Очень скоро Роксана сама ему скажет. И сама выведет его на этого Бимпу. И будет тогда мертвый сезон.

Встреча с Николаем состоялась в назначенный час. Оружейник вел себя беспокойно, в глаза смотреть избегал и, выслушав просьбу Никонова, неожиданно заявил:

— Я не при делах. Отошел. Больше не занимаюсь железом. Опасно.

Никонов, по пути бегло ознакомившийся с последними этапами трудового пути «оружейника», позволил себе усомниться:

— Ты только на прошлой неделе гонцов из Донецка встречал. Они тебе бабушкино варенье возят? Огурчики-помидорчики?

Торговец оружием невольно усмехнулся и тут же напустил на себя серьезный, озабоченный вид.

— Мало ли с кем я встречаюсь. Имею право.

— Сейчас я тебе кое-что объясню, — заговорил Никонов. — Судя по тому, что у тебя глазки бегают, ты, Коля, в курсе моего отстранения от дел. И сейчас в голове твоей мысли крутятся, мол, зачем мне делать подарки какому-то бывшему менту? И тебе кажется, что ты все предусмотрел и просчитал.

Оружейник фыркнул и, что называется, покрутил носом. Он еще не вполне понимал, к чему ведет визитер.

Они стояли посреди большого двора с двухэтажным домом, голубятней, гаражом и массой пристроек. За ними наблюдали два цепных пса, но вполне могли быть и другие наблюдатели — двуногие, со стволами наготове. Оружейник выбрал удобное место обитания, где было легко прятаться и прятать даже минометы с противотанковыми ружьями. И наверняка у него имелся какой-то условный знак тревоги. От линии поведения Никонова зависело, будет ли этот знак подан. Или же он получит требуемое.

— Но все просчитать невозможно, — продолжал Никонов. — Вот смотри. Прямо здесь от меня тебе не избавиться, потому что приехал я не один и снаружи меня ждут товарищи, которые имеют инструкции на тот случай, если я не выйду или вовремя не отзвонюсь.

Оружейник пожал плечами:

— Так выходи. Никто тебя не держит.

— Если я уйду с пустыми руками, — сказал Никонов, — то заимею на тебя зуб, Коля. Большой зуб, острый. Настоящий клык. Нужен тебе враг, у которого есть оружие и который умеет стрелять?

— Врагов у меня хватает, — пробурчал Николай. — Бизнес такой.

— Я могу сильно навредить твоему бизнесу, поверь. Связи у меня остались, как и доступ к оперативной информации. Я ведь немного прошу.

— Ты не просишь — требуешь.

— Тем более. Если бы не чувствовал силы за собой, то разве повел бы себя так? Я ведь не придурок. Не стал бы приключений на свою задницу искать.

— Плати и забирай, — уперся Николай. — Как все люди. Нечего беспредел здесь устраивать.

— Это не беспредел, а жизненная необходимость, Коля, — произнес Никонов проникновенно. — Деньги мне для другого сейчас нужны. Не могу позволить себе разбрасываться.

— Вам только протяни палец — всю руку отхватите.

— Тут я могу успокоить тебя. Даю слово, что больше пустой не заявлюсь. А если приспичит, то и за сегодня заплачу, и за потом. Нормальный расклад. Или ты меня больше никогда не увидишь, или увидишь с бабками.

Оружейник подумал с полминуты и кивнул:

— Ладно. Забирай. Черт с тобой.

Черт и в самом деле был с Никоновым. Прямо за спиной стоял. Дышал в затылок. И, похоже, был весьма доволен тем обстоятельством, что Никонов получил желаемое.

Глава двадцать четвертая

Роксана прямо-таки изнывала от нетерпения. Была вся такая крученая-верченая. Ни минуты не могла постоять или посидеть спокойно. И тараторила, тараторила.

— Погоди, — поморщился Никонов. — Не так быстро. Давай я лучше буду спрашивать, а ты отвечай. А то прыгаешь с пятого на десятое.

— Разве я непонятно объясняю? — обиделась Роксана. — Кен позвонил и назначил встречу…

Назначил встречу? Вот и проговорилась. Но Никонов предпочел сделать вид, что ничего не заметил. Ему и без этого было все ясно.

— Я хотела сказать, Кен сообщил, где они сегодня будут, — поправилась Роксана и испытующе посмотрела на него.

Никонов кивнул:

— Я понял.

— Так вот, в полночь они приедут на кладбище.

— Как таинственно! Прямо оторопь берет.

— В том-то и дело, — поддакнула Роксана. — Они ведь все занимаются вуду.

— Это что за чертовщина?

— Колдовство такое. Негритянское. Вот почему они соберутся на кладбище. Ночью. Станут духов вызывать и обряды свои совершать.

— Какие обряды? — осведомился Никонов, думая о своем.

— Разные. Я не знаю. Не принимала участия, слава богу. Я ведь христианка. А ты, Алексей? Веришь в Бога?

Он пропустил вопрос мимо ушей и задал свой собственный:

— Девушки с ними будут?

— Нет конечно, — ответила Роксана. — Но найти их можно, только если проследить за нигерийцами. Они поедут за девушками сразу после кладбища. И увезут их куда-то. Смотри, у меня получилось узел развязать. Чуть ногти не обломала.

Ей хотелось не только обмануть Никонова, но и соблазнить его. Одно являлось естественным дополнением другого. Какая же испорченная дрянь! Никонов переплел пальцы, чтобы не дать волю рукам.

— Запахнись, — сказал он.

— Тут ничего такого нет. Я не стесняюсь.

Если бы она действительно прошла плен у чернокожих парней, то не помышляла бы об эротике.

— Но перед выходом тебе все-таки придется одеться, — сказал Никонов. — Пойдем, я покажу тебе вещи Лоры. Что-то должно подойти. Выбирай темное.

— Почему? — удивилась Роксана. — Мы ведь не на похороны собираемся.

— Мы будем вести наблюдение. Для этого нужно быть незаметными.

— Нас не заметят, — заверила его Роксана. — Никто же не знает, что мы там будем.

— Конечно. — Никонов показал глазами на дверь комнаты Лоры. — Пора одеваться.

— Еще рано. У нас куча времени.

— Я хочу приехать раньше. Чтобы выбрать место для засады.

— Понятно. — Она задумалась. — А можно я позвоню своим?

— Кому своим?

В последний момент он удержался от злой иронии. Вопрос был задан нейтральным тоном. И все же Роксана напряглась.

— Как кому? Родителям. Чтобы не волновались.

— Конечно, ты позвонишь, — сказал он. — Но сначала все же оденься. У нас тут не вечернее шоу с раздеванием, а серьезное дело.

— Хорошо.

Роксана отправилась в комнату Лоры. Когда-то это была детская. Теперь, если можно так выразиться, — «взрослая». Но Никонова все равно покоробило, оттого что лживая подлая девка хозяйничает там, как у себя дома. Он еле сдерживался, но внешне оставался спокоен. Это было ради Лоры. Все было ради нее.

Никонов последовал за Роксаной и, воспользовавшись тем, что она стояла к нему спиной, взял с кровати ее мобильник и опустил в карман. Девушка обернулась.

— Белье тоже можно взять?

— Не без трусов же тебе ходить, — буркнул он.

Роксана присела над выдвинутым ящиком комода. Никонов отправился в кухню, сунул в круглое гнездо телефона длинный тонкий гвоздь с маленькой шляпкой и загнал внутрь двумя ударами молотка, а потом еще пропихнул глубже с помощью другого гвоздя.

— Что ты там стучишь? — крикнула Роксана.

— Мясо отбиваю, — ответил Никонов. — Ты, наверное, проголодалась? Отбивных хочешь?

— Хочу! Сейчас иду!

Никонов поспешил ей навстречу и предложил покрутиться, как бы оценивая выбранный ею наряд. У него было достаточно времени, чтобы незаметно вернуть мобильник на место. Роксана склонила голову к плечу:

— Ну и как я тебе?

— Никак, — ответил он. — Моя дочь в плену. Забыла?

— Такое разве забудешь! — Она состроила скорбную мину. — Будем ужинать?

— Я пошутил насчет отбивных, — сказал Никонов. — Кроме консервов, в доме ничего нет.

— А какие консервы? Я шпроты люблю.

— Кильки в томате. Азовские.

— Сойдет, — вздохнула Роксана. — Ты накрывай на стол, я скоро приду.

Никонов вышел, мстительно представляя себе ее физиономию, когда она обнаружит, что не может дозвониться «своим». Он не испытывал к ней ничего, кроме ненависти и брезгливости. Роксана была олицетворением всего гадкого, что можно найти в женщине, пытающейся достигнуть цели за счет своих чар. Но было в ней еще что-то, пока не определенное и не сформулированное Никоновым.

Во время общения с ним Роксана иногда выглядела так, будто прислушивалась к внутреннему голосу в своей голове. Какая-то странная заторможенность, то и дело заставляющая ее пребывать в некой прострации. Загипнотизировали ее, что ли? Попадались Никонову жертвы всяких махинаций, которые собственноручно отдавали аферистам деньги, а потом не могли взять в толк, что с ними приключилось. Такие случаи имели место на различных тренингах, где людей обещали сделать богатыми. Послушав лекцию какого-нибудь специалиста по нейролингвистическому гипнозу, они теряли голову и совершали абсолютно необъяснимые поступки. Наваждение было сильным, но длилось не слишком долго. По сравнению с тем, какой Никонов нашел Роксану в кафе, она заметно изменилась. Не к лучшему, конечно, поскольку у такой твари, как она, он не обнаружил ни одной позитивной черты характера. Тем не менее Роксана становилась все более и более адекватной.

Девушка явилась на кухню с недовольной мордочкой и, тыкая в кнопки мобильника, озабоченно объявила:

— Не фурычит. Не понимаю, в чем дело.

— Разрядился, — предположил Никонов, наминая батон с консервами.

— Был заряжен на шестьдесят процентов. Не мог так быстро…

— Бывает. Закоротило где-то.

Это, кстати, было чистой правдой.

— Нужно подзарядное, — пробормотала Роксана. — У тебя есть?

— Не-а. Откуда? У меня другая модель.

— А у дочки?

— Тоже, — отрезал Никонов. — Садись и ешь. Скоро отчаливаем.

— Но я должна позвонить!

— Звони.

— Не могу!

— Тогда не звони.

Не переставая жевать, Никонов вскрыл еще одну банку.

— Я не помню номеров, — пожаловалась Роксана. — Ни одного.

— Сейчас все так, — успокоил ее он. — Всю информацию не в голове держат, а в гаджетах.

— Ты сам поезжай на кладбище, — решила она. — Они будут возле центрального входа. Увидишь.

— Нет, так не пойдет, — сказал Никонов, качая головой. — Ты должна мне их показать. Иначе путаница может получиться.

— Какая путаница, ты что! Какие другие негры в полночь на кладбище попрутся? Только они там и будут.

— А вдруг нет? Вдруг они все вуду практикуют? Я хочу, чтобы ты показала мне своего Кена. Тогда я точно не ошибусь.

Роксана присела и стала есть, роняя капли томата на стол. Вид у нее был остолбенелый. Никонов опять вспомнил о гипнозе. О чем она думала? Или ждала каких-то телепатических сигналов? Поскольку Никонов не верил в телепатию, он решил, что Роксана попросту ведет себя, как крыса, опасающаяся сунуться в ловушку. Ей было необходимо предупредить сообщников, а она не знала, как это сделать без телефона. Возможно, нигерийцы уже находились в каком-то убежище, местонахождения которого Роксана не знала. В таком случае ей оставалось только принять предложение Никонова и поехать с ним.

— Уговорил, — сказала она наконец. — Поедем вместе. Но там ты меня сразу отпустишь. Я не собираюсь участвовать в ваших разборках.

— Тебе не придется участвовать, — пообещал Никонов. — Я не буду удерживать тебя силой. Зачем ты мне сдалась?

Ее женское честолюбие было задето.

— Многие мужчины дорого заплатили бы за то, чтобы побыть со мной, — брякнула она.

— Я никогда не платил женщинам, — отрезал Никонов. — Ни одной.

— Необязательно в прямом смысле, — выкрутилась Роксана.

— Ни в каком, — уточнил он.

— Врешь! — усмехнулась Роксана. — Все платят свою цену. Женитьба — это тоже плата.

Никонов промолчал. Не станешь ведь убеждать кошку, что есть мясо нехорошо. Это природное. Да и не входило в планы Никонова перевоспитание разных шлюх.

Они выехали в половине десятого. До городского кладбища было полчаса езды. Оно находилось на окраине города, и вели туда совершенно разбитые дороги. За пределами центральных улиц электрического освещения становилось все меньше. Роксана молча сидела в темноте салона и смотрела прямо перед собой. Ее ладони лежали на коленях. На фоне черного стекла она выглядела очень бледной.

— Боюсь кладбищ, — призналась она, когда «мазда» ехала вдоль длинной каменной ограды, выкрашенной неизвестными оптимистами в розовый цвет. — Ты что-нибудь слышал про оживших мертвецов?

— Ты привидения имеешь в виду? — уточнил Никонов, останавливая машину в ста метрах от площадки перед входом.

Там было почти пусто, если не считать двух темных автобусов и грузовика. У нас не принято посещать усопших по ночам. На кладбище и днем-то не всякого заманишь.

— Не привидений, — ответила Роксана. — Мертвецов, вставших из могил.

— Зачем им вставать? — удивился Никонов.

— Ими управляют. Как роботами. Они называются зомби.

— Я думал, что зомби — это те, кто много времени у зомбоящика проводит, — сказал он.

— Не смешно! Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Что я должен чувствовать?

— Атмосфера давит. — Роксана перешла на шепот. — Тут что-то происходит. Как будто кто-то притаился и ждет.

— Ты романтизируешь смерть, девочка, — сказал Никонов. — Знаешь, что это такое? Очень простая штука. Вот сейчас ты есть, а в следующую секунду тебя нет. И все. Никаких воскрешений, блужданий и тому подобной маеты. — С этими словами он нажал кнопку блокировки дверей и достал «вальтер». — Череп разлетается, содержимое выплескивается. Думать, чувствовать больше нечем. У так называемой души нет мозга. Не предусмотрен. И вот ты мертвая, а мне за тобой потом кровищу выгребать. Это и есть смерть.

— А… а…

Это был единственный звук, который смогла выдавить из себя Роксана.

— Убью тебя, — бесстрастно произнес Никонов. — Как собаку. Рука не дрогнет.

Он направил на Роксану дуло пистолета. На собственном опыте он знал, как безотказно это действует. Ты смотришь в крохотную черную дырочку и, обмирая от страха, ждешь, когда оттуда вылетит пуля. Куда она ударит? В глаз? В лоб? В челюсть? Неизвестно. И ожидание этой неизвестности парализует волю.

— За что? — взвизгнула Роксана.

— Ты знаешь, — сказал он. — За дочку. За остальных. За то, что заманила меня в западню. Если хочешь, можешь зажмуриться. Это все, что я могу для тебя сделать.

Ее взгляд изменился. Заметив это, Никонов ударил ее стволом пистолета еще до того, как она попыталась вцепиться в него. Протянутая рука Роксаны инстинктивно легла на разбитые губы. Боль отрезвила ее. Она снова смотрела на Никонова со страхом. С ужасом.

— Готова? — холодно спросил он.

— Меня заставили, — невнятно пробормотала она, размазывая кровь, сочившуюся сквозь пальцы. — У меня мама, папа. Они обещали убить их, если я не соглашусь.

Никонов почувствовал, что не сможет убить ее. Не то чтобы он ей поверил, но ее слова зародили сомнение в его душе. Теперь главная задача состояла в том, чтобы она этого не заметила.

— Дальше, — потребовал он. — Говори. Возможно, я подарю тебе жизнь. Хотя вряд ли… Но шанс у тебя есть. Маленький. Воспользуйся им.

— Ты обещал отпустить меня! — выкрикнула девушка со слезами на глазах. — Дал слово! Так нечестно!

Ему было не до моральных терзаний.

— Говори, — повторил он.

На самом деле Никонов не знал, как поступит, если она откажется.

Глава двадцать пятая

Роксана подчинилась. Объяснила, что сначала была, как и все. Ее держали с остальными девушками, и участь ее казалась предопределенной. Их всех собирались продать в Африку. В какой-то публичный дом. Однажды ее вывели, чтобы подвергнуть групповому изнасилованию. Она упросила не мучить ее. За это ее принудили к сотрудничеству. Она следила за сокамерницами и доносила тюремщикам, если кто-то что-нибудь замышлял. Ее выводили кормить и давали помыться.

Нет, по именам нигерийцев она не знает. Только Кена. На самом деле главарь у них другой, но Роксана его никогда не видела. Все они до вчерашнего дня жили в общежитии, рядом с кафе.

— Теперь снялись с места, — пояснила Роксана, глядя то в пистолетное дуло, то Никонову в глаза. — Они и девчонок увезли.

Его сердце похолодело.

— Уже? — спросил он, с трудом ворочая непослушным языком. — В Африку?

— Нет пока, — успокоила его Роксана. — На корабль. Отплывут они после ритуала. Ну, ты помнишь, я говорила.

Никонов помнил. Похоже, девка выложила правду, хотя и не до конца. И она не собиралась предупреждать о нависшей над ним опасности. Ей было выгодно, чтобы его убили. Тогда никто не узнает, что она проболталась.

Он посмотрел на часы. До полуночи оставалось достаточно времени, чтобы подготовиться.

— Я пошла? — робко, с надеждой в голосе произнесла Роксана.

— Что за корабль? — спросил Никонов. — Где стоит? В порту?

— Мне этого не докладывали. Я для них подсадная утка, вот и все.

— Кен тебя любит. Он тебя спас.

— Он сам толком ничего не знает. Исполнитель.

— Ладно, — сказал Никонов. — Шуруй.

— Правда? — обрадовалась Роксана.

Он разблокировал дверь. Девушка собралась выйти, когда ему в голову пришла мысль, что в его интересах, чтобы она добралась до своих негритосов как можно скорее.

— Возьми деньги, — сказал он. — И жди возле ворот. Я тебе такси вызову.

— Спасибо, — пробормотала Роксана, выхватывая протянутые купюры. — Ты хороший. Удачи тебе.

— Да, удача мне понадобится, — сказал он. — Буду сидеть в машине и караулить. Спать, правда, охота. Но у меня здесь встроенный будильник. — Никонов приставил палец ко лбу. — Всегда в намеченное время просыпаюсь. В двенадцать, говоришь, черные подгребут?

— Ровно в полночь. Я побежала?

— Беги.

Он махнул рукой. Она пулей выскочила из салона и побежала к центральному входу. Одежда дочери не делала ее похожей на Лору. Никонов проводил ее холодным взглядом и включил телефон.

Роксана, ежась, стояла на площадке и старалась не оглядываться на кладбище, но взгляд ее невольно обращался туда. В ночной темноте разросшиеся деревья походили на сплошную черную тучу, клубящуюся за оградой. Листва шумела. Редкие машины проносились мимо на полной скорости, как будто желая поскорее покинуть это мрачное место.

Роксану бил озноб. Не от ветерка, обдувавшего ее. Из-за близости кладбища. Она вспомнила, что проделал с ней Бимпа. Может быть, на самом деле она умерла и ей только кажется, что она жива? Сейчас мертвецы почуют в ней свою и явятся за ней. Бабка Роксаны обожала рассказывать всякие страшные истории. Про покойников, домовых и прочую нечисть. До двенадцати лет Роксана каждое лето проводила в селе Синичино, что в Харьковской области, километрах в сорока от Изюма. Там было красиво. Лес, меловые холмы, две реки, сливающиеся прямо за селом, — Оскол и Северский Донец. Молодежи там почти не было — только отдыхающие и городские дети вроде Роксаны. По вечерам они собирались в стайки и пересказывали друг другу всякие страшилки, услышанные от стариков. Однажды кто-то предложил забраться ночью в заброшенную хату на околице. По слухам, там некогда проживала самая настоящая колдунья.

Ее звали Сычихой. Как водится, она напускала порчу, творила заговоры и варила из трав колдовское зелье. Детей у нее не было, поэтому перед смертью она никому не смогла передать свою колдовскую силу, а для ведьмы это последнее дело. Ее душу не пускают ни в рай, ни в ад, и она вынуждена скитаться по земле до скончания века. Когда Сычиха помирала, она использовала последнее и единственное средство, позволяющее попасть на небо. Собрав все силы, ведьма хотела вылететь через трубу, но застряла в дымоходе. Бабушка Роксаны очень подробно и красочно описывала, как это происходило, будто сама там была. По ее словам, печь в хате треснула и рассыпалась, когда ведьма пыталась выбраться. На стене осталось черное пятно в форме силуэта Сычихи. Она ведь вся перепачкалась в саже. И превратилась в это пятно.

Детвора решила проверить, правда ли это. Половина по пути отсеялась. Возле хаты идти дальше отказались еще двое. Осталась одна Роксана. Какого черта ее понесло туда? Не так уж она и хотела доказать свое превосходство над остальными. Не было это и любопытством. Просто какая-то сила завладела девчонкой и завела внутрь.

Светила луна. Беленые стены серебрились в темноте. На той, что возле окна, чернела тень. Она пошевелилась.

«Это от дерева, — сказала себе Роксана. — Это просто тень от дерева».

Но она знала, что это не так. Тень от дерева должна была находиться на противоположной стене. Не там, где видела ее Роксана.

Тень отделилась от стены и поплыла на девочку. Беззвучно и быстро. Пустив горячую струю в трусики, Роксана развернулась и с воплем бросилась наружу. Она убежала, но отделаться от ведьмы удалось не так-то просто. Она всю ночь преследовала девочку во сне, а утром та проснулась в жару и бреду. Бабушка всполошилась, узнав, в чем дело. Она двое суток не отходила от кровати Роксаны, но внучка чахла и таяла на глазах. Тогда бабушка сказала:

— Одна надежда осталась. Заклинание от порчи и любой болезни. Не знаешь? Сейчас скажу, а ты запоминай. Ты должна повторять его про себя день и ночь, не прерываясь. Ни о чем не думай. Только читай заклинание. Слушай и повторяй за мной: «Боль, коль, Марья Иродовна, уходи сегодня, приходи вчера… Боль, коль, Марья Иродовна…»

Роксана повторяла. Через час жар спал. Утром девочка села на кровати и попросила есть.

Почему она вспомнила бабушкино заклинание сегодня? Близость кладбища подействовала. И разве сейчас Роксана не находилась во власти темных сил? Торопливо озираясь, она принялась твердить заклинание так истово, будто от этого зависела ее жизнь. Так оно и было. Перед ее мысленным взором мелькали то череп в цилиндре, то дурацкие куклы, то пузырек с зельем. Бимпа ее околдовал, вот в чем дело. Проклятое вуду! Роксана больше не хотела быть игрушкой в черных руках. Ей хотелось освободиться.

Подъехал таксист, подозрительно взглянул на нее.

— Деньги вперед, — предупредил он.

Роксана заплатила и села.

— Что ты ночью на кладбище делала? — спросил таксист.

— Ты вези и на дорогу смотри, — сказала Роксана.

— А вот я сейчас тебя высажу.

— Попробуй.

Таксист замкнулся, скрипнул зубами и прибавил скорость. Роксана сидела неподвижно, читая про себя заклятье. Ей и впрямь становилось легче. Она вновь была собой. Тревожные мысли замелькали в мозгу. А что, если не поехать к Бимпе? Спрятаться, переждать, пока нигерийцы уплывут на своем корабле. Нет, нельзя. Тогда останется этот чокнутый мент, который ее чуть не застрелил. Если оставить его в живых, он разыщет ее, чтобы поквитаться. Разумнее сперва избавиться от Никонова, а потом уже сбежать. Главное — не подавать виду, что она очнулась от чар Бимпы. Пусть он думает, что она по-прежнему в его власти.

— Приехали, — сказал таксист.

Роксана вышла. «Боль, коль, Марья Иродовна…»

В здании общежития светились редкие окна. Чем ближе подходила Роксана к крыльцу, тем мельче становились ее шаги. В вестибюле сидели несколько черных парней, которых она никогда прежде не видела. Их волчьи взгляды заставили ее внутренне сжаться. Один поднес к уху мобильник.

Роксана попятилась.

— Туда! — скомандовал негр, указывая на кабину лифта. — Иди.

Он говорил по-английски и совсем не походил на студента. Никто из них не походил. Своим внешним видом и повадками они напоминали персонажей какого-то гангстерского боевика про черную банду. Почти у всех на шеях висели массивные золотые цепи, пальцы были унизаны перстнями.

Роксана догадалась, что к Бимпе приехал его старший брат, и ей захотелось в туалет. Ноги совсем ослабели.

Но Амос встретил ее радушно и даже приветливо. Он был большой, черный, с лицом и фигурой боксера-тяжеловеса.

— Это и есть твоя возлюбленная? — спросил он младшего брата.

Они сидели на подлокотниках одного кресла, которое, казалось, чудом выдерживает такой вес.

— Да, — ответил Бимпа. — Она моя.

Они говорили на таком плохом английском языке, что Роксана понимала их с трудом. Ее произношение в сравнении с их выговором могло считаться классическим. По английскому у нее всегда была твердая четверка.

— Ты не позвонила Бимпе, — произнес Амос с мягким укором. — Он мой брат. Я волновался. Мы волновались.

— У меня что-то с телефоном, — пояснила Роксана. — Не работает. Но я все сделала. Никонов сейчас на кладбище.

— Еще не совсем, — заметил Бимпа. — Но скоро попадет туда. Для него там найдется подходящее местечко.

Братья расхохотались. Роксана обнаружила, что обнимает себя за плечи, и приказала рукам опуститься. Они висели вдоль тела, как плети. Она переступила с ноги на ногу и откашлялась.

— Он тебя о чем-нибудь спрашивал? — поинтересовался Амос.

Негр больше не смеялся.

— Про свою дочь спрашивал, — ответила Роксана. — Про вас. В смысле, про нигерийцев.

— И ты ему все рассказала?

— Зачем все? Только то, что можно. Никого не назвала конкретно. Кроме Кена.

Амос вопросительно посмотрел на Бимпу. Тот кивнул. Амос перевел глаза на Роксану. Они были большие и внимательные.

— Где сейчас твой полицейский?

— Он не мой! — запротестовала она. — Он в своей машине возле кладбища. Белая «мазда». Слева от входа.

— Далеко? — спросил Бимпа.

— Сто с чем-то шагов. Я сбилась со счета. Торопилась. Там еще одна стоянка. Пустая совсем.

— Он один?

— Один. Сказал, что будет ждать вас. — Роксана сглотнула. — Еще сказал, что может уснуть, но в полночь обязательно проснется. У него какой-то будильник в голове. Это его слова.

— Ты нервничаешь, — заметил Амос. — Почему ты нервничаешь?

— Мне было страшно.

— Это понятно. Но почему тебе страшно сейчас?

— Оставь ее, бро, — попросил Бимпа. — Девочка все сделала как надо. Я с ней провел работу. Волшебные капли. Отправлять парней?

— Отправляй, — сказал Амос. — Давно пора.

Он не сводил своего взгляда с Роксаны. Бимпа посмотрел на часы и быстро вышел из комнаты. Амос показал на кресло:

— Сядь.

Роксана приблизилась на негнущихся ногах и опустилась в кресло. Нигериец возвышался над ней, как гора. От него пахло парфюмерией. Он положил тяжелую ладонь на макушку девушки. Она втянула голову в плечи.

Амос прикрыл глаза, чтобы лучше ощущать ее мысли. Жрец, обучавший его вуду, говорил, что напуганный человек способен лгать словами, но не мысленно. Внутри его головы все путается. Мысли копошатся и разлетаются, как мухи на куске падали. Все они об одном и том же.

От духов тайн не существует. Они легко читают мысли. У Амоса были прекрасные отношения с духами. Они сообщали ему много важных секретов, помогая ускользать от опасности. Недаром Амос совершал необходимые обряды, чтобы поддерживать связь с миром духов. Он потрошил летучих мышей и поедал сердца животных и птиц. И не только животных и птиц. С собой он возил небольшой алтарь, окроплявшийся при случае кровью. Амос и духи пили ее поочередно, укрепляя тем самым свое единство. Во время этого ритуала его обычно охватывал священный экстаз, и тогда он обретал способность заглядывать в будущее. Там Амос видел себя могущественным, неуязвимым и богатым. Это было неудивительно, ведь он пользовался покровительством самого бога, которому служили духи.

Вернувшийся Бимпа обнаружил Роксану в полуобморочном состоянии. Амос убрал ладонь с ее головы и сказал:

— Не верь ей. Она лжет.

— Но я уже послал людей…

— В этом она тебя не обманула. Коп действительно там. Но девочка задумала играть с тобой в какую-то игру. Она тебе больше не верна. Замышляет что-то. Видит себя и нас отдельно.

Бимпа нахмурился.

— Что будем делать?

— Нужно избавиться от нее.

— Нет! — пролепетала Роксана, обмякшая в кресле. — Бимпа! Ты обещал взять меня с собой. Говорил, что мы поплывем на корабле.

— Хорошая идея, — решил Амос. — Возьмем ее с собой. В трюме места хоть отбавляй. Ты поплывешь, девочка. Мой брат сдержит слово.

Бимпа кивнул. И отвернулся. Ему было неприятно смотреть на плачущую Роксану.

Глава двадцать шестая

Вокруг царил полный покой. Кладбищенский. Прошел небольшой дождь. Пахло землей и зеленью. Ничего похожего на смрад гниющей человеческой плоти.

Никонов дышал полной грудью. Он сидел на развилке толстого дерева, скрытый тенью листвы, зато пространство за оградой было видно сверху как на ладони. Белый корпус «мазды» четко выделялся на фоне ночи.

Машин на дороге не было уже минут пятнадцать. Никонов посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Нигерийцы, несомненно, прибудут раньше полуночи. Роксана уже давно известила их, что клиент готов к употреблению. Скорее всего, они подъедут с погашенными фарами. Или уже подъехали, остановились на безопасном расстоянии и теперь крадутся в темноте. Есть ли у них огнестрельное оружие? Очень может быть. Но, судя по экипировке «бейсболиста» из кафе, негры предпочитают пользоваться холодным оружием. Как бы то ни было, они подойдут с разных сторон, чтобы окружить машину и не позволить владельцу сбежать. Свою ошибку они заметят в самый последний момент. Об этом Никонов позаботился.

Он зевнул и сменил позу, стараясь не потревожить крону дерева, в которой прятался. Чем дольше он сидел на ветке, тем жестче, казалось, она становилась.

В детстве лазить по деревьям было куда проще. Но Никонов редко этим занимался. Однажды, когда он раскапризничался, отец посадил его на грушу в саду и сказал, что не снимет, пока сын не извинится и не пообещает вести себя хорошо. Никонов — ему было тогда три или четыре года — сиганул вниз и сломал ногу. Отец ужасно перепугался. Он до самого шоссе бежал с сыном на руках, а там было что-то около двух километров. От него пахло водкой, мальчик отворачивался. Он знал этот запах. Запах беды. Отец часто пил водку, и это всегда заканчивалось плохо. Так было и в тот раз.

Мама появилась в больнице, когда маленькому Алеше уже наложили гипс и он ждал, когда повязка затвердеет, чтобы можно было покинуть эту страшную комнату, где обитал страшный дядька с волосатыми руками. Отец то сидел на кушетке, то вставал и беспрестанно спрашивал: «Ну как? Тебе больно? Больно, Алешка?» Он отвечал, что да, хотя больно уже не было. Назло отцу. И он обрадовался, когда в комнату ворвалась мать и, не стесняясь посторонних, принялась колотить отца кулаками — в грудь, по плечам, по опущенной голове. Он не сопротивлялся, сносил побои безропотно, и из его разбитого носа текла кровь. Красная-красная. Остро пахло больницей и водкой. Этот запах преследовал Никонова до сих пор. Отвратительная смесь.

Мать оттащили, дали успокоительное, а она все равно не успокаивалась и кричала: «Мало тебе одного? Еще и Лешу погубить хотел, ирод?»

Никонов потом часто спрашивал ее, что она этим хотела сказать? Кого «одного»? Кто был еще? Она отмалчивалась или говорила, что ему послышалось. А через десять лет спрашивать стало некого. Мать умерла от воспаления легких, простудившись зимой на балконе, где запер ее отец, чтобы, как он объяснил, остановить рукоприкладство. Да, она постоянно его била — за то, что он беспробудно пил. Но умерла она, а не он, отец. И Никонов слышал, как родня потом шушукалась на похоронах: «Загнал в могилу Ниночку, светлую душу, мученицу нашу».

В шестнадцать лет Никонов поступил в военное училище, ушел из дома и с тех пор видел отца всего два или три раза, жалкого, постаревшего, обносившегося. Скорее всего, он уже помер. Может быть, даже похоронен на этом самом кладбище.

Никонов оглянулся. Близость могил давила на психику. Казалось, что где-то там, среди крестов и ржавых пирамидок со звездами, блуждают таинственные огоньки, мелькают тени, звучит приглушенный шепот. Вздор, ясное дело. Игры ума. Никто ночью по кладбищу не шастает. Разве что нигерийцы. Они ведь поклонники вуду, как сказала Роксана. Может, и правда проводят какой-нибудь дикарский обряд?

Человеческая судьба сплетена из тысячи случайностей, которые создают такую причудливую картину, что никакому астрологу не снилось. Не вспомни Никонов отца, не подумал бы о кладбище. Не оглянись он на кладбище, не заметил бы фигуры, пробирающиеся по узким тропкам между оградами. Это были они. Нигерийцы. И только то, что Никонов увидел их первым, уберегло его от беды. Ожидая появления врагов, он ворочался на своем насесте без опасения выдать себя шорохом листьев и треском сучьев. Теперь он был предупрежден и вооружен. В буквальном смысле этого выражения.

Нигерийцы предусмотрительно оделись во все темное. А переобуться не удосужились. На двух из трех были белые кроссовки, отчетливо выделяющиеся в ночи. Двигались они почти бесшумно, как будто всю свою жизнь до приезда в Азовск провели в охотничьих походах по джунглям.

Они подошли так близко к дереву, что Никонов ощутил запах их одеколона. Приторный и острый. Судя по сноровке, с которой действовали эти трое, они прекрасно ориентировались на кладбище. Очень может быть, что они действительно занимались здесь чертовщиной. Или не первую западню устраивали в этом месте. Не зря же они появились с другой стороны и безошибочно вышли куда надо.

Что ж, добро пожаловать!

Троица, подтянувшись, ловко забралась на ограду. Они сделали это в тени соседнего дерева, чтобы их не было видно из машины. Оттуда их и в самом деле невозможно было увидеть. Но некому было из машины смотреть.

Сидело там чучело, наспех изготовленное Никоновым из спального мешка, канистры и старой пайты. Он постарался создать видимость, что спит на переднем сиденье, свесив голову на грудь. Для того чтобы снаружи было лучше видно, он оставил подсветку на приборной доске. С того места, где он находился, иллюзия была полная. Значит, и нигерийцы наблюдали ту же самую безмятежную картину.

И они купились. Двое извлекли пистолеты с заблаговременно навинченными глушителями: планировали проделать работу без лишнего шума. А вот это напрасно.

Никонов замер, ожидая своего выхода на сцену. Стрелки направили хоботки пистолетов на «мазду» и открыли огонь. Сухие щелчки и удары пуль, дырявящих металл, огласили ночную тишину. Короткие злые вспышки озарили темноту.

Никонов насчитал восемь выстрелов. Нигерийцы не жалели патронов, но лишних тратить тоже не собирались. Завершив обстрел, они около минуты соблюдали молчание и неподвижность. Потом, приглушенно посовещавшись, спрыгнули по ту сторону ограды и скрылись из виду.

Они появились снова и, сохраняя дистанцию, одновременно приблизились к машине с трех сторон. Прозвучала короткая команда. Троица бросилась вперед, двое с пистолетами распахнули передние двери.

Никонов нажал на кнопку пульта. Устройство, полученное от «оружейника» Николая, сработало с секундной задержкой, как и предполагалось. Этого времени Никонову хватило, чтобы укрыться за стволом.

Ночь взорвалась ослепительной желтой вспышкой. Взрывное устройство было мощное, изготовленное на основе фугаса. С его помощью можно было бронетранспортер разнести, не то что хлипкую японскую машину. Куски металла с шипением разлетелись во все стороны, поражая все на своем пути. Больше у Никонова не было транспортного средства. Ему предстояло решить эту проблему, и он не сомневался, что сделает это в самом ближайшем будущем. А заодно и другую, более насущную. Только бы хоть кто-то из троицы выжил! Только бы мог говорить!

Спрыгнув с дерева, Никонов перемахнул через ограду. Вокруг дымящейся груды металлолома лежали тела нигерийцев, разбросанные взрывом. У одного не было лица. У второго — головы. Третий жалобно скулил, хватаясь за то место, где у него раньше была левая нога. Ему приходилось делать это правой рукой, потому что левая отсутствовала тоже. Тяжело раненному нигерийцу оставалось жить всего чуть-чуть. Его лицо казалось багровым в отсветах пламени.

Никонов навис над ним, сорвал с него лохмотья футболки и принялся умело накладывать жгуты. Нигериец не должен был умереть слишком рано.

— Ключи от машины у кого? — спросил он, глядя в бессмысленные глаза раненого. — Я отвезу тебя в больницу. Тебя спасут, если действовать быстро.

— Здесь…

Уцелевшая правая рука стала шарить по джинсам, бурым от крови.

— Не напрягайся, лежи спокойно, — велел ему Никонов, поглядывая по сторонам. — Я сам.

Ключи нашлись. От «ниссана». Брелок пришлось как следует вытереть о лопухи, прежде чем отправить себе в карман.

— Продиктуй номер, — сказал Никонов. — Где стоит машина?

— На той стороне, — пробормотал нигериец. — У другого входа. Я умираю?

— Нет еще. Номер? Цвет?

Получив ответы на свои простые вопросы, Никонов перешел к более сложным. Ему нужно было знать, как называется судно для перевозки пленниц. Где оно пришвартовано? Сколько на нем человек? Когда отчаливают?

Раненый отвечал заплетающимся языком, иногда переходя на бред. Это был не русский и не английский. Выяснить удалось немного, но задерживаться на месте взрыва было категорически нельзя. Очень может быть, что сюда уже мчалась полиция, вызванная каким-нибудь кладбищенским сторожем. Не все же они пьют беспробудно. Да и шумиха получилась изрядная. Мертвого из могилы поднимет, не то что алкаша с топчана в сторожке.

Никонов хлестнул умирающего по щекам:

— Очнись. Сюда смотри. В глаза мне.

— Больница! — простонал нигериец. — Вези…

— Тебя как зовут? Как имя, спрашиваю?

— Кен…

— Роксану знаешь?

— Зна… Больница! Скорее!..

— А Лору?

— Нет… Да… Не помню. Их много. В больницу!..

На лице Никонова появилась улыбка, не сулящая ничего хорошего.

— У меня есть идея получше, Кен, — сказал он. — Стейки любишь?

— Ка… какие стейки?

— Слабо прожаренные. С кровью, Кен.

— Боль… больница…

— Ты туда попадешь, гарантирую. На вскрытие. На собственное вскрытие.

Преодолевая слабое сопротивление Кена, Никонов сорвал с него жгуты и поволок к горящей машине. Бензин вспыхнул сразу, но там еще оставалось чему гореть. Поднатужившись, Никонов поднял тяжелое тело и пристроил поверх чадящих языков пламени. Раздался дикий вопль.

— Это твое пекло, Кен, — пояснил он. — Грешники должны гореть в аду. Я понимаю это буквально.

Кен его не слушал. Разбрасывая пучки искр, он ворочался в дыму и кричал, кричал, кричал.

Никонов перебрался через ограду. Даже за ней ощущался запах жареного мяса.

Глава двадцать седьмая

Найти трофейный «ниссан» оказалось несложно. Соблюдая меры предосторожности, Никонов некоторое время озирал округу. В машинах на стоянке никого не было. Возле сторожки у ворот — тоже. Без всяких приключений Никонов сел за руль «ниссана» и по окружной дороге поехал домой. Нужно было хорошенько помыться и сменить одежду, чтобы не настораживать окружающих запахом дыма и пятнами крови. Кроме того, Никонов намеревался обзавестись картами порта и выудить информацию о грузовом корабле «Глория». Телефон в таких случаях не слишком удобен. Нужен большой экран и быстрый Интернет.

Машину Никонов оставил в квартале от своего дома. Он привык принимать меры предосторожности даже в тех случаях, когда в этом не было острой необходимости.

Возле подъезда он увидел одинокую мужскую фигуру. Это было подозрительно. Вычислили? Или настучали в полицию? Никонов заметил человека слишком поздно, чтобы сворачивать. К тому же ему во что бы то ни стало надо было попасть домой. Сделав несколько шагов вперед, он нащупал пистолетную рукоятку в кармане.

Мужчина поднял голову, и Никонов узнал в нем отца. Похоже, тот бросил пить. Был одет опрятно, чисто выбрит, выглядел абсолютно трезвым. Даже помолодел вроде. Утихомирился. Печень, небось, не позволяет бухать, как прежде. Или, возможно, есть другое объяснение. Глухая ночь, пить нечего и не на что. Вот и заявился в гости.

Никонов ощутил прилив злости.

— Чего тебе тут надо? — спросил он грубо.

Отец вздрогнул.

— Здравствуй, Алеша, — тихо произнес он.

Если он надеялся на ответное приветствие, то зря.

— Чего тебе? — повторил Никонов.

— Я помню код. Зашел в подъезд, а вас дома никого нет. Вот решил подождать. У тебя ведь ночная работа бывает.

Его жалкий лепет раздражал Никонова.

— Задаю вопрос в третий раз, — сказал он. — Чего тебе?

— Нам нужно поговорить, — ответил отец.

— Мне — нет, — отрезал Никонов. — Не о чем нам говорить.

— Может, все-таки выслушаешь меня? Я хочу объяснить…

— Все давно объяснено. Наркологами, психологами, социологами. Мне это неинтересно.

Никонов шагнул в сторону, чтобы обойти отца, но тот встал у него на пути. Седой, со взглядом побитой собаки. На пустынной ночной улице.

— Помнишь, мама тогда кричала на меня? Тогда, в больнице.

— Ну?

Никонов остановился.

— Она правильно кричала. У тебя был брат, Алеша. Я его погубил.

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

— Брат? — переспросил Никонов.

— Старший. Тебе было два года, а ему — семь. Ты просто не помнишь его.

— Вот так новость. И зачем ты решил покаяться? Индульгенцию собираешься получить? Отпущение грехов?

— Не надо мне отпущения, — прошелестел отец. — Я за грехи ответить хочу. Пришла пора. Мне немного осталось. Врачи отвели три месяца. Я думаю, меньше.

Страшная догадка пришла Никонову в голову. Отец продолжает пить. Просто в надежде выклянчить денег он привел себя в божеский вид. На жалость давит. Смертельную болезнь выдумал.

— Если ты попрощаться пришел, то прощай, — сказал Никонов.

И сделал шаг вперед.

— Его Славиком звали, — произнес отец ему в спину.

Никонов обернулся. Фонари погасли. Улицу затянуло серой предутренней мглой. Редкие светящиеся окна только усиливали мертвящее впечатление, которое производят города в предутренние часы.

— Так это правда?

— Правда, Алеша. Мы тогда на море отдыхали. Это был… Какой же это был год?

— Не важно, — поторопил Никонов отца. — Что случилось с моим братом?

— Мы были на пляже. За пансионатом. Там народа совсем мало. Вот мы туда и ходили. Я, мама, Славик и ты. Ну, ты почти не ходил — тебя больше на руках носили.

Отец издал что-то вроде смешка. Никонов нахмурился.

— Я так понимаю, Славик утонул?

— Было около одиннадцати часов, — механически продолжал отец. — Кроме нас на пляже была еще одна женщина с семилетним сыном, ровесником Славика. Мальчишки дружили. Плавали вместе. Азовское море мелкое, сам знаешь. Песок. Безопасно. Я так думал… Женщину звали Настей, фамилию я не помню или не знал никогда. Мама немного к ней ревновала, но в меру. Они сдружились. Дети, знаешь, сближают. К тому же Настя беременная была. Вот они про детей и беременность все время болтали. А Славик и Женя дурачились на мелководье. Был шторм, они в волнах скакали. Возле берега. Ветер дул сильный. Мама забеспокоилась, что тебе ушки надует, и понесла тебя в пансионат. Настя пообещала ее догнать, когда мальчики накупаются. Женщины рыбу собирались жарить на обед. Свежих бычков. У рыбаков утром купили…

Отец сделал паузу, собираясь с мыслями. И с духом. Когда он заговорил опять, его голос подрагивал.

— Вот мы остались с Настей, а она и говорит, что, мол, не беременная она, нарочно придумала, чтобы Дашка не ревновала. Стала на мужа жаловаться, что бросил ее, куролесит в городе. И предложила ночью прийти, когда Женька спать будет. Она его на балконе положит. Придумай что-нибудь, говорит. А хотя бы расстройство желудка. Бычок несвежий попался…

— И ты пошел? — спросил Никонов с нарастающей ненавистью.

— Нет, — ответил отец. — Все ограничилось разговором. Да и разговор недолгий получился. Она выпучила глаза и как закричит: «Где они? Где они?..» Я подхватился, а пацанов нет. Они на глубину зашли… Или волнами их затянуло. Только рука мелькнула… И голова… Я бросился в воду. Ни побежать толком, ни поплыть — волны навстречу. Не видно из-за них ни черта. Но успел, так мне показалось. Нащупал одного, схватил. Второй за плечо уцепился. Мне там почти с головой было, я обратно поплыл. Настя навстречу спешит. Я ей сына отдал и вдруг понимаю, что никто за меня больше не держится. Славик пропал. Нырял я, нырял… Бесполезно. Это так ужасно — понимать, что все, можешь не суетиться, поздно. Но я не верил. Искал. Не знал, как возвращаться, как Даше сказать. Так это было. Тогда и пить начал… Теперь ты знаешь, — закончил отец.

Глаза его были красные и сухие.

— Даша меня простила, — сказал он. — А я себя — нет. И ты не прощай, Алешка. Я не для этого рассказал.

— А для чего? — спросил Никонов.

В груди у него жгло. Как будто там наждаком водили.

Отец на вопрос не ответил. Пробормотал:

— Я всю жизнь об одном жалел. Что не Славика спас, а чужого мальчика. Нужно было его бросить, и тогда… Вот что меня добивает. Но если бы опять повторилось, я бы так и поступил. Не приведи господи знать о себе такое. Возможно, это моя главная вина. Самая большая.

— Славика нашли? — спросил Никонов.

— В тот же день. Вечером. К соседнему пансионату прибило. Вот и все. Теперь прощай.

Отец развернулся и пошел прочь. Никонов не собирался окликать его. Это получилось само собой. Отец обернулся. Никонов подошел ближе.

— Насчет болезни правда?

Отец кивнул.

— Это точно?

— Точно.

— Медицина может ошибаться, — сказал Никонов.

— Она ошибается всегда в другую сторону. Не беспокойся. Я запасся обезболивающим. Дома буду сидеть. В больницу не хочу. Нет смысла.

— Можно ко мне.

И снова слова вырвались сами. Без всякого обдумывания.

— Нет, Алеша, — сказал отец, качая головой. — Я хочу встретить это один.

— Если передумаешь…

— Не передумаю. Но все равно спасибо. Честно говоря, не ожидал.

— Честно говоря, я тоже, — сказал Никонов. — Знаешь, я тебе кое-что тоже должен сказать.

Отцовские брови приподнялись:

— Говори.

— Не ты один был плохим отцом. Я тоже. Не уберег дочку. Она пропала.

— Лора? — спросил отец. — Сколько ей сейчас? Я ее один раз видел, кажется. Или два.

— Семнадцать, — ответил Никонов.

Отец не изображал тревогу и участие. От этого легко получалось быть с ним откровенным.

— Она попала в беду, — уточнил Никонов.

— Я могу помочь? — спросил отец. — Хоть чем-нибудь?

— Нет. Ничем.

— Я так и думал. Мне жаль, что я вывалил на тебя правду в такой неподходящий момент.

— Все нормально. Для таких вещей не бывает подходящих моментов. И неподходящих тоже.

— Тогда я пойду, — сказал отец. — Спасай дочь. Ничего важнее в мире нет.

— Спасу, — пообещал Никонов. И добавил: — Папа…

— Папа… Надо же. Это почище отпущения грехов будет.

Они коротко обнялись и повернулись друг к другу спиной. Никонов ни разу не оглянулся. Отец, надо полагать, тоже.

Спасать дочь… Ничего важнее в мире нет… Разве один отец так думает? Разве один Никонов? У похищенных девушек есть отцы, братья, мужья. Любовники, наконец. Как же он раньше не догадался! Вот где нужно искать союзников! Среди близких и родных. Тот, кто их любит, за ними на край света пойдет. Так далеко и не надо. Поездка в одну сторону чуть больше часа займет. А в обратную сторону, может, и не будет никакой поездки. Это как кому повезет.

Помывшись и вздремнув пару часов, Никонов включил похищенный в управлении ноутбук. Он отыскал всех родственников девушек, фамилии которых фигурировали в деле. Во всяком случае, на тот момент, пока им занимался Никонов. Он аккуратно выписал фамилии всех мужчин, пополняя их координатами. В результате у него образовался довольно обширный список из двадцати трех потенциальных союзников. Женихов и любовников Никонов подчеркнул, полагая, что их завербовать будет легче всего. Они фигурировали в деле, поскольку показания брались у всего близкого окружения.

С кого начать? Ищущий взгляд Никонова остановился на фамилии Саввич. Оля Саввич. Ее жениха звали Аркадий Чардаш. Никонов, недолго думая, набрал его номер. Представился, уточнил, что больше не является сотрудником правоохранительных органов, и изложил суть дела:

— Мне, кажется, известно, где удерживают твою Олю и других девушек. Я собираю команду по освобождению. Подробностями грузить сейчас не буду. Мне нужно только принципиальное согласие. Потом я соберу добровольцев и объясню все сразу. Если есть оружие, то оно не будет лишним. Какое угодно.

— Оружие? — ужаснулся парень. — Во что вы меня втягиваете? Это провокация?

— Это не провокация, Аркадий, — заверил его Никонов, — а деловое предложение. Ты ведь хочешь свою Олю опять увидеть?

— Не думаю.

Ответ был настолько неожиданным, что Никонов оторопел.

— Как? Что ты сказал?

— Я сказал, что не горю желанием видеть ее, — отчетливо повторил Аркадий. — Я догадываюсь, что вытворяют с девушками в плену. И мне не нужна такая.

— Что ты несешь, парень? Они же не по своему желанию туда попали. Знаешь, кто их похитил? Негры. Нигерийцы. И ты оставишь им свою невесту? Позволишь увезти ее в Африку и там продавать любому желающему?

— Негры? — переспросил Аркадий. — Еще лучше! Я не намерен жениться на девушке, которая… с ними… И вообще, это дело полиции. Никак не мое. Я плачу налоги, чтобы полицейские охраняли меня и моих близких. Вы же мне какую-то авантюру предлагаете. В лучшем случае сесть можно за такие штучки. Или, что вероятнее всего, просто башку отобьют.

— Я бы тебе отбил, — сказал Никонов. — Вот ты, значит, какой крендель. Брезгливый и правильный?

— Оставьте меня в покое! — заблажил парень. — Иначе я сообщу в полицию. Вам не поздоровится.

— Если ты, гнида, хоть одной душе про наш разговор вякнешь, я с тобой с глазу на глаз побеседую, уяснил? И сомневаюсь, что ты будешь доволен нашей встречей. Ты меня понял?

— Понял, понял! — выкрикнул Аркадий. — Я ничего не слышал, ничего не знаю. А ваш номер блокирую, так что больше не звоните мне. Извините.

Голос в телефоне смолк.

— Не извиняю, — процедил Никонов.

Действуя методично и целенаправленно, он переговорил со всеми кандидатами. Желание встретиться и обсудить его план выразили только семеро. Двое из них все же отказались, перезвонив некоторое время спустя. Они пытались отмазаться, ссылаясь на какие-то моральные принципы и обстоятельства. Никонов обрывал их на полуслове и делал предупреждение, чтобы держали язык за зубами. Не стесняясь в выражениях. Ему было безразлично мнение трусов и подонков.

Покончив с делами, Никонов сел смазывать пистолет. Это был его самый надежный помощник. Единственный, если те пятеро тоже пойдут на попятную. На лице Никонова не было того выражения мрачной решимости, которое так любят упоминать романисты. Оно было бесстрастным и даже равнодушным. Все главное творилось внутри, а не снаружи.

Глава двадцать восьмая

В трюме водились крысы. Много крыс. Они вели себя нагло и совершенно не боялись людей. Что могли сделать им какие-то грязные, напуганные, подавленные девчонки? Крысы шныряли по трюму, как у себя дома. Да это и был их дом. Пленницы находились здесь временно. Сегодня одни, завтра другие.

— Говорят, во сне они могут нос отгрызть, — сказала Лена. — Или ухо. У них из зубов какая-то усыпляющая отрава выделяется. Человек спит и ничего не чувствует. Просыпается — носа нет.

Девушки, находившиеся рядом, слушали ее — кто с вялым равнодушием, кто со страхом. Их было в трюме несколько десятков. Сиденьями и кроватями для них служили деревянные поддоны и ящики. Дневного света, просачивающегося сквозь приоткрытый люк, хватало лишь на то, чтобы освещать головы, плечи и колени тех, кто находился прямо под люком. До него было три человеческих роста. Можно добраться, если соорудить пирамиду из ящиков. Но люк был предусмотрительно обвязан цепью, а в щель разве что руку просунешь. Попытка одной из девчонок сделать это закончилась тем, что она потом долго на отбитые пальцы дула.

— Заткнись, а? — попросила рослая блондинка с венчиком на макушке. — Это я тебе, крысоведка. Без тебя тошно.

Лоре не было тошно. Ей было страшно. Но это был не панический суматошный страх, а страх привычный, постоянный, беспросветный. Ты понимаешь, что жизнь твоя кончена, и ничего не можешь поделать с этим. Это твоя новая реальность. Ты живешь в ней, как живут в бочке с тухлой водой рыбы, которых везут на базар, где они будут выловлены сачком, проданы, выпотрошены и зажарены. Только такое произойдет не один раз, а будет повторяться снова и снова, и тебе никуда не деться от этой реальности. Рыба в бочке. Сардины в банке. Товар для потребления.

Когда девушек спускали в трюм, им бросили туда ворох вонючей одежды и пледов, — должно быть, заботились о том, чтобы их тела не слишком пострадали при перевозке. Они были телами. Не людьми. Их мысли и желания никого не интересовали.

— Олька, а мы ведь куклы теперь, — сказала Лора подруге, решив поделиться с ней хотя бы некоторыми своими мыслями. — Знаешь, как в секс-шопах. У них есть влагалище, анус и рот. Мужчинам только такие и нужны на самом деле. Никаких проблем. Вставил, кончил и убрал с глаз долой. Только нас никто убирать не станет. Мы будем лежать и ждать следующего… и следующего… и следующего…

Девушки из камеры в кафе держались вместе: Лора, Оля и Лена. О существовании Роксаны они не то чтобы забыли, но старались не вспоминать: она ушла из их жизни. Предала и исчезла. Правда, Лена поклялась, что если встретит ее, то убьет собственными руками, но это было нереально. Она и сама понимала это.

Вряд ли Роксана станет по Африке разгуливать. Не для того она с нигерийцами спуталась. Сидит сейчас, небось, дома, ноготки подтачивает. Или в кафешке отдыхает после трудов праведных. Сука.

— И чего нас маринуют? — сердито произнесла Лена. — Везли бы уже, что ли.

— Торопишься? — спросила блондинка язвительно. — В одном месте чешется?

Некоторые девушки засмеялись. Невесело. Просто это были отрывистые звонкие звуки, какие принято издавать, когда в компании шутят.

— Может, потонем где-нибудь по дороге, — пояснила свою мысль Лена.

— Я не против, — согласилась одна из соседок. — Русалками станем. Будем выплывать лунными ночами на берег и нежиться на песочке.

— Рыбаки поймают и отжарят, — грубо высказалась блондинка. — Им все равно кого. И некуда деваться.

— Русалкам лучше, — сказали в полумраке. — Их некуда.

— Они найдут, — раздался другой голос. — Так что лучше уж так.

— И так, и этак, и перетак! — Блондинка с венчиком выругалась.

— Почему же мы все-таки стоим? — нервно произнесла Лора.

Она встала, чтобы походить и успокоиться, но была вынуждена снова сесть. Повсюду простирались руки, ноги и тела. Не разгуляешься.

— Последнюю партию ждем, — сказали ей. — Новеньких привезут, тогда и тронемся.

— Девочки, есть надежда, что на границе где-нибудь остановят и обыщут. На морях же есть границы.

— Ты хоть представляешь себе, сколько кораблей там плавает? Сухогруз и сухогруз. Если документы в порядке, пропускают — и все.

— А мне кажется, должны досматривать.

— Видели, какой у нас флаг, девчонки? Иностранный. Черный с красным.

— Еще зеленая полоса.

— На черном месяц со звездочкой…

— Кто знает, чей это флаг?

— Месяц — значит, мусульманский.

— Можете не гадать, — проворчала Лена, уткнувшись подбородком в колени. — Ливийский флаг. В Ливию везут. Оттуда до Нигерии рукой подать.

— Я слыхала, в Ливии война, — испуганно пробормотал кто-то.

— В Африке повсюду война.

— Ливийцев могут досмотреть. Они, кажется, террористы и все такое.

— Думаешь, на корабле один такой трюм? Ты его видела? Длиннющий. Наш люк заварят или контейнерами заставят.

— Кричать будем.

— Хоть до посинения ори, не услышат.

— А давайте попробуем?

— А что, идея. Девки! Давайте закричим!

— Смысл?

— Просто. Чтобы знали. Мы не овцы.

— Может, испугаются.

— А ну…

Лена первой набрала полную грудь воздуха и внезапно завизжала со всей силы, на которую была способна, со всем отчаянием, переполнявшим ее. Это было близко к ультразвуку. Девушки одна за другой присоединяли свои голоса к общему хору. В трюме творилось что-то невообразимое. Одни вскакивали на ноги, другие падали навзничь, третьи скакали, как обезумевшие мартышки. Лишь немногие хранили молчание и затыкали уши. В подавляющем большинстве пленницы вопили самозабвенно и без устали. Это было похоже, как если бы включился реактивный самолет.

Лора кричала вместе со всеми. При этом она трясла головой и царапала ногтями собственные ладони. Спонтанная импровизация превосходила сцены, творившиеся на концертах времен битломании. Из-за недостатка освещения все происходило в черно-белом изображении.

Неизвестно, на сколько хватило бы тонких девчачьих голосовых связок. Но нигерийцам наверху их поведение не понравилось. В трюм полетели две дымовые шашки и газовая граната, какие используются при разгоне демонстраций. Торговцы живым товаром знали, что делали. В замкнутом пространстве дым и слезоточивый газ подействовали убийственно, особенно на тех, кому выпало несчастье находиться в непосредственной близости.

Кашляя и плача, девушки стали валиться на грязное днище и закрывать лица чем придется: руками, одеждой, тряпками. Некоторые задыхались, тем более что люк наверху захлопнулся, погрузив трюм в кромешный мрак. Бунт был подавлен.

— Что, допрыгались? — раздался злорадный голос из темноты. — Разорались, дуры ненормальные. Теперь совсем без воздуха будем. Вонища!

Девушка закашлялась.

— Так ты сама кричала, Лана, — напомнили ей. — Я видела.

— Ну, кричала. Тоже дура.

Лора сидела в темноте и утирала слезящиеся глаза. Она не знала, чем были вызваны слезы. Скорее всего, не только газом.

— В сортир как теперь ходить? — спросил чей-то голос. — Ничего не видно.

— А ты по запаху. Не ошибешься.

Многие засмеялись, их смех напоминал усталый кашель выдохшихся людей.

Для малых и больших нужд пленниц в трюме были установлены три биотуалета. На сколько их должно было хватить? Или, когда наполнятся, их заменят? Вряд ли. Нигерийцы не станут понапрасну спускаться вниз. Они еду и воду сбрасывали с палубы, нимало не заботясь о том, что коробки и бутыли падают прямо на девушек. Дележку осуществляли те, кто сидел под люком. Раньше там было светлее. Престижные места.

Люк приоткрылся, в него заглянули две темные физиономии.

— Успокоились? Еще раз такое повторится, мы вам столько «черемухи» накидаем, что передохнете.

— Врешь, — прокомментировала Лена. — Вам нас живыми довезти нужно. Нельзя дать добру пропадать.

— Это кто там такой умный?

— А ты спустись, погляди. Что? Боишься?

И опять пленницы засмеялись. У них в трюме было немного занятий. Смеяться и плакать, плакать и смеяться. Еще крыс отгонять. Маленькие твари, казалось, обезумели. Наверное, газ на них так подействовал. Или же они приняли дым за пожар и теперь метались повсюду с пронзительным писком, скакали по ногам и плечам, кусались.

— Есть предложение! — повысила голос Лена. — Если каждая из нас убьет по одной крысе, то их вообще не останется.

— Покажи пример.

— Вот!

Лена показала дохлую тварь, повисшую на длинном хвосте. Инициатива не получила поддержки.

— Я не могу, — призналась Лора. — Не могу убивать.

— А я могу. Я теперь все могу. И на коленях стоять, и убивать. Одно другому не мешает. Хорошие учителя попались.

— Знаешь, я тоже, наверное, смогла бы убить. Но не крысу. Человека.

Лена посмотрела на подругу сквозь отросшую челку:

— Кого, например?

— В первую очередь шлюху Роксану, попадись она мне, — сказала Лора. — Если бы не она, черные бы не всполошились и мой отец добрался бы до нас.

— Отец, отец! Только и слышно. И что он смог? Да ничего.

— Его, может, убили.

— Значит, позволил себя убить. Не должен был.

Лора сникла. Оля вступилась за нее:

— Зря ты так, Ленка! Человек переживает. Отец все-таки.

Лена отвернулась.

— Да я ничего. Злюсь просто.

— На кого? — спросила Лора, давая понять, что инцидент исчерпан.

— На всех, — был ответ. — На себя в первую очередь. Мозгов бы раньше. Теперь поздно. Только мысли разные. Хотела бы я не думать. Совсем. А еще не злиться. Бесполезно.

Но тут неожиданно появился объект, на котором можно было сорвать злость.

Все взгляды поднялись к люку, который открылся полностью, впуская в темноту колонну солнечного света.

— Не хочу! — донесся молодой женский голос. — Нет! Не надо! Скажите Бимпе! Он ошибся! Это чудовищная ошибка!

Протесты не помогли. В трюм стали опускать девушку, которая отчаянно дрыгала ногами, вися на канате, пропущенном под мышками. Покрутившись в воздухе, она оказалась в гуще пленниц. Канат ускользнул вверх.

— Роксана! — прошипела Лена. — Гадина такая! А ну, девочки, пойдем. Побеседуем с паскудницей по душам.

— Ну ее! — неуверенно проговорила Оля, но последовала за подругами.

— Привет! — крикнула Лора, перешагивая через чужие ноги или наступая прямо на них. — Что, сука? И ты здесь?

— Сейчас мы с тобой разберемся, — пообещала Лена.

Оля шла последней.

— Что я вам сделала? — взвизгнула Роксана. — Я такая же, как вы. Иначе почему бы меня в этот отстойник сунули?

— Где мой отец? — рявкнула Лора свирепо и, поймав предательницу за футболку, как следует встряхнула.

— Не знаю я ничего, ясно?

— А ну, стой! Отвечай, стукачка! Знаешь ты все.

— Девочки! — крикнула Лена, указывая на Роксану. — Эта сука нас заложила. И других тоже. Она с неграми снюхалась. Нигерийская подстилка. Что, сука, хорошо тебя отблагодарили? Довольна?

В трюме нарастал гул, как в гигантском улье. Тюремщики не спешили на выручку Роксане. Они не думали, что ссора между девушками представляет собой угрозу. Но Лора была настроена очень и очень решительно. Она разодрала на Роксане футболку и принялась таскать за волосы, пиная ее босыми ногами. Лена крутилась рядом, не позволяя противнице ускользнуть вглубь помещения. Постепенно подтянулись и остальные, образовав живое кольцо, сжимающееся все сильнее. Из толпы тянулись руки, царапающие и ударяющие Роксану. Посыпались проклятия и ругательства.

Роксана отбивалась все яростнее, поняв, что речь идет о ее жизни. Она сделала ошибку, когда в запале выкрикнула Лоре, что та больше не увидит своего папочку-мента.

— Нечего было лезть, куда не просят! — надрывалась она. — Сам виноват! Такой же чокнутый, как ты.

Вопли настолько разозлили Лору, что она повалила Роксану на пол и принялась душить. Половина зрительниц подбадривали ее, тогда как остальные хранили молчание. Лена уселась на брыкающуюся жертву, помогая тем самым подруге. Опомнившись, Оля кинулась разнимать их.

— Девочки! Девочки! Прекратите! Так нельзя! Лорка, ты же потом не сможешь жить с этим!

Обхватив Лору за плечи, Оля силой заставила ее отползти. Лена встала сама. Роксана хрипела и кашляла, бормоча что-то неразборчивое. Лицо ее было разбито, из носа шла кровь.

Лора посмотрела на нее и окончательно пришла в себя.

— Что вылупились?! — крикнула она. — Представление закончено.

Группа «Квин» сильно заблуждалась, когда пела, что «шоу маст гоу он». Никто никому ничего не должен. Шоу — это шоу, а мы — это мы.

Глава двадцать девятая

В порту морем почти не пахло. Все перебивали запахи ржавого железа, гнили, мазута и дыма. Скрипели подъемные краны, по воздуху переносились тюки и контейнеры, с причалов на судна тянулись шланги. Множество фур разгружались или загружались товарами. В одной клетке Никонов увидел страусов, набитых туда так плотно, как куры перед продажей. В другой раз его внимание привлекли новехонькие внедорожники, один из которых был смят в лепешку.

Он смотрел на происходящее в порту рассеянно. Все внимание его было сосредоточено на поисках «Глории». Судя по фотографиям, это был большой корабль, так что его должно быть видно издалека. Но ничего подобного.

— Приплыли, — прокомментировал Кутасов. — Вернее, уплыли.

Кутасов был ровесником Никонова, родным дядей одной девушки. Почему в поход отправился не ее отец, он не объяснил. У него была простецкая физиономия любителя пива и шашлыков. Кутасову бы на своих дачных сотках ковыряться да виноград подрезать, а не воевать с бандой нигерийцев, но вот же, нашел в себе смелость. В отличие от тех, которые отсиживались по домам и ожидали, чем все закончится. Он был вооружен ракетницей и украдкой показал товарищам гранату. Откуда она у него, Кутасов уточнять не стал, а Никонов не настаивал.

По территории порта они перемещались свободно благодаря просроченному полицейскому удостоверению, сохраненному Никоновым «на всякий пожарный». Этот «пожарный» случился. Когда их останавливали охранники порта и требовали назвать цель визита, Никонов коротко и веско отвечал: «Следственное мероприятие». Кутасов, как ему и было велено, держался позади и хранил многозначительное молчание. Чтобы придать ему более суровый вид, пришлось обрядить его в кепи полувоенного образца, позаимствованное у третьего участника экспедиции.

Им был невысокий жилистый мужчина неопределенного возраста с незапоминающимся лицом. Военный или разведчик, определил про себя Никонов. Или военный разведчик. Он был собран и деловит, при оружии, без амбиций и какого-либо желания сблизиться с новыми людьми.

Кутасову как-то вздумалось назвать спутников боевыми товарищами.

— Не боевые и не товарищи, — отрезал «разведчик». — Я для вас Миша, и только. Остальное вам знать не обязательно.

В настоящий момент Миша пребывал за портовыми воротами, чтобы многочисленная группа спасателей не привлекала к себе лишнего внимания. С ним остался юный Дима Болдин, которому едва ли стукнуло двадцать лет. Он кусал губы, играл желваками и сверкал глазами. Хотел было Никонов отправить его гримасничать домой, да передумал. Лишний ствол отряду ой как мог пригодиться, а Дима владел не только мощным помповым ружьем, но и разрешением на хранение. Носить, правда, было противозаконно. Но они все тут такие подобрались, злостные нарушители. Потому что закон оказался не на их стороне, а девушек спасать кому-то надо было. Вот и вся мотивация. Простая и нехитрая, как двери. Как спусковой механизм огнестрельного оружия.

Но пока что от стараний четверки толку было мало. Сколько ни бродили они вдоль причалов, ничего важного или ценного на глаза им не попалось.

Когда Кутасов предположил, что «Глория» уплыла, взор Никонова невольно обратился в сторону моря.

— Черт! — прошипел он. — Какой же я болван!

— В чем дело? — насторожился напарник.

— Сухогруз. Большой. Теперь понял?

— Нет.

— Здесь мелкая акватория, — пояснил Никонов. — Корабли с большим водоизмещением стоят на рейде и ждут. Смотри. — Он показал рукой. — Грузят разную мелочь, а потом отвозят дальше в море. Там и надо искать нашу «Глорию».

— Думаешь, они не только девушек возят? — спросил Кутасов.

— Конечно нет. Это было бы слишком накладно. И подозрительно. А так девушки затерялись среди разного прочего барахла.

— Н-да, дела-а… Как же мы попадем туда? — Кутасов кивнул в сторону открытого моря.

Там, как верно подметил Никонов, стояли несколько кораблей, которые только издали выглядели маленькими. Загадка разрешилась. Но это не явилось решением проблемы.

— Попадем, раз нужно, — сказал Никонов.

У него имелся свой собственный фирменный способ решения проблем. Решать их с ходу, не откладывая на потом. Кто-то скажет: «Ну и дурак, сперва необходимо все обмозговать как следует!» Наверное. Никонов не претендовал на роль умника или какого-то идеала. Ему вообще было по барабану, что и кто о нем скажет или подумает. Он спасал дочь. Остальное его мало заботило. Или вообще не заботило.

— Вызывай остальных, — распорядился Никонов. — Пусть сами пробираются. Кто не успел, тот опоздал. Свяжись с ними и объясни, как тебя найти.

— А ты?

— Я в разведку.

— Без тебя им не пройти, — сказал Кутасов.

— Миша найдет способ, — усмехнулся Никонов. — Я так думаю. А если я ошибаюсь, то на хрен он нам нужен такой беспомощный.

Кутасов покрутил головой, вздохнул и полез за телефоном. Никонов отошел на несколько шагов, подумал и вернулся.

— Деньги есть? — спросил он. — Давай сюда. Сколько есть.

Кутасов надул щеки и выпустил воздух, как если бы готовился к тяжелому физическому упражнению.

— Зачем? — спросил он.

— Нужна информация, — пояснил Никонов. — Она стоит денег. Долго ты еще будешь мяться?

— Ты заплати, а потом на всех поделим, — последовало предложение.

— У меня может не хватить. Давай, Кутасов. Не жадничай. Речь о наших девочках идет? Бабки — тьфу!

— Не тьфу.

Отвернувшись, Кутасов отсчитал несколько купюр и протянул Никонову.

— Ну ты и куркуль, — произнес Никонов, даже вроде с невольным восхищением.

— Я Александре заместо отца, — сказал Кутасов, отводя взгляд. — Мой брат наркоман. На игле сидит. Рефлекс выработался.

Никонов тронул его за плечо.

— Понятно. Не беспокойся, я тоже деньгами швыряться не привык.

С этими словами он покинул товарища. Когда он вернулся, все трое были в сборе. У Димы была расцарапана щека, которую он беспрестанно трогал.

— Учил мальчика преодолевать заграждения с колючей проволокой, — пояснил Миша.

— Я не мальчик! — воскликнул Дима высоким голосом.

Миша пожал плечами:

— По мне, так мальчик. Но если ты предпочитаешь, чтобы я звал тебя девочкой…

— А вот за это!.. — Не найдя нужных слов, Дима погрозил пальцем. — За такие слова можно и схлопотать.

Миша хотел что-то сказать, но был остановлен предостерегающим взглядом Никонова. Не время поддевать друг друга и ссориться. Следовало сплотиться и действовать как одно целое.

— Какую информацию ты искал, Никонов? — спросил Миша. — Нашел?

— Нашел. Чтобы попасть на «Глорию», нам нужно прокрасться на один из этих катеров, которые доставляют туда груз. Я выяснил, кто и что возит.

— Все деньги ушли? — вырвалось у Кутасова.

— До копейки.

Лицо Кутасова помрачнело. Не обращая на него внимания, Никонов вытянул указательный палец:

— Видите ту баржу? С тюками? Это хлопок. Наша задача — забраться туда, и тогда нас доставят на «Глорию».

— Не проще ли нанять какого-нибудь лодочника с моторкой? — спросил Дима.

— Проще, — сказал Миша. — Только с лодки ты как на корабль заберешься?

— Допустим, мы спрятались на катере, — пробормотал Кутасов. — Нас не заметили, и началась погрузка. Тут-то мы и попадемся.

— Все будет в порядке, — заверил его Никонов. — Я, когда оперативную работу провожу, не упускаю малейших мелочей. — Он снова указал в сторону катера с хлопком. — Тюки уложены на поддонах. Их поднимают лебедкой сразу по несколько и в таком виде опускают в трюм. Знаете, почему я выбрал хлопок? Он мягкий. С помощью ножа в нем можно сделать убежище. Ножи у всех имеются?

Ножи имелись у всех.

— Зарываться основательно будем в пути, — рассудил Миша. — Сначала просто спрячемся, чтобы с берега не увидели. Пойдем по одному…

— Пойдем вместе, — перебил его Никонов. — Я заплатил морякам. Для них мы беглые зэки, намеревающиеся покинуть страну.

— Выдадут! — заволновался Дима. — Позвонят в полицию и сообщат, мол, так и так…

Никонов оборвал его рассуждения.

— Не позвонят, — сказал он. — Я на Яшу Самсона сослался. Это смотрящий порта. Ни моряки, ни грузчики против такого авторитета не попрут.

— Тогда зачем было им деньги давать? — не выдержал Кутасов. — Они бы и бесплатно согласились.

— А вот в этом я не уверен, — сказал Никонов. — Лучше действовать и кнутом, и пряником. Люди охотнее подчиняются.

— Едут и смеются, пряники жуют, — продекламировал Дима.

Капитан суденышка вплотную к компании не подошел, поманил пальцем одного Никонова, отвернулся и сказал:

— У грузчиков сейчас перерыв на обед начнется. Сядут есть подальше и спинами к кораблю. Пользуйтесь. У вас будет двадцать минут. Со сходней не падайте, вытаскивать некому. Я с командой тоже обедать стану. Жор на всех напал.

— Спасибо, — сказал Никонов.

— Мне твое «спасибо», знаешь, до какого места? Короче, если на «Глории» попадетесь, нас не впутывайте. Все сами.

— Мы так и договаривались. Я не из тех, кому нужно два раза одно и то же повторять.

Капитан не удостоил Никонова взглядом.

— Из трюма не вылезайте, внизу сидите, — процедил он. — Водой и жратвой запаслись?

— Запаслись.

— Что-то не похоже. Но это дело ваше. Трюмы до самого Ливана простоят задраенными. Если плохо подготовились, то приплывете покойничками. Да и то крысами обгрызенные.

С этим напутствием капитан пошел прочь. Никонов поспешил к своим, чтобы передать услышанное.

— Как же быть? — встревожился Кутасов. — И девочек не спасем, и сами погибнем. Глупо.

— Я из хлопка выберусь и спрячусь на палубе, — пообещал Никонов. — Ночью вас выпущу.

— А если нет? — спросил Дима.

— Тебя никто силой не тянет, — сказал ему Миша. — Сдрейфил — уходи. Дело рискованное. Кто не готов жизнь на кон ставить, тому здесь делать нечего.

Дима задумался на секунду или две и пожал плечами. Кутасов, в свою очередь, испустил тяжелый вздох.

— Решено, — сказал Никонов. — Не будем терять времени. Дима, пошел! Кутасов, приготовиться!

— Не забудь, что мы без припасов, — предупредил Миша перед тем, как настал его черед пробираться на катер. — Ошибешься — мы сдохнем.

— Для этого сначала должен сдохнуть я, — сказал Никонов.

Он забежал на палубу последним, втиснулся между тюков и, орудуя ножом, заготовил для себя нишу в спрессованной хлопковой массе. Удаленный хлопок он засунул под доски. Мешал рюкзак за спиной, однако в нем хранилось все необходимое в разведке боем. Устроив себе убежище, Никонов залез туда и прикрыл ход распушенными комьями хлопка.

Ожидание было долгим. После окончания погрузки катер, натужно тарахтя мотором, отчалил от пристани. Путешествие тоже было продолжительным. Никонов весь взмок, чувствуя себя подопытным жуком, обложенным ватой. Тем не менее неторопливые действия моряков и грузчиков были ему на руку. Вечерело. Оставалось надеяться, что перегрузка поддонов с тюками начнется в сумерках. Это облегчило бы задачу Никонова.

Он понятия не имел, как будет выползать из норы и прятаться. Знал только, что это совершенно необходимо, а потому не сомневался, что справится. Иных вариантов не было. Лора. Спутники. Их жизнь зависела от расторопности и находчивости Никонова. Он знал, что не подведет.

Небольшая команда вернулась на суденышко. Грузчики возобновили работу. Долгое томительное ожидание продолжалось. Никонов уже приготовился вздремнуть полчасика, когда на причале началась какая-то суматоха.

Тюки с четверкой мстителей давно были завалены сверху, так что они не могли выглянуть наружу, чтобы посмотреть, что там происходит. Пришлось отправлять Диму Болдина на разведку. Проворный и гибкий, как ящерица, он немного поползал по щелям, после чего доложил:

— Приехали три машины с негритосами. Человек двенадцать. Двое здоровенных, как баскетболисты. Один с дредами.

— Что такое дреды? — прошипел Кутасов.

— Типа косичек. — Дима показал. — Растаманы носят.

— Дреды… Растаманы… — Миша сплюнул. — Наплодили тут херни. Никонов, есть предложение.

— Говори.

— Я так понимаю, негры с нами на «Глории» поплывут. Давайте перебьем их прямо здесь. Они и пикнуть не успеют.

— А потом? — быстро спросил Дима. — На корабль как подняться?

— Оставим главаря в живых, — объяснил Миша. — Приставим пушку к башке, прикажет своим нас поднять. Или пусть девочек отпускают.

Никонову не пришлось долго думать. Отрицательно покачав головой, он тихо произнес:

— Не годится. Слишком сложно. Нам нужны простые решения. Чем проще, тем больше вероятность, что сработает. И наоборот. Вот мы привозим главаря, а нигерийцы ни хрена его не уважают. Или вообще заинтересованы, чтобы мы его шлепнули. Что тогда? Для абордажа нас слишком мало. Да и забросают гранатами сверху, вот и весь абордаж.

— Значит, действуем, как договорились? — уточнил Кутасов.

Было видно, что он рад даже такой небольшой отсрочке перед боевым столкновением. По-хорошему, его следовало бы отпустить. Но у Никонова ничего не было по-хорошему. Он мог только по-плохому.

— План прежний, — сказал он. — Расползаемся по норам.

— Как тараканы, — процедил Миша.

Вот кто рвался в бой. Но и ему нельзя было давать волю.

— В укрытие, — повторил Никонов.

И первым полез к своему тюку.

Глава тридцатая

Можно сказать, что прибытие новых пассажиров облегчило задачу тем, кто уже находился на борту. Пока они собирались и располагались, прошло лишних полчаса, а значит, близилась ночь, столь желанная для Никонова и его товарищей.

Они пытались слушать, о чем толкуют нигерийцы, устроившиеся на палубе, но тарабарщина, на которой изъяснялись эти типы, была непонятна для непривычного уха. Даже английский язык звучал так, будто не имел никакого отношения к Лондону, а был придуман дикарями в джунглях.

Прислушиваясь, Никонов задавался вопросом, не стал ли он чокнутым расистом, способным ненавидеть людей только за цвет их кожи? Получалось, что нет. Никонов абсолютно ровно относился к индийцам и китайцам. Более того, его совершенно не волновали погромы, устраиваемые чернокожими где-нибудь в Соединенных Штатах Америки, или реки крови, проливаемые ими на Африканском континенте. Пусть живут как хотят и делают, что пожелают. Это полное их право. Неотъемлемое и священное.

До тех пор, пока они не оказались на его родине и не начали устанавливать свои порядки здесь. Нет, Никонов не имел ничего против пестрых нарядов, бус, всяких там плясок народов мира. Он абсолютно терпимо и толерантно относился к любым культурам, от якутской до австралийской. Но в данном случае речь шла не о культуре, а о прямо противоположном явлении. Нигерийцы вели себя, как варвары, пришедшие с огнем и мечом. Им вздумалось возрождать рабство и какие-то свои дикарские обычаи, плясать на костях поверженных врагов, пожирать их сердца и все в таком роде. Никонов был против. Категорически. Он считал, что на земле его предков должно быть иначе. Почему? Да в силу традиций. До появления нигерийцев никто в этих краях не похищал людей и не продавал в рабство. Это было их почином. И за какие такие дела Никонов должен был относиться к ним толерантно? Да, он их ненавидел. Лютой ненавистью. И горел желанием уничтожить всю эту сволочь, чтобы в Азовске и духу ее не осталось.

Когда сидеть скорчившись становилось невозможно, он выпрямлялся в полный рост, втиснувшись между плотными тюками, и смотрел в небо над собой. Оно поменяло цвет. Из оранжево-красного сделалось фиолетовым, обзавелось блестками звезд и отточенным молодым месяцем. Глядя вверх, можно было легко понять, почему все народы мира непременно должны были придумывать себе богов. Без божественного участия мир превращался в слишком жестокое, слишком беспощадное и безнадежное место.

Давила мысль о бессмысленности и кратковременности собственного существования. А так ты смотрел вверх и угадывал там взгляд Творца, обращенный на тебя. Он утешал, обнадеживал, он вдохновлял и говорил: «Ты не один, парень, я с тобой. Ничего не бойся, кроме того, что ты можешь не понравиться мне. Действуй смело, а если проиграешь, то у тебя будет вторая… и третья, и черт знает какая возможность все переделать наилучшим образом. И если твои любимые страдают или умерли, то это лишь видимость, потому что на самом деле они пребывают где-то в невидимом, но таком благостном, таком прекрасном, справедливом и совершенном мире, придуманном специально для мертвых. Что касается живых, то им нужно всего лишь немного подождать. Вот докоптят свое, а потом все начнется по-настоящему: радуги, райские кущи, облака — белокрылые лошадки».

Разве может быть иначе? Ни в коем случае! Не отбирайте у людей их любимую сказку…

Задумавшись, Никонов не сразу понял, что двигатель их кораблика смолк и теперь они движутся беззвучно, увлекаемые инерцией. Он выглянул в щель и увидел желтые блики, пляшущие на черной маслянистой воде. Это могли быть только отсветы бортовых огней «Глории».

По прикидкам Никонова, на судне должно было находиться около двух десятков членов экипажа плюс столько же нигерийских боевиков, с учетом той компании, которая прибыла последней. Скорее всего, это была гремучая смесь, и было совершенно непонятно, кто есть законченный бандит, а кто — всего лишь моряк, занимающийся контрабандой и работорговлей. Всего лишь? Никонов не собирался делать скидок никому из этой банды. Для него они все были заклятыми врагами.

Конечно, отряд вторжения был слишком малочислен, чтобы справиться с целой оравой черных мужиков тем арсеналом, который имелся в наличии. Расчет Никонова строился на внезапности. И на удачном захвате оружия, имеющегося на «Глории». Как можно быстрей подавить очаги сопротивления и взять безоружную массу под прицел. В конце концов, пистолетам все равно, против какого количества народа вести огонь. Были бы патроны да твердая рука, направляющая ствол. И то и другое у смельчаков имелось.

Раздались громкие голоса, звучащие одновременно с катера и с корабля, возвышающегося над ним. Никонов ощутил мягкий толчок — это оба судна состыковались. Заскрипели блоки над головой. Работа началась. Никонов, повинуясь внезапному наитию, полез не в укрытие, а ближе к выходу из хлопкового укрытия. Там он снял рюкзак, оставив при себе лишь «вальтер» и запасную обойму. Он решил не ждать, пока тюки будут перегружены на палубу. Сейчас был самый удобный момент. Команда на корабле не знает в лицо всех прибывших. Для нигерийцев Никонов будет всего лишь одним из белых грузчиков и матросов. Он проскочит. Он попадет на «Глорию» и получит возможность произвести разведку еще до того, как начнется перегрузка хлопка в трюм. У него появится дополнительное время, а в бою дорога каждая минута, каждая секунда.

— Эй! — окликнул Никонов, пользуясь суматохой на катере и лязганьем опускаемого трапа. — Мужики! Слышите меня? Будьте готовы. Я выхожу.

— Охренел? — прошипел Кутасов. — Мы так не договаривались.

Вступать в затяжную дискуссию было некогда. Никонов выскользнул из нагромождения тюков на открытое пространство и принялся сматывать в кольцо первую попавшуюся веревку. У капитана, увидевшего его, глаза чуть не выскочили из орбит. Никонов подмигнул ему и продолжил свое занятие. Он правильно рассчитал последствия своего выхода на сцену. Ни капитан, ни команда не рискнут выдать его хотя бы чересчур пристальными взглядами, потому что это могло закончиться плохо для них самих. Ведь Никонов находился на судне не один, и его товарищи не сдадутся без боя, а пули, они правых и виноватых не разбирают. К тому же наличие десанта могло подтолкнуть нигерийских пиратов к карательным мерам. Сообразив это, капитан предпочел, что называется, отморозиться. Проследив за его реакцией, экипаж тоже перестал замечать Никонова.

Он обнаглел настолько, что полез по трапу вверх не в последнюю очередь, а затесавшись среди черных пиратов. Они не обратили на него внимания. На палубах обоих кораблей хватало разношерстного белого народа. Никонов почувствовал себя невидимкой. Он понял, что у него все получится. Это была уверенность, которую не подменишь никакими самоутверждающими мантрами. Никонов не сомневался в успехе. Он превратился в высокоточного робота, который оценивает обстановку, мгновенно анализирует ее и принимает наилучшее, если не единственно возможное решение.

На палубе «Глории» Никонов не стал вертеться на виду, а занял наблюдательный пост на крыше кормовой надстройки, очень удачно накрытой брезентом, видимо, чтобы не слишком нагревалась на дневном солнцепеке. Оттуда судно было видно как на ладони, зато Никонов не привлекал ничьего внимания.

Устраиваясь поудобнее, он несколько раз задел ногой какой-то железный хлам. Никонов приподнял брезент над головой, посветил фонариком и чуть не вскрикнул от восторга. Само Провидение прогнало его из убежища и привело прямиком сюда! Под покрывалом хранился пиратский арсенал, включая самый настоящий пулемет, который еще минуту назад так раздражал Никонова. Теперь он был готов расцеловать находку.

Ползая под брезентом, он нашел коробку с пулеметной лентой и заправил скорострельное оружие. В своей жизни он имел дело с пулеметом только один раз, но надеялся, что справится. Штука нехитрая. Главное — к прицелу приспособиться и твердо держать приклад.

Как только первая партия хлопка была отправлена в зев трюма, Никонов выполз из-под брезента и принялся мостить пулемет на крыше, проверяя, надежно ли уперты железные лапы.

Пробная очередь ударила в палубу, не достав до гущи черного народа, куда Никонов, собственно, и целился. Мужчины, черные и белые, попадали, не скошенные пулями, а как раз для того, чтобы этого не случилось.

— Ложись! — яростно взревел Никонов таким страшным голосом, на который только был способен. — Головы не поднимать! Стреляю без предупреждения! — Он набрал в легкие новую порцию воздуха: — Миша! Мужики! Сюда! Оружие к бою!

Они что-то прокричали в ответ, но голоса их заглушил многоголосый стон, протяжный и невнятный. Это пленницы звали на помощь, услышав вопли и выстрелы. Значит, они были здесь! Опасное путешествие было проделано не напрасно.

Никонов еще разок прошелся по палубе из пулемета. Из толпы, лежащей на палубе, прозвучали ответные выстрелы. Ни секунды не колеблясь, Никонов направил раскаленный поток пуль прямо на вспышки. Это возымело действие. Нигерийцы и моряки стали отползать от тел, настигнутых очередью. Кто-то встал, чтобы бежать. Миша, поднявшийся по трапу, свалил его первым же выстрелом. На подмогу спешили Дима и Кутасов.

— Не стойте на линии огня! — заорал Никонов. — Один ко мне! Прикрывать будешь. Остальные — валите каждого, кто вздумает ослушаться.

— Мы ни при чем! — закричали в ответ сразу несколько человек. — Нас-то за что? Отпустите!

— Лежать! — рявкнул Миша. — Разбираться не будем, предупреждаю. Вы все здесь подонки и преступники. По каждому пуля плачет.

Недовольные затихли.

— Я здесь! — доложил подбежавший к рубке Кутасов.

— Миша! — крикнул Никонов. — Мы втроем справимся. Отправь Диму на катер, чтобы не свинтили, пока мы тут разбираться будем.

Разбирательство было недолгим. Всем африканцам было велено встать с поднятыми руками и приблизиться к борту, обращенному в открытое море. Миша собрал брошенное оружие и сменил пистолет на автомат. Никонов отпустил Кутасова собрать всех тех, кто мог прятаться в грузовых и жилых помещениях. Проявив сметку, Кутасов запустил гранату в первую же открытую дверь, после чего сразу набралось с десяток желающих сдаться на милость победителей.

Сражение не было ни кровопролитным, ни затяжным. Пришлось, правда, пристрелить одного из двух чернокожих амбалов, которые отказались выполнить приказ. А приказ был простой и однозначный: всем, кто относится к негроидной расе, немедленно сигать за борт и держаться подальше от катера с хлопком.

— Кто попробует приблизиться, получит пулю, — объяснил Миша.

Вот тут-то те двое и заартачились. В результате чего старший получил свою пулю, без всякого купания. Второй поспешно заверил, что с ним больше проблем не будет. Миша все равно прицелился, но передумал, так что черный амбал получил свой шанс на жизнь.

Когда нигерийцы гурьбой посыпались в море, Никонов спохватился и произнес с сожалением:

— Эх, не спросил, кто у них главный. Нужно было его расстрелять. Бимпа, кажется.

— Это старший брат Бимпы, — услужливо доложил один из моряков, указывая пальцем на труп черного гиганта. — Амос. А Бимпе вы позволили в море прыгнуть. Он-то и заправлял всем.

Никонов бросился к борту и понял, что среди черных голов внизу невозможно обнаружить нужную. Он зло посмотрел на доносчика, ткнул в него пистолетом и прикрикнул:

— Что уставился? Награды ждешь? А дырку в башке не хочешь? А ну, бегом девушек открывать. Где они?

Моряки наперегонки кинулись к люку в центре палубы. Никонову почудилось, что в хоре радостных голосов, звучащих оттуда, он узнает ломкое контральто Лоры. Он побежал на ее голос.

Глава тридцать первая

Лора действительно звала отца. Она первой узнала его голос. А когда застрочил пулемет, стало ясно, что плену пришел конец.

Примерно за тридцать или сорок минут до начала стрельбы к Лоре, Оле и Лене приползла Роксана и села на корточки неподалеку. Лицо ее было бледным и распухшим.

— Девочки, — сказала она, — простите меня.

— Пошла ты! — крикнула на нее Лена. — Не отмажешься, не надейся. Ответишь за все.

— И очень скоро, — добавила Лора.

Роксана кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — И пусть.

— Совесть заговорила? — спросила Лена.

— Да какая там совесть! — отмахнулась Лора. — Видали мы таких совестливых. Иди отсюда, крыса. Не выводи.

— Хорошо, — покорно согласилась Роксана. — Только сперва выслушайте меня. — Я ведь не со зла. Я из необходимости. Семью свою спасала. Это вы понять можете?

— Можем, — быстро откликнулась Оля.

— А простить — нет, — отрезала Лора.

— Твой папа простил, — произнесла Роксана с упреком.

Ей было необходимо подлизаться к этой троице на тот случай, если вдруг корабль не дойдет до пункта назначения и будет задержан. Или вообще не выйдет из бухты. Черт его знает, этого Никонова. А вдруг он не погиб? Вдруг успел передать сведения кому-то еще? А там фигурирует Роксана. И припаяют ей срок, и некому будет ей сухари сушить.

— Ври больше, — процедила Лора. — Простил он ее. Да он бы близко тебя не подпустил, мразь.

— А вот подпустил. — Задетой за живое Роксане захотелось не то чтобы покрасоваться перед Лорой, но сделать ей больно. — Ближе некуда.

— Врешь!

— Смысл? Зачем мне врать? Было у нас. Он меня к вам домой приводил, я там жила какое-то время. Не узнаёшь свою футболку? А джинсы?

Потрясенная, Лора поднялась и выпрямилась во весь рост.

— Вот теперь я тебя убью, — сказала она, и это было произнесено таким тоном, что Роксана вмиг поняла свою ошибку.

— Да пошутила я, — залепетала она быстро, тоже вставая на всякий случай. — Твой отец — мужчина порядочный, не то что некоторые. Одежду твою он мне дал, потому что черные меня без всего оставили. Не голой же мне было ходить.

— Убью, — повторила Лора, спрыгивая с ящика, на котором стояла.

— Он ко мне пальцем не прикоснулся! — зачастила Роксана. — Мы с ним план разработали. Я ему объяснила, где найти нигерийцев. Он собирался схватить их и допросить как следует. А если так, то он уже знает про этот корабль. И нас вот-вот освободят.

Пока Лора слушала, гнев ее прошел. Бросаться в драку нужно сразу, не думая, иначе найдешь десяток причин не делать этого. Например, скажешь себе, что ты выше этого. Или еще что-нибудь придумаешь. Так случилось и с Лорой.

— Живи, — обронила она мрачно. — И не попадайся мне на глаза. А то передумаю.

Роксана отошла и села среди незнакомых девушек. Многие спали, сморенные усталостью и духотой. Роксана зевнула. Она подумала, что напрасно высовывалась и напоминала бывшим сокамерницам о себе. Если освободят — если вдруг случится такое, — то в первые минуты и часы все будут поглощены только чувствами и мыслями о возвращении домой. Жажда мести проснется позже. К этому времени Роксане нужно убраться как можно дальше от Азовска. Куда ей податься? Куда-нибудь вглубь России? В Украину? В ДНР? А что, последний вариант очень даже неплох. Говорят, в Донецке жилье копейки стоит. Никто ее там искать не будет. Выйдет замуж за шахтера или ополченца, сменит фамилию, прическу. Там паспорта выдают российские. Роксана получит такой уже под новой фамилией. А потом бросит своего шахтера и укатит в Одессу или в Киев. Там у нее другой паспорт будет. И опять можно замуж.

Воодушевленная планами, Роксана краем уха прислушивалась к разговорам вокруг. Девушки в основном болтали о разных пустяках, как будто сидели не в трюме пиратского судна, а где-нибудь в кафешке или на пляже. «Курицы, — подумала Роксана. — Хоть режь их, хоть ешь заживо, они на все согласны. Я не такая. Я достойна лучшей участи. Я вырвусь отсюда. Ну и пусть в Африку увезут. Там тоже люди живут. И мужики от наших только приборами и цветом кожи отличаются. Тоже можно ловить на лесть, давить на жалость. Найдется такой, который вызволит или выкупит. И сбежать можно. Не на цепи же нас держать станут».

Роксана вспомнила, как однажды удирала в лесу от целой оравы пьяных туристов. Как оглушила старикашку, вознамерившегося изнасиловать ее. Она была смелой и удачливой. И всегда справлялась с любой трудной ситуацией. Даже от Бимпы и его братца не особо пострадала. А могли ведь убить. Это было бы самое разумное с их стороны решение. Но они не сделали этого. Бимпа не сумел окончательно одурманить ее с помощью своего вуду дурацкого. Потому что Роксане помогают высшие силы. «Коль, боль, Марья Иродовна, уходи сегодня, приходи вчера…»

Она проснулась от визга и криков, которые становились с каждой секундой все громче, все пронзительней.

— Мы здееесь!

— Спасииите!

— Сюда, сюда!

— Папа! Это я, Лора!

— Ааааааааа!!!

— Ооооооооо!!!

Роксана встрепенулась. Наверху грозно и коротко пророкотал пулемет. Несколько раз хлопнули отдельные выстрелы, потом опять очередь. Над трюмом шел бой. Должно быть, корабль атаковал спецназ. С этими парнями шутки плохи. Первое, что они сделают, когда поднимут девушек на палубу, это пересчитают и перепишут их, чтобы сдать под расписку. Роксане в этом реестре фигурировать совсем не обязательно. Даже так: ей нужно обязательно не попасть в список. Как только она окажется наверху, нужно бежать. Ну и что, что корабль стоит далеко от берега! Это даже лучше. Роксана выросла на море и плавает, как рыба. Ей километров пять проплыть ничего не стоит. Она прыгнет за борт, затеряется в темноте и доберется до берега, где обсохнет немного и покинет эти края. Нужно только не теряться. И подальше держаться от девчонок, которые ее знают.

Когда люк распахнулся во всю ширь, Роксана завесила лицо волосами и, отталкивая девушек, одной из первых полезла по спущенному трапу. Ее схватили за щиколотку. Оглянувшись, Роксана увидела негодующую Лору, удачно лягнула ее и в два счета выбралась на палубу.

Прямо перед ней стоял Никонов с пистолетом в руке. Этого оказалось достаточно, чтобы Роксана обратилась в паническое бегство. Поскользнувшись, она упала, проехалась задом, вскочила и, не оглянувшись на крик, прыгнула за борт.

Полет в темноте был долгим. Роксана успела кувыркнуться через голову, прежде чем ударилась плашмя о поверхность воды. Спину будто кипятком ошпарило. Роксана вынырнула, отплевалась и поплыла прочь. Внезапно, когда она была метрах в двадцати от корабля, кто-то схватил ее за волосы. Ожидая увидеть Никонова, она оглянулась через плечо. Это был не он. Это был Бимпа.

— Куда ты так спешишь? — спросил он, положил Роксане ладонь на макушку и окунул ее в воду.

«Утопит, — поняла она. — Я для него самая опасная свидетельница».

Бимпа все не отпускал и не отпускал ее. Его тело в светлой одежде отчетливо выделялось в темноте. Из штанов и рубахи вырывались каскады серебристых пузырей, устремляющихся к поверхности. За поясом голубых штанов Бимпы торчала рукоять пистолета.

Воздуха в груди Роксаны оставалось совсем чуть-чуть. Он просился наружу и требовал срочной замены, насыщенной кислородом.

Интересно, пистолет под водой стреляет? Сейчас узнаем. Не забыть снять с предохранителя. Эта такой рычажок сбоку, один пьяный офицер однажды показал… Нажать или сдвинуть, вот в чем вопрос…

Роксана выдернула пистолет из штанов Бимпы, приставила к его животу и выстрелила. Пальцы сами нашли все, что нужно, и проделали действия автоматически. Как будто Роксана всю предыдущую жизнь только и занималась тем, что убивала людей из пистолета.

Выстрелив, она рванулась вверх, однако рука Бимпы, удерживающая ее под водой, ослабла лишь на долю секунды. Когда Роксана была готова вдохнуть, он схватил ее уже обеими руками. Они лежали на плечах девушки, не позволяя преодолеть последние сантиметры, отделяющие ее от спасительного воздуха.

Готовясь вдохнуть, она успела полностью опустошить легкие, и теперь они изнывали от недостатка кислорода. Роксана ткнула пистолетное дуло куда-то под ребра Бимпы и надавила на спусковой крючок еще два раза.

Теперь его хватка ослабла по-настоящему. Роксана выскочила из воды и, всхлипнув, вдохнула. Едва ее грудь наполнилась воздухом, как руки Бимпы обвились вокруг ее талии, и Роксана опять окунулась с головой. Она почувствовала, как Бимпа увлекает ее вниз за собой. Это походило на кошмарный сон, но вместе с тем было совершенно реально.

Роксана извивалась, дрыгала ногами, била Бимпу пистолетом и стреляла куда придется. Патроны кончились. Медленное погружение продолжалось. И он держал ее, не ослабляя объятий ни на миллиметр.

Воздуха, годного для дыхания, оставалось в груди все меньше. Как и самой жизни. Там, куда опускались эти двое, было темно и холодно. И оттуда не было пути обратно.

Глава тридцать вторая

Лора не верила своему счастью. Никто из спасенных не верил. Казалось, это сон, который вот-вот прервется. На самом счастливом моменте. И ты снова очнешься в вонючем трюме без малейшей надежды на освобождение.

— Папа, почему мы поплыли отдельно от остальных? — спросила Лора.

Она ничего не понимала. Голова шла кругом от пьянящей свободы. Мозг был не в состоянии производить ничего, кроме куцых обрывков мыслей, не связанных в одно логическое целое.

— Потому что ко мне может возникнуть слишком много вопросов, — пояснил Никонов, налегая на весла.

Он давно не занимался этим, и шлюпка шла вкривь и вкось, дробя лунную дорожку, протянувшуюся к черному берегу. Помощников у него не было. Во-первых, в шлюпке обнаружилась только одна пара весел. Во-вторых, было бы жестоко заставлять девушек трудиться после всего, что им довелось пережить. Пусть отдыхают!

— Остальные тоже разбились на группы, — подала голос Оля, сидящая на носу и вцепившаяся в борта обеими руками. — Кто с мужем, кто с дядей.

— Да? А я не заметила.

— Я тоже, — призналась Лена. — Все как во сне. Нет, как после болезни. Когда очухалась, но еще не вполне. И тебе все вокруг кажется странным и непривычным.

Никонов захватил двух этих девушек по настоятельной просьбе дочери. Они сдружились в неволе и привыкли держаться вместе. Вообще-то он считал, что подобная сентиментальность вредна и даже опасна, но не смог отказать Лоре после такой затяжной, такой мучительной разлуки. Будь его воля, он забрал бы только дочь. Но и трое его спутников были вынуждены уступить просьбам своих любимых. Дружба, родившаяся в плену, крепка. Она не сразу распадается, как не сразу разжимаются челюсти невидимых оков.

Что касается Никонова, Миши, Кутасова и Димы, то они ограничились крепкими рукопожатиями и поспешили разойтись в разные стороны. Лишние слова подразумевали лишние отношения, к которым никто из четверых не стремился. Не только потому, что в глазах закона все четверо являлись сообщниками по опасному, уголовно наказуемому преступлению, повлекшему за собой гибель людей. Была другая, не менее веская причина. Каждому хотелось поскорее оградить свою жену, сестру или дочь от постороннего присутствия. Это было инстинктивное стремление спасти любимого человека. Так что прощание мужчин было недолгим. Обошлось без изъявлений благодарности и без клятв в вечной дружбе. Они ничего больше не были должны друг другу. Недавнее прошлое только разъединяло их, а не объединяло.

Что касается большинства девушек, то их забрал в порт тот самый кораблик, который возил на «Глорию» груз. Никонов предупредил капитана, что он и его команда вольны вспоминать любые подробности боя, но должны впадать в амнезию во время любых вопросов, касающихся личностей нападавших.

— Вам может взбрести в голову, что, выдав нас, вы обезопасите себя, — закончил Никонов. — Это будет ошибкой, возможно, самой большой в вашей жизни. Вы все замазаны в этом деле и влипли по уши. Если я или мои товарищи дадим показания против вас, то каждому светит большущий срок.

— А девушки? — мрачно спросил кто-то из команды. — Они молчать не будут.

— Это как вы с ними договоритесь. — Никонов поманил капитана, чтобы тот подставил ухо. — У твоего корыта нет названия, а цифры на борту прикрой чем-нибудь. И высади девочек не в порту, а на пустынном берегу. Дойдут сами. А у вас будет время залечь на дно.

— Мы потеряем работу, — мрачно изрек капитан.

— Сами виноваты, — жестко произнес Миша, прислушивавшийся к их диалогу. — Нечего связываться со всякими отбросами.

— Кто же знал…

— Ты знал! — оборвал капитана Никонов. — Не мог не знать, что на «Глории» затевается. Тем не менее решил закрыть глаза. Поживи теперь с открытыми. Это тебе пойдет на пользу.

— Или закроешь их уже навсегда, — закончил Миша. — Я никому ничего не прощаю. Никогда.

Большинство пленниц даже не знали друг друга, а потому расставание было безболезненным и практически незаметным. Просто еще недавно все находились на палубе сухогруза, а теперь вот плыли сквозь ночной мрак кто куда, забыв о существовании подруг по несчастью.

Про нигерийцев забыть так просто не получалось.

— Я теперь как увижу негра, так сразу буду переходить на другую сторону улицы, — заявила Лена.

— Совершенно правильное решение, — согласился Никонов. — Только, думаю, чернокожих в нашем городе значительно поубавится.

— Они, наверное, уже выбрались из воды на корабль, — сказала Лора.

— И теперь спешат как можно скорее покинуть наши воды, — заверил ее Никонов. — Они понимают, что после возвращения девушек их станут искать. В Азовске им делать больше нечего. Из общежития, небось, тоже разбегутся, как крысы. И хорошо. Город чище будет.

Погрузившаяся в раздумья Лена подняла голову:

— Девчонки! Кто-нибудь Роксану видел?

— Нет, — ответили они. — Нет…

— Я тоже, — сказала Лена. — Жаль. Надо было наподдать ей на прощание.

— Она свое получит, — пробормотал Никонов.

Ему совершенно не нравился взгляд дочери, обращенный на него.

— Ты ее отпустил? — спросила она.

— Я понятия не имел, что она тоже на «Глорию» попала.

— Понятно.

И тон дочери Никонову тоже не нравился.

— В чем дело? — спросил он напрямик. — Почему ты так на меня смотришь?

— На ней была моя одежда, — произнесла Лора обличающим тоном. — Она сказала, что жила у нас.

— Громко сказано — жила. Пересидела до ночи, когда я поехал засаду на черных устраивать.

— Ты с ней спал?

— Тьфу! — Никонов сплюнул в сердцах. — Что за чушь тебе лезет в голову! Я ее допрашивал, было дело. Запугивал. Не более того.

— И ничего с ней не сделал, хотя знал, кто она такая?

— Мне нужно было, чтобы она прибежала к своим и передала им то, что я ей рассказал.

Никонов удивился, что до сих пор не взорвался и выдерживает этот допрос, вместо того чтобы поставить дочь на место. Оказывается, он очень изменился за время ее отсутствия. Понял, как сильно любит ее, как дорожит ею. Так что пусть спрашивает. Это означает только одно: он ей небезразличен.

Но Лора больше не поднимала скользкую тему. Она тоже изменилась. И помнила о том, кто вытащил ее из плена. Отец пришел за ней и перебил немало нигерийцев, посмевших проделать с ней такое. Одно это уже заслуживало уважения. Если он говорит, что у него ничего не было с Роксаной, значит, так оно и есть. Такой мужчина не станет врать. Потому что, как правило, врут тогда, когда не хватает духу сказать правду. Отец смелый. И честный.

Никонов очень удачно причалил недалеко от проходной порта, где оставил трофейный автомобиль. Лора села рядом. Ее подруги устроились на заднем сиденье. По пути в Азовск разговаривали мало. Всем хотелось спать.

Лена жила по пути, так что забросить ее домой не составило труда. Что касается Оли, то ее надо было везти на другой конец города. Сесть в такси она не решилась из-за непрезентабельного внешнего вида и просто из-за страха попасть в новый переплет.

— Давай к нам. Помоешься, поешь, отоспишься, а потом нагрянешь к своим, — предложила Лора. — Один день ничего не значит.

— Позвонить хочешь? — спросил Никонов, протягивая телефон.

— Я номер не помню, — сказала Оля.

Она не знала, зачем соврала. Тем более что рядом находилась Лора, которая тотчас уличила ее во лжи:

— Ты ведь сама рассказывала, что звонила из камеры маме. Значит, помнишь номер.

— Тогда вспомнила, а теперь опять забыла, — принялась оправдываться Оля. — Больше нет такой необходимости, вот мозг и бастует.

Ей хотелось не домой, а к Никоновым. Почему-то ей представлялось очень важным посмотреть, как они живут. Как он живет. Мысленное уточнение заставило Олю закусить губу. Только в эту минуту до нее дошло, что всю дорогу она косится на Никонова, слушает его и думает о нем. Эта новость не слишком обрадовала ее. Он был старше бог знает на сколько лет. К тому же, кажется, до сих пор не разведен. Да и вообще Оля не собиралась заводить близкие отношения с мужчинами. Подробности негритянского плена были еще слишком свежи в памяти. Все Олино существо противилось мысли о том, что кто-нибудь когда-нибудь опять захочет обладать ею.

Разве что он. Никонов.

— Вот завтра родители обрадуются! — громко воскликнула Оля. — Они меня не ждут, а тут я. Здравствуйте!

— Ты на радостях не наболтай лишнего, — предупредила Лора. — Моего папу не впутывай.

— Не буду, — пообещала Оля.

Настроение упало. Вот Лора может сказать «моего папу». А Оле нельзя. Никонов не ее. Это угнетало.

Лора уложила ее с собой, но Оля проснулась рано и, чтобы не будить подругу, ворочаясь, выскользнула из комнаты. Ей смертельно хотелось кофе. И как только она обходилась без него? Как не умерла от недостатка кофеина в крови?

В кухне сидел Никонов и пил чай из толстой белой чашки с сердечками.

— Лорина, — пояснил он, как бы извиняясь за сердечки.

— Ты чай пьешь? — спросила Оля. — А можно мне кофе?

Она не знала, с какой стати обратилась к нему таким вот панибратским образом. И все время помнила, что под ночной рубашкой на ней ничего нет. Совсем.

— Там. — Никонов показал на верхний угловой шкафчик. — Турка на печке, вода в кувшине, сахар в сахарнице. Справишься?

— Справлюсь, — улыбнулась Оля. — Если подскажешь, где ложку взять.

— Мы, оказывается, уже на «ты», — хмыкнула Лора, появившаяся на кухне. — Прямо закадычные друзья.

— Я могу на «вы», — быстро произнесла Оля.

— Чего уж там. Вот тебе ложка. Пей свой кофе. Я ванную пока занимать не буду. Ты ведь, наверное, домой торопишься.

— Ну да.

Кофе был горький и какой-то жженый. Праздник кончился. Все хорошее всегда кончается. И плохое тоже. Все кончается. Абсолютно все.

Глава тридцать третья

Олина мать поджала губы так сильно, что стало видно, какой она станет в старости, когда морщин на лице прибавится.

— Явилась не запылилась, — процедила она. — Нагулялась? Навертелась хвостом?

Оля потеряла дар речи от такого приема.

— Ты что, мама?! — воскликнула она. — Кто гулял?

— Ну не я же. Мы с отцом извелись оба, доченьку любимую дожидаючись. А доченька все не идет и не идет.

— Так похитили же меня! — выкрикнула Оля. — Вместе с другими! Вы что, телевизор не смотрите? В Интернете не читаете?

— И смотрели, и читали! — прозвучал голос отца, даже не соизволившего выйти в прихожую, чтобы встретить любимую дочь. — А правда — она, оказывается, другая. Особая правда.

Он все-таки появился перед Олей, в линялых шортах цвета хаки и майке, четко обрисовывающей живот. Беременная женщина походила бы так, родила — и думать забыла. Петр Ильич Саввич не рожал и носился со своим животом вот уже лет пять, ничего не меняя ни в своей жизни, ни в рационе. Оля очень любила его, но как бы отдельно от живота, который не вписывался в ее представления об идеальном папе. В эту минуту он весь не вписывался в этот образ, созданный Олиным воображением. Весь отец, с головы до ног.

— Какая же это правда, по-твоему? — спросила Оля тихо.

— К нам Аркадий заходил объясниться, — сказала мать таким тоном, как будто рассчитывала этим известием убить дочь на месте. — Порассказал нам всякого. И знаешь, мы с папой не в претензии, что он тебя бросил. Мы его понимаем.

— Он? Он меня бросил? Аркаша? Этот трус несчастный? Лоркин отец позвал его нас выручать, а он отказался. В штаны наложил ваш Аркаша! А теперь чистеньким хочет выглядеть! Красивеньким!

— Про гражданина Никонова нам Аркадий тоже рассказывал, — произнес отец с холодным прищуром. — Бандит с большой дороги, которого из органов вышибли за махинации. Хотел Аркадия в банду свою втянуть, чтобы козла отпущения найти. Не вышло. Вот Никонов парня и оговаривает.

— Так! — Оля выставила руки перед собой, в упор глядя на родителей. — Теперь слушайте меня. Вот как все было. Мы с Аркадием на море поехали, помните? Там он по-хамски себя повел, я одна домой добиралась…

— Всю эту историю мы знаем, — перебила ее мать. — Расскажи лучше, чем ты, доченька, у нигерийцев занималась? Как честь свою берегла? И нашу, кстати, тоже.

— Фамилия Саввич опозорена! — неожиданно, а потому особенно страшно закричал отец. — Опозорена навсегда! И это моя дочь? В кого ты превратилась?

— Ее в Африку позвали — так она совсем голову потеряла от радости, — подключилась мать. — Что ты в своей Африке не видела? И на кого ты Аркашу поменяла?

— Дрянь, — процедил отец. — Дешевка. Возвращайся к своим неграм. А здесь тебе делать нечего. Как сослуживцам в глаза смотреть? Соседям?

— Это вас Аркадий так настроил? — ужаснулась Оля.

— Не только он нам глаза открыл, — сказала мать. — Из полиции следователь звонил. Предупредил, что следствие закончено и ты возвращаешься домой. За отсутствием состава преступления, как он выразился.

— Отсутствие преступления? И вы ему поверили? Никонов с другими мужчинами…

Оля запнулась. Она поняла, что не имеет права рассказывать правду. Потому что в глазах закона Никонов и остальные являлись преступниками. Их могут осудить и бросить в тюрьму за то, что они спасли девушек из плена. Нужно быть неблагодарной свиньей, чтобы допустить это.

К счастью, родители восприняли заминку неправильно.

— Вот видишь, мать, дожили, — сказал отец. — Росла-росла дочка и выросла. Большая стала. Одни мужчины на уме. Что черные, что белые…

— Как ты смеешь! — закричала на него Оля. — Ты за кого меня принимаешь?

— Не смей орать на отца! — Мать хлестнула девушку по лицу и пошла на нее, уперев руки в бока.

Это было слишком. Не в силах больше выносить отвратительную метаморфозу, приключившуюся с родителями, Оля выбежала из квартиры и запрыгала по ступенькам вниз. Даже через три лестничных пролета она тянула шею и прислушивалась, надеясь, что ее позовут обратно, но этого не произошло. Родители отказались от нее.

— Я так и думала, — прокомментировала Лора, когда снова увидела Олю на пороге своей квартиры.

Было около одиннадцати часов утра. Никонов встречать Олю не вышел.

— Что ты думала? — спросила Оля дрогнувшим голосом.

— Что у тебя с родителями конфликт произойдет и они тебя домой не пустят.

— Не то чтобы они меня не впускали, — пробормотала Оля. — Просто накинулись оба. Как будто я шлюха, с гулянки вернулась. Не ожидала от них.

— А я ожидала, — сказала Лора. — Думаю, у половины девчонок в семьях происходит то же самое.

— Почему? Какой в этом смысл?

— Смысл прямой. Родителям сейчас стыдно перед соседями, перед знакомыми и близкими. Они чувствуют себя униженными.

— Да, они говорили что-то такое, — пробормотала Оля.

— Вот видишь. Им проще разругаться с тобой, чем принять как ни в чем не бывало. Им невыносимо думать, что теперь за их спиной всегда будут шептаться: смотрите, родители той самой пошли. Которая с неграми жила.

— Твой отец почему-то об этом не думает.

Лора пожала плечами:

— Кто его знает, о чем он думает. Может, он тоже нас осуждает. Меня во всяком случае.

Оля поймала себя на том, что ей неприятно такое деление. Получалось, что Никонову важна только дочь, а Оля ему абсолютно безразлична.

— Может быть, — произнесла она без выражения. — Ладно, пойду я. Заглянула поделиться. Больше не с кем. Мы же теперь вроде как прокаженные. Только друг с другом общаться можем. Остальные носы воротят.

— Забудется, — сказала Лора. — Держись, подруга. Не пропадай.

Дверь захлопнулась. Оля почувствовала себя так, как будто была космонавтом, шагнувшим в безвоздушное пространство. С минимальным запасом кислорода.

Она медленно спускалась по ступенькам, когда вдруг появился Никонов. Он был в яркой зеленой футболке, которая ему совершенно не шла. Коротко стриженный и слишком чисто выбритый, что тоже не делало его красавцем. Оля ужасно ему обрадовалась. Но в следующую секунду так же сильно и огорчилась. Им ведь предстояло расстаться. Сейчас они обменяются несколькими вежливыми фразами — и он пойдет наверх. А Оле придется продолжить путь вниз. И куда она направится? Домой, где ее никто не ждет?

— Вот, — сказала Оля, — зашла попрощаться. Думала, тебя не застану. А тут ты. Очень удачно, правда?

— Правда, — согласился Никонов, внимательно разглядывая ее. — А почему глаза на мокром месте?

— И вовсе не на мокром. Это только так кажется.

— С Лорой повздорили?

— Что ты! Нам нечего делить.

— Я тоже так думаю. А ну-ка, пойдем обратно.

— Зачем? — заупрямилась Оля. — У вас своя жизнь, у меня своя. Я и так все время путаюсь под ногами.

— Ты не путаешься, ты просто рядом, — сказал Никонов. — Улавливаешь разницу, Оля?

Он взял ее за руку и повел обратно. Это было проделано властно, но не грубо. Оля не чувствовала себя бессловесной вещью, которой распоряжаются по своему усмотрению. Такое властное поведение мужчины не уязвляло ее гордость. В нем не было ничего от того самодовольного пренебрежения, с которым относились к своим пленницам нигерийцы. Наверное, это объяснялось тем, что Никонов вел девушку за собой, а не подминал ее под себя.

«Улавливаешь разницу, Оля?»

Она улавливала. Огромное, почти вселенское отличие. Небо и земля.

Лора встретила их с недоуменным неудовольствием:

— Оля? Вернулась? В чем дело?

— Сейчас выясним, — пообещал Никонов с напускной бодростью. — А то идет, понимаешь, чуть не плачет.

— На нее родители наехали, — пояснила Лора, смерив Олю испытующим взглядом. — Ничего страшного. На то они и родители, чтобы наезжать.

— Я же говорю, что все в порядке, — сказала Оля.

После чего взяла и разрыдалась. Краешком сознания она подозревала, что делает это умышленно, чтобы был повод остаться, и от этого плакала еще отчаяннее. Никонов был не тот человек, с которым хотелось хитрить и притворяться. Оля с радостью была бы перед ним совершенно открытой и искренней. Она была готова отдать ему не только душу — всю себя. Готов ли он взять, вот в чем вопрос.

Слезы катились неудержимым потоком. Захлебываясь, Оля передала разговор с мамой и папой.

— Сволочь он, Аркаша, — заключил Никонов. — Знаешь, есть такие мерзавцы, которые готовы испоганить все вокруг, лишь бы на этом фоне чистенькими остаться. Себе всегда оправдания находят, на других вину перекладывают. Но твои родители тоже хороши. Хочешь, я с ними поговорю?

— Ты что?! — испугалась Оля. — Ни в коем случае. Они теперь тебя исчадием ада считают. Даже не думай.

— Я и есть исчадие.

— Пап, мы можем одолжить Оле деньги, — вмешалась в разговор Лора. — Поживет несколько дней на съемной квартире. Родители хватятся, сами ее станут уговаривать вернуться.

— Мы не можем одолжить Оле деньги, — возразил Никонов механическим тоном. — По причине их отсутствия. Поэтому оставим ее у себя на первое время. А там разберемся.

У Оли не просто перестали течь слезы — они чудесным образом испарились, и ее глаза тотчас сделались сухими. Лора посмотрела на нее, потом перевела взгляд на отца и сказала, не скрывая иронии:

— Да уж, вы разберетесь…

Это было произнесено с каким-то особенным выражением на лице, но Никонов предпочел ничего не заметить.

На второй день, утром, когда Никонов отправился в школу, чтобы поговорить с директором по поводу аттестата дочери, Лора села перед Олей, по-мужски оседлав стул, и спросила напрямик:

— У вас с папой что? Ты на него виды имеешь?

Оля отложила пилку для ногтей и опустила взгляд.

— Я не знаю, — произнесла она. — Не знаю, что со мной происходит.

— Тогда я тебе скажу, что происходит. Дурью ты маешься.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Хочу. Но папа будет против. — Лора поморщилась. — В принципе, какого черта я парюсь? Он взрослый мужик. Ну, трахнет тебя. Обычное дело.

Оля покраснела.

— Это другое, — прошелестела она.

— Что другое?

— Все другое.

Лора подняла бровь, что у нее всегда очень эффектно получалось.

— Влюбилась, что ли?

Ответ прозвучал очень тихо, но спутать его с каким-либо другим было совершенно невозможно.

— Да.

— А мне что делать? — спросила Лора.

Сначала Оля пожала плечами. Потом сказала:

— Ты — дочь. Я — нет. Нам с тобой делить нечего.

— Да ты хоть представляешь, на сколько лет он старше тебя?

— Не представляю. Знаю. Но для меня это не имеет значения. Вру. Имеет. Мне нравится эта разница в возрасте. Мне в твоем отце все нравится.

— Так скажи ему, — проворчала Лора. — А то он какой-то заторможенный ходит в последнее время. Как лунатик, честное слово. Оба вы лунатики. Свалились на мою голову.

Лора вышла. И хотя ничего особенного ею сказано не было, Оля просияла.

Еще совсем недавно она считала, что жизнь ее кончена и больше никогда ей не быть счастливой. Но счастье привалило. И мир Оли Саввич снова был огромным и ярким.

Глава тридцать четвертая

Александр Трофимович Зинченко играл в бильярд. Его противником был он сам. Это была беспроигрышная игра. Кий будто бы понимал, в чьих руках он сейчас находится. В «своих» — нужно попадать. В «чужих» — можно мазать.

В комнату вошла жена, понаблюдала немного и осторожно сказала:

— Саша, может, хватит?

— Что хватит? Шары гонять?

Не глядя на Валентину, Зинченко перешел к другому углу стола, оттянул кий и врезал что было сил. Это было ошибкой. Шар с костяным стуком задел другой, перелетел через зеленый борт и с грохотом покатился по паркету.

Зинченки жили за городом, в большом доме, некогда принадлежавшем уголовному авторитету Сереже Донскому. Он ни с того ни с сего отписал дом теще Александра Трофимовича, причем сделал это очень удачно: за каких-нибудь несколько часов до того, как был зарезан сокамерниками.

Наученный телевизионными репортажами, Зинченко не держал в собственности ничего дороже двухкомнатной городской квартиры и подержанной иномарки. Все остальное числилось за родственниками различной степени отдаленности. Это было очень предусмотрительно. Раза два конкуренты пытались прищучить Зинченко и завести против него дела о взяточничестве, да только отступали несолоно хлебавши. Он был умен и удачлив. Он привык так считать. Никонов заставил его изменить мнение. Это был болезненный опыт.

— Третий день уже, Саша, — продолжала Валентина. — Нельзя так. О сердце подумай. О давлении. Не мальчик уже.

Зинченко знал, что не мальчик. Пить старался с перерывами и выкурил всего десяток сигар, хотя тянуло страшно. К сигарам он пристрастился с подачи нигерийцев — те его просто заваливали коробками, еще до того, как посвятили в детали своего бизнеса. Они просили о разных мелких услугах, и он их оказывал. Только последний идиот не воспользовался бы возможностями и связями Зинченко. Он идиотом не был. Но все равно Никонов утер ему нос и оставил без солидного куша. Прогорели планы наладить постоянный канал поставок девушек в Африку, за три моря. Мысль об этом была невыносима. Пострадало не только материальное положение Зинченко. Болезненная рана была нанесена его самолюбию.

— Я просто играю в бильярд, Валя, — сказал он, повернувшись к ней широкой мясистой спиной. — Иди вниз и не мешай.

— Ты не просто играешь, Саша, — произнесла жена с незабываемой интонацией героини «Бриллиантовой руки», уличающей супруга. — Ты пьешь коньяк. Признайся, сколько бутылок уже выпил?

— Имею право, — сказал Зинченко. — Выходные, праздники… Что там у нас? Троица или Независимость?

— Если бы ты праздновал, я бы не так переживала. Но я ведь вижу, что с тобой творится. У тебя какие-то неприятности. Ты места себе не находишь. На детей голос повышаешь, меня в упор не видишь. Больно видеть тебя таким. Больно и обидно. Мы, Саша, этого не заслужили. Нет, не заслужили. Всегда рядом, всегда на твоей стороне, всегда верой и правдой…

Валентина всхлипнула. Она была женщина чувствительная, добросердечная, отзывчивая. Плюс масса других положительных качеств. Зинченко стало жалко ее. Мучится, бедняжка. Не понимает, что с ним происходит. Думает, просто так с катушек съехал муж. Беспокоится.

— А давай, Валя, я тебе тоже коньячку плесну, — неожиданно для себя предложил Зинченко. — Хороший коньяк, настоящий. Армянские товарищи угостили. Воюют плохо, а коньячная промышленность у них на высоте.

Он был уверен, что она откажется. Но супруга тряхнула седым хохолком и сделала театральный жест, будто пускаясь в какую-то отчаянную авантюру.

— А что! Давай, Саша! Один раз живем.

— Вот это по-нашему, хо-хо! Молодца, Валюша, молодца!

Зинченко сдвинул с места шкафчик с киями и прочими бильярдными принадлежностями. За ним обнаружился встроенный стенной бар с полными, пустыми и полупустыми бутылками.

Жена шутливо погрозила Зинченко пальцем:

— Теперь, Саша, я все твои секреты знаю. Берегись!

— Не все, — отшутился он. — Плох тот мужчина, которого женщина знает как облупленного. Он становится ей неинтересен.

Говоря это, Зинченко разлил коньяк по тонким стаканам с золотым ободком. Валентина пить не спешила. Нахмурилась.

— А вот у меня, Саша, от тебя секретов нет и быть не может, — молвила она, держа стакан на уровне груди. — Я всем спешу с тобой поделиться. Каждой мелочью, не говоря уже о вещах важных.

Зинченко выпил залпом, и его слегка повело, когда свежий алкоголь смешался с тем, который уже бродил в крови. Чтобы не шататься, он грузно опустился в кресло, предназначенное для зрителей, которых в бильярдной отродясь не было. Зинченко любил гонять шары в гордом одиночестве. Пить он тоже предпочитал один, чтобы язык ненароком не развязался. Жены он не опасался.

— Садись, если хочешь. — Он похлопал себя по ляжкам. — Помнишь, как в Ялту в общем вагоне ехали? Свадебное путешествие!

— А я бы повторила, — произнесла Валентина мечтательно. — Молодость, свежесть чувств…

На колени мужа она так и не села, предпочитая опираться задом на бильярдный стол. Стакан в ее руке незаметно опустел наполовину. На ее слегка обвисших щеках заиграл румянец.

— Молодость не вернешь, — сурово заключил Зинченко.

Ему захотелось выпить еще. Он встал и направился к бару, стараясь ступать твердо, отчего шаги и движения получались особенно грузными.

— Может, хватит? — робко возразила жена.

— По последней, Валечка. Хватит мне киснуть. Пора с новыми силами за дела браться. Грызть гранит успеха…

Последнее утверждение показалось ему смутно знакомым, но каким-то странным. Разлив коньяк, он поспешил сесть. Жена, отставив стакан, с неожиданной ловкостью приподнялась на руках и села на стол, свесив ноги в домашних тапках. Устроившись поудобнее, она отхлебнула коньяка. Зинченко бросил ей мандарин из вазы. Она поймала одной рукой и надкусила кожуру, чтобы чистить.

Зинченко развозило все сильнее. Некоторое время он ощущал это и боролся с опьянением, но потом забыл и перестал.

— Помнишь Алексея? — спросил он, жуя мандариновую дольку. — Алешку.

— Никонова? Еще бы не помнить, — сказала Валентина. — Хороший человек. Положительный.

— Этот положительный человек, как ты выражаешься, подвел меня под монастырь, Валя. Бизнес мне сломал. В подробности вдаваться не буду, но убытки большие. И, главное, Алексей теперь слишком много знает. Неизвестно, как он этой информацией в дальнейшем воспользуется…

Зинченко, цедя коньяк, смотрел в пол. Он не отдавал себе отчета в том, что разговаривает вслух, для него это было доверительной беседой с самим собой. Жена слушала его с повышенным вниманием, ловя каждое слово. Когда он умолк, она хотела глотнуть коньяка, но передумала и поставила стакан на сукно.

— Так он опасен? — спросила она.

Вопрос прозвучал тихо, но вывел Зинченко из состояния транса, и он буркнул:

— Крайне. Никогда не знаешь, где такая бомба взорвется. Живи и оглядывайся теперь.

Лицо Валентины Зинченко сделалось строгим, даже возвышенным. Она соскользнула на пол и сказала:

— Такого допускать нельзя, Саша. Пусть лучше Алексей оглядывается. А еще лучше, чтобы не…

Она начала громко, а закончила еле слышным шепотом.

— Лучше что? — переспросил Зинченко.

— Чтобы не оглядывался, — таинственно произнесла жена. — Совсем. У тебя должность и полномочия, Саша. Позаботься о том, чтобы он не смог навредить тебе. Даже небольшую вероятность необходимо исключить полностью. Сам знаешь, как летят головы в наше время. Даже генералов не щадят. Репутация должна быть чистая, незапятнанная.

— Так и есть.

— Свинья неблагодарная твой Алексей, вот кто он есть. Ты его приблизил, поверил ему, а он зубы скалит? Кого кусать вздумал? Ты же его с руки кормил, Саша.

— Я ему такое дело поручил, — прогудел Зинченко. — Не просто ответственное. Выигрышное. Раскрыл бы его Никонов, взлетел бы ввысь, как сокол. Нет, он, падла, вздумал под меня копать.

Произнося эту тираду, Зинченко свято верил в то, что так все и было. Он предпочитал не вспоминать, что расследование похищений девушек было поручено Никонову с единственной целью — чтобы дело было завалено. По мнению полковника, Никонов был никудышным следователем, которого можно не опасаться. И надо же, он не только добрался до сути, так еще и сорвал фантастическую сделку.

— Негодяй какой! — возмутилась Валентина. — Такие вещи нельзя прощать. Гони его в три шеи, Саша.

— Погнал уже. Да толку мало. Может, даже хуже, что он теперь в свободном полете. Врага нужно рядом с собой держать, чтобы каждый шаг его отслеживать, а потом — цап!

Большая пятерня Зинченко изобразила, как ловит что-то в воздухе. Например, муху. Жена проследила за движением, залпом допила коньяк и произнесла севшим голосом:

— Не поздно и сейчас сделать это.

— Что сделать? — не понял Зинченко.

Она молча повторила его жест с воображаемой мухой.

— Арестовать? — спросил он. — Нельзя, Валюша. Он на допросах такого наговорит, что ни в какие ворота…

Зинченко тяжело встал, намереваясь отправиться к бару, но был остановлен объятием жены.

— Не надо, — прошептала она.

— Я прибрать хочу, — пояснил он.

— Я не о том.

— О чем тогда?

— Не надо Никонова арестовывать, — сказала жена. — С ним нужно иначе. Кардинально решать.

Он посмотрел ей в глаза, иронично прищурившись:

— Это как же?

— Ты знаешь, — прошептала Валентина.

Он шутливо щелкнул ее по носу:

— Ух ты у меня какая! Боевая!

— Еще бы! — улыбнулась она. — Я жена полицейского. Нам по-другому нельзя.

Зинченко обнял ее за все еще юную талию.

— Горжусь тобой, Валюша, — проникновенно произнес он. — Это большое счастье, что мы с тобой повстречались. Ты моя надежда и опора.

— А ты — жизнь моя, Саша, — ответила она. — Мой свет в окошке. Мое все. Все!

У нее была поэтическая натура, у Валентины Зинченко. В молодости она даже стихи писала. Что не мешало ей быть женщиной прагматичной и очень решительной, когда дело касалось семьи и благополучия. Ее дом был ее крепостью в полном смысле этого слова. И всех, кто находился снаружи, за крепостной стеной, она рассматривала как потенциальных врагов.

В данном случае таким врагом являлся для нее Никонов. Точно такой же точки зрения придерживался сам Зинченко. Он решил, что как только проспится и протрезвеет, первым делом займется решением проблемы под названием Никонов.

— Ты уже принял решение, Саша? — спросила Валентина. — По глазам вижу, что да. У тебя взгляд стал особенный. Люблю тебя таким.

— Да, Валя, — улыбнулся Зинченко. — Нужно будет встретиться с Никоновым, поговорить с глазу на глаз. Думаю, он все правильно поймет и больше меня никогда не побеспокоит.

Круглое лицо супруги удлинилось от изумления.

— Как, Саша? — воскликнула она. — Ты сказал «поговорить»? Я не ослышалась?

— Нет, Валентина, не ослышалась, — заверил ее Зинченко. — Поговорить. Не убивать же его. Я, видишь ли, на страже закона стою. Мои руки должны оставаться чистыми.

— Ты рискуешь, Сашенька, очень рискуешь.

— Такова моя работа. Риск является ее неотъемлемой частью.

— Сдаст тебя Никонов! — Лицо Валентины приняло обычную округлость, но сделалось некрасивым и каким-то мятым. — С потрохами сдаст!

«Годы берут свое, — печально подумал Зинченко, глядя на жену. — Молодость пролетела, старость не за горами. Осень жизни настала».

В душе он тоже был поэтом. Но пост и звание к поэзии не располагали.

— Я разберусь, Валя, — тихо, но жестко произнес он. — Это дело наше, мужское. Тема закрыта. Договорились?

Валентина вздохнула. Когда муж становился таким, нечего было даже пытаться переубедить его. За это она его любила. Крепость должна быть каменной, верно?

— Закрыта так закрыта, — сказала Валентина.

Глава тридцать пятая

Щадя чувства Лоры, они спали отдельно — она на кровати, он на диване в гостиной. Но стоило им остаться дома вдвоем, как начиналось такое… Им не хватало времени, мест и положений. Пока Лора ходила в школу, в магазин или к подругам, они успевали перепробовать все.

Никонов ни разу ничего не спросил про нигерийцев, и Оля была ему за это несказанно благодарна. Ведь одна неосторожная реплика или взгляд могли все испортить — испортить раз и навсегда. Если бы Оля увидела в глазах Никонова малейший намек на то, что он мысленно видит ее с другими, она бы замкнулась и больше не смогла бы оставаться с ним такой открытой и искренней. Для нее это было крайне важно. Он стал отсчетом ее новой жизни, которая отныне делилась на две половины: до и после.

На четвертый день этой идиллии Никонов отошел от окна с напряженным и суровым лицом, сел за стол, поиграл пальцами и изрек:

— Началось.

— Что началось? — спросили Лора и Оля одновременно.

— За домом установлено наружное наблюдение.

— Нигерийцы? — испугалась дочь.

— Белые, — сказал Никонов. — Опера́. Пасут меня. Нужно двигать отсюда.

— Ты уедешь? — спросила Оля.

— Мы все уедем. Втроем.

— Я никуда не поеду, — покачала головой Лора. — Мне нечего бояться. Я не преступница. Я жертва.

Никонов посмотрел на нее:

— Жертва чего?

— Как чего? Меня похитили! Удерживали в плену. Собирались продать в рабство. В сексуальное, — добавила она, будто бы пересиливая себя назло неизвестно кому.

— И как ты очутилась дома? — продолжал расспрашивать Никонов. — Ах, вас освободили? Кто, при каких обстоятельствах? Сколько их было, освободителей этих? Приметы, имена? С каким оружием было совершено нападение на судно «Глория»? Можете ли вы указать, как именно, когда и при каких обстоятельствах были убиты граждане Нигерии? Известно ли вам, что сокрытие правды является уголовно наказуемым преступлением? И не устроить ли вам очную ставку с нигерийцами, которые утверждают, что вы, ваши подруги и другие девушки сожительствовали с ними добровольно, за плату и оказание различных услуг?

Закончив тираду, Никонов умолк. Его губы сделались тонкими и почти невидимыми, образовав прямую линию.

Оля и Лора переглянулись.

— Что же делать?

— Я уже сказал. Нужно сматываться, пока есть такая возможность. Наружку обычно выставляют перед получением ордера на задержание и обыск. Вчера «топтунов» во дворе не было. Значит, предприняты определенные оперативно-розыскные меры. Мы должны опередить группу захвата. Собирайтесь.

Девушки вскочили. Телефон Никонова зазвонил. Взглянув на дисплей, он показал жестом, чтобы девушки вели себя тихо.

Это был Зинченко. Никонов поймал себя на том, что держит мобильник осторожно, как гранату с сорванной чекой.

— Слушаю, — сказал он.

— Наружку заметил? — спросил Зинченко. — Или потерял нюх?

— Не потерял, — ответил Никонов.

— Я так и думал. Мне доложили: объект подошел к окну и установил зрительный контакт с нами. Как быть? Я решил позвонить. Чтобы не было недопонимания.

— Слушаю, — повторил Никонов.

Оля и Лора обеспокоенно наблюдали за ним. Он вышел в кухню и притворил за собой дверь.

— Это для твоей же пользы, — сказал Зинченко. — Я имею в виду слежку. У ребят задача: охранять тебя. Напрямую я не имею права отдать такой приказ. Пришлось бы излагать мотивы. А этим я подведу под монастырь нас обоих. Остается только слежка. Для выяснения связей и круга общения. Ты же у нас бывший полицейский. Вот я и решил присмотреть за тобой. Понимаешь?

Никонов не стал отвечать на вопрос прямо. Слишком много неясного оставалось между ним и бывшим товарищем.

— Как долго это будет продолжаться? — спросил он в свою очередь.

— Трое суток, — ответил Зинченко. — Ты порядок знаешь. Потом придется отозвать сотрудников. Чтобы не обращаться в другие инстанции.

— Почему ты вздумал охранять меня? — поинтересовался Никонов. — И от кого?

— От нигерийцев, от кого же еще. Думаешь, я не понял, кто на «Глории» побывал? Мне и без описания наружности косвенных улик хватило.

— Например?

— Например, что на шее у «главного боевика» повисла семнадцатилетняя девушка по имени Лора. Ну и другие мелочи.

— Собираешься арестовать меня? — спросил Никонов напрямик.

— Собирался бы, уже арестовал бы, — сказал Зинченко со смешком. — Прокуратура с девяти часов утра открыта. А ты на свободе. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Во время нашего последнего разговора…

— Забудь об этом! Не было того разговора. Ошибся я. Все ошибаются. Но я, Алеша, заметь, признаю свою ошибку. И намерен восстановить тебя на службе. В прежней должности.

— Я в полицию не вернусь, — отрезал Никонов.

— Давай не будем пороть горячку, лады? Обсудим все в спокойной обстановке. Не сегодня и не завтра. Пусть сперва пыль осядет. Ты таких дел наворотил… Кто с тобой был, кстати? Не скажешь, конечно?

— Не скажу, — подтвердил Никонов с упрямым выражением лица.

— Как хочешь, — сказал Зинченко. — Дело-то не возбуждено. Заявителей нет. Убитые утонули. Нигерийцы уплыли. Девушки вернулись в семьи. Тишь, гладь и божья благодать. Была, правда, история возле кладбища… — Последовала многозначительная пауза, не спровоцировавшая ответную реплику. — Но это дело прошлое. Бандитские разборки. У тебя, Алеша, говорят, новая машина? Не нужна она тебе, поверь. Почисти и избавься. Это моя тебе рекомендация. Настоятельная.

Никонов ухмыльнулся.

— Других рекомендаций не будет?

— Пока что нет. Как я уже сказал, позже поговорим.

— Черт! Я должен сказать тебе спасибо?

— Не обязательно, — ответил Зинченко. — Давай обойдемся без лишних любезностей. Проехали и двинулись дальше.

— Наружку можно снять, — сказал Никонов. — Все в порядке.

— Это я сам решу. Когда удостоверюсь. А пока попрощаемся. Созвонимся через недельку. Если возникнет что-то экстренное, свяжусь. Ты отдыхай пока. Потом так работой завалю, что света белого не увидишь.

На этой полушутливой угрозе телефонный разговор завершился. Никонов сидел на стуле с мобильником в руке, когда в кухню ворвались девушки.

— Что? — спросили они в один голос.

— Отбой воздушной тревоги, — сказал он, расслабленно улыбаясь. — Никогда не спешите записывать людей в подонки. Если тому нет веских подтверждений.

— Мы остаемся дома, папа? — спросила Лора.

— Нет, — ответил он, все еще улыбаясь. — Мы идем в магазин. Накупим разных вкусностей, шампанского и отметим возвращение к нормальной жизни.

— Денег немного, папа. Не стоит ими разбрасываться.

— Сегодня можно. Мой начальник звонил. Обещал восстановить в должности. К тому же я завтра-послезавтра тачку сплавлю за полцены. Так что не будем экономить. Праздник так праздник.

Девушки защебетали и побежали собираться. Никонов оделся, проверил, насколько гладко выбрит, и, довольный собой, приблизился к окну. Издали невозможно было опознать оперативника, сидящего за стеклом машины, но Никонову показалось, что это лейтенант Кондрашов, хороший парень, если не считать его раздражающей привычки к месту и не к месту цитировать строки из блатной лирики.

— Мы готовы, — объявили девушки, выбегая из комнаты.

Лора отдала Оле свое любимое летнее платье с широкими рукавами и плетеным пояском, который очень шел к ее же босоножкам, перекочевавшими на Олины ноги. Сама Лора в белой кофточке с открытыми плечами и в разлетающейся тонкой юбчонке выглядела совсем девчонкой.

— Знаете, как мы поступим, — сказал Никонов, запирая за собой дверь. — Скупитесь вы сами, не маленькие. Шампанское только не забудьте. Две бутылки. Лучше даже три.

— Я люблю полусладкое! — объявила Оля.

— А ты, папа, почему не с нами? — спросила Лора подозрительно.

— Идея пришла в голову. Сашка… То есть полковник Зинченко любит коньяк армянский. Я знаю, где хороший продается, не паленый. Куплю и отправлю ему с посыльным. В знак примирения.

— Ох, мужчины, — вздохнула дочь с притворным осуждением. — Не способны дружить просто так, без бутылки!

— Способны, — заверил ее Никонов. — Но лучше все-таки под хорошую выпивку.

Они вышли на солнце. Было жарко, но в меру. Дышалось легко. Все трое направились к выходу со двора. Тротуар был узкий, Никонов пропустил девушек вперед, любуясь их стройными фигурами. Из оперативной машины с явно «левыми» номерами выбрался молодой человек, оказавшийся вовсе не лейтенантом Кондрашовым, а кем-то другим, смутно узнаваемым, но пока что не вполне.

— Алексей Трофимович! — окликнул он. — Маленькое уточнение требуется.

Никонов остановился. Девушки оглянулись. Он махнул рукой: мол, идите вперед, не задерживайтесь.

— Какое уточнение? Ты кто? Где-то я тебя видел, но не могу вспомнить.

— Пересекались, может, — ответил молодой человек уклончиво. — Вы надолго уходите? Мне за вами следовать полагается, а у меня жена рожать собралась. Нужно быть на подхвате.

— Так будь, — улыбнулся Никонов.

Девушки уже подходили к арке. Оля снова оглянулась. Никонов махнул рукой: все в порядке.

— Спасибо, — сказал молодой человек с ответной улыбкой. — Приятно было познакомиться.

Продолжая улыбаться, он вытащил из-под рубахи пистолет и трижды выстрелил Никонову в левую половину груди.

Никонова бросило на колени, он стал хвататься за воздух, решив, что для него крайне важно сохранить равновесие и не упасть. Машина с убийцей отъехала, чадя выхлопными газами.

Лора подбежала к отцу первая и схватила его за плечи. Только после этого он упал. До этой минуты держался, хотя был уже мертвый. Подоспевшая Оля стала визжать и топать ногами, ее пальцы были сжаты в кулаки.

Неприметный черный автомобиль, припаркованный в тридцати метрах от места убийства, тронулся с места, скрылся за мусорными баками, а потом и вовсе исчез в неизвестном направлении. Сидящий за рулем полковник Зинченко включил телефон и принялся чистить его от всех контактов с ныне покойным майором Никоновым. Он был трезв, а потому не собирался рассказывать супруге про то, каким образом уладил возникшую проблему. У него был принцип — не вводить близких в курс своих дел. Один раз Зинченко его нарушил, а теперь исправил ошибку.

— «Почему все не так? — запел он себе под нос. — Вроде все как всегда — то же небо — опять голубое…»

Его лицо было печальным и торжественным.

Content

Сергей Майдуков
Живой товар

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая